# Истленд Сэм сборник

Сэм Истленд

Истленд С. Зверь в красном лесу 560k "Роман" Детектив, Приключения

Истленд С. Красный мотылек 642k "Роман" Детектив, Приключения

Истленд С. Архив 17 553k "Роман" Детектив, Приключения

Истленд С. Элегантная ложь 672k "Роман" Детектив, Приключения

Истленд С. Око красного царя 596k "Роман" Детектив, Приключения

Истленд С. Элегантная Ложь 601k "Роман" Детектив, Приключения

Истленд С. Берлин красный 629k "Роман" Детектив, Приключения


Сэм Истленд


Зверь в красном лесу


(Почтовый штемпель: Элизабет, Нью-Джерси. 4 марта 1936 года.)


(Обратный адрес: отсутствует)


Для:


Объединенное братство сталелитейщиков, филиал 11,


Улица Джексона,


Ньюарк, Нью-Джерси, США


Ребята, я уезжаю сегодня!


Мои сумки упакованы, и я направляюсь к новой жизни в России. У меня есть гарантия работы, жилья и учебы для моих двоих детей, как только я сойду с корабля. Они практически выпрашивают квалифицированных мастеров там, в то время как здесь, в Америке, более 13 миллионов безработных. Как вы знаете, есть члены нашего отделения в Нью-Йорке, которые в настоящее время живут со своими семьями в заброшенных зданиях на Уолл-стрит. Мы боремся друг с другом за подачки в очередях за хлебом. В прошлом месяце я продал за один доллар все медали, которые я выиграл, сражаясь в Аргоннском лесу во время Великой войны.


Приезжайте в Россию, ребята. Вот где будущее. Я понимаю, что покидать дом тяжело, а начинать новую жизнь еще тяжелее, но я знаю, ты так же, как и я, устал от того, что тебя жуют и выплевывают, и ты выпрашиваешь то, что, как мы знаем, принадлежит нам по праву. Разве вам не надоело не спать допоздна и беспокоиться, внесете ли вы арендную плату в этом месяце, или же вас вышвырнут на улицу?


Советское торговое агентство имеет офис на Манхэттене. На каждом этапе пути они помогают тем, кто ищет новое начало. Тысячи американцев прибывают в Россию каждый день, и их встречают с распростертыми объятиями. Им все равно, черный ты или белый, главное, чтобы ты был готов работать. В Москве есть собственные школы с изучением английского языка, англоязычная газета и даже бейсбольная команда!


Я надеюсь, что скоро увижу вас всех снова в великой новой стране, которую строит господин Иосиф Сталин с помощью мужчин и женщин, таких же, как вы и я.


Искренне ваш,


Уильям Х. Васко


Западная Украина


Февраль 1944


Капитан Грегор Гудзик отметил про себя, когда его лопата вонзалась в мерзлую землю, у скольких скелетов все еще были четки, обвитые вокруг запястий.


К югу от города Цумань, на западной Украине, на грунтовой дороге между селами Олика и Долгошей, лежали руины местечка под названием Мисовичи. Его население никогда не превышало нескольких сотен. Они были фермерами, выделывающими кожу и производящими крепкий алкоголь, известный как самахонка, который приобрел некоторую известность в регионе. Их ничем не примечательный, но устойчивый образ жизни изменился навсегда, когда в конце 1918 года солдат по имени Коля Янкевич вернулся в Мисовичи после службы в царской армии. Вскоре после возвращения домой Янкевич заболел вирусом испанского гриппа, который за годы, непосредственно последовавшие за конфликтом, унес жизни большего количества людей, чем сама Великая война. Вирус распространился по городу. Немногие были спасены. Мертвых хоронили в лесу, в братских могилах, вырытых мужчинами и женщинами, которые сами вскоре были похоронены в тех же самых ямах.


К тому времени, когда эпидемия прошла своим чередом, исчезнув так же внезапно, как и появилась, в деревне Мисовичи никого не осталось.


Опасаясь, что болезнь, возможно, все еще таится в постелях тех, кто умер, в их выцветших портретах на стенах и в ящиках со сломанными столовыми приборами, дома и их содержимое были оставлены гнить. Целые полки с книгами, страницы которых вздулись от сырости, а обложки позеленели от плесени, оставались заброшенными. Прогнулись половицы. Потолки просели, а затем рухнули, разбросав ульи, переполненные медом, и деревянные сундуки с чашами для крещения, подтверждающими документами и свадебными платьями по нижним комнатам. Улицы и переулки Мисовичей превратились в реки полевых цветов.


Никто больше не говорил об этом городе, как будто это место было стерто из воспоминаний всех, кто жил в близлежащих деревнях Борбин, Милостов и Клевань.


Почти все.


Местный житель по имени Грегор Гудзик думал о жителях Мисовичей и братской могиле в лесу, где все они были похоронены.


Гудзик по профессии был кузнецом. Когда-то его бизнес сделал его одним из самых богатых людей в Борбине. Он путешествовал из города в город, вплоть до Ровно и Луцка, с наковальней, мехами, щипцами и молотками на своей тележке. Но быть кузнецом - это нечто большее, чем просто подковывать лошадей весь день напролет. Он также должен был быть слушателем. Люди разговаривают с человеком, который приходит только раз в месяц, так, как они никогда бы не разговаривали, если бы видели его каждый день. Он терпеливо выслушал их страхи, надежды и разочарования. Влюбленные и любовницы. Ложь и предательства. Ни одна деталь не была слишком незначительной, чтобы кто-то не захотел сообщить ему об этом. Гудзик молча выслушивал их истории о тщеславии, наполненном жалостью к себе, именно так он узнал, что значительная часть богатств Мисовичей поблескивает в челюстях их жителей.


К тому времени, как в 39-м началась война, Гудзик подковывал лошадей более двадцати лет. Сначала он воображал, что перспективы его работы могут даже улучшиться, но однажды летом 1941 года его остановила на дороге колонна солдат Красной Армии, отступавших от вторгшейся немецкой армии. Они передвигались в скопище едва функционирующих грузовиков, истощенные лошади тащили перегруженные фургоны, а мужчины ковыляли босиком, их плохо сшитые ботинки давно развалились.


Они быстро конфисковали его фургон, лошадей и все его припасы. Они даже отобрали у него обувь.


Когда Гудзик, рыдая от бессильной ярости, спросил, что ему теперь делать со своей жизнью, командир колонны предложил взять его с собой. В противном случае, как сказали Гудзику, он мог бы попытать счастья с немецкой армией, которая к тому времени находилась всего в нескольких километрах по дороге.


Осознав истинную природу своего затруднительного положения, Худзик согласился. Ему вернули его ботинки вместе с лошадью и повозкой, теперь нагруженной ранеными солдатами, и он присоединился к отступающей Красной Армии.


Прибыв в Киев неделю спустя, Гудзик был официально зачислен кузнецом в Красную Армию. Ему выдали форму и звание сержанта.


Поначалу Гудзику все это казалось жестокой шуткой, но со временем он понял, что этот поворот судьбы, вероятно, спас ему жизнь.


Обе его лошади погибли зимой того года. Первый наступил на русскую мину, когда однажды ночью сорвался с привязи и забрел в поле. Второй замерз насмерть в городе Пожаистс и был немедленно разрублен на куски для еды. Тележка износилась весной 1942 года. Колеса с железными ободами проваливались на осях, и в конце концов он развалился под весом тысячи подков, которые Гудзик перевозил из литейного цеха на склад снабжения.


Когда он смотрел на развалины своей повозки и беспорядочную кучу подков, разбросанных поперек дороги, Гудзику показалось, что последняя связь с его домом наконец-то оборвалась.


Восприняв это как знак того, что он никогда не вернется туда живым, Гудзик сел на обочине дороги, обхватил голову руками и заплакал.


Свидетелем этого события был известный журналист Василий Семенович Гроссман, который написал статью об этом для красноармейской газеты "Красная звезда" . В статье Гроссман превратил остатки фургона Гудзика в символ героической борьбы Красной Армии. Они даже сфотографировали Худзика, на котором было изображено несчастное существо, созданное из грязи и сажи, со спутанными волосами, вытаращенными глазами и дорожками слез, похожими на боевую раскраску, размалеванную по его щекам.


Если бы не эта фотография, мрачное предсказание Худзика вполне могло сбыться. Но в залах Кремля его усталое от сражений лицо не осталось незамеченным.


Вскоре после этого Худзик получил медаль, повышение в звании до капитана и приказ о переводе в штаб-квартиру. С тех пор он больше не был возницей повозок и подковником лошадей на передовой. Эта работа перешла к другим людям, которые продолжали умирать в большом количестве, их покрытые плесенью кости лежали вперемешку с костями лошадей, которые погибли вместе с ними, непогребенные в русской степи.


В 1943 году, когда Россия перешла в наступление, Гудзик обнаружил, что направляется в сторону своего дома на западной Украине. Вскоре он даже начал узнавать места и названия на карте. Чем ближе он подходил, тем больше он начинал думать о том, что с ним станет, когда война закончится. Его лошади, повозка и инструменты - все исчезло, их разбросало по всей России. Худзик знал, что ему придется начинать все сначала, но для того, чтобы начать с нуля, требовался капитал, и откуда, черт возьми, у него могло взяться такое богатство?


Именно тогда Гудзик понял, что пришло время навестить могилы Мисовичей.


Холодным ясным февральским утром 1944 года колонна Гудзика остановилась в двадцати километрах к востоку от Ровно, всего в часе ходьбы от Мисовичей.


Зная, что пройдет несколько часов, прежде чем его отсутствие будет замечено, Гудзик ускользнул, захватив с собой винтовку и лопату.


Братскую могилу было нетрудно найти. Он стоял, уютно устроившись в ивовой роще, всего в двух шагах от дороги.


Определив местоположение места, Худзик прислонил ружье к дереву, повесил пальто на сломанную ветку, взял лопату и начал копать. Под снегом был слой твердой промерзшей земли глубиной примерно в длину ладони. Он чуть не сломал лезвие лопаты, пробираясь сквозь него, но под этим слоем забитой льдом грязи земля была лишь покрыта кристаллизацией инея и откалывалась с гораздо меньшими усилиями.


Тела лежали близко к поверхности. Гробы не использовались. Некоторые скелеты были одеты в одежду, но большинство были завернуты только в простыни. Трупы были сложены так глубоко, что даже когда яма, которую вырыл Гудзик, доходила ему до груди, казалось, что под ней все еще было больше слоев.


За первый час раскопок он заработал более двадцати золотых зубов, которые он вытащил из челюстей и поместил в маленький кожаный мешочек на шее, обычно предназначенный для сыпучих табаков. Он поражался тому, сколько драгоценного металла было вбито в уста тех самых людей, чьи заявления о бедности, когда пришло время платить по счетам, он молча научился презирать.


Пока он вглядывался в заполненные грязью глазницы, поворачивая их из стороны в сторону в поисках металлического отблеска, лица тех мужчин и женщин, которых он знал в Мисовичах, проходили перед его глазами с мерцающей неуверенностью старой пленки, сорвавшейся с катушки.


От пота на спине Гудзика поднимался пар, когда он отбрасывал ребра, лопатки и таз, все еще покрытые хрящевой коркой. Затхлый запах костей висел в воздухе вокруг него.


Однажды он прекратил свои раскопки и прислушался, на случай, если кто-нибудь может прийти. Но было слышно только безобидное гудение самолета высоко над облаками. Худзик провел большую часть своей жизни в этих лесах и всегда был способен чувствовать, скорее, чем слышать, когда что-то было не так. Никто не мог застать его врасплох. Не в этом месте.


Гудзик вернулся к работе, расширяя яму, в которой он стоял. Повсюду вокруг него из грязи торчали белые палочки костей, и он откалывал их лезвием своей лопаты.


Внезапно он остановился и поднял голову.


Кто-то был там.


Гудзик осторожно отложил лопату и взглянул на свою винтовку, все еще прислоненную к дереву на краю могилы. Он огляделся, но никого не увидел. Он также не слышал ничего необычного; только ветер в верхушках деревьев и дыхание, вырывающееся из его легких. Как раз в тот момент, когда Гудзик почти убедил себя, что его разум играет с ним злую шутку, он увидел фигуру, идущую по середине дороги со стороны Мисовичей.


Худзик был сбит с толку. В Мисовичах никто не жил. Этой дорогой больше никто даже не пользовался. Ему пришло в голову, что, возможно, он смотрит на привидение.


Незнакомец был гражданским, мягкая кепка с короткими полями сдвинута на затылок, открывая чисто выбритое лицо. Он был одет в короткое коричневое холщовое пальто с двумя большими накладными карманами на бедрах и двойным рядом пуговиц на груди. Пальто было расстегнуто, а под ним у него были кожаный ремень и кобура. Через плечо была перекинута холщовая сумка с кожаными ремнями, содержимое которой, судя по тому, как мужчина ее нес, оказалось довольно тяжелым.


Хотя мужчина был явно молод, вся молодость исчезла из его глаз, сменившись пустым взглядом, в котором Гудзик узнал скрытые кошмары всего, что пережил этот человек.


Наверное, партизан, подумал Гудзик. В этом регионе их было много, и не всегда было легко определить, на чьей стороне они сражались.


Гудзик пригнулся, предвидя, что этот человек, должно быть, возглавляет патруль. К его удивлению, однако, больше никто не появился. Мужчина был полностью предоставлен самому себе и, казалось, не обращал внимания на все вокруг.


Что он здесь делает, недоумевал Гудзик. Люди из леса никогда не ходят вот так посреди дороги, как будто боятся дикой природы, которая их окружает. Они держатся в тени сбоку, зная, что дикая местность защищает их. Как может такой одинокий человек быть таким уверенным? Его нервировало, что он не мог найти ответ.


Стоя абсолютно неподвижно, когда человек прошел мимо не более чем в двадцати шагах, Худзик почувствовал прилив уверенности, что он действительно может остаться незамеченным.


Затем, как только незнакомец поравнялся с Гудзиком, он внезапно остановился и обернулся.


В этот момент Гудзик понял, что этот человек знал о нем все это время. Стоя по грудь в яме, среди черепов, реберных костей и искореженных позвонков, разбросанных повсюду, Гудзик знал, что не может найти слов, чтобы выбраться из ловушки, которую он сам для себя устроил. Казалось, кровь отхлынула от его сердца. Он еще раз взглянул на свою винтовку, прислоненную к дереву.


Незнакомец проследил за его взглядом.


Гудзик ждал, зная, что он никогда не доберется до своего оружия, прежде чем мужчина вытащит пистолет. Все, что он мог делать, это беспомощно ждать, пока человек решит, что делать.


Медленно, не говоря ни слова, незнакомец повернулся и продолжил свой путь вниз по дороге. Вскоре он скрылся из виду.


Только когда звук шагов затих в его ушах, Гудзик снова почувствовал себя в безопасности. Его плечи поникли, когда он выдохнул, тяжело опираясь на лопату, как будто силы покинули его вены. Худзик задумался, стоит ли ему возвращаться. Будет ли этого достаточно, спросил он себя, крепче сжимая кожаный мешочек на шее? Может быть, еще немного. Еще немного золота. Какая им от этого польза сейчас? И тогда я оставлю их в покое и никогда не вернусь. Никогда. Почти наверняка никогда.


Гудзик вернулся к своим раскопкам и с удовлетворением обнаружил, что следующий череп, который он выкопал, был снабжен двумя золотыми зубами. Удовлетворенно хмыкнув, он вытащил их со звуком, похожим на то, как разламывают пополам стебель сельдерея, и сунул в кожаную сумку.


Именно тогда он услышал, прямо за своей спиной, слабый шорох чьего-то прерывистого дыхания. В ужасе он замер. " Кто там? " прошептал он, слишком напуганный, чтобы посмотреть.


Ответа не последовало, но Гудзик все еще слышал дыхание.


Гудзик медленно повернулся, прикрывая лицо лезвием лопаты, и обнаружил, что смотрит на незнакомца.


Мужчина стоял на краю ямы с пистолетом в руке, ствол которого был направлен прямо в лицо Гудзику.


"Ты нашел то, что искал?" - спросил незнакомец.


Гудзик медленно выглянул из-за лопаты. "Да!" - хрипло ответил он, хватаясь за крохотную надежду, что ему, возможно, удастся выкупить свой выход из этого затруднительного положения. "Здесь достаточно для нас обоих". Несмотря на свой ужас, он сумел обнажить зубы в улыбке. "Много", - снова сказал он.


С глухим лязгом пуля пробила ржавый металл, прошла через правый глаз Гудзика и пробила затылок.


На мгновение мужчина уставился на Гудзика, лежащего на дне ямы. Затем он вытащил тело, снял форму Гудзика и надел ее на себя. Он закатил пузатый белый труп обратно в яму, бросил туда винтовку, свою одежду и лопату, прежде чем засыпать землю обратно в яму, пока от кузнеца не осталось и следа.


Он осторожно отряхнул грязь с рукавов, вернулся по своим следам с кладбища и продолжил идти по середине дороги.


Москва


Кремль


Майор Киров стоял по стойке смирно, его взгляд был прикован к кроваво-красной стене за столом Иосифа Сталина.


В течение последних нескольких минут Сталин игнорировал присутствие майора. Вместо этого он внимательно изучил несколько папок, разложенных перед ним - хотя, действительно ли Сталин читал их или просто получал удовольствие от того, что заставлял Кирова нервничать, майор не мог сказать.


К тому времени, когда Сталин наконец отложил документы, рубашка Кирова насквозь пропиталась потом.


Сталин откинулся на спинку стула и поднял голову, желто-зеленые глаза спокойно оценивали человека, который стоял перед ним. "Майор Киров".


"Товарищ Сталин!"


"Есть ли какие-нибудь известия от Пеккалы?"


"Никаких, товарищ Сталин".


"Как давно он пропал на данный момент? Два года, не так ли?"


"И три месяца. И пять дней."


*


Пеккала родился в Лаппеенранте, Финляндия, в то время, когда она все еще была русской колонией. Его мать была лапландкой из Рованиеми на севере. В возрасте восемнадцати лет, по желанию своего отца, Пеккала отправился в Петроград, чтобы поступить на службу в элитную царскую кавалерийскую гвардию. Там, в начале его обучения, он был выделен царем для выполнения особых обязанностей в качестве своего собственного специального следователя. Это была должность, которой никогда раньше не существовало и которая однажды даст Пеккале силы, которые считались невообразимыми до того, как царь решил их создать.


Готовясь к этому, он был передан полиции, затем Государственной полиции - жандармерии - и после этого царской тайной полиции, которая была известна как Охранка. В те долгие месяцы перед ним открылись двери, о существовании которых мало кто даже подозревал. По завершении его обучения царь подарил Пеккале единственный знак власти, который он когда-либо носил, - тяжелый золотой диск шириной с длину его мизинца. По центру проходила полоса белой эмалированной инкрустации, которая начиналась с точки, расширялась, пока не заняла половину диска, и снова сужалась до точки с другой стороны. В середину белой эмали был вделан большой круглый изумруд. Вместе эти элементы образовали безошибочно узнаваемую форму, и вскоре Пеккала стал известен как Изумрудный Глаз. Публике мало что еще было известно о нем. Его фотография не могла быть опубликована или даже сделана. В отсутствие фактов вокруг Пеккалы выросли легенды, включая слухи о том, что он даже не был человеком, а скорее каким-то демоном, вызванным к жизни с помощью черного искусства арктического шамана.


На протяжении всех лет своей службы Пеккала подчинялся только царю. За это время он узнал секреты империи, и когда эта империя пала, а те, кто делился этими секретами, унесли их с собой в могилу, Пеккала был удивлен, обнаружив, что все еще дышит.


Схваченный во время революции, он был отправлен в сибирский трудовой лагерь Бородок, самый печально известный во всей системе ГУЛАГ, расположенный глубоко в Красноголянском лесу.


Там они забрали его имя. С тех пор он был известен только как заключенный 4745.


Как только Пеккала прибыл в лагерь, чтобы начать отбывать тридцатилетний срок за преступления против государства, комендант лагеря отправил его в пустыню в качестве разметчика деревьев для лесозаготовительных бригад ГУЛАГа, опасаясь, что другие заключенные могут узнать его настоящую личность. Средний срок службы разметчика деревьев из Бородока составлял шесть месяцев. Работая в одиночку, без шансов на побег и вдали от любого человеческого контакта, эти люди умерли от воздействия, голода и одиночества. Тех, кто заблудился или упал и сломал ногу, обычно съедали волки. Разметка деревьев была единственным заданием в Бородоке, которое, как говорили, было хуже смертного приговора.


Все предполагали, что он умрет до конца зимы, но девять лет спустя заключенный 4745 продержался дольше, чем любой другой показатель во всей системе ГУЛАГ.


Провизию для него оставляли три раза в год в конце лесовозной дороги. Парафин. Банки с мясом. Гвозди. В остальном Пеккале приходилось заботиться о себе самому.


Он был высоким мужчиной, широкоплечим, с прямым носом и крепкими белыми зубами. Его глаза были зеленовато-карими, зрачки имели странный серебристый оттенок, который люди замечали, только когда он смотрел прямо на них. В его длинных темных волосах пробивалась преждевременная седина, а на обветренных щеках густо росла борода.


Он передвигался по лесу с помощью большой палки, узловатый наконечник которой щетинился гвоздями в виде подковы с квадратным навершием. Единственной другой вещью, которую он нес, было ведро с красной краской для обозначения деревьев, которые предстояло срубить. Вместо того, чтобы использовать кисть, Пеккала окунул пальцы в алую краску и нанес свой отпечаток на стволы. Для большинства других заключенных эти призрачные отпечатки рук были единственным его следом, который они когда-либо видели.


Лишь изредка его видели те лесозаготовительные бригады, которые приезжали рубить лес. То, что они наблюдали, было существом, в котором едва можно было узнать человека. С коркой красной краски, покрывавшей его тюремную одежду, и длинными волосами, обрамлявшими его лицо, он напоминал зверя, с которого сняли плоть и оставили умирать, но которому каким-то образом удалось выжить. Его окружали дикие слухи - что он был пожирателем человеческой плоти, что он носил нагрудник, сделанный из костей тех, кто исчез в лесу, что он носил скальпы, сшитые вместе в виде шапки.


Они называли его Человеком с окровавленными руками. Никто, кроме коменданта Бородока, не знал, откуда взялся этот заключенный и кем он был до прибытия. Те же самые люди, которые боялись пересечь его путь, понятия не имели, что это был Пеккала, чье имя они когда-то призывали так же, как их предки взывали к богам.


В лесу Краснагольяна Пеккала пытался забыть мир, который он оставил позади.


Но мир, который он оставил позади, не забыл его.


По приказу самого Сталина Пеккала был доставлен обратно в Москву, чтобы служить следователем в Бюро специальных операций. С тех пор Изумрудный Глаз поддерживал непрочное перемирие с человеком, который однажды приговорил его к смерти, но после его последней миссии, которая привела его глубоко в тыл немецким войскам, Пеккала исчез и теперь предположительно был убит.


*


"Но вы, майор Киров, убеждены, что он все еще жив".


"Да, товарищ Сталин, " ответил он, - пока я не увижу доказательств, которые убедят меня в обратном".


"Тот факт, что его личные вещи были сняты с тела на поле боя, никак не убедил вас. Некоторые могут счесть это достаточным доказательством того, что Пеккалы больше нет с нами."


Эти вещи состояли из удостоверения личности инспектора, а также его револьвера "Уэбли" с медной рукояткой, который был подарком царя Николая II. Они были найдены советским стрелком по фамилии Стефанов, последним выжившим из зенитного расчета, который был практически уничтожен боями под Ленинградом. После нескольких дней блужданий по оккупированной немцами территории он, наконец, достиг безопасности советских позиций, только для того, чтобы получить приказ сопровождать Пеккалу в качестве проводника обратно в Царское Село, где находилась летняя резиденция царя и то самое поле битвы, с которого он недавно бежал.


Целью миссии Пеккалы было определить местонахождение бесценных инкрустированных панелей Янтарной комнаты, величайшего сокровища Романовых, которое в последний раз видели висящим на стенах Екатерининского дворца.


Первоначальные попытки хранителей дворца снять панели и перевезти их в безопасное место к востоку от Уральских гор потерпели неудачу. Клею, который удерживал фрагменты янтаря на месте, было более двух столетий, и он стал слишком хрупким, чтобы его можно было перемещать. В отчаянии, поскольку наступление немецкой армии грозило в любой момент захватить Царское Село, кураторы решили спрятать панели под слоями обоев и муслиновой ткани. Их ставка на то, что немцы могут поверить, что янтарь уже вывезен, была подкреплена передачей, сделанной по Советскому государственному радио, чей сигнал постоянно контролировался немцами, о том, что янтарь теперь в безопасности в Сибири.


Но размещение панелей было лишь частью приказа Сталина.


Если янтарь действительно был обнаружен, Пеккале было поручено уничтожить содержимое комнаты с помощью взрывчатки, а не позволить перевезти панели обратно в Германию.


По словам стрелка Стефанова, к тому времени, когда они добрались до Царского Села, панели не только были обнаружены, но и уже загружались в грузовик для перевозки на железнодорожный узел в Вильно. Оттуда, как узнал Пеккала, янтарь должны были перевезти в город Кенигсберг, где Гитлер распорядился, чтобы он оставался до тех пор, пока панно не смогут установить в качестве части постоянной коллекции в обширном художественном музее, который он запланировал для австрийского города Линц.


Надеясь перехватить грузовик до того, как он достигнет железнодорожной станции, двое мужчин всю ночь ехали по Муромскому лесу и подложили заряд динамита к мосту на опушке леса.


На рассвете появились две машины, одна из которых была бронированной, которая была уничтожена в засаде.


Стрелок Стефанов описал майору Кирову, как он и Пеккала затем попали под огонь нескольких немецких солдат, следовавших в качестве вооруженного сопровождения конвоя. Никто из солдат не выжил в последовавшей перестрелке, и Пеккала приказал Стефанову возвращаться к русским позициям, в то время как он сам готовился уничтожить панели.


Добравшись до укрытия на лесистом склоне, Стефанов остановился, чтобы подождать, пока Пеккала догонит его. Именно тогда, как он сообщил Кирову, он увидел мощный взрыв с того места, где был остановлен грузовик. По прошествии некоторого времени, а Пеккала так и не появился, Стефанов забеспокоился и вернулся на место взрыва.


То, что он нашел, было человеком, лежащим мертвым на дороге, его тело было поглощено взрывом. Из обугленных останков Стефанов извлек личные вещи Пеккалы и подарил их Кирову по прибытии в Москву.


"Товарищ Сталин, " сказал Киров, - этот труп был слишком сильно обожжен, чтобы его можно было опознать. Есть шанс, что это мог быть и не Инспектор."


"Конечно, если бы это было правдой, " утверждал Сталин, " тогда Пеккала уже всплыл бы на поверхность. И все же, несмотря на все ваши усилия найти его, этого человека нигде не найти."


"Я мог бы добиться большего успеха, " разочарованно ответил Киров, - если бы не тот факт, что каждое дело, которое мне поручали с тех пор, как он исчез, удерживало меня здесь, в Москве, единственном месте, где, я уверен, его нет!"


"Почему ты в этом уверен?"


"Зачем ему возвращаться сюда, когда это подвергло бы его жизнь опасности?"


"В опасности от кого?" - требовательно спросил Сталин.


Киров колебался. "От вас, товарищ Сталин".


Некоторое время Сталин не отвечал.


Слова Кирова, казалось, впитались в красный ковер, в красные бархатные шторы, в пустотелые стены, за которыми змеились скрытые проходы из комнаты в комнату внутри Кремля.


В долгой тишине Киров почувствовал, как затягивается невидимая петля, сжатый кулак узла давит на затылок.


Наконец, Сталин заговорил. "Почему вы говорите такие вещи, майор Киров? Пеккала выполнил его приказ, даже если сам он не смог вернуться в Москву. Такое поведение могло бы заслуживать медали, если бы я когда-нибудь смог убедить его принять ее."


"Но вы упустили одну вещь, товарищ Сталин".


"И что это такое?"


"В радиопередаче, в которой сообщалось, что панели были благополучно перевезены в Сибирь, вы также объявили Янтарную комнату незаменимым государственным достоянием".


"Верно, - тихо признал Сталин, " но что из этого?"


"Как вам, несомненно, известно, - объяснил Киров, - такой указ означал, что Янтарную комнату нельзя было уничтожать ни при каких обстоятельствах. И, сделав такое заявление, товарищ Сталин... "


Это был Сталин, который закончил предложение. "Я бы не хотел, чтобы мир узнал, что я также был ответственен за его уничтожение".


Киров знал, что зашел слишком далеко, чтобы теперь поворачивать назад. Пеккала должен был быть принесен в жертву. Он, должно быть, знал это с того момента, как ты отдал ему приказ."


Однако, к удивлению Кирова, Сталин не взорвался в приступе ярости, как это обычно бывало при столкновении. Вместо этого он только барабанил пальцами по столу, подыскивая слова, которые могли бы прояснить такое противоречие. "То, что вы говорите, вполне могло иметь место, когда я посылал Пеккалу на задание в 1941 году. Но с тех пор все изменилось. Мы больше не стоим на грани уничтожения. После поражения немецкой 6-й армии под Сталинградом ситуация начала меняться. С тех пор союзники захватили Северную Африку и продвигаются вверх по Италии. Скоро их войска начнут наступление через северную Европу. Это только вопрос времени, когда немецкая армия будет раздавлена в клещах наших наступающих сил. То, что случилось с Янтарной комнатой, теперь затмили победы Красной Армии. Но то, что случилось с Пеккалой, этого не произошло. Это он оказался незаменимым, а не янтарь, который я послал его уничтожить. С тех пор как он ушел, я наблюдал, как дела остывают, а преступники ускользают в темноту, потому что только Пеккала мог их поймать. Тем не менее, - Сталин наклонился вперед, проведя руками по столу, - тот факт, что мы не видели никаких следов Пеккалы с тех пор, как он исчез, обязывает любого разумного человека сделать вывод, что он, наконец, исчез навсегда".


"Значит, вы прекращаете поиски?"


"Напротив", - ответил Сталин. "Я никогда не утверждал, что я разумный человек".


"Тогда каковы ваши приказы, товарищ Сталин?"


"Найди Пеккалу! Обыщи землю, если потребуется! Приведите мне этого тролля-оборотня! С этого момента и до тех пор, пока Инспектор не будет стоять здесь передо мной или пока его кости не будут грудой лежать на этом столе, вы освобождены от всех других заданий."


Киров стукнул каблуками в знак приветствия, затем направился в приемную, где секретарь Сталина Поскребичев деловито ставил на документы факсимиле подписи своего хозяина.


"Майор!" - воскликнул Поскребычев, когда Киров вошел в комнату.


Погруженный в размышления о том, как он мог бы выполнить приказ Сталина, Киров только кивнул и пошел дальше. Он только что дошел до конца коридора и собирался спуститься по лестнице, которая в конечном итоге привела бы его к выходу, где он припарковал свою машину, когда услышал, как кто-то зовет его по имени.


Это снова был Поскребичев.


Невысокий плотный мужчина с тонкой гирляндой волос, прилипшей к лысой голове, торопливо приближался к Кирову в своих кожаных туфлях, в которых он бесшумно передвигался по своему кабинету, чтобы не потревожить товарища Сталина.


"Подождите!" - сказал Поскребычев, остановившись перед Кировым, на лбу у него выступили бисеринки пота даже после такого незначительного напряжения. "Я должен перекинуться с вами парой слов, майор".


Киров вопросительно посмотрел на него. Он никогда раньше не видел Поскребичева за пределами его офиса. Создавалось впечатление, что секретарь не мог выжить ни в какой другой атмосфере, как золотая рыбка, вынутая из аквариума.


Нерешительно Поскребычев сделал еще один шаг к Кирову, пока двое мужчин не встали неудобно близко. Поскребичев медленно протянул руку и застегнул клапан нагрудного кармана Кирова. Словно загипнотизированный текстурой ткани, он начал разглаживать материал между большим и указательными двумя пальцами.


"Что с тобой не так, Поскребычев?" Выпалил Киров, отталкивая его.


Поскребычев нервно огляделся по сторонам, как будто беспокоился, что кто-то еще может подслушивать. Но в остальном зал был пуст, а ближайшие к ним двери закрыты. Позади них стук пишущих машинок заглушил бы даже громкий разговор в зале. Несмотря на это, Поскребычев теперь придвинулся еще ближе, заставив Кирова опасно откинуться назад. "Тебе следует навестить Лински", - прошептал он.


" Линский? Ты имеешь в виду старого портного Пеккалы?"


Поскребычев серьезно кивнул. "Лински может помочь вам, майор, так же, как он помог Пеккале".


"Да, я хорошо знаком с выбором одежды Пеккалой, и, поверь мне, Поскребычев, именно ему нужна помощь в этой области. Итак, вы видите, даже если бы я действительно хотел новую форму, чего я не хочу, я могу заверить вас, что я не пошел бы к Лински!" Говоря это, Киров вернул клапан кармана на место, как будто беспокоился, что его бумажник может пропасть.


"Это просто маленький дружеский совет". Поскребычев терпеливо улыбнулся. "Даже мельчайшую деталь нельзя упускать из виду".


Он сошел с ума, подумал Киров про себя, наблюдая, как Поскребичев возвращается в свой кабинет, шурша туфлями по полированному камню. Этот человек совершенно безумен.


(Почтовый штемпель: Нижний Новгород, 14 октября 1936 года.)


Пропущено цензурой, Окружное управление 7 НКВД


Завод Ford Motor


Жилой дом рабочего, блок 3, "Либерти Хаус"


Нижний Новгород, Советский Союз


Для:


Объединенное братство сталелитейщиков, филиал 11,


Улица Джексона,


Ньюарк, Нью-Джерси, США


Ребята, вы должны увидеть это место!


Сейчас я работаю на заводе Ford Motor, точно таком же, как у нас на родине, в Руж-Ривер, и им управляет американец, который раньше там работал, - мистер Виктор Герман. Единственная разница в том, что здесь, в России, мне не нужно все время беспокоиться о том, что меня уволят, или о том, что начальство смены дает мне высокую оценку и знает, что у меня нет выбора, кроме как принять ее. У меня есть дом, как они и обещали, а также горячая вода и крыша, которая не протекает. Моя жена счастлива в нашем новом, бесплатном доме, а моя дочь и мой сын оба ходят в местную школу, где говорят по-английски. Теперь у нас даже есть своя газета. Это называется "Московские новости" .


Это все, на что я надеялся, и даже больше. Я много работаю, но мне вовремя платят, и если я заболею, есть врачи, которые будут лечить меня бесплатно. По выходным мы играем в мяч или для нас есть клубы, где мы можем поиграть в карты и расслабиться.


На случай, если вы думаете, что все хорошие вакансии уже заняты, я здесь, чтобы сказать вам, что есть еще много мест, которые нужно заполнить. Вся эта страна в движении. Они строят мосты, самолеты, железные дороги, дома, все, что вы можете придумать, и им нужны такие квалифицированные рабочие, как вы. Так что приходи ко мне! Не жди больше ни дня. Армторг, российская компания, которая работает из Нью-Йорка, может помочь вам оформить все необходимые документы на эмиграцию, или же есть "Интурист", который может доставить вас сюда по туристической визе. Поверьте мне, однако, как только вы ступите на территорию Советского Союза, вам не захочется возвращаться.


Твои новые друзья ждут тебя.


И твой старый приятель тоже,


Билл Васко


Проехав на обратном пути через весь город, Киров поднялся на пять лестничных пролетов к своему офису. Бессознательными за годы повторений движениями он отпер дверь, пересек комнату и плюхнулся в свое потрепанное кресло у плиты.


Тишина, казалось, сомкнулась вокруг него, когда он уставился на пустой стол Пеккалы.


Приказы Сталина не сделали ничего, чтобы повысить доверие Кирова. Его упрямая вера в то, что Пеккала, возможно, все еще жив, в последнее время стала казаться не столько верой, сколько чистым заблуждением. Конечно, подумал он, если бы Пеккала был где-то там, он бы нашел способ дать мне знать. Почему я не могу принять, что он действительно ушел?


Ответ заключался в одной детали, за которую Киров цеплялся с того дня, как услышал, что Пеккала мертв. Это было не то, что стрелок Стефанов нашел на обгоревшем трупе. Это было то, чего он не нашел - изумрудный глаз.


Киров был уверен, что, даже если бы Пеккала был вынужден оставить все свои другие вещи, он никогда бы не расстался с глазом. Золотой значок был самой ценной вещью инспектора; символом всего, чего он достиг с тех пор, как царь впервые приколол его к своему сюртуку.


Когда его спросили об этом, Стрелок настаивал, что на теле не было такого значка, что навело Кирова на подозрение, что Пеккала, возможно, инсценировал свою смерть и скрылся.


С того дня, как Киров увидел рассыпавшиеся остатки удостоверения личности Пеккалы и искореженные от жары останки "Уэбли", вопрос о пропавшем значке вертелся у него в мозгу с неумолимым тиканьем метронома. Но Киров сейчас был не ближе к ответу на этот вопрос, чем в начале.


Если бы не Елизавета, он бы давно сошел с ума.


*


Киров впервые встретился с Елизаветой Капаниной незадолго до того, как Пеккала отправился на свое последнее задание. Она работала клерком в отделе документации в штаб-квартире НКВД. Их офис располагался на четвертом этаже, и, чтобы добраться туда, требовалось столько усилий, что большинство людей просто оставляли свои запросы на документы у секретаря на первом этаже и возвращались на следующий день, чтобы забрать файлы, которые для них принесли. Но эти лестничные пролеты были не единственной причиной, по которой люди держались подальше от четвертого этажа. Начальник отдела документации товарищ сержант Гаткина была женщиной такой легендарной свирепости, что в течение многих лет Киров прислушивался к совету своих коллег из НКВД и держался подальше от четвертого этажа.


Но настал день, когда Пеккала настоял на том, чтобы определенные документы были найдены немедленно. Не имея другого выбора, кроме как спросить о них напрямую, Киров поднялся на четвертый этаж. Он понятия не имел, как выглядит сержант Гаткина, но к тому времени, когда он добрался до металлической решетки на входе, за которой в пыльной тишине покоились тысячи и тысячи папок НКВД, Киров вызвал на передний план в своем сознании нечто кошмарное.


Он осторожно перенес вес своей руки на маленькую кнопку, выступающую из звонка, установленного на прилавке. Но он опустил ладонь так медленно, что колокольчик вообще почти не издал звука. Чтобы исправить это со второй попытки, Киров ловко ударил по нему кулаком. Колокольчик издал резкий звон и отскочил от прилавка, как будто сила его удара вернула его к жизни. Колокольчик упал на пол, зазвенев еще громче, чем раньше. Прежде чем Киров смог это остановить, звонок прокатился по узкому коридору и вниз по лестнице на площадку третьего этажа, все время звоня с безумным грохотом, который, казалось, эхом разносился по всему зданию штаб-квартиры.


К тому времени, как Киров забрал колокольчик, у решетки ждала фигура.


Киров мог разглядеть только женское лицо, но он был уверен, что это, должно быть, сержант Гаткина с устрашающим характером. Однако, подойдя ближе, Киров понял, что если человек, который улыбался ему сквозь черные железные прутья, действительно был сержантом Гаткиной, то слухи о ее не менее устрашающей внешности, несомненно, не соответствовали действительности. Она была хрупкой, с веснушчатыми щеками, круглым подбородком и темными пытливыми глазами.


"Товарищ Гаткина?" нервно спросил он.


"О, это не я, - ответила женщина, - но не хотите ли вы, чтобы я привела ее?"


"Нет!" - выпалил Киров. "Все в порядке. Спасибо. Я здесь, чтобы забрать документ." Он порылся в кармане в поисках клочка бумаги, на котором Пеккала написал номер файла. Он неуклюже просунул скомканный документ под решетку.


"Люди обычно сюда не заходят", - заметила женщина, пытаясь расшифровать почерк Пеккалы.


"Неужели?" Киров изо всех сил старался выглядеть удивленным. "Я не могу представить, почему".


"Что случилось с колоколом?" - спросила женщина. "Он пропал".


"Это у меня прямо здесь". Киров поспешно поставил его обратно на прилавок.


"Это колокольчик сержанта Гаткиной", - прошептала женщина.


" У нее есть собственный колокольчик?


"Да". Женщина кивнула.


Следующие несколько мгновений они вдвоем смотрели на миниатюрный серебряный купол, как будто вмятины могли внезапно сойтись, подобно ртути, и снова стать гладкими.


Это был клерк, который, наконец, нарушил молчание. "Я только принесу ваши документы, майор", - сказала она, развернулась на каблуках и исчезла в бумажном лабиринте Архива.


Пока он ждал, Киров ходил взад-вперед между двумя закрытыми дверями в обоих концах лестничной площадки. Он начал задаваться вопросом, как получилось, что он никогда не видел эту женщину раньше, в столовой, вестибюле или на лестнице. Должно быть, она новенькая, подумал Киров. Я бы запомнил это лицо. И он начал прикидывать, как бы ему почаще возвращаться сюда и как можно было бы узнать ее имя и выманить ее из-за этих тюремных решеток.


Несколько минут спустя у решетки появилась фигура.


"Это было быстро!" - весело сказал Киров.


"Что случилось с моим колокольчиком?" - произнес хриплый голос.


Внутренности Кирова дрогнули, когда он сосредоточился на солидной матроне с запекшимся лицом и копной седых волос, густо ощетинившихся на голове. Воротник ее туники был туго застегнут, и кожа на шее обтягивала его, как верхушка пасхального кулича. Между костяшками ее пальцев была зажата самокрутка machorka, едкий дым от которой окутал ее так густо, что казалось, вся рука женщины тлеет. Так это и есть Гаткина, подумал он.


"Мой колокольчик", - повторила женщина.


"Он упал", - попытался объяснить Киров. "Я подобрал это. Никто не пострадал." Чтобы подкрепить это утверждение, он подошел к прилавку и бодро ударил по колокольчику, но вместо оглушительного звонка тот отозвался лишь глухим звоном металла о металл.


"Почему вы здесь?" - требовательно спросила сержант Гаткина. Казалось, она подвергала сомнению само его существование.


В этот момент открылась одна из боковых дверей, и появилась темноглазая девушка. "У меня есть ваш документ, майор!"


"Спасибо!" - пробормотал Киров, поспешно выхватывая у нее из рук тускло-серый конверт.


"Что-то не так?" - спросила она.


Ответила Гаткина, ее голос грохотал, как печь. "Он испортил колокол".


"Товарищ сержант!" - ахнула молодая женщина. "Я тебя там не видел".


"Очевидно". Презрительно ответила Гаткина. Она обхватила губами сигарету, и кончик ее загорелся маково-красным, когда она затянулась.


"Я должен идти", - объявил Киров, ни к кому конкретно не обращаясь.


Молодая женщина слабо улыбнулась. "Просто верните это, когда закончите, майор..."


Киров. Майор Киров."


Это был тот момент, когда он планировал спросить ее имя, откуда она и не может ли она, случайно, присоединиться к нему за стаканом чая после работы. Но плавный поток вопросов был прерван еще до того, как он начался, товарищем сержантом Гаткиной, которая принялась тушить свою сигарету о столешницу, используя короткие, резкие, колющие движения, как будто ломая шею маленькому животному. Это сопровождалось громким, со свистом выдыханием дыма через ее ноздри.


"Когда ты вернешься", - прошептала молодая женщина.


Киров наклонился к ней. " Да? - спросил я.


"Не забудь захватить еще один колокольчик".


Киров действительно вернулся, и только после этого второго визита он узнал имя темноглазой женщины. И с тех пор он возвращался назад, с трудом поднимаясь по лестнице на четвертый этаж. Иногда это было по официальным делам, но обычно нет. Это притворство было давно отброшено в сторону.


Ему потребовалось раздражающе много времени, чтобы найти другой колокол, точно такой же, как тот, который он уничтожил, но в конце концов он все-таки выследил один. И когда он передал замену сержанту Гаткиной, она положила ее на протянутую ладонь и смотрела на нее так долго, что Киров почувствовал уверенность, что он, должно быть, упустил какую-то важную деталь ее конструкции. Поставив его на прилавок, Гаткина ударила по нему сжатым кулаком и, прежде чем звук затих, ударила еще раз. И снова. Улыбка расплылась на ее лице, когда она ударила в новый колокольчик, оглушив всех в комнате. Наконец, удовлетворенная, она прекратила атаку и позволила шуму раствориться в душном воздухе. Церемония завершилась вручением старого колокола майору Кирову в память о его неуклюжести.


По этому знаку Киров понял, что отныне его присутствие будет терпимым не только для сержанта Гаткиной, но и для другой сотрудницы Архива, капрала Фады Короленко, чья маленькая головка сидела на ее грушевидном теле так, что Киров напомнил матрешку.


Вместе Киров и эти женщины создали крошечный и эксцентричный клуб, встречи которого проходили в небольшом помещении без окон, используемом для хранения ведер с песком на случай пожара. Расставленные вдоль стен, эти ведра образовывали бордюр вокруг комнаты, их серый песок был усеян окурками сержанта Гаткиной. В центре комнаты Киров и дамы сидели на старых деревянных картотечных ящиках, попивая чай из темно-зеленых эмалированных кружек, которые были стандартной выдачей в каждом советском правительственном здании, каждой школе, больнице и кафе на вокзале é в стране.


Встреча с Елизаветой в тот день была одним из самых счастливых моментов в его жизни. С ней ему иногда даже удавалось забыть о зияющей дыре в его жизни, которая образовалась из-за исчезновения Пеккалы.


Но Киров всегда помнил, когда возвращался в свой офис, и он оказывался таким, каким был сейчас, глядя через комнату на пустой стол Пеккалы. Кирову почти показалось, что Инспектор действительно был там, вырисовываясь силуэтом в какой-то серой и затененной форме. Киров упорно отказывался верить в привидения, но он не мог отрицать покалывающего ощущения, что иногда он был не один. Это оставило у него отчетливое ощущение, что его преследует человек, который, возможно, даже не мертв.


Несмотря на его упрямые убеждения, что касается Кирова, то если кто-то и понял, как превратиться в странствующего духа, то это был бы Пеккала, по той простой причине, что он никогда не был полностью от мира сего в первую очередь.


Доказательством этого было полное пренебрежение инспектора даже к самым элементарным удобствам для живых существ. Хотя у Пеккалы была кровать, обычно он спал на полу. Его блюда, когда он не забывал их съесть, всегда подавались в грязном, кисло пахнущем кафе é Тильзит, где посетители сидели за длинными деревянными столами, окруженные дымкой табачного дыма. Казалось бы, невосприимчивый к температуре, он носил одну и ту же одежду каждый день в году, независимо от погоды на улице: вельветовые брюки, жилет с глубокими карманами и двубортное шерстяное пальто длиной до бедер, сшитое из материала настолько тяжелого , что его лучше было бы использовать для изготовления штор или ковров.


Киров оставил всякую надежду разгадать тайну, почему Инспектор жил так, как он жил.


И если Сталин прав, подумал Киров, подходя к окну и глядя на городские крыши, я должен теперь посвятить свою энергию разгадке загадки его смерти.


Увидев свое отражение в стекле, Киров вспомнил о своей странной встрече с Поскребичевым в коридоре Кремля. Пока Поскребычев не упомянул об этом, он даже не рассматривал возможность покупки новой туники. Но теперь, когда Киров рассматривал свой потрепанный вид в зеркале, он понял, что этот человек был прав.


Манжеты кителя Кирова были потертыми и в пятнах. Оба локтя были залатаны, а внутренняя сторона воротника, отполированная потом, из оливково-коричневой превратилась в гладкую, цвета оружейного металла. Стирка мало чем помогла, за исключением усадки ткани и выцветания того, что осталось от ее первоначального цвета.


Учитывая нехватку материалов после немецкого вторжения в июне 1941 года, об идее реквизиции новой униформы просто не могло быть и речи. В результате одежде, которую он носил сейчас, было больше двух лет, и он пользовался ею почти каждый день. Но теперь, когда из Соединенных Штатов поступала военная помощь - все, от танков до одежды и банок с пятнисто-розовым мясом, обычно называемым "Вторым фронтом", - мертвая хватка на такие товары постепенно начала ослабевать, и портные вроде Лински могли находить сырье для продолжения своего ремесла.


Киров ранее убедил себя, что, возможно, сможет протянуть еще год без своего нынешнего комплекта одежды. Но если такой человек, как Поскребичев, может заметить недостатки, подумал он, тогда, возможно, в конце концов, пришло время.


И хотя Киров ненавидел это признавать, Лински был хорошим портным. Не его вина, что Пеккала приказал ему сшить одежду, которая была таким же возвратом к ушедшей эпохе, каким казался сам Инспектор. Киров с большим удовольствием напомнил Пеккале, что Лински был наиболее известен как человек, который шил одежду, используемую для перевязки трупов, выкладываемых на похоронах. То, что такой человек, как Лински, стал портным в "Изумрудном Глазу", имело смысл только потому, что семья Пеккалы занималась похоронным делом в Финляндии.


Добродушная насмешка Кирова скрывала тот факт, что он чрезвычайно стеснялся собственной внешности. Он был высоким, с неглубокой грудью и возмутительно тонкими икрами. Уши из-за форменной фуражки торчали, а талия была такой тонкой, что он не мог натянуть свой толстый коричневый оружейный ремень с пряжкой, украшенной серпом и молотом, так, чтобы он оставался там, где должен, на животе. Самым позорным для Кирова была его тонкая шея, которая, по его собственному мнению, торчала из мандаринового воротника его кителя, как стебель какого-то бледного растения в горшке . С тех пор, как он поступил на службу в НКВД, он носил только стандартную одежду. Его природная бережливость помешала ему на самом деле заплатить за униформу, когда он мог получить ее бесплатно, даже если выпускная одежда никогда не сидела должным образом.


Может быть, мне пора послушать Поскребичева, подумал Киров, поднимаясь со своего стула. В конце концов, я не могу докладывать товарищу Сталину в одежде, пригодной только для поля боя. Внезапно ему пришла в голову мысль, что, возможно, сам Сталин высказал возражение, а Поскребичев просто передал сообщение. От этой мысли его затошнило, поскольку Сталин не замедлил наказать тех, кто не прислушался к его совету. Теперь у него в голове не было никаких вопросов. Пришло время для нового комплекта одежды. Киров только надеялся, что, если каким-то чудом Инспектор все еще жив, он никогда не узнает об этой поездке в Линский.


Позвякивая ключами от машины в руке, Киров спустился по лестнице на улицу, направляясь с заданием к Линскому.


(Почтовый штемпель: Нижний Новгород, 14 июня 1937 года.)


Завод Ford Motor


Жилой блок 3 для рабочих, "Либерти Хаус"


Нижний Новгород, Советский Союз


Ребята, я пишу в спешке. Кто бы из вас ни открыл это письмо, я надеюсь, вы прочтете его остальным. Правда в том, что мне может понадобиться твоя помощь. Моя ситуация недавно изменилась. Сейчас слишком много всего, чтобы вдаваться в подробности, но в результате я отправляю свою семью обратно в Америку. Я ожидаю, что это будет только временно, но им понадобится место для ночлега, и поскольку семья моей жены разбросана по всему Среднему Западу, я полагаю, что для нее и детей было бы лучше остаться в районе, где у нее есть такие друзья, как вы. Ей понадобится место для ночлега. Ты знаешь Бетти. Ей много не нужно, и она будет рада заработать на пропитание любым доступным способом. Я бы не просил тебя об этом, если бы это не было действительно важно. Но я спрашиваю тебя сейчас. Я ожидаю, что она снова будет дома по крайней мере через пару месяцев. В зависимости от того, как пойдут дела, я могу последовать за ней через несколько дней или недель, но я думаю, что будет лучше, если она и дети уедут сейчас. Я не знаю, слышали ли вы что-нибудь от других, кто приходил, и под этим я имею в виду что-нибудь конкретно обо мне, но если слышали, то просто помните, что у каждой истории есть две стороны. Я объясню все это, когда увижу тебя снова, что, я надеюсь, не займет слишком много времени.


Твой старый друг, Билл Васко


Шины видавшего виды салона кировской "Эмки" ритмично постукивали по булыжникам.


Киров, как робот, проехал по одной улице, потом по другой, пока шасси "Эмки" раскачивалось, поскрипывая на изношенных рессорах. Он проехал мимо блокпостов, сооруженных из разорванных железнодорожных путей, которые были на месте с зимы 1941 года, когда передовые части немецкой группы армий "Центр" подошли в пределах видимости Москвы и захват столицы казался почти предрешенным. Теперь эти секции рельсов, сваренные в букеты из ржавого железа, казалось, принадлежали к другой вселенной, отличной от той, в которой сегодня существует Россия.


Наконец Киров подъехал к тротуару возле магазина Лински. Это было на унылой улице, к середине зимы настолько покрытой льдом и снегом, что немногие транспортные средства рискнули бы отправиться в путь. Даже летом высокие здания пропускали свет, за исключением тех случаев, когда солнце стояло прямо над головой.


Выходя из машины, Киров остановился и огляделся. Кроме мужчины, подметавшего слякоть с тротуара большим веником из прутьев на другой стороне улицы, вокруг никого не было. И все же у него было ощущение, что за ним наблюдают. Это ощущение посещало его так много раз с тех пор, как исчез Пеккала, что Киров начал беспокоиться, не становится ли он параноиком. Стиснув зубы, он осмотрел окна зданий через дорогу, чьи пустые отражения отражали его нервный взгляд. Он оглядел улицу, но там был только подметальщик, повернувшийся спиной к Кирову и методично подметающий тротуар. Наконец, с рычанием разочарования по поводу собственного пошатнувшегося здравомыслия, Киров вернулся к своему поручению.


Витрина Лински не менялась все те годы, что Киров знал о существовании этого эксцентричного маленького предприятия. Замысловатые цветочные узоры, выгравированные по углам окна из матового стекла, принадлежали стилю, больше напоминающему девятнадцатый век, чем двадцатый.


Внутри было тесно и плохо освещено, с потертыми деревянными полами и большим зеркалом в одном конце. На другой стороне комнаты была платформа, на которой стояли клиенты, когда с них снимали мерки для одежды. Стена за платформой была оклеена темно-зелеными обоями и украшена вертикальными колоннами из плюща с золотым и красным принтом. Эффект был похож на эффект густой живой изгороди, через которую Киров воображал, что может пробраться в секретный сад с другой стороны. Напротив входа был большой деревянный прилавок, на котором стоял древний кассовый аппарат с латунной табличкой, идентифицирующей его изготовителя как M. Righetti, Bologna. По обе стороны от кассы стояли маленькие лотки с булавками, оторвавшимися пуговицами и потрепанной желтой рулеткой, свернувшейся, как змея, готовая напасть.


За этим стоял сам Лински. Он был худощавым, но хорошо сложенным мужчиной, с розовыми щеками, бледно-голубыми глазами и волосами, зачесанными так ровно, что на них могла бы стоять пепельница. У него были тонкие, ухмыляющиеся губы, которые придавали ему выражение постоянного презрения, которое Киров не мог не принять близко к сердцу.


"Товарищ Линский", - сказал он, снимая фуражку и ловко засовывая ее под правую руку.


"Майор Киров". Лински склонил голову в формальном приветствии. "Товарищ Поскребычев упомянул, что вы, возможно, зайдете".


Киров почувствовал, как кровь прилила к его лицу, когда он представил, как они, должно быть, смеялись над ним. "Я все равно собирался заглянуть", - пробормотал он.


В уголках глаз старика появились слабые морщинки смущения. "Судя по состоянию вашей одежды, майор, вы прибыли ни минутой раньше".


Мышцы челюсти Кирова сжались. "Если бы мы только могли начать", - сказал он.


"Конечно", - ответил Линский. Открыв ящик на стойке, он вытащил черную коробку и порылся в смятых документах внутри. Мгновение спустя он достал письмо и передал его Кирову.


"Что это?" - спросил он.


"Настоящая причина, по которой вы здесь", - ответил Лински.


"Настоящая причина? Я не понимаю."


"Но вы собираетесь это сделать, майор Киров".


Киров осторожно взял конверт, вскрыл его и достал клочок бумаги, который в нем был. Пока он читал, его голова склонилась набок, как у человека, который внезапно потерял равновесие.


Напечатанное письмо было заказом на новый комплект одежды, в частности, на две пары коричневых вельветовых брюк из хлопка весом 21 унция, три белые льняные рубашки без воротничков с перламутровыми пуговицами, два жилета из темно-серого бедфордского корда и одно черное двубортное пальто из шерсти Кромби на подкладке из темно-синего шелка. Внизу страницы была дата, указывающая, когда одежда должна быть готова.


У Кирова перехватило дыхание, когда он узнал знакомые узоры и материалы. "Это одежда для Пеккалы?"


"Похоже на то", - ответил Линский.


"И это двухнедельной давности!"


"Да".


"Так ты его видел!"


Лински покачал головой.


Киров поднял листок бумаги. "Тогда откуда это взялось? Это было отправлено тебе по почте?


"Кто-то подсунул это под дверь".


"Итак, как вы можете быть уверены, что это для Инспектора? Я признаю, что не знаю никого другого, кто одевался бы так, но... "


"Дело не только в одежде", - объяснил Лински. "Это ткань. Никто, кроме Пеккалы, не попросил бы шерсть Кромби или бедфордский шнур. Это английские ткани, которых у меня просто случайно оказалось немного. И единственный человек, который знает, что они у меня есть, - это человек, который принес их мне до Революции, когда я управлял своим бизнесом из Государственного двора в Петрограде! Он оставил ткань у меня, чтобы я могла использовать ее для пошива одежды, которую он хотел. И это то, что я делал в течение многих лет, для Пеккалы и ни для кого другого. Измерения принадлежат ему, майор. Не может быть никаких сомнений в том, кто разместил заказ. Они точно такие же, как он всегда заказывал у меня. Ну, почти точно."


"Что вы подразумеваете под "почти"?" - спросил Киров.


"Пальто претерпело некоторые изменения".


"Какого рода модификации?"


"Маленькие кармашки, их две дюжины, встроенные в левый внутренний клапан".


"Каков был точный размер этих карманов?"


"Четыре сантиметра в длину и два сантиметра в ширину".


Слишком широкий для пули, подумал Киров.


"И это было еще не все", - продолжил Лински. "Он также приказал вставить несколько ремешков в правый внутренний клапан".


"С какой целью? Было ли это понятно?"


Лински пожал плечами. "Спецификации касались брезентовых ремней двойной толщины, поэтому все вещи, которые он намеревался носить с собой, должны были быть довольно тяжелыми. Потребовалось укрепить весь правый клапан пальто."


" Ты говоришь, больше, чем один ремень?


"Да. Их было трое."


"Они соответствовали какой-то определенной форме?"


"Не то, чтобы я мог сказать. Я ломал над ними голову довольно долгое время."


"И это ты сшил одежду?"


"Конечно, в точности как было указано".


Киров снова обратил свое внимание на листок бумаги в своей руке. "Согласно этому, к настоящему времени все должно было быть собрано".


"Да, майор".


"Но ты говоришь, что не видел Пеккалу".


"Нет".


"Тогда где одежда? Могу я посмотреть на это?"


"Нет, майор. Все это исчезло."


"Исчез?" Лоб Кирова наморщился. "Ты хочешь сказать, что кто-то украл одежду?"


"Не совсем, майор." Лински отодвинул темно-синюю занавеску прямо у себя за спиной, обнажив серую металлическую перекладину, на которой висело несколько комплектов свежей одежды, ожидающих, когда их заберут их владельцы. "За день до того, как все должно было быть забрано, я разместил одежду здесь, как я всегда делаю с исходящими заказами. Но когда я приехал сюда на работу на следующий день, одежда пропала. Замок был взломан."


"Вы сообщили о взломе?"


"Нет. Ничего не было украдено."


"Но ты только что сказал мне, что тебя ограбили!"


"Одежда исчезла, но оплата за заказ осталась в маленькой кожаной сумке, висевшей на стойке бара, где раньше висела одежда".


"И внутри не было никаких сообщений?"


"Только деньги".


"У тебя все еще есть та кожаная сумка?"


"Да, где-то здесь". Он порылся в ящике стола и вытащил пакет типа тех, что обычно используются русскими солдатами для переноски своего пайка табака махорка. Сумки были сделаны из кожаных кругов, в которых затем были пробиты отверстия по краям. Кожаный шнурок был продет через отверстия и туго затянут, придавая сумке форму. Кисет, который Лински протянул Кирову, был, как и большинство кисетов такого типа, сделан из мягкой замшевой кожи, поскольку предназначался для ношения на шее солдата, где у табака было больше шансов остаться сухим.


"Какой тип оплаты использовался?" - спросил Киров. " Золото? Серебро?"


"Боюсь, ничего столь экзотического. Просто бумажные заметки. Вот и все."


"На них было что-нибудь написано?" Там могло быть послание."


"Я думал об этом, " ответил Лински, " но это была всего лишь пригоршня денег, подобные которым вы найдете в кармане каждого человека, проходящего мимо этого магазина".


"И все это произошло почти неделю назад".


" Пять дней, если быть точным."


"И почему ты никому не сказал до сих пор?"


"Я сделал", - ответил Линский. "Я сказал товарищу Поскребичеву на следующий день после исчезновения одежды, когда он пришел, чтобы купить себе новую гимнастерку".


"Позволь мне прояснить это, Лински. Вы не доверяете мне настолько, чтобы сообщить, что сам Пеккала, с которым я проработал более десяти лет, по всей вероятности, стоял прямо здесь, в этом магазине, когда весь мир думает, что он мертв, и все же единственный человек, которому вы решили довериться, - это Поскребичев?"


Теперь Лински перегнулся через прилавок. Мгновение он ничего не говорил, а только смотрел на Кирова, его зрачки были цвета старого ледника. "Вы не возражаете, если я буду говорить прямо, майор?"


"Я представляю, что ты собираешься сделать, возражаю я против этого или нет".


"В этом мире всегда была лишь горстка людей, которым я доверял, - сказал Лински, - и вы и ваши головорезы из внутренней безопасности убили большинство из них давным-давно. Я не подвергаю сомнению вашу лояльность, майор, только я ловлю себя на мысли, на ком в конечном счете держится эта лояльность. Что касается Поскребичева, мы с ним уже много раз говорили о Пеккале, и я знаю, что он, как и я, сделал бы все, чтобы помочь Изумрудному Глазу. Я могу только надеяться, что его инстинкты верны и что вы воспользуетесь любой помощью, которую мы можем предложить, чтобы гарантировать безопасное возвращение Пеккалы."


"По крайней мере, в этом мы можем согласиться", - сказал Киров, протягивая Линскому кожаный мешочек с табаком.


Лински поднял руки в знак отказа. "Придержите это, майор. Возможно, когда-нибудь в скором времени ты сможешь вернуть его нашему общему другу. А теперь, " он указал на платформу на другой стороне комнаты, " если вы не возражаете встать вон там, мы можем примерить вам вашу новую форму.


"Это действительно необходимо сейчас?" - спросил Киров.


Линский понимающе взглянул на него. "Иначе зачем бы вы здесь оказались, товарищ майор?


*


После краткого разговора с майором Кировым в коридоре перед кабинетом Сталина Поскребичев вернулся к своему столу и немедленно возобновил проставление штампов на официальных документах. Но его руки дрожали так сильно, что он продолжал размазывать факсимиле подписи Сталина. В конце концов, он был вынужден отложить это в сторону. Он сложил руки на коленях и глубоко вздохнул, пытаясь замедлить сбивающийся ритм своего сердца.


С тех пор, как Линский доверился ему, Поскребичев знал, что не может пойти к Сталину с новостями. Что касается Босса, Пеккала был либо мертв, либо скоро будет мертв, если он когда-нибудь появится. Несмотря на то, что Сталин сказал майору Кирову, Поскребичев по опыту знал, что смертные приговоры, подобные тому, что был выдан Пеккале, редко, если вообще когда-либо, отменялись. Только Киров мог сейчас помочь Пеккале, и преданность Поскребичева инспектору требовала, чтобы он передал майору то, что узнал в магазине Линского. Но как? Он не смог позвонить в Киров. Прослушивались все линии связи в Кремле, даже те, которые шли из кабинета самого Сталина. То же самое было верно для телеграмм и писем. Поскребычев не решился пойти лично к майору, опасаясь, что за ним будут наблюдать по пути. Если бы это произошло, были бы заданы вопросы, и эти вопросы закончились бы тем, что его мозги размазало бы по стене тюрьмы на Лубянке. Проходили дни, пока Поскребычев изо всех сил пытался найти решение. Драгоценное время было потрачено впустую. Как раз когда Поскребычев был на грани отчаяния, Сталин вызвал Кирова на брифинг. Поскребычев знал, что это был бы его единственный шанс, но он не мог просто выболтать это там, в залах Кремля, где уши были прижаты к каждой двери и немигающие глаза выглядывали из каждой полированной латунной замочной скважины. Все, что он мог сделать, это направить "Киров" в правильном направлении и надеяться, что майор сделал так, как ему было сказано.


Но теперь его разум был полон сомнений. Он не уйдет, подумал Поскребычев. Кирову никогда бы не пришло в голову, что я могу знать что-либо ценное, кроме тех обрывков информации, которые Сталин разрешает мне подслушивать из своего кабинета, как хлебные крошки, сметенные со стола собакой, чтобы она полизала их после еды.


Но на этот раз все было по-другому.


Несмотря на риск, Поскребычев не сожалел о том, что сделал, и не пошел бы на такой риск ни для кого, кроме Изумрудного Глаза.


Причиной этого было то, что он и великий Инспектор поделились собственным секретом, который, если бы Пеккала когда-либо разгласил его, несомненно, стоил бы Поскребичеву жизни. Но Поскребычев без тени сомнения знал, что с Пеккалой его тайна будет в безопасности. Сам факт, что Пеккала никогда не использовал это знание в качестве рычага давления на него и даже не упоминал об этом мимоходом, был тем, что теперь заставляло Поскребичева делать все, что он мог, от имени Изумрудного Глаза.


Все это было связано с шуткой. На самом деле, несколько шуток, все они придуманы Сталиным и обрушены на его секретаря. Их было три или четыре в год, и они варьировались от отпиливания ножек от письменного стола Поскребичева до полного демонтажа его, так что он рухнул на него, когда он открыл главный ящик. Были и другие, менее вдохновенные, такие как день, когда телохранитель Сталина Паукер по приказу Сталина бросил его в утиный пруд после того, как Поскребичев признался, что не умеет плавать.


Когда Поскребычев описал эти события тем немногим друзьям, которые у него были, он был удивлен и разочарован, обнаружив, что никто из них на самом деле ему не поверил. Товарищ Сталин не стал бы вести себя подобным образом, сказали они ему. Босс - слишком серьезный человек, чтобы забавляться простым легкомыслием.


Чего их закрытые ставнями умы так упорно не могли понять, так это того, что эти шутки и жестокость, лежащая в их основе, раскрывали об истинной природе Сталина больше, чем все, что они могли когда-либо выжать со страниц Известий .


Если бы они только могли быть свидетелями того, как Паукер рассказывал Сталину, как на суде над Николаем Бухариным, одним из самых верных последователей Сталина, обвиняемый умолял суд уведомить Босса, когда его уводили на расстрел, почти не подозревая, что приказ о казни отдал сам Сталин. Обезьяноподобными жестами Паукер разыграл сцену, царапая когтями стены и обещая загладить вину за преступления, которых он никогда не совершал.


Сталину это так понравилось, что он приказал Паукеру рассказать историю дважды. Каждый раз Сталин рыдал от смеха, хватая ртом воздух, пока, наконец, не выпроводил всех из своего кабинета. Остаток дня из комнаты доносились приступы хихиканья, когда Сталин прокручивал в голове выходки Паукера.


Но было не до смеха, когда вскоре после этого Сталин приказал расстрелять самого Паукера у стены Лубянки.


После того, как стол Поскребичева рухнул, и воронье кудахтанье Сталина донеслось до него через скрипучий интерком, внутри него что-то оборвалось. Поскребычев сделал то, чего, как он думал, он никогда бы не сделал. Он отомстил.


Зная, с какой придирчивостью Сталин следил за своим окружением, Поскребичев дождался, пока Сталин уйдет на совещание, затем прокрался в кабинет своего хозяина и начал переставлять предметы в комнате. Стул. Часы. Занавески. Пепельница. Он переместил их всего на доли сантиметров, так что перемещение каждого объекта само по себе осталось бы незамеченным. Но в совокупности эффект был именно таким, как и предполагал Поскребичев. Когда Сталин прибыл в свой кабинет, он был доведен почти до безумия какой-то безымянной тревогой, источник которой он не мог понять. После ухода Босса Поскребычев заменил все точно так, как было раньше, что только усилило ужас Сталина, когда он появился на следующий день.


На краткий миг Поскребычев поверил, что совершил идеальный акт мести. Затем Пеккала вышел с совещания в кабинете Сталина и, остановившись у стола Поскребичева, очень осторожно сдвинул черную коробку переговорного устройства на ширину волоска в сторону. Между ними не было сказано ни слова. В этом не было необходимости. В этот момент Поскребычев понял, что его обнаружил единственный человек, как он теперь понял, который, возможно, мог это выяснить.


Это был секрет, которым они поделились, ценность которого измерялась не только тем фактом, что он был безопасным, но и тем, что кто-то, кроме Поскребичева, посмеялся над Иосифом Сталиным. И выжил.


(Почтовый штемпель: отсутствует.)


Письмо от руки доставлено в американское посольство, Спано Хаус, ул. Моховая, Москва.


Дата: 2 июля 1937


Дорогой посол Дэвис,


Меня зовут Бетти Джин Васко, и я гражданка Соединенных Штатов Америки. Я пришел сюда, чтобы увидеть вас лично, но здешний секретарь сказал мне, что вы уехали в морское путешествие и не вернетесь в течение некоторого времени. Я попросил его переслать это письмо тебе, и он сказал, что посмотрит, что можно сделать.


Я пишу вам о моем муже Уильяме Х. Васко, который работает мастером на автомобильном заводе Ford Motor в Нижнем Новгороде.


Мы приехали в Россию в прошлом году, чтобы мой муж мог искать работу. Его уволили с работы, где мы жили, в Ньюарке, штат Нью-Джерси, и в то время у нас там не было никаких перспектив. Мы взяли с собой двоих наших детей, потому что не знали, как долго нас не будет, и рассматривали возможность того, что могли бы навсегда обосноваться здесь, в России.


Когда мы приехали, мой муж быстро нашел работу на заводе Ford, и какое-то время дела шли довольно неплохо. Моего мужа повысили до мастера сварочного участка. У нас был дом, благодаря компании. У нас была еда, и у нас была школа для наших детей. Действительно, посол, ближе всего я подошел к осуществлению американской мечты именно здесь, в Советском Союзе.


Но ситуация изменилась к худшему, и именно поэтому я пишу тебе сейчас. На прошлой неделе Билл был арестован российской полицией у нас дома, как раз когда мы садились ужинать. Я не знаю, почему это произошло, и полиция не сообщила нам причину. Они посадили его на заднее сиденье машины и уехали, и с тех пор я его не видел. И, господин посол, эта машина была одним из тех "Фордов", которые мой муж помогал делать!


Я пошел в полицейский участок в Нижнем Новгороде, но мне сказали, что его там не держат. Они сказали мне идти домой и ждать звонка, что я и сделал. Я ждал три дня, затем четыре, затем пять и, наконец, я решил, что мне придется прийти к вам, чтобы попросить о помощи.


Посол Дэвис, пожалуйста, помогите мне выяснить, что случилось с моим мужем, и добиться его освобождения, потому что, что бы они ни говорили, что он сделал, я клянусь, что он невиновен. Как гражданин Соединенных Штатов, я уверен, что он должен иметь право на представительство со стороны нашего правительства.


Спасибо, что нашли время прочитать мое письмо. Пожалуйста, поторопись. У меня нет работы, так как я был дома с детьми. У меня нет средств к существованию, кроме зарплаты моего мужа, и я не знаю, как долго фабрика будет продолжать разрешать нам оставаться в предоставляемом ими жилье.


Искренне ваш,


Бетти Джин Васко


Сразу после отъезда из магазина Линского Киров поехал прямо в штаб-квартиру НКВД на Лубянской площади. Но вместо того, чтобы подняться на четвертый этаж, чтобы навестить Елизавету, как он обычно делал, на этот раз он спустился в подвал, чтобы проконсультироваться с оружейником Лазаревым.


Лазарев был легендарной фигурой на Лубянке. Из своей мастерской в подвале он руководил поставками и ремонтом всего оружия, выданного Московскому НКВД. Он был там с самого начала, лично назначенный Феликсом Дзержинским, первым главой ЧК, который реквизировал то, что когда-то было офисами Всероссийского страхового общества и превратил его в Центр Чрезвычайной комиссии. С тех пор внушительное здание из желтого камня служило административным комплексом, тюрьмой и местом казни. С тех пор ЧК несколько раз меняла свое название, с ОГПУ на GPU и НКВД, трансформируясь под руководством разных руководителей в свое нынешнее воплощение. На протяжении всех этих изнурительных, а иногда и кровавых метаморфоз, которые опустошали, вновь занимали и снова опустошали столы бесчисленных слуг государства, Лазарев оставался на своем посту, пока из тех, кто привел в движение огромную машину внутренней государственной безопасности, не остался только он. Это произошло не из-за удачи или умения ориентироваться на минном поле чисток, а скорее из-за того факта, что, независимо от того, кто совершил убийство и кто умер над землей, всегда был нужен оружейник, чтобы убедиться, что оружие продолжает работать.


Для человека с таким мифическим статусом появление Лазарева стало чем-то вроде разочарования. Он был невысоким и сгорбленным, с рябыми щеками, такими бледными, что они, казалось, подтверждали слухи о том, что он никогда не путешествовал над землей, а мигрировал, как крот, по секретным туннелям, известным только ему, под улицами Москвы. Он был одет в коричневую куртку из магазина, потертые карманы которой отвисли от веса пуль, отверток и деталей пистолета. Он носил это потрепанное пальто, застегнутое до самого горла, что дало повод для другого слуха, а именно, что под ним ничего не было. Эта история была подкреплена видом голых ног Лазарева под пальто до колен. У него была странная привычка никогда не отрывать ноги от пола, когда он передвигался по оружейной, предпочитая вместо этого скользить, как человек, обреченный жить на льду. Он брился нечасто, и клочки бороды, торчащие из его подбородка, напоминали колючки кактуса. Его глаза, водянисто-голубые в неглубоких глазницах, демонстрировали его терпение к миру, который не понимал его страсти к оружию, а хриплое, успокаивающее рычание его голоса, однажды услышанное, было незабываемым.


Последний раз Киров видел Лазарева, когда тот передавал пострадавший от пожара "Уэбли", принадлежавший Пеккале, и который стрелок Стефанов привез с передовой в качестве доказательства смерти Инспектора. Некогда блестящая синева на его стволе была стерта интенсивным пламенем, пожиравшим тело, на котором он был найден. Спусковая пружина больше не действовала. Казалось, что пустые гильзы от пуль заплавились внутри цилиндра. Повезло, что Пеккала выпустил все патроны. Если бы патроны были заряжены, они почти наверняка взорвались бы в огне, полностью уничтожив оружие. Только латунные рукояти, характерные для этого оружия, казалось, не пострадали от пламени, и металл все еще мягко светился, как это было, когда Пеккала носил оружие с собой, куда бы он ни пошел.


Несмотря на то, что оружие было повреждено настолько, что стало неработоспособным, правила предписывали, что его все равно нужно было доставить на оружейный склад НКВД для переработки.


"Майор!" - воскликнул Лазарев, когда Киров достиг нижней ступеньки лестницы. "Что привело тебя сюда, в недра земли?" Из того, что я слышал в эти дни, ваши визиты обычно, " он ухмыльнулся и ткнул грязным пальцем в потолок, " в логово сержанта Гаткиной."


Киров вздохнул, задаваясь вопросом, был ли кто-нибудь в этом здании, кто не знал каждую деталь его романа с Елизаветой. "Я здесь, - сказал он, - потому что мне нужен совет".


" Если это как-то связано с той очаровательной юной леди с четвертого этажа, " заметил Лазарев, позволяя своим рукам мягко опуститься на разделявшую двух мужчин столешницу, поверхность которой была усеяна деталями от оружия, канистрами из-под масла, тряпками и щетками с латунной щетиной, свернутыми, как хвосты новорожденных щенков, " то, боюсь, вы пришли не по адресу.


"Я хочу знать, зачем кому-то понадобилось вносить определенные изменения в пальто".


" Пальто? - спросил я. Лазарев сморщил лицо в замешательстве, отчего в уголках его глаз появились морщинки, похожие на ветви молний. "Я специалист по оружию, майор. Не приверженец высокой моды."


"Это я уже знаю", - сказал ему Киров, и он продолжил описывать петли и ремешки, которые Лински встроил в пальто.


Лазарев медленно кивал, слушая. "И ты думаешь, это как-то связано с оружием?"


"Я верю, что это возможно".


"Что привело тебя к такому выводу?"


"Пальто, о котором идет речь, было сшито для инспектора Пеккалы".


"Ах, да, " пробормотал Лазарев, " знаменитый Уэбли".


"Но даже я могу сказать, что эти ремешки были сделаны не для револьвера. Я надеялся, вы могли бы рассказать мне, что это такое."


" Теперь это действительно имеет значение?" Лазарев сделал медленный, шелестящий вдох. "Почему ты не можешь позволить мертвецу покоиться с миром?"


"Я бы сделал это, - ответил Киров, - если бы верил, что он действительно мертв".


Лазарев прикоснулся кончиками пальцев к губам, на мгновение погрузившись в раздумья. "Я всегда задавался вопросом, действительно ли они добрались до него. С тех пор, как он исчез, слухи доходили до меня здесь, в подвале, но трудно сказать, каким из них можно верить."


"Я должен следовать за ними всеми", - ответил Киров. "Другого пути нет".


"Ну, я не знаю, поможет это вам или нет, майор, но я точно знаю, для чего были сделаны эти ремни".


"Ты понимаешь?"


"Дробовик".


Киров покачал головой. "Возможно, я не совсем ясно выразился. Ты не смог бы спрятать целый дробовик под этим пальто. Это слишком коротко."


"Вы могли бы, " настаивал Лазарев, " если бы пистолет тоже был модифицирован".


- Но как? - спросил я.


"Это старый трюк браконьера. Срубите приклад, отпилите конец ствола. Переделайте шарнир, чтобы ствол и приклад можно было быстро разобрать и снова собрать вместе. Повесьте отдельные части в куртку, пистолет на одну сторону, боеприпасы на другую."


"Гильзы для дробовика", - воскликнул Киров. "Конечно! Вот что могли бы вместить эти петли, но я сомневаюсь, что Пеккала обратил бы свои таланты на браконьерскую охоту на уток."


"Не утки, майор. Я предполагаю, что он охотится за более крупной добычей. Немногие виды оружия могут нанести больший урон с близкого расстояния, чем дробовик. Вряд ли это высокоточное оружие, но в качестве тупого и смертоносного инструмента вам было бы трудно найти что-то лучше."


"Это все еще не объясняет, что он мог с этим делать. Мы в центре войны винтовок, пулеметов, пушек и танков. Кто бы выбрал дробовик для борьбы с подобным оружием?"


Лазарев не колебался. "Ответ - партизаны. Подумайте об этом, майор. Пальто, которое вы мне описали, не является частью военной формы."


Киров согласился. "За исключением этих модификаций, это тот же вид пальто, который он всегда носил".


"Теперь, кто носит гражданскую одежду и все еще носит оружие?"


"Некоторые участники специальных операций. Например, Пеккала."


"И, кроме него, у всех у них автоматы Токарева. Но единственные люди без формы, которые участвуют в ближнем бою, где дробовики превращаются в противопехотное оружие, - это партизаны. Патроны к дробовику регулируются не так, как к военным боеприпасам, потому что люди все еще используют их для охоты, и чем больше они могут охотиться, тем меньше им приходится полагаться на власти в том, что касается их питания. Если вы ищете его, майор, вам следует начать поиски среди партизан."


"Но там, должно быть, сотни групп, разбросанных за немецкими линиями".


"Скорее всего, тысячи, и большинство из них на западной Украине. В некоторых группах всего несколько десятков участников. Другие почти такие же по численности, как подразделения в армии. Здесь действуют банды украинских националистов, поляков, евреев, коммунистов и сбежавших военнопленных. И не все они сражаются с немцами. Некоторые из этих людей так заняты борьбой друг с другом, что у них едва хватает времени на фашистов. И что касается немцев, то их всех следует прикончить. Они раздают награды своим солдатам, которые сражаются против партизан. На медали изображен череп, обвитый змеями. Вот как они думают о партизанах; не более чем рептилии, которых следует стереть с лица земли."


"Сталин приказал мне выследить Пеккалу, куда бы ни привело меня путешествие, но если ты прав, Лазарев, то как, черт возьми, мне вообще начать его поиски?"


"Для этого вам понадобится больше улик, чем та, которую вы нашли в этом пальто, но если вы все-таки найдете Инспектора, вы можете также отдать это ему". Говоря это, Лазарев открыл потрепанный металлический шкаф, достал предмет, завернутый в грязную промасленную тряпку, и передал сверток Кирову.


Внутри Киров с удивлением обнаружил "Уэбли" Пеккалы. Когда Киров в последний раз видел это ружье, оно было немногим больше, чем обугленная реликвия. Теперь, со свежим слоем воронения, Webley выглядел почти новым. Пока Лазарев, скрестив руки на груди, с удовлетворением смотрел на свою работу, Киров скосил глаза на ствол, затем открыл пистолет, который откинулся вперед на шарнире. Он крутанул хорошо смазанный цилиндр и с одобрением осмотрел почти позолоченные ручки из цельной латуни.


" Как ты это сделал, Лазарев? - задыхаясь, спросил Киров.


"Вот уже много месяцев это был мой секретный проект".


"И что ты планировал с этим делать, когда закончишь?"


"Именно это я сейчас и делаю", - ответил он. "Удостоверяюсь, что "Уэбли" возвращен его законному владельцу".


"Так ты тоже не верил рассказам?"


"О смерти Пеккалы?" Лазарев взмахнул рукой в воздухе, как бы отмахиваясь от слов, которые он только что произнес. "В тот день, когда они найдут способ убить инспектора, я повешу это пальто и пойду домой".


"Я передам это ему лично, " сказал Киров, засовывая пистолет за пазуху, " и до тех пор не спущу его с глаз". Он повернулся, чтобы уйти.


"Вы кое о чем забываете, майор".


Киров резко обернулся. "Я такой?"


Лазарев перекинул через прилавок картонную коробку размером с кулак. На бумажной этикетке с загнутыми углами, написанной на английском языке, было указано, что содержимое - пятьдесят патронов для револьвера Mark VI.455, датированных 1939 годом и произведенных Бирмингемским заводом стрелкового оружия. "Пули для "Уэбли"", - объяснил он.


"Где, черт возьми, вы это нашли?" - спросил Киров.


"У британского посла здесь, в Москве, было довольно дорогое ружье Джеймса Вудворда, на котором сломался выбрасыватель бокового затвора. Сам Сталин направил посла ко мне, чтобы посмотреть, можно ли отремонтировать пистолет. Когда я закончил работу, посол предложил мне заплатить, но это, - он похлопал по коробке с патронами, - это то, что я попросил взамен. Ты можешь сказать Пеккале, что там, откуда они пришли, их еще много. А теперь, " Лазарев протянул руку ладонью вверх, как человек, ожидающий, что ему заплатят, " прежде чем вы уйдете, давайте взглянем на ваш собственный пистолет, майор Киров.


Киров сделал, как ему сказали, вынув "Токарев" из кожаной кобуры и передав его Лазареву.


Без малейшего почтения, которое он выказывал к "Уэбли" Пеккалы, Лазарев взялся за оружие. Движениями настолько быстрыми, что за ними было трудно уследить, он разобрал "Токарев" и разложил его перед собой. В течение следующих нескольких минут Лазарев осматривал ствол на предмет изъязвлений, проверял возвратную пружину, спусковой крючок и магазин. Удовлетворенный, он снова собрал пистолет и вернул его Кирову. "Хорошо", - сказал Лазарев.


"Я рад, что вы одобряете", - ответил Киров.


"Я думаю, тебе это понадобится там, куда ты направляешься. И я надеюсь ради твоего же блага, что ты прав в одном, если ты когда-нибудь найдешь Пеккалу."


" Что это такое, Лазарев? - спросил я.


"Что Изумрудный Глаз хочет, чтобы его нашли".


Письмо, отправленное 16 июля 1937 года Сэмюэлем Хейсом, клерком посольства США в Москве, до востребования на остров Готланд, Швеция, в ожидании прибытия яхты "Морское облако" для длительного путешествия по Балтийскому региону.


Письмо прибыло на Готланд 2 августа 1937 года.


Отправлено в Гранд отель, Осло, 10 августа.


Отправлено в отель Rondane, Берген, 1 сентября.


30 сентября 1937 года, Хиртсхальс, Дания. Яхта "Морское облако". Докладная записка Джозефа Дэвиса, посла США в Москве, госсекретарю Сэмюэлю Хейсу, Москва.


У посла нет комментариев по поводу ареста Уильяма Васко или по поводу многочисленных других арестов американских граждан, которые, как утверждается, имели место в последние недели. Он уверен, что любые аресты являются результатом совершенных преступлений, и уверен также, что советские власти действовали в рамках своей правовой юрисдикции в этих случаях. Указанные власти будут рассматривать этих преступников в соответствии со своей собственной судебной системой, после чего указанные власти уведомят посольство. До этого времени не следует предпринимать никаких действий, которые могли бы помешать поступательному движению американо-советских отношений.


Подписано от имени Джозефа Дэвиса, посла


Прежде чем покинуть штаб-квартиру НКВД, Киров поднялся на четвертый этаж, где обнаружил Елизавету, сержанта Гаткину и капрала Короленко в комнате с пожарными ведрами, которые как раз садились пить чай.


Сержант Гаткина хлопнула рукой по пустому ящику рядом с собой. "Как раз вовремя, майор",


"У меня есть хорошие новости", - объявил Киров, занимая свое место на грубом деревянном сиденье.


" Надеюсь, повышение, " сказала Гаткина. "Самое время, чтобы тебя произвели в полковники".


" Вовремя! " эхом откликнулся капрал Короленко.


Гаткина повернулась и уставилась на нее. "Ты должен повторять все, что я говорю?"


Короленко изо всех сил старалась выглядеть обиженной, задрав нос и глядя в другую сторону, как будто внезапно была очарована стеной.


"Ну, нет, " начал Киров, " это не повышение. Не совсем это."


"Это скандал?" - спросила капрал Короленко, не в силах сдержать своего негодования. "Потому что я люблю скандалы".


"Тогда найди себе какого-нибудь генерала, чтобы соблазнить!" - проворчала сержант Гаткина.


"Я мог бы", - ответил Короленко, потягивая обжигающий чай. "Я просто мог бы".


" Выкладывайте, майор! " скомандовала Гаткина, не обращая внимания на их разницу в звании.


"Это о Пеккале", - объяснил Киров.


При упоминании Инспектора дрожь, казалось, прошла по комнате.


" А что насчет него? " спросила Елизавета.


"Товарищ Сталин отдал мне новые приказы. Я больше не привязан здесь, в Москве. Я должен искать Инспектора, куда бы это меня ни привело. Он сказал мне прочесать всю землю, если понадобится! И это именно то, что я намерен сделать. Всплыли новые доказательства. Я не могу говорить об этом. Пока нет. Но я могу сказать вам, что есть шанс, хороший шанс, что Пеккала все еще может быть жив."


Некоторое время не было ничего, кроме тишины.


" Перерыв на чай окончен! " объявила сержант Гаткина. "Возвращайся к работе, Короленко".


"Но я только что сел!" - запротестовал капрал.


"Тогда ты можешь просто снова встать!"


Что-то бормоча, Короленко вышел из комнаты, сопровождаемый сержантом Гаткиной, которая мягко положила свою узловатую руку на плечо Елизаветы. "Не ты, дорогой", - сказала она.


И тогда были только Киров и Елизавета.


"Что я сказал?" - спросил Киров. "Почему они вот так ушли?"


Елизавета медленно вдохнула. "Потому что они знают, что я с ужасом ждал того дня, когда ты принесешь мне подобные новости".


"Новости о том, что Пеккала...?"


"Да", - решительно сказала она ему.


"Но я думал, ты будешь доволен!"


"Тебе никогда не приходило в голову, что я мог бы пожелать, чтобы он никогда не возвращался?"


"Конечно, нет!" - ответил Киров. "Я тебя не понимаю, Елизавета".


"Ты знаешь, что когда сержант Гаткина услышала, что ты работаешь с Пеккалой, она дала тебе шесть месяцев жизни?"


"Зачем ей это делать?"


"Из-за того, что каждый может увидеть. Кроме тебя, очевидно."


"И что бы это могло быть?" - требовательно спросил он.


"Смерть путешествует с этим человеком", - сказала она. "Его тянет к этому, и оно тянется к нему".


"И все же он выжил!"


"Но те, кто его окружал, этого не сделали. Разве ты не видишь? Он подобен ягненку, который ведет других овец на заклание."


"Это смешно!" - засмеялся Киров. "Прислушайся к себе".


Но Елизавета не улыбалась. "Когда я впервые посмотрел в глаза Пеккале, я точно знал, почему царь выбрал его".


"И почему это так?"


"Из-за того, кто он есть".


- Ты имеешь в виду, из-за того, кто он такой."


"Нет, это не то, что я имею в виду. Если ты отправишься туда, " Елизавета ткнула пальцем в стену, " на поиски этого человека, боюсь, ты никогда не вернешься.


"Даже если бы это было правдой, какой у меня выбор? Сталин отдал мне приказ!"


"Искать его, да, но насколько усердно ты будешь искать, зависит от тебя".


Выражение растерянного разочарования тенью пробежало по лицу Кирова. "Даже если бы у меня не было приказов, ты знаешь, что бы я сделал".


Она кивнула. "И именно поэтому я боюсь".


*


Слова Елизаветы все еще отдавались эхом в его голове, Киров вернулся в офис.


Он немедленно приступил к работе. Убрав все со своего стола, он разложил карту Украины. Губы Кирова беззвучно шевелились, когда он шептал названия мест, о которых никогда раньше не слышал. Большой двор, Дубовая, Минцево. Его ошеломила необъятность этого места.


Если Пеккала действительно где-то там, подумал Киров, где-то в этой глуши незнакомых имен, тогда почему он проделал весь этот путь до Москвы только для того, чтобы снова исчезнуть, так и не выйдя на связь?


Погруженный в свои мысли, Киров инстинктивно потянулся к своей трубке и истощающемуся запасу хорошего табака, который он хранил в ящике своего стола. Табак хранился в старом кожаном кисете, таком старом и потертом, что светлые крошки просачивались сквозь разорванные швы каждый раз, когда он брал его в руки. Вспомнив о новом кисете, подаренном ему Линским, Киров выудил его из кармана. Мгновение он изучал кожу, вертя ее в руках, как будто морщины на ее ткани, которые изгибались и блуждали, как дороги на карте, которая лежала под ней, могли дать ему какой-то ключ к разгадке ее первоначального владельца. Ничего не найдя, он развязал шнурок, скреплявший кисет, и вывернул его наизнанку, чтобы убедиться, что в нем нет пыли и песка, прежде чем набивать кисет табаком.


Тогда он заметил маленький черный символ, выжженный на шкуре. На нем было изображено нечто похожее на две запятые, обращенные друг к другу. Под запятыми был треугольник, кончик которого торчал вверх между скобками. Под треугольником были цифры 243.


Это было просто клеймо кожевника, подобное которому он видел на кожаных седлах, когда его родители держали таверну в деревне под названием Торджук по дороге между Москвой и Петроградом.


Путешественники прибывали в любое время дня и ночи, и обязанностью Кирова было присматривать за их лошадьми, снимать седла, чистить их и кормить перед отъездом. Почти на каждом седле было какое-то клеймо на коже, а иногда и несколько, нанесенных не только мастерами, изготовившими седло, но и их владельцами. Кирову всегда казалось, что разных клейм столько же, сколько седел, которые он снимал со спин усталых лошадей.


Он знал только одного человека, у которого могла быть хоть какая-то идея, как отследить такой символ, - сапожника по имени Подольски. После разочарования, вызванного встречей с Лазаревым, Киров питал слабую надежду на то, что этот крошечный символ может приблизить его к Пеккале. Но он знал, что должен попытаться, хотя бы ради тщательности. Со стоном он поднялся на ноги и направился обратно вниз.


На этот раз Киров не поехал на машине, а вместо этого пошел пешком, пересекая город своей особенной раскачивающейся походкой, каблуки его ботинок искрились от булыжников.


Подольски владел магазином по ремонту обуви на боковой улице напротив Лубянской площади. Его близость к штаб-квартире НКВД и тот факт, что он специализировался на военной обуви, означали, что почти все его клиенты состояли из сотрудников внутренней безопасности.


В отличие от витрины Лински, на которой, по крайней мере, были выставлены товары его ремесла, украшенные самыми уродливыми манекенами, которые Киров когда-либо видел, витрина Подольски не имела ничего общего с обувью. Пыльное пространство было завалено старыми книгами, шляпами и странными перчатками, которые Подольски подобрал на улице. Этой коллекцией осиротевших реликвий руководил старый мэнский кот, который, казалось, никогда не вставал со своей меховой подушки.


Как раз перед тем, как войти в магазин, Киров остановился и огляделся. У него снова возникло ощущение, что за ним наблюдают. Но боковая улица была пуста, как и Лубянская площадь. Ни одно лицо не маячило в дверях штаб-квартиры НКВД или в закрытых ставнями окнах наверху. И все же он испытал ни с чем не сравнимое ощущение прожигающего его взгляда, похожего на солнечную точку, сфокусированную через увеличительное стекло. Я действительно схожу с ума, сказал он себе. Если бы Сталин знал, что творится у меня в голове, он бы разорвал мой пропуск на спецоперацию и вышвырнул меня на улицу. Если бы я только мог поговорить с кем-нибудь об этом, подумал он, но единственный, кто понял бы, это Пеккала. Я не могу ни словом обмолвиться об этом Елизавете. Она уже думает, что я сумасшедший из-за того, что не бросаю эти поиски. Я люблю ее, подумал он. Я просто не знаю, могу ли я доверять ей. Не с чем-то подобным. Можете ли вы любить кого-то и все еще не доверять ему? он задумался. Или только безумцам приходят в голову такие мысли?


В магазине Подольски пахло полиролью, клеем и кожей. Ряды отремонтированных ботинок, отполированных до зеркального блеска, стояли на полках в ожидании своих владельцев, в то время как сапоги, все еще нуждающиеся в ремонте, грудой лежали на полу.


Подольски был приземистым, широкоплечим мужчиной, чье тело выглядело так, словно было создано для поднятия тяжелых предметов. Пара очков висела на засаленном шнурке вокруг его шеи, похожей на ствол дерева. На его узловатых ногах была пара старых сандалий, настолько изношенных годами использования и небрежением, что, если бы их принес клиент, он отказался бы их чинить.


"Я только что починил твои ботинки!" - пробормотал Подольски, когда увидел Кирова. Он сидел на деревянном бруске, который был задрапирован куском старого ковра, с молотком в одной руке и армейским ботинком, зажатым в другой. Ботинок был установлен на грязной железной раме, которая напоминала ветви дерева. Концы каждой ветки были сформированы в форме клювов больших уток, каждый из которых соответствовал размеру и типу обуви, которую Подольски ремонтировал. В зубах Подольски было зажато с полдюжины миниатюрных деревянных колышков, используемых для крепления новой кожаной подошвы. Когда он заговорил, колышки подергивались на его губах, как будто это были лапки какого-то маленького существа, пытающегося вырваться у него изо рта.


"Я здесь не по поводу моих ботинок, товарищ Подольский", - ответил Киров. "Я пришел, потому что мне нужна твоя помощь".


Подольски сделал паузу, подняв молоток. Затем он повернул голову набок и выплюнул застрявшие в зубах колышки. Опустив молот на бок, он позволил ему выскользнуть из пальцев. Тяжелое железо с глухим стуком упало на пол. "В последний раз, когда кто-то попросил меня о помощи, я закончил тем, что два года сражался на фронте. И это было во время последней войны! Не говори, что ты мне снова звонишь!"


Не обращая внимания на вспышку гнева Подольски, Киров протянул ему кусок кожи от табачного пакетика. "Ты узнаешь этот символ?"


Не отрывая глаз от размытого шрама клейма, Подольски скользнул пальцами по шнурку, прикрепленному к его очкам, и водрузил их на кончик носа. "Цифры 243 - это дата, когда была выделана эта кожа. Это означает "второй рабочий квартал 1943 года", то есть где-то в июне или июле этого года. Но этот символ, " он прищелкнул языком, " я никогда раньше не видел. Таких символов тысячи, и все они выглядят более или менее одинаково. Пытаться изолировать хотя бы одного из них - все равно что таскать воду через сито."


"Это то, чего я боялся". Киров уже сожалел о том, что покинул комфорт своего офиса.


"Вам пришлось бы прочесть всю книгу", - сказал Подольски.


"Книга?" - спросил Киров. "Есть книга с этими символами?"


"Большая книга, но на ее прочтение ушли бы часы".


"Где я могу его найти?" Киров нетерпеливо оборвал его.


Со стоном Подольски поднялся на ноги и подошел к витрине своего магазина. "Он у меня где-то здесь".


"Найди его, Подольски! Это может быть очень важно."


"Терпение, майор. Терпение." Он остановился, чтобы почесать за ухом своего кота. "Ты должен быть здесь как мой друг. Он никогда не спешит."


"У меня нет времени на терпение!" - ответил Киров.


Подольски поднял толстый том, набитый мясистыми серыми страницами. "Тогда удачи вам, майор", - сказал он, бросая книгу Кирову, - "потому что вы найдете там тысячи таких маленьких марок".


Книга ударила Кирова в грудь, почти выбив из него дух.


"Вероятно, он где-то там", - продолжил Подольски, возвращаясь к деревянному блоку. Он задумчиво поправил кусок ковра, прежде чем снова сесть. "Если только это не советский бренд, в таком случае вам совершенно не повезло. В любом случае, я бы не знал. Я даже никогда не заглядывал в это."


Киров огляделся в поисках стула, но его не было, поэтому он опустился на пол, прислонившись спиной к стене, и положил книгу на колени. Он как раз собирался открыть его, когда внезапно остановился. "Зачем тебе вообще эта книга, Подольски, если ты никогда в нее не заглядывал?"


"Правительство дало это мне. Я сказал им, что не хочу этого, но они сказали, что таков закон. У меня должен быть экземпляр, как и у любого другого, кто работает с кожей в этой стране."


"Но почему?"


"Вся кожа, которую я использую для починки обуви и ремней, и все остальное, что поступает через эту дверь, должно поступать с одобренной государством кожевенной фабрики. У каждого кожевенного завода есть свой собственный символ. Обычно они ставят метки по внешним краям. Вы найдете их в каждом углу, в тех частях шкуры, которые не имеют одинаковой толщины или имеют слишком много складок. Обычно их выбрасывают как металлолом, или превращают в шнурки, или, " он бросил пачку табака через пол Кирову, " превращают в безделушки вроде этих. Пока одна из этих марок стоит на шкуре, когда я ее покупаю, мне не о чем беспокоиться. Но если меня поймают на использовании кожи, которая не была одобрена, хороша она или нет, тогда у меня проблемы. И, учитывая мою клиентуру, майор, я бы предпочел не рисковать."


"Ты хочешь сказать, что тебе приходится просматривать всю эту книгу каждый раз, когда ты покупаешь шкуру для починки обуви?"


"Вся моя кожа поступает с двух или трех местных кожевенных заводов. Я знаю их символы наизусть. Одно я могу вам сказать, майор, откуда бы это ни пришло, это далеко не рядом с Москвой."


Киров начал листать хрупкие страницы.


Подольски вернулся к работе, предварительно аккуратно вставив в зубы новый набор деревянных колышков.


Кожевенные заводы были перечислены в алфавитном порядке, рядом с каждым из них был отмечен символ, и Подольски был прав - нужно было перебрать тысячи. После получаса разглядывания символов все они стали выглядеть одинаково. Казалось, они прыгают по тонкой бумаге, как будто в книге было гнездо, полное насекомых. Киров продолжал терять концентрацию, погружаясь в мечты наяву, только для того, чтобы очнуться от них и понять, что он переворачивал страницы, не глядя на них должным образом. Ему пришлось вернуться и посмотреть на них снова.


"Мне пора возвращаться домой", - сказал Подольски. "Моя жена будет гадать, что случилось".


"Терпение, Подольский", - ответил Киров. "Подумай о своей кошке".


"Он не женат", - проворчал Подольски. "Он может позволить себе быть терпеливым".


Два часа спустя, когда Подольски закрывал свою мастерскую на день, подметая пол в поисках обрезков кожи и деревянных колышков со следами зубов, Киров обнаружил символ среди кожевенных заводов, начинающихся с буквы К. К тому времени он был настолько ошеломлен, что ему пришлось некоторое время смотреть на это, прежде чем он смог убедиться. - Кожевенный кооператив "Колоденка", - прочитал он вслух.


Метла Подольски с шелестом остановилась на полу. "Колоденка! Где, черт возьми, это?"


"Понятия не имею, " ответил Киров, " но где бы это ни было, я направляюсь туда".


"Тогда я надеюсь, что это какое-нибудь место под солнцем". Подольски поставил свою метлу в угол. Сняв с полки над головой небольшую банку мясного фарша, он открыл ее ключом, прикрепленным сбоку. Крышка открутилась спиралью, как старая часовая пружина. Затем он высыпал корм в миску и поставил ее на подоконник для кошки.


Двое мужчин вышли в сумерки.


Пока Подольски запирал магазин, Киров беспокойно оглядел улицу.


"Вы кого-то ждете?" - спросил Подольски.


"Хотел бы я быть таким", - пробормотал Киров. "Тогда, по крайней мере, я мог бы объяснить, почему мне всегда кажется, что за мной наблюдают".


"За тобой наблюдают", - сказал ему Подольски.


"Но кем?"


Подольски постучал по стеклу витрины своего магазина, привлекая внимание Кирова к мэнскому коту. Глазами, зелеными, как крыжовник, оно смотрело прямо в его душу.


*


"Вы идете куда?" - требовательно спросил Сталин.


"В деревню Колоденка на западной Украине", - ответил Киров. "Я полагаю, что Пеккала, возможно, был там недавно, или, во всяком случае, где-то поблизости".


"И на чем это основано?"


Киров сделал паузу. Он знал, что не может сказать Сталину правду. Поступить так означало бы подписать смертные приговоры Линскому и Поскребичеву. "Необоснованные доказательства", - категорично заявил он.


В этот момент в приемной Поскребичев пробормотал про себя благодарственную молитву. Как обычно, он подслушивал через систему внутренней связи между своим столом и столом Сталина. Передача послания Лински майору была величайшим актом веры, который он когда-либо предпринимал, и дни с тех пор были наполнены ужасом при виде каждого незнакомого лица, с которым он сталкивался в коридоре, каждого шума за дверью его квартиры. Даже случайные взгляды людей, мимо которых он проходил на улице, заставляли пот собираться на его лице подобно россыпи жемчужин. Когда Киров проходил мимо по пути в кабинет Сталина, он не сказал Поскребичеву ни слова. Киров даже не посмотрел в его сторону, что заставило сердце Поскребичева полностью выйти из-под контроля и трепыхаться в груди, как птицу, пойманную в непрочную клетку из ребер. Как только Киров вошел в кабинет Сталина, Поскребичев наклонился вперед и дрожащими пальцами включил интерком, чтобы услышать каждое слово о том, что, как он был уверен, было его неминуемой гибелью.


"Другими словами, " сказал Сталин, - вам не на что опереться, кроме новых слухов".


"Совершенно верно, товарищ Сталин. Слухи - это все, что у нас есть."


"Как ты планировал добраться до этого места? Кодо. ."


"Колоденка. Я взглянул на карту и обнаружил, что ближайший аэродром находится недалеко от города Ровно, всего в нескольких километрах от Колоденки."


"Ровно". На лице Сталина промелькнуло узнавание. "Это страна партизан".


"Да, и я верю, что вполне возможно, что Пеккала жил среди них".


"Я полагаю, это не должно вызывать удивления, учитывая, сколько неприятностей они причинили нам в этом регионе".


" Неприятности? " спросил Киров. "Но газеты полны сообщений об их героизме в боях в тылу".


Сталин издал один саркастический смешок. "Конечно, мы называем их героями! Это звучит намного лучше, чем правда."


"А что такое правда, товарищ Сталин?"


"Правда, " прогремел Сталин, " как всегда, сложна. И люди не хотят осложнений. Они хотят простого повествования. Они хотят знать, кто хороший, а кто нет. Некоторые из них храбро сражались против фашистов, но другие сражались бок о бок с ними, когда волна войны текла в другую сторону. Среди них есть герои, но есть и предатели. Решить, что есть что, стало очень сложно. Существует даже опасность, что некоторые из них могут направить свое оружие против нас, теперь, когда мы отвоевываем этот уголок страны. Ситуация стала настолько серьезной, что буквально на прошлой неделе я отправил полковника Виктора Андрича в Ровно с заданием разобраться в этом беспорядке. Если кто и знает, где может скрываться Пеккала, то это Андрич. Я позабочусь о том, чтобы у вас были рекомендательные письма, которые гарантируют его полное сотрудничество в ваших поисках. Тем временем вы можете запросить любое транспортное средство, которое вам может понадобиться, чтобы добраться туда. Но тебе лучше уйти сейчас, Киров. Если Андрич провалит свою миссию, война между Красной армией и партизанами может начаться со дня на день."


Две минуты спустя Киров шагал по коридору, направляясь к ближайшему аэродрому и первому попавшемуся самолету, который, возможно, направлялся на запад. Затем он услышал, как кто-то зовет его по имени. Киров обернулся и понял, что это Поскребычев, скачущий к нему неровным галопом. Равновесие Поскребичева нарушил сверток, завернутый в бумагу и перевязанный бечевкой, который он нес под мышкой.


"Только не снова", - пробормотал Киров себе под нос. Он избегал даже зрительного контакта с Поскребичевым по пути в кабинет Сталина. Учитывая риск, на который они оба пошли, скрывая информацию от Сталина, чем меньше эти двое имели общего друг с другом, тем лучше, по крайней мере, на данный момент. И вот, вот был Поскребычев, скачущий по Кремлю и выкрикивающий его имя, как будто каждый в России знал их секрет.


Поскребычев резко затормозил перед Кировым. Он попытался заговорить, но так запыхался, что сначала даже не мог говорить. Вместо этого он поднял один палец, кивнул, затем наклонился и положил одну руку на колено, пытаясь отдышаться. В другой руке он продолжал сжимать пакет, который принес с собой. " У меня есть кое-что для тебя, " выдохнул он, все еще уставившись в пол.


"Что-нибудь для меня?"


Поскребычев кивнул, тяжело дыша.


Мимо прошла женщина, направлявшаяся в архив, с пачкой папок в руках. Она подозрительно посмотрела на них, а затем поспешила своей дорогой.


Киров улыбнулся ей и похлопал Поскребичева по плечу, как будто они были лучшими друзьями. Затем он наклонился, пока его губы почти не коснулись уха Поскребычева. "Что, черт возьми, ты делаешь?" прошептал он, его зубы сжались в оскале, похожем на оскал черепа. "Ты хочешь, чтобы нас обоих убили?"


С последним вздохом Поскребычев выпрямился. Его лицо было печеночно-красного цвета. "От Линского", - объявил он, всовывая посылку в руки Кирова. " Ваша новая туника, майор.


Киров совсем забыл об этом. "Ну, " сказал он взволнованно, - я не знаю, как вас благодарить".


"Просто верни его", - прошептал Поскребычев. "Этого будет более чем достаточно".


Письмо найдено 1 ноября 1937 года, завернутым в камень у входа в посольство США, дом Спано, Моховая улица, Москва.


(Почтовый штемпель: отсутствует.)


Дорогой посол Дэвис,


В июле этого года я отправила вам письмо по поводу ареста моего мужа Уильяма Х. Васко из Ньюарка, штат Нью-Джерси, российской полицией в нашем доме в Нижнем Новгороде, где он работал мастером на автомобильном заводе Ford Motor.


Я несколько раз приходил в посольство, чтобы узнать, ответили ли вы на мое письмо, но ваш секретарь, мистер Сэмюэл Хейс, сказал мне, что у вас нет комментариев по этому вопросу.


Я не могу поверить, что это правда.


Посол, мой муж пропал без вести почти пять месяцев назад, и за это время я не получила ни слова о его местонахождении или даже о преступлении, которое он предположительно совершил. В августе моим детям и мне сказали освободить наш дом, чтобы освободить место для новой семьи рабочих, и с тех пор мы живем в приюте для бездомных здесь, в Москве.


Я хотел бы вернуться в Америку, но у меня нет денег, а у нас отобрали паспорта, когда мы впервые прибыли в Советский Союз. Нам сказали, что мы вернем их, но этого так и не произошло.


Теперь я верю, что за нами следят, и я не осмеливаюсь обратиться в посольство лично.


Посол Дэвис, я обращаюсь к вам как к американскому гражданину с просьбой помочь мне, моему сыну и дочери.


Искренне,


Бетти Джин Васко


На следующий день из-за слабого дождя двухместный самолет Поликарпова УТИ-4 с ревом выехал на полосу газона, которая проходила рядом с железнодорожными путями, в нескольких километрах к северо-западу от Ровно. "Поликарпов", обычно используемый в качестве учебного самолета, был введен в эксплуатацию ранее в тот день, когда Киров, в своем идеально сидящем новом кителе, прервал первый день обучения молодого пилота полетам. Вскоре после того, как Киров передал инструкции недавно созданному гарнизону Красной Армии в Ровно о том, что по прибытии ему потребуется транспорт, "Поликарпов" взял курс на запад, пилот-инструктор все еще громко протестовал в наушниках, а студент стоял в одиночестве на взлетно-посадочной полосе, наблюдая, как самолет поднимается в облака.


На краю взлетно-посадочной полосы стояли руины здания, в котором когда-то размещался наземный диспетчер. Все, что от него теперь осталось, - это силуэт пепла, и запах сырого, сгоревшего дерева заполнил легкие Кирова, когда он шел к забрызганному грязью американскому джипу Willys, одному из тысяч, отправленных в Россию в рамках программы Ленд-Лиза, который ждал его у железнодорожных путей. Рельсы, разрушенные отступающей немецкой армией, извивались в воздухе, как гигантские змеи, заколдованные из корзины.


Единственной вещью, которую Киров носил с собой, была холщовая сумка с деревянной застежкой, предназначенная для армейского противогаза. От его первоначального содержимого избавились в пользу "Уэбли" Пеккалы : коробка с патронами, половинка черствого хлеба и кусок сушеной рыбы, завернутый в носовой платок.


Водителем джипа был мужчина с толстой шеей, широким лбом и узкими глазами, верхняя часть его тела была укутана в телогрейку. Куртка. Коричневая хлопковая оболочка телогрейки выцвела после стирки в бензине, который солдаты на фронте часто использовали вместо мыла и воды. Белый пух хлопка-сырца, которым была набита куртка, проглядывал из-за многочисленных разрывов на ткани.


"Добро пожаловать, товарищ майор!" - сказал водитель. "Я ваш водитель, сержант Золкин".


Киров забрался в джип, бросив сумку на пол у своих ног. Сиденья пахли потом и застарелым дымом. " Вы не знаете, где я могу найти полковника Андрича? - спросил я.


"Есть, товарищ майор!" - воскликнул водитель, и широкая улыбка осветила его лицо. "Он ожидает тебя".


Вскоре джип мчался по грязным дорогам, его дворники дергались взад-вперед, как усики насекомого, смахивая капли дождя с ветрового стекла.


"Так вы приехали из Москвы?" - спросил Золкин.


"Это верно".


"Посетить этот великий город было моей мечтой".


"Что ж, " сказал Киров, - возможно, когда-нибудь ты туда доберешься".


"Мне недолго осталось ждать, товарищ майор! Видите ли, меня одолжил вам коммандер Якушкин, который командует гарнизоном Красной Армии здесь, в Ровно. Этот джип принадлежит ему, как и мне. Командира Якушкина скоро переведут в Москву, и я буду путешествовать с ним. Как только я окажусь там, я намерен осуществить мечту своей жизни, которая заключается в том, чтобы пожать руку великому товарищу Сталину."


Хотя Киров знал, что шансы против этого действительно невелики, он ничего не сказал, чтобы охладить энтузиазм сержанта.


К этому времени они въехали на окраину Ровно.


Когда две белые курицы бросились врассыпную из-под тяжелых шин джипа, Киров взглянул на заброшенные дома, их соломенные крыши поникли, как спины загнанных лошадей. Он задавался вопросом, сколько времени потребуется, чтобы восстановить такую деревню, как эта. Возможно, подумал он про себя, они даже не будут пытаться. Вот что случилось с таверной его семьи после открытия железной дороги между Ленинградом и Москвой. В течение года или двух движение по старой дороге почти прекратилось. Не хватало посетителей, чтобы поддерживать таверну открытой, и ей пришлось закрыться. Здание оставили гнить. Он видел его только один раз с тех пор, как его семья переехала, однажды зимним днем, когда проезжал мимо в поезде, направлявшемся в Ленинград. К тому времени крыша рухнула. Трубы, по одной на обоих концах таверны, наклонились, словно проваливаясь в руины того, что когда-то было столовой. Одну сторону здания заметало снегом, и неровные зубы разбитых оконных стекол блестели от инея. Ему показалось удивительно красивым видеть, как здание, некогда бывшее центром его вселенной, уступило силе тяжести времен года.


Блуждание его мыслей было прервано, когда джип внезапно остановился, почти боком провалившись в грязь.


"Что случилось?" - спросил Киров, который едва спасся от того, чтобы его выбросило из машины.


Золкин не ответил. Он оставил двигатель включенным и выскочил из-за руля, вытаскивая пистолет из-за пояса.


Увидев пистолет, Киров вытащил свой "Токарев", выпрыгнул из машины и нырнул в широкую канаву, которая была по грудь в воде. Щелчок пистолета сержанта был последним, что Киров услышал перед тем, как уйти под воду. Мгновение спустя он вынырнул на поверхность, выплевывая полный рот маслянистой жижи. Стрельба продолжалась, но Киров не мог сказать, во что стрелял водитель, поскольку его обзор был закрыт стеной грязи перед ним. Он вскарабкался по краю канавы, одной рукой цепляясь за грязный склон, а другой все еще сжимая пистолет.


Стрельба внезапно прекратилась, и Киров понял, что магазин мужчины, должно быть, пуст. Он перекатился на спину и дослал патрон в патронник "Токарева", заметив свою кепку, плавающую вверх дном в воде канавы, как детская кривобокая лодка.


Киров осторожно поднял голову, готовый отразить засаду, в которую, он был уверен, они, должно быть, загнали. Вместо этого он увидел водителя, стоящего посреди дороги с пистолетом, заткнутым за пояс. В каждой руке мужчина держал по мертвому цыпленку. "Что, черт возьми, вы делаете, товарищ майор?" - спросил сержант.


Впервые Киров почувствовал холодную слизь, которая заполнила его ботинки, струйки песка, стекающие в глаза, и привкус грязной воды, едкий и металлический в его слюне. "Что я делаю?" он взревел в ответ. Затем он плюхнулся обратно на дно канавы, поднял свою шляпу и нахлобучил ее на голову. "Если ты так водишь машину, " крикнул он, " я не думаю, что ты долго продержишься в Москве! И что ты делаешь с этими птицами?"


"Они, конечно, и для тебя тоже", - сказал ему водитель, бросая цыплят на заднее сиденье автомобиля, забрызгивая сиденья кровью и перьями.


Киров не ответил. Он вернулся к джипу, забрался внутрь и уставился на дорогу. Вода сочилась с его кепки и стекала по щеке.


" Я просто не мог пройти мимо... " начал объяснять сержант.


"Это была совершенно новая форма!" - перебил Киров.


Они закончили свое путешествие в тишине.


Клубы дыма змеились вверх из разрушенного центра города, скрывая пыльно-голубое небо. Из того, что Киров мог видеть, ни один дом не остался нетронутым.


Джип медленно продвигался вперед по битому стеклу и кускам разбитого камня. Тут и там рабочие бригады, составленные из немецких пленных, разбирали завалы, укладывая почерневший от огня кирпич за кирпичом в ржавые тачки.


В том, что когда-то было витриной магазина, стоял женский манекен, обнаженный, если не считать шлема, который кто-то надел ей на голову. Вытянув одну руку, ее раскрошившиеся гипсовые пальцы, казалось, манили их, как у прокаженного, просящего милостыню.


Посреди этой разбомбленной улицы их продвижение было остановлено огромной воронкой, на дне которой лежал перевернутый 20-тонный российский танк Т34. Не было никакого способа обойти ни с одной, ни с другой стороны.


Киров выбрался из джипа, закинув на плечо сумку, которая не промокла в канаве. Оставив джип позади, двое мужчин продолжили путь пешком.


Докладная записка Сэмюэля Хейса, секретаря посольства США в Москве, послу США Джозефу Дэвису, президенту отеля, Париж, 5 ноября 1937 г.


Посол - Я хотел бы обратить ваше внимание на прискорбное положение миссис Уильям Васко, которая, как вы, возможно, помните, писала вам ранее в этом году по поводу ареста ее мужа Уильяма Васко, рабочего завода Ford в Нижнем Новгороде. Как вы и инструктировали, никаких комментариев по поводу ареста сделано не было. Миссис Васко и двое ее детей, которые, по ее мнению, сейчас находятся под наблюдением советской полиции, сейчас живут в приюте для бездомных здесь, в Москве.


Мистер Васко - лишь один из сотен арестованных американских граждан, о которых сообщалось в этом году. Я полагаю, что реальное число может исчисляться тысячами. Советское правительство не предоставило нам никакой информации ни по одному из этих случаев, и в настоящее время у нас нет возможности установить местонахождение этих людей.


Могу ли я призвать вас, посол, использовать ваше значительное влияние на товарища Сталина, чтобы открыть окно в это явление, чтобы мы могли предпринять шаги к предоставлению этим гражданам нашей страны юридической помощи, которая принадлежит им по праву?


Мне нет нужды говорить вам, что, поскольку зима уже на носу, может возникнуть значительная негативная огласка, если распространится слух о том, что американские женщины и дети замерзают до смерти на улицах Москвы, в то время как наше собственное посольство не предпринимает никаких действий.


Искренне,


Сэмюэл Хейс, секретарь посольства США в Москве


Несмотря на повреждения, Ровно все еще подавал признаки жизни.


Женщина с перепачканными сажей руками копалась в сломанном комоде, который каким-то образом оказался посреди дороги. Она достала аккуратно сложенные майки и носовые платки, перекинув несколько через руку, чтобы унести. Остальные она сложила, покрыв их дымчатыми отпечатками пальцев, и убрала в ящик.


На соседней улице мимо них прошел мальчик в кожаном летном шлеме пилота. На шее у него был пояс с патронами для пулемета, похожий на пояс православного священника.


На широком бульваре, проходящем через центр города, группа солдат сгрудилась вокруг обломков немецкого самолета. Они отпиливали куски алюминиевых крыльев и плавили металл на огне. Как только алюминий расплавился, они вылили его в форму в форме ложки, которую вырезали в кирпиче. Поверх этого они положили еще один кирпич и связали их вместе проволокой. У них была линия по производству кирпичей, сложенных вдоль тротуара, и десятки новеньких ложек охлаждались в ведре с водой.


Самолет был немецким "Фокке-Вульфом" Fw 190, хотя сейчас от него мало что осталось. Лопасти винта были срезаны вместе со всей хвостовой частью, которая теперь лежала на другом конце улицы. Сквозь камуфляжную окраску просвечивал голый металл, чьи размытые черно-зеленые разводы напоминали рисунок на спине макрели.


В искореженной кабине, без летного шлема, сидел пилот, все еще пристегнутый ремнями к своему креслу. Его подбородок покоился на груди. Его глаза были закрыты. Он выглядел почти мирно, если не считать обломка пропеллера длиной с человеческую руку, который торчал у него из груди.


Они пошли дальше, перешагивая через деревянные балки, вспученные и почерневшие от огня, который превратил их в обугленный материал.


Наконец, они остановились возле дома, входную дверь которого снесло ветром, оставив только деревянные обломки. Теперь на его месте висел кусок джутового мешка.


Золкин откинул мешковину и указал на лестницу, которая пьяно накренилась вбок, спускаясь в темноту. Откуда-то снизу доносился стук пишущих машинок. "Полковник Андрич здесь, внизу".


Оставив Золкина ждать в его джипе, Киров спустился по лестнице. Внизу он вошел в маленькую комнату с низким потолком, где вдоль стен были сложены ящики с винтовками, гранатами, фугасами, консервированными пайками и полевыми телефонами.


В центре этой комнаты две женщины смотрели друг на друга через единственный стол. На них были тяжелые армейские юбки до колен и гимнастерки. Воздух наполнился звуком нажатия клавиш, прерываемым шелестом копировальной бумаги и свистом и звоном от удара по возвратному рычагу. Каждый был настолько поглощен своей работой, что даже не поднял глаз, чтобы посмотреть, кто вошел в комнату. Женщины курили, печатая. Пепел упал среди ключей.


"Я ищу полковника Андрича", - объявил Киров.


Только теперь женщины подняли глаза.


"Туда", - сказала одна из них, указывая подбородком на узкий туннель, который был прорыт в подвал соседнего здания, от которого над землей осталась только груда обломков. Провода вдоль тускло освещенного коридора поддерживались изогнутыми ложками, воткнутыми в голую земляную крышу.


В конце этого туннеля Киров попал во второй подвал, где по углам было сложено еще больше боеприпасов. Некоторые из этих ящиков были открыты, в них лежали стопки винтовок Мосина-Нагана и пистолетов-пулеметов ППШ. Брезентовые стропы обвивались вокруг их полированных деревянных опор, как виноградные лозы оливкового цвета. В другой коробке, сделанной из цинка и обтянутой оторванной фольгой, находились сотни патронов. Латунные патроны поблескивали в тусклом свете свечи, горевшей на перевернутом топливном баке в центре комнаты.


Киров никогда раньше не видел такого количества оружия. К запаху сырости, оружейного масла и свежей краски от ящиков с боеприпасами примешивался резкий затхлый запах пота, табачного дыма и марципановый привкус аммонитовой взрывчатки.


Несколько человек также были втиснуты в это пространство. Единственным, кто был одет в полную военную форму, был офицер Красной Армии, сидевший на шатком стуле и замотанный бинтом, закрывавшим одну сторону его лица. Кровь просочилась вдоль линии его челюсти.


Там были еще двое, каждый из них был одет в смесь военной и гражданской одежды. Растрепанные и неопрятные бороды обрамляли их грязные, обожженные ветром щеки.


Партизаны, подумал Киров, страх и любопытство смешались в его сознании, когда он изучал ассортимент трофейных немецких ботинок, русских фляг и гражданских пальто, таких залатанных и рваных, что они больше походили на пугала, чем на людей. Партизаны были увешаны оружием. Гранаты, ножи и пистолеты свисали с их поясов и перекладин, как гротескные украшения.


В центре их внимания был крупный лысый мужчина в сером свитере с высоким воротом, который сидел в задней части комнаты за столом, сколоченным из сорванной с петель двери и стоявшим на двух пустых бочках из-под горючего. Густые темные брови мужчины резко выделялись на безволосом лице, а его похожие на наковальни руки лежали плашмя на заваленной бумагой поверхности, как будто он ожидал, что все это унесет внезапный порыв ветра. Рядом с бумагами на столе стояли свеча в деревянной чашке и гражданский телефон, поблескивающий, как большая черная жаба.


Один за другим мужчины повернулись и уставились на Кирова. Глаза партизан сузились от презрения, когда они увидели красные золотые звезды, пришитые к каждому предплечью Кирова, указывающие на его статус комиссара.


"Полковник Андрич", - сказал Киров, обращаясь к раненому офицеру.


Но ответил не офицер.


"Я полковник Андрич, " представился мужчина в свитере с высоким воротом, " а вы, должно быть, майор Киров".


Киров щелкнул каблуками. "Товарищ полковник!"


"В данный момент я очень занят, " сказал Андрич, " так что, если вы меня извините, комиссар. . Не дожидаясь объяснений от Кирова, полковник снова переключил свое внимание на партизан. "Как я уже говорил, мы можем защитить тебя".


"Единственные люди, от которых нам нужна защита, - это ваши!" - ответил высокий и жилистый мужчина, чья куртка из овчины туго перетягивалась на поясе кожаным ремнем, на пряжке которого были эмблемы офицера СС, серый орел и свастика, окруженные словами: "Meine Ehre Heisst Treue" - Моя честь - верность. "Кто говорит от нашего имени в Москве? А как насчет Центрального партизанского командования?"


Андрич попытался урезонить мужчину. "Товарищ Липко, я уже объяснял вам, что Центральное командование партизан было упразднено в прошлом месяце. Что касается Москвы, то вопрос о том, что должно произойти с партизанами, уже решен."


"Не нами", - сказал Липко.


"Вот почему я здесь", - голос Андрича был полон раздражения. "Москва прислала меня в качестве доказательства того, что о вас не забыли. В настоящее время существует Центральный штаб партизанского движения, с отделами, представленными армией, партией и НКВД. Все это под руководством Пантелеймона Пономаренко. Он эксперт по партизанским вопросам."


"Тогда почему мы с тобой разговариваем?"


"Не забывай, что я когда-то был партизаном. Два года я сражался бок о бок с вами, пока не согласился вернуться в Москву и встретиться с теми, кто сейчас решает вашу судьбу и судьбу всех партизан."


"Это верно", - усмехнулся другой партизан. У него был слегка вздернутый нос, втиснутый в квадратное лицо, и маленькие злобные глазки, как у дикого кабана, которого Киров видел выпотрошенным и подвешенным вниз головой возле конюшни таверны его отца. "Ты отправился в Москву, подальше от вражеских пушек".


Кирову казалось, что этот разговор продолжается уже долгое время, а также что он ни к чему не приводит. Словно подтверждая оценку Кирова, Андрич поднял кулак и ударил им по столу. "Но потом я вернулся, товарищ Федорчак! Потому что Москва знала, что вы будете говорить только с тем, кто действительно понимает, через что вы прошли. И, что касается меня, я знал, что нам понадобится кто-то, кто скажет за нас, иначе мы столкнемся с забвением. Почему еще я был бы здесь, в этом подвале, полном бомб, вместо того, чтобы быть в безопасности в Москве?"


"А когда все закончится, " спросил Липко, " и мы будем разоружены или будем лежать мертвыми где-нибудь в лесу, что ты будешь делать тогда?"


"Я вернусь в Москву, " ответил Андрич, " чтобы работать с Центральным штабом. Там у меня будет прямой контакт с товарищем Сталиным. Через меня он услышит ваши голоса и будет в курсе ваших проблем."


"Центральное партизанское командование!" - выплюнул Федорчак. "Или Центральный штаб партизанского движения! В чем разница? Вы думаете, что, сменив свое имя, вы сможете обмануть нас, заставив думать, что вы другие люди? Вы все одинаковые. Ты всегда был таким. Именно такие люди, как вы, пришли сюда в двадцатые годы, приказали коллективизировать фермы и рассказали нам, каким светлым выглядело будущее. И как это получилось? Десять миллионов умерших от голода! А если бы мы сделали то, о чем ты просишь? Если мы сложим оружие и расформируемся, что тогда?"


"Все партизаны, которые имеют на это право, будут немедленно зачислены в Красную Армию. Они получили бы форму, оружие, еду, и им заплатили бы."


"Что значит быть подходящим?" - спросил Липко. "Кто те, кого ты не считаешь подходящими, и что с ними будет?"


"Я скажу тебе", - ответил Федорчак. "Это то, что все мы здесь уже знаем".


"И что это такое?" - спросил Андрич.


"Что бывших военнопленных, которые сбежали из плена и присоединились к партизанам, отправляют прямиком в ГУЛАГ. И то же самое касается любого, кто еще не является членом Коммунистической партии."


"Что ты на это ответишь?" - требовательно спросил Липко.


Киров нервно оглядел комнату. По выражению лиц этих партизан ему показалось, что, если полковник не предоставит им удовлетворительного ответа, они закончат этот разговор стрельбой.


На мгновение показалось, что Андрич не находит слов. Но затем он вдохнул, медленно и глубоко, и, наконец, начал говорить. "Не у всех мотивы присоединения к партизанам были такими ясными и незапятнанными, как у вас. Есть люди, которые сотрудничали с врагом, которые все еще сотрудничают, и которые теперь должны ответить за свои преступления. Если вы представляли, что все будет по-другому, то вы просто наивны. И вы также наивны, если не рассматриваете альтернативу тому, что я предлагаю. Как вы думаете, что собирается делать командование Красной Армии? Позволить хорошо вооруженным бандам свободно разгуливать по недавно отвоеванной территории? Нет! Они делают тебе предложение присоединиться к ним, и если ты откажешься, они придут сюда и уничтожат тебя. Ты не можешь просто развернуться и исчезнуть обратно в свои тайные логова. Они сожгут ваши леса дотла. Через несколько месяцев вам негде будет спрятаться."


"Немцы делали такие же угрозы еще в 1941 году", - заметил Федорчак. "Теперь они ушли, а мы все еще здесь. Может быть, мы рискнем."


"Фашисты не оставили вам выбора, кроме как сражаться с ними или друг с другом, - объяснил Андрич, - но то, что я предлагаю вам, - это способ не только выжить, но и запомниться как герои в этой ужасной войне. Победа почти на виду. Почему бы не разделить возвращение всего, за что мы боролись?"


"Мы сражались не для того, чтобы все могло вернуться к тому, как было раньше. Мы боремся за то, чтобы все, наконец, изменилось. Больше никаких коллективных хозяйств. Больше никакой принудительной воинской повинности. Больше никаких арестов и казней просто для того, чтобы заполнить квоты, установленные Москвой. Вся эта местность - одна братская могила, и это сделали не только наши враги ". Теперь Федорчак указал пальцем на Кирова. "Это такие же люди, как он".


Во что я вляпался? задумался Киров. Ситуация с этими партизанами еще хуже, чем описывал товарищ Сталин.


"То, чего вы хотите, - это то, чего хочу и я", - умолял Андрич мужчин, - "и я верю, что все это придет со временем. Но что важно прямо сейчас, так это то, что мы остаемся в живых."


Впервые его слова не были встречены сердитыми и саркастичными ответами. Партизаны, казалось, прислушивались.


Воспользовавшись этим затишьем в переговорах, Киров извлек из канавы конверт, теперь мокрый и в пятнах от воды, в котором находилось его рекомендательное письмо из Кремля. Он протянул его Андричу, некогда хрустящий прямоугольник обвис на кончиках его пальцев. "Товарищ полковник, я прибыл прямо из Москвы с инструкциями товарища Сталина".


"Разве вы не видите, " сухо сказал Андрич, " что я уже выполняю указания товарища Сталина?"


"Это новые инструкции", - ответил Киров.


Андрич медленно протянул руку, взял конверт и взвесил промокшую бумагу в руке. "Ты купался?" - спросил я.


Киров открыл рот, чтобы объяснить, но затем передумал и ничего не сказал.


Андрич открыл конверт, достал письмо, которое в нем было, и взглянул на него. " Вы проделали весь этот путь, чтобы найти одного человека, который, возможно, живет с партизанами, а возможно, и нет?


"Да, товарищ полковник".


"В каком Атраде он служит?"


" Атрад? " спросил Киров.


"Это название, которое мы даем группам партизан".


"Ответ на ваш вопрос, полковник, заключается в том, что я не знаю".


Дыхание полковника нетерпеливо прервалось. "Ты знаешь, сколько банд бродит там по лесам и болотам?"


"Нет, товарищ полковник".


"Я тоже". Андрич указал на партизан. " Или они. " Теперь острие его пальца качнулось в сторону офицера в кресле. "Даже этот человек не знает, и он только сегодня прибыл сюда в качестве моего нового представителя разведки".


Раненый офицер попытался кивнуть в знак согласия, но жест был остановлен повязкой, обмотанной вокруг его головы.


"Но его интеллект для меня бесполезен!" - сказал Андрич, его голос повысился до крика.


Киров предположил, что офицер, должно быть, был благодарен в тот момент за повязку, скрывающую выражение его лица.


"Это бесполезно, " продолжал полковник, " потому что, как и все остальные, он не может сообщить мне количество или местоположение Атрадов. Несмотря на это, Москва поручила мне провести с ними переговоры. Как я могу вести переговоры, товарищ майор, если я даже не знаю, с кем я веду переговоры?" Не дожидаясь ответа, он продолжил. "Как вы только что слышали, как я объяснял, если все партизаны не придут добровольно и не начнут процесс демилитаризации, они окажутся в состоянии войны с теми же людьми, которые в настоящее время пытаются спасти их от вымирания. Люди, которых вы видите перед собой, - это те, кого я смог выследить, но я не могу передать это сообщение остальным, не так ли, если я не знаю, где они? Итак, вы видите мое затруднительное положение, майор."


"Да, товарищ полковник".


"И все же Москва хотела бы, чтобы я сейчас помог вам найти одного человека, который, возможно, живет с партизанами, хотя ни вы, ни я, ни сам Бог не знаем, где его найти?"


"Да, товарищ полковник".


Андрич сердито вздохнул. "Полагаю, тебе лучше начать с того, что назвать мне его имя".


"Pekkala."


Раненый офицер повернулся и уставился на Кирова. " Пеккала, Инспектор? Тот, кого называют Изумрудным Глазом?"


"Это он", - ответил Киров.


"Я слышал, он умер", - сказал Липко, почесывая воротник своего пальто, как будто мех был его, а не содран со спины козла.


"Я тоже", - добавил Федорчак. "Давным-давно".


"У меня есть основания полагать, что он, возможно, все еще жив", - заверил их Киров. "Кто-нибудь из вас слышал какое-нибудь упоминание его имени там, в лесу?"


"Нет, - ответил Федорчак, - но это не значит, что его там нет. Когда люди присоединяются к партизанам, их настоящие имена часто держатся в секрете, чтобы их друзья и семьи, а иногда и вся деревня, где они жили, не были преданы смерти, если бы их настоящие личности были раскрыты."


"Итак, теперь, " сказал полковник Андрич, - вы можете видеть, с чем вы на самом деле столкнулись. Найти человека, который, возможно, мертв, а возможно, и нет, без имени, живущего среди партизан, которых никто не может найти, звучит для меня как бесполезное упражнение."


"Он был финном, не так ли?" - спросил Липко.


"Это верно. Почему?"


"Я слышал, что у Барабан-Щиковых жил финн".


При упоминании этого имени в комнате внезапно стало тихо.


"Кто такие эти Барабанщиковы?" - спросил Киров.


Партизаны хранили молчание, беспокойно переминаясь в своих обобранных трупами ботинках.


Ответил Андрич. "Давай просто скажем, что если он с Барабан-Щиковыми, тогда твоя задача может оказаться еще более трудной."


"Но если ты знаешь, кто они такие, то наверняка кто-то должен знать, где они".


Федорчак рассмеялся. "О, мы более или менее знаем, где они. Они в Красном лесу."


"Я не припоминаю, чтобы видел это название на карте", - сказал Киров.


"Это потому, что его там нет", - сказал ему Федорчак. "Красный лес - это название, которое местные жители дали дикой местности к югу отсюда, где растут сотни кленовых деревьев. Осенью, когда листья становятся красными, лес выглядит так, как будто его окрасили кровью."


Киров с тревогой переводил взгляд с одного мужчины на другого. "Ты отведешь меня туда?" Все еще светло. Мы могли бы отправиться прямо сейчас."


Оба партизана покачали головами. "Эта земля принадлежит Барабанщикову".


"Тогда просто укажи мне правильное направление, " крикнул Киров, " и я пойду сам!"


"Ты не понимаешь", - сказал ему Липко. "Никто в здравом уме не пойдет в Красный лес".


В этот момент зазвонил телефон. Полковник Андрич поднял трубку, прижимая ее к своему мясистому уху. "Черт!" - крикнул он и повесил трубку.


"Что это?" - спросил Киров,


"Еще один воздушный налет". Не успели слова слететь с его губ, как они услышали гул многомоторных самолетов. Гудение несинхронизированных двигателей нарастало и затихало. Киров мог сказать, что они были немцами. У советских бомбардировщиков были синхронизированные двигатели, так что производимый ими шум был ровным, постоянным гудением, вместо этого.


Вскоре после этого раздался первый сильный треск взрывов вдалеке. Бомбы падали гроздьями. Киров вздрагивал при каждом взрыве. Пол задрожал у него под ногами.


"Это уже третий раз за два дня", - пробормотал полковник Андрич, мрачно уставившись в пространство.


Следующий залп взрывов, казалось, произошел одновременно. Здание затряслось. В потолке над головой Кирова появилась трещина, похожая на траекторию крошечной молнии.


Огни замерцали.


Если хоть один осколок раскаленной шрапнели попадет в эти ящики, подумал Киров, мы будем падать с неба мелкими, как дождь, кусочками.


Полковник выругался и схватился за края своего стола.


Следующий звук был похож на развевающийся на ветру огромный флаг. От шока Киров чуть не упал на колени, и паника захлестнула его при мысли о том, что его похоронят заживо.


Свеча погасла, и за ней последовала такая кромешная тьма, что казалось, будто они все ослепли.


Сухой, щелкающий грохот потряс здание.


За этим взрывом последовал другой, но этот был более отдаленным, чем предыдущий. Шли секунды, бомбы продолжали падать, каждая дальше предыдущей.


Все кончено, подумал Киров про себя.


Но в следующее мгновение комната наполнилась оглушительными взрывами.


Первой мыслью Кирова было, что, должно быть, взорвалось что-то из незакрепленных боеприпасов, но затем он заметил вспыхнувший свет от дула пистолета. Кто-то открыл огонь, но он не мог видеть, у кого был пистолет. В мерцающем свете Киров наблюдал, как Федорчак падает, его кровь дугой растекается по потолку.


Киров повернулся, чтобы бежать, надеясь добраться до лестницы, которая вела на улицу, как вдруг он почувствовал ошеломляющий удар в бок. Удар отбросил его к стене. Он споткнулся и упал на пол, задыхаясь. Вся верхняя часть его тела, казалось, была охвачена огнем.


Стрельба прекратилась, и мгновение спустя сноп факельного света пронзил пыльный воздух.


Кто-то подошел к дверному проему.


Киров услышал металлический шорох, когда стрелок вытащил пустой магазин из своего пистолета, позволив ему со звоном упасть на пол. Он неторопливо заменил его другим, затем вставил патрон в казенник.


Киров изо всех сил пытался сфокусироваться на мужчине, но его глаза были полны дыма.


В этот момент в конце раскопанного коридора раздался звук.


Стрелок направил луч своего фонарика вниз по туннелю, как раз в тот момент, когда две машинистки бросились к выходу.


Ружье взревело снова, дважды, трижды, и женщины грудой упали у подножия лестницы.


Стреляные гильзы с грохотом посыпались вниз. Одна из них отскочила от щеки Кирова, обжигая плоть.


Стрелок услышал, как он ахнул, и внезапно луч фонарика ударил Кирову в лицо.


Мужчина склонился над ним.


Ослепленный ярким светом, Киров почувствовал, как горячее дуло пистолета прижимается к центру его лба. Из казенника повалил пороховой дым. Киров знал, что он при смерти. Ясность этой мысли преодолела шок от полученных ран, но там, где Киров ожидал почувствовать ужас, была только странная, содрогающаяся пустота, как будто какая-то часть его уже освободилась от лесов из плоти и костей, которые привязывали его к миру. Он закрыл глаза и стал ждать конца.


Но выстрела так и не последовало.


Следующим звуком, который услышал Киров, была мягкая поступь мужских ботинок, когда он пробирался по земляному коридору, перешагнул через двух мертвых женщин, поднялся по лестнице и исчез.


Киров лежал в темноте, не в силах пошевелиться, ощущая вкус крови во рту и задаваясь вопросом, почему стрелок оставил его в живых. Возможно, подумал он, я так тяжело ранен, что он знает, что я буду мертв до того, как подоспеет помощь. Хотя Киров знал, что в него стреляли, он не был уверен, куда его ранили. Боль еще не прошла, и все его тело онемело. Он слабо провел кончиками пальцев по груди, ища дыру в форме, куда попала пуля. Но силы начали покидать его прежде, чем он смог обнаружить рану. Бархатистая чернота просеялась через его разум. Он боролся с этим, но ничего не мог поделать. Тьма, казалось, переполняла его череп и выливалась через глаза. Его последней сознательной мыслью было, что, возможно, он все-таки был мертв.


Докладная записка Джозефа Дэвиса, посла США в Москве, отель Президент, Париж" секретарю Сэмюэлю Хейсу, посольство США, Москва, 21 ноября 1937 г.


Следующее сообщение будет передано по стандартному неофициальному каналу через Кремль товарищу Иосифу Сталину.


Дорогой товарищ Сталин,


До меня дошли новости о неприятной ситуации, связанной с одним из наших граждан, в настоящее время проживающим в Советском Союзе, миссис Уильям Васко, которая сообщает, что ее муж был взят под стражу, когда работал на автомобильном заводе Ford Motor в Нижнем Новгороде. В течение некоторого времени не поступало никаких известий о его местонахождении. Мы были бы очень признательны за любое слово по этому вопросу.


Твой и т.д. Джозеф Дэвис, посол


PS Ваше предложение о покупке грузовых судов, которые в настоящее время выводятся из эксплуатации ВМС США, внимательно изучается в Вашингтоне. Я надеюсь, что скоро смогу сообщить благоприятные новости по этому вопросу.


Киров пришел в сознание как раз в тот момент, когда его везли на каталке в операционную. Он внезапно сел, напугав медсестер, которые двигали каталку к операционному столу. Не обращая внимания на их протесты, он начал спускаться, но когда его ноги коснулись пола, он обнаружил, что едва может стоять. Ощущение было такое, как будто у него вынули кости.


Одна из медсестер схватила Кирова за плечо, пытаясь оттолкнуть его, но Киров в бреду, вызванном морфием, ударил ее кулаком в подбородок и уложил замерзшей на пол, покрытый красным линолеумом. Затем другая медсестра напала, пиная его по голеням своими тупоносыми ботинками и дергая за уши, пока она звала доктора.


Разъяренный и совершенно сбитый с толку, Киров боролся с женщиной, шатаясь, пока у него не подкосились ноги. Его голова с треском ударилась об пол.


С того места, где он лежал, Киров заметил груду отрубленных рук и ног, сваленных в углу.


Над ним появилось лицо человека. На нем был белый халат, измазанный кровью. "Ты дурак!" - закричал он, прижимая что-то холодное и мокрое к лицу Кирова. "Эти люди пытаются тебе помочь!"


Тошнотворная сладость, пахнущая растворителем для краски, наполнила легкие Кирова. "Будь ты проклят", - сумел сказать он, прежде чем снова провалился в забытье.


*


Киров проснулся, когда солнце светило ему в лицо. Его грудь была покрыта бинтами, а босые ноги выглядывали из-под серого армейского одеяла.


Он был один в маленькой комнате, которая, казалось, была переделана из какого-то чулана. В нем было одно окно, в которое колыхались на ветру покрытые льдом ветви дерева. Стены комнаты были бледно-коричневато-желтыми, как кофе с молоком, которое осталось в кружке и остыло. Единственной вещью, кроме его кровати, был складной стул в углу.


Смутно он помнил, что ударил кого-то. Женщина. Нет, подумал он. Этого не может быть. Я бы никогда не сделал ничего подобного.


Затем он наклонился, и его вырвало, с удивлением обнаружив, что ведро уже ждет на полу рядом с его кроватью. Он застонал, все еще вися почти вниз головой, и вытер рот рукавом своей больничной пижамы. Хотя зрение Кирова было затуманено, солнечный свет превращал в радугу все, на чем он пытался сосредоточиться, он с облегчением увидел свои ботинки, стоящие в ногах кровати, вместе с холщовой сумкой, в которой находился револьвер Пеккалы.


Когда Киров лег на спину, он заметил движение на другой стороне комнаты. Там стоял человек, скрытый до этого момента ярким светом, льющимся через окно. " Кто там? - спросил я. он спросил.


Мужчина не ответил.


"Я вас знаю?" - требовательно спросил Киров.


Мужчина шел к нему, все еще в маске, освещенной ярким солнцем.


Кирову показалось, что в этом силуэте он узнал плечи Пеккалы, похожие на пластины брони, перекинутые через его спину, но его зрение было затуманенным, а разум продолжал скакать, как иголка на пластинке.


Мужчина протянул руку, и Киров почувствовал тепло руки, прижатой к его лбу.


"А теперь спи", - прошептал незнакомец.


Как будто голос принуждал его, Киров выскользнул из сознания, погрузившись в черное озеро своих снов.


*


В следующий раз, когда он проснулся, был вечер.


Медсестра подтыкала одеяло, повернувшись к нему спиной.


"Где я?" - спросил Киров.


"В больнице, " ответила медсестра, " недалеко от Ровно, где вас вчера ранили".


"Мне снилось, что я кого-то сбил", - сказал Киров.


Теперь женщина повернулась к нему лицом. "Это так?"


Киров ахнул, когда увидел ее подбитый глаз.


"Должно быть, мне тоже приснился этот сон", - сказала женщина.


"Прости меня", - пробормотал Киров.


"Возможно, со временем", - сказала она ему


"Мне приснилось кое-что еще, - сказал он, - или, по крайней мере, я думал, что мне приснилось".


- Что это было? - спросил я.


"Мужчина, стоящий вон там, у окна".


"Я был на дежурстве весь день, и никто, кроме меня, не заходил в комнату. Но не думай, что ты сходишь с ума. Они дали тебе морфий от боли. Эта дрянь может сыграть злую шутку с твоим разумом."


"Я тоже его видел", - сказал голос.


Киров посмотрел в сторону дверного проема, где в инвалидном кресле сидел мужчина. Он потерял обе ноги до середины бедра и одну из рук до бицепса. Единственной оставшейся рукой он управлял креслом, держась за одно из колес.


"Возвращайтесь в свою палату, капитан Домбровски", - приказала медсестра. "Оставь этого человека в покое. Ему нужен отдых."


Ухмыляющийся, но послушный, мужчина маневрировал обратно в коридор и со скрипом прокрался к своей кровати.


"Не обращайте на него внимания", - сказала медсестра. "Его конечности - не единственное, чего он лишился. Капитана перевели сюда из другого госпиталя сразу после ухода немцев. Он так досаждал нам в другом месте, что они передали его нам. И теперь мы застряли с ним."


"Как я сюда попал?" - спросил Киров.


"Тебя привели какие-то солдаты. Они нашли тебя в бункере после воздушного налета. Они сказали, что ты участвовал в перестрелке, но против кого, они не знали."


"Я тоже не знаю", - сказал Киров. "Кто-то только что начал стрелять. Как остальные?"


"Ты единственный выживший", - ответила медсестра. "Когда солдаты внесли тебя, ты был покрыт таким количеством крови, что я подумал, что они зря потратили время. Оказывается, это было не все твое. Солдаты сказали мне, что, кроме тебя, они нашли трех человек, все они мертвы. Двое явно были партизанами. У третьего мужчины было советское удостоверение личности, но он был одет в гражданскую одежду. Они не сказали мне его имени."


"Это, должно быть, полковник Андрич, " сказал Киров, " но с нами в бункере был также офицер Красной Армии. Его тоже нашли?"


Медсестра покачала головой. "Кем бы он ни был, похоже, это тот человек, который застрелил тебя и твоих друзей".


"И там был водитель. Он ждал снаружи во время встречи. Как он?"


"Никто ничего не упоминал о водителе. Возможно, он был убит во время воздушного налета."


В этот момент вошел доктор. Это был тот же человек, который накачал Кирова эфиром, когда он пытался слезть с каталки. Фартук доктора был вычищен, но на ткани все еще виднелись следы крови. Без какой-либо улыбки или приветствия мужчина снял карту с изножья кровати Кирова. Все еще глядя на карту, доктор полез в карман своего белого больничного халата, достал что-то размером с вишневую косточку и бросил это на кровать. "Майор, вы счастливый человек", - сказал он.


Киров прищурился на предмет, который приземлился на одеяло чуть выше его груди. Это была пуля, или то, что от нее осталось. Киров уставился на корявый гриб из свинца и меди.


"Пуля, должно быть, срикошетила, " объяснил доктор, " что объясняет ее деформированную форму. К тому времени, как он попал в тебя, сила была почти израсходована. Мы удалили его из-под вашей ключицы. Если бы пуля летела чуть быстрее, она бы оторвала тебе лопатку."


Дрожь прошла по телу Кирова, когда он подумал о пуле, пробившей его кожу.


Видя дискомфорт Кирова, медсестра взяла кусочек свинца и засунула его в карман его кителя, который теперь висел на стуле в углу комнаты. "Я действительно не знаю, почему вы раздаете эти вещи", - сказала она доктору.


Доктор улыбнулся. "Напоминание быть более осторожным в следующий раз."


"Мне действительно пора идти", - сказал Киров. "Видите ли, я приехал сюда из Москвы, чтобы кое-кого найти". Когда он попытался сесть, он почувствовал тупое, разрывающее ощущение в груди и со стоном откинулся назад.


"Будьте терпеливы", - предупредил доктор. "Даже для комиссара одна сила воли - не лекарство. Ты достаточно скоро вернешься на улицу. А пока позволь моей сиделке сделать твою жизнь невыносимой на несколько дней. Это меньшее, что ты можешь сделать после того, как вчера выбил ей свет."


"Я уже извинился".


"Зная ее, - сказал доктор, возвращая карту на место, - я думаю, что может потребоваться нечто большее, чтобы заслужить прощение".


Когда доктор ушел, медсестра закончила заправлять постель. "Не обращай на него никакого внимания", - сказала она Кирову. "Ему нравится сеять смуту".


"Значит, ты не будешь делать мою жизнь невыносимой?"


"Когда действие морфия закончится, " заверила она его, " твоя жизнь и без моей помощи будет достаточно жалкой".


И она была права.


В последовавшую долгую, бессонную ночь перед глазами Кирова вспыхивали ослепительные цветные вспышки, и боль поднималась из-за рассеивающегося тумана морфия, сотрясая его тело, как будто какой-то жестокий призрак ковырялся в его суставах отвертками. Он прислушивался к постукиванию ветки по окну азбукой Морзе и хныканью солдат, чьи ампутированные конечности все еще вызывали у них агонию. Чем больше Киров прислушивался, тем громче становились звуки, пока ему не пришлось прижать руки к ушам, чтобы не оглохнуть от них.


Киров понятия не имел, спал ли он или как долго, но утром он проснулся весь в поту от звука скрипящего колеса, когда капитан Домбровский ввалился в комнату. "Медсестра сказала вам, что я сумасшедший, не так ли?"


"Более или менее". У Кирова пересохло в горле. Он пожалел, что у него нет чего-нибудь выпить.


"Вы знаете, как эти медсестры называют меня за моей спиной?" - спросил Домбровский. "Они зовут меня Самовар, потому что именно так я выгляжу, когда у меня нет ног и только одна рука. Для них я не более чем прославленный чайник. Может быть, я сумасшедший, но я знаю, о чем говорю."


Киров уставился на него налитым кровью взглядом. "И о чем ты говоришь, Домбровский?"


"О человеке, которого ты видел. Он появился из ниоткуда, как призрак, как раз в тот момент, когда медсестры меняли свои смены. Он направился прямо в твою комнату, и пока он шел, он не издавал ни звука. Вообще ни звука!"


"Как он выглядел, этот человек?"


"Он был высоким".


"Это все, что ты можешь мне сказать?"


"На нем было старомодное пальто, такого я не видел с дореволюционных времен".


Может быть, у меня все-таки не было галлюцинаций, подумал Киров.


В дверях появилась медсестра. "Что я вам говорила, капитан?" - выругалась она. "А теперь оставьте майора Кирова в покое! И держись подальше от лестницы! Я видел тебя этим утром, и ты был слишком близко к краю. Если ты попытаешься спуститься в этом инвалидном кресле, ты убьешь себя."


"Я ухожу! Я ухожу!" Домбровский покорно укатил прочь, но, проходя мимо кровати Кирова, повернул голову и подмигнул.


*


Той ночью Ровно снова подвергся бомбардировке. На этот раз вся сила разрушения пришлась на окраины. Над горящими домами небо стало розовым, как мякоть лосося, а в больнице на другом конце города от ударной волны стекла задрожали, как рябь на пруду.


Киров то погружался в сон, то снова просыпался. Лихорадка спала, и теперь его дискомфорт сосредоточился на багровом шраме под ключицей. Ему было трудно долго лежать в каком-либо одном положении, и каждый раз, когда он двигался, боль заставляла его просыпаться.


Со стоном Киров перевернулся на спину. Его глаза на мгновение открылись, и темнота обрела форму вокруг него - лампочка на потолке, трещина в левом нижнем стекле окна, через которую он увидел небо, перемежающееся вспышками мощных взрывчатых веществ вдалеке.


Именно тогда он понял, что прямо у его кровати кто-то стоит.


На этот раз сомнений быть не могло.


Это был Пеккала.


На мгновение Киров был слишком ошеломлен, чтобы говорить. Несмотря на то, что он все время верил, что Инспектор мог выжить, он всегда руководствовался скорее верой, чем уверенностью. Теперь, наконец, разум Кирова больше не был скован сомнениями. "Я так и знал!" - закричал он. "Я знал, что они не смогут убить Изумрудный Глаз!"


Пеккала в ответ зажал рот Кирова ладонью. "Тихо!" - прошипел он. "Ты пытаешься разбудить мертвых так же, как и живых?"


Киров молча смотрел на него, пока Пеккала наконец не убрал руку.


"Как вы узнали, что я был в Ровно?" - спросил Киров.


"Улики, которые я оставил Лински", - объяснил Пеккала, говоря так буднично, как будто с тех пор, как двое мужчин расстались, вообще не прошло времени. "Я знал, что рано или поздно они приведут тебя сюда".


"Так ты действительно был в Москве!"


Пеккала похлопал по своему новому пальто. "И я уехал из Москвы не с пустыми руками".


"Но почему ты так долго ждал?"


"Я приехал, как только немецкая армия покинула этот район", - объяснил Пеккала. "До этого путешествовать было невозможно".


"Но зачем оставлять мне подсказки, чтобы я последовал за тобой сюда?" - потребовал Киров. "Почему ты просто не пришел в офис?"


"За тобой наблюдали", - объяснил Пеккала.


" Наблюдал?" Киров вспомнил чувство беспокойства, которое преследовало его почти до безумия. - Кем? - спросил я.


"Судя по их виду, " ответил Пеккала, - я бы сказал, что это были спецоперации НКВД".


"Наш собственный народ?"


"Сталин знал, что его лучший шанс поймать меня был, если бы я вернулся, чтобы найти тебя. Вот почему он велел следить за тобой."


Теперь все это начало обретать смысл. "И почему каждое задание, которое мне давали с тех пор, как ты исчез, удерживало меня в Москве. Он хотел убедиться, что ты сможешь меня найти."


"Но Сталину надоело ждать. Вот почему он наконец позволил тебе покинуть город, надеясь, что ты приведешь его ко мне."


"Все это время, " сердито пробормотал Киров, " я был не более чем приманкой в ловушке".


"Из каждой ловушки есть выход, - сказал Пеккала, - и мой способ обойти эту ловушку был Лински. В течение нескольких дней я следил за теми же людьми, которые следили за тобой. Они установили наблюдение за офисом, твоей квартирой, даже за твоей подругой Елизаветой. Но у них не было никого, кто следил бы за Лински. Я знал, что он узнает, кто сделал заказ, даже если я не оставлю имени. Я сделал ставку на то, что, как только Линский поймет, что я все еще жив, он найдет способ связаться с тобой, и твой визит к портному не вызовет подозрений у НКВД. Тем временем я не мог оставаться в Москве. Это было слишком рискованно. Поэтому я оставил этот кисет с табаком, надеясь, что метка кожевника внутри приведет тебя сюда, в Ровно."


" Была еще одна зацепка, инспектор."


"Ах, да? И что это было?"


"Ваша пропускная книжка и ваш пистолет были найдены на том теле на месте засады, но изумрудный глаз отсутствовал".


Слабая улыбка тронула губы Пеккалы, когда он отвернул лацкан своего пальто. В свете разрывающихся вдалеке бомб эмблема, усыпанная изумрудами, подмигивала из темноты.


"Я пришел сюда, чтобы найти вас, инспектор, но я должен был догадаться, что вместо этого вы выследите меня".


"Как только до меня дошли новости о высоком, тощем офицере НКВД, который только что прилетел самолетом из Москвы, я отправился на встречу с вами. К сожалению, я опоздал предотвратить то, что произошло. Можете ли вы описать человека, который открыл огонь в бункере?"


"Было темно", - объяснил Киров. "Только что был воздушный налет, и отключилось электричество. Но я знаю, кто это, должно быть, был, даже если я не видел, как он нажимал на спусковой крючок. Здешняя медсестра сказала мне, что они извлекли три тела из бункера. Одного звали Андрич, а двое других были партизанами. Единственным мужчиной в этой комнате был офицер Красной Армии. С повязкой, обмотанной вокруг его лица, он выглядел так, как будто его только что ранили, но теперь я понимаю, что это была всего лишь маскировка. Андрич сказал, что офицер только что прибыл из штаба, так что у него могли быть поддельные документы, а также украденная форма. Инспектор, у вас есть какие-нибудь идеи, почему это произошло?"


"Между партизанами много кровной вражды", - ответил Пеккала. "Возможно, вы с Андричем просто попали под перекрестный огонь. Или, возможно, целью был сам Андрич."


"Но зачем кому-то понадобилось убивать полковника? В конце концов, он вел переговоры о прекращении огня."


"Возможно, - ответил Пеккала, " потому что Андрич мог преуспеть. Он был единственным человеком, которому Москва доверяла и который мог поговорить с партизанами. Когда в 41-м дивизия Андрича была уничтожена, он ушел в лес и присоединился к партизанам, вместо того чтобы сдаться. Два года спустя Москва установила контакт с его группой, разбросав по лесу листовки с просьбой кого-нибудь, кто мог бы действовать в качестве представителя партизан. Андрич вызвался добровольцем. Он знал, что кому-то придется говорить от имени партизанских групп, все еще действующих в этом районе. Партизанам надоело воевать, против немцев или друг против друга. Они просто не могут найти способ остановиться. Среди них слишком много ненависти."


"Почему они убивают друг друга?" - спросил Киров.


"Некоторые группы изначально были на стороне немцев, " объяснил Пеккала, " которые использовали их для охоты на других партизан или для совершения зверств против мирных жителей Украины. Когда немцы начали отступать, многие из тех, кто поднял оружие против украинцев, сами стали жертвами, поскольку были сведены старые счеты. Это была война внутри войны, Киров, более кровавая, чем все, что я когда-либо видел прежде. Андрич знал, что единственный способ прекратить убийства - это если все стороны научатся доверять друг другу. Это тоже могло бы сработать, если бы Андрич не был убит. И тот факт, что эти два лидера партизан также погибли, только ухудшит ситуацию. Предполагалось, что все эти люди находились под советской защитой, когда произошло нападение. Если целью действительно был Андрич, то убийца должен был знать, что его убийство уничтожит любую надежду на мир между партизанами и Красной Армией. Вера, над созданием которой трудился Андрич, теперь испарилась, как и предполагал Сталин, это могло произойти. Вот почему он недавно приказал перевести бригаду войск контрразведки в ровенский гарнизон."


Советское контрразведывательное управление, известное как СМЕРШ, было сформировано Сталиным годом ранее как специализированная оперативная группа при НКВД и отвечало за подавление любых актов восстания на недавно отвоеванных территориях Советского Союза. Они безжалостно выискивали вражеских агентов, которые были завербованы немецкой шпионской организацией Абвер под контролем адмирала Канариса, а также тех партизан, гражданских лиц и бывших военнопленных, которые могли сотрудничать с немцами в годы оккупации. В течение шести месяцев с момента создания войска контрразведки уничтожили десятки тысяч русских за такие неопределенные преступления, как продажа яблок немецким солдатам, разрешение им пить из колодца или за то, что они были взяты в плен во время одной из масштабных атак на окружение, уничтоживших целые советские дивизии в первые дни операции "Барбаросса".


Бригада, которая была направлена в Ровно, попала в подчинение антипартизанского управления контрразведывательного управления. Первоначально этой бригадой командовал печально известный командир Данек, чьи эксцессы ошеломляли даже самых закаленных сотрудников НКВД. Но Данек недавно был убит при подозрительных обстоятельствах. Ходили слухи, что он встретил свой конец от рук одного из своих людей, хотя ничего не было доказано. Человек, занявший его место, коммандер Якушкин, был правой рукой Данека на протяжении всей войны. С тех пор как Якушкин получил контроль над этой бригадой СМЕРШ, методы Якушкина оказались еще более хладнокровными, чем у его бывшего хозяина.


"Сталин ничего не сказал мне о СМЕРШЕ", - заметил Киров.


"Зачем ему это?" - спросил Пеккала. "Сталин, возможно, надеется на мир, но он также готовится к войне. У командира Якушкина был приказ подождать и посмотреть, удастся ли убедить партизан мирно сложить оружие. Но Якушкин знает только одно, и это искусство разделки. Теперь, когда Андрич мертв, Якушкин и его войска вскоре начнут процесс уничтожения всех партизанских банд во всем регионе. Сторонники могут не соглашаться друг с другом во многих вещах, но даже самые злейшие враги среди них объединятся против общего врага, особенно если альтернатива это уничтожение. СМЕРШ теперь стал этим врагом. Результатом станет гибель бесчисленного количества солдат и партизан, а также любого гражданского лица, которое попадется им на пути. Единственный способ предотвратить это - доказать Якушкину, что его втягивают в заговор, направленный против партизан, который закончится только их взаимным уничтожением. Даже такой убийца, как Якушкин, не хочет этого, но сначала я должен убедить его. Чтобы выполнить это, майор Киров, мне понадобится ваша помощь."


Киров открыл рот, чтобы ответить, но Пеккала прервал его, прежде чем он смог заговорить.


"Подумай хорошенько, прежде чем отвечать. Не забывайте, что за мою голову Сталин назначил награду. Вот почему я пришел сюда посреди ночи, чтобы ты все еще мог вернуться в Москву, если захочешь, и притвориться, что этой встречи никогда не было."


"В этом нет необходимости, инспектор. Ситуация изменилась. Какие бы обвинения Сталин ни выдвигал против вас, они были отклонены. Ты прощен. Сталин сам мне так сказал. Ему нужно, чтобы вы вернулись, инспектор!"


Пеккала не был убежден. "Одна вещь, которую я узнал о Сталине, заключается в том, что этот человек не прощает. Все, что он делает, это откладывает свою месть, но, надеюсь, мне хватит времени, чтобы выследить этого убийцу."


"И, конечно, я помогу вам сделать это, инспектор, как только смогу выбраться отсюда!"


"Теперь достаточно скоро?" - спросил Пеккала.


" Сейчас? " эхом повторил Киров. "Ну, я полагаю, я ."


"Хорошо!" Пеккала подошел к дверному проему и выглянул в коридор. Он внимательно слушал. Удовлетворенный тем, что никто не приближается, он поманил Кирова. "Скорее! Многое еще предстоит сделать."


"Но разве это не может подождать до утра?" Почему мы должны уходить сейчас?"


"Это довольно просто, Киров. Когда в бункере началась стрельба, вы были всего лишь невинным свидетелем, но как только этот убийца узнает, что вы намерены выследить его, он вернется, чтобы закончить то, что начал."


"Я только надену что-нибудь!" - прошептал Киров, неуверенно опуская ноги на пол. Он даже не был уверен, сможет ли идти, но несколько минут спустя, одетый во все еще заляпанную грязью форму и с брезентовой сумкой, перекинутой через плечо, Киров проскользнул мимо ночного дежурного, который заснул за своим столом. Пробираясь через заброшенную кухню, где кисло пахло капустой и вареной рыбой, двое мужчин вышли в переулок за больницей и направились в сторону Ровно, где пожары от воздушного налета все еще окрашивали низко висящие облака.


"Это может вам понадобиться", - сказал Киров, вручая новое советское удостоверение личности. НКВД подыскал тебе замену, поскольку твой последний был сожжен дотла. К счастью, твоя фотография все еще была в файле. Известно, что он единственный существует!"


Пропускная книжка была размером с вытянутую руку человека, тускло-красного цвета, с внешней обложкой, сделанной из обтянутого тканью картона на манер старого школьного учебника. На лицевой стороне была изображена советская государственная печать, заключенная в два связанных снопа пшеницы. Внутри, в верхнем левом углу, фотография Пеккалы была прикреплена термосвариванием, в результате чего эмульсия фотографии растрескалась. Под этим, бледными голубовато-зелеными чернилами, были буквы НКВД и вторая печать, указывающая, что Пеккала выполнял специальное задание правительства. Сведения о его рождении, его группе крови и идентификационном номере штата заполнили правую страницу.


Большинство правительственных пропускных книжек содержали только эти две страницы, но в книге Пеккалы была вставлена третья страница. На канареечно-желтой бумаге с красной каймой по краю были напечатаны следующие слова:


ЧЕЛОВЕК, УКАЗАННЫЙ В ЭТОМ ДОКУМЕНТЕ, ДЕЙСТВУЕТ ПО ПРЯМОМУ ПРИКАЗУ ТОВАРИЩА СТАЛИНА.


НЕ ДОПРАШИВАЙТЕ И НЕ ЗАДЕРЖИВАЙТЕ ЕГО.


ЕМУ РАЗРЕШЕНО НОСИТЬ ГРАЖДАНСКУЮ ОДЕЖДУ, НОСИТЬ ОРУЖИЕ, ПЕРЕВОЗИТЬ ЗАПРЕЩЕННЫЕ ПРЕДМЕТЫ, ВКЛЮЧАЯ ЯД, ВЗРЫВЧАТЫЕ ВЕЩЕСТВА И ИНОСТРАННУЮ ВАЛЮТУ. ОН МОЖЕТ ПРОХОДИТЬ В ЗАПРЕТНЫЕ ЗОНЫ И МОЖЕТ РЕКВИЗИРОВАТЬ СНАРЯЖЕНИЕ ВСЕХ ТИПОВ, ВКЛЮЧАЯ ОРУЖИЕ И ТРАНСПОРТНЫЕ СРЕДСТВА.


ЕСЛИ ОН УБИТ ИЛИ РАНЕН, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ В БЮРО СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ.


Хотя эта специальная вставка была официально известна как Разрешение на секретные операции, чаще ее называли Пропуском Теней. С его помощью человек мог появляться и исчезать по своему желанию в дикой природе правил, которые контролировали государство. Когда-либо было выдано менее дюжины таких Теневых пропусков. Даже в рядах НКВД большинство людей никогда его не видели.


"Никогда не думал, что мне понадобится еще один такой", - сказал Пеккала, засовывая сберкнижку во внутренний карман своего пальто.


"Я принес тебе еще кое-что", - сказал Киров, передавая пакет Пеккале.


"Я не знал, что мы будем обмениваться подарками", - заметил Пеккала, расстегивая деревянную кнопку на клапане и залезая в сумку. Почувствовав знакомую прохладу латунной рукояти "Уэбли" в своей ладони, на его лице появилось выражение замешательства. Он вытащил оружие из сумки и уставился на него, как будто не совсем верил в то, что видел. "Разве это не сгорело при пожаре?"


"О, это было. Поверь мне. Я бы сказал, что это безнадежная задача - пытаться починить тот пистолет."


Пеккала взглянул на Кирова. "Тогда как...?"


"Чудо Лазарева".


"А". Пеккала медленно кивнул. "Это все объясняет".


"Это он помог мне понять те странные изменения, которые Лински внес в твое пальто".


"Я задавался вопросом, догадаетесь ли вы об этом", - сказал Пеккала, откидывая полы своего пальто, обнажая обрез двуствольного дробовика, как и предсказывал Лазарев. С другой стороны, аккуратно заправленные в петли, сделанные Лински в соответствии с загадочными инструкциями Пеккалы, были два ряда гильз для дробовика.


Киров кивнул на сумку в руках Пеккалы. "Там также есть коробка с патронами".


"И отличный кусок рыбы!" - воскликнул Пеккала, доставая сушеное мясо со дна сумки. Удовлетворенно хрюкнув, он оторвал зубами полоску и с удовольствием прожевал. "Должен сказать, " сказал Пеккала с набитым ртом, " это настоящее угощение".


Если кусок старой рыбы считается угощением, подумал Киров, интересно, чем питался Пеккала там, в лесу. Он знал, что, по всей вероятности, он может никогда не узнать. Прошлое было бы отправлено в катакомбы, глубоко в разуме Пеккалы, всплывая на поверхность только тогда, когда он кричал во сне, преследуемый по тундре своих снов, как человек, преследуемый волками.


Из кабинета товарища Иосифа Сталина, Кремль, послу Джозефу Дэвису, посольство США, Моховая улица, 23 ноября 1937 года


Посол -


От имени товарища Сталина подтверждаю получение вашего письма, касающегося мистера Уильяма Х. Васко. Ввиду щекотливой ситуации и как свидетельство нерушимых уз между нашими двумя великими нациями, товарищ Сталин поручил мне сообщить вам, что он поручил инспектору Пеккале из Бюро специальных операций, своему самому способному следователю, лично провести расследование этого дела. Товарищ Сталин добавляет, что он с нетерпением ожидает ваших благоприятных новостей относительно покупки американских грузовых судов.


С большим уважением,


Поскребычев


Секретарь товарища Сталина


*


Докладная записка Иосифа Сталина Пеккале, 23 ноября 1937 года


Выясни, что здесь происходит, и доложи мне как можно скорее. Уильям Васко содержится на Лубянке, в тюрьме номер Е-151-К.


*


От инспектора Пеккалы, отдел специальных операций, Хенрику Панасуку, директору Лубянки, 23 ноября 1937 года


Настоящим вам приказано приостановить все допросы заключенного Е-151-К, Уильяма Васко. Он должен быть переведен в камеру предварительного заключения на время расследования специальными операциями.


Пока Пеккала шагал вперед, Киров изо всех сил старался не отставать. " Куда мы направляемся, инспектор? - спросил я. он спросил.


"Мы должны вернуться к месту, где в тебя стреляли. Ценные улики могут быть потеряны, если мы не будем действовать быстро, и мы должны воспользоваться ошибками, допущенными этим убийцей."


" Какие ошибки, инспектор? - спросил я.


"Оставляю тебя в живых, например! Поступив так, он оставил свидетеля своего преступления."


"Но, инспектор, это не было ошибкой".


Пеккала остановился как вкопанный. " Ты хочешь сказать, он знал, что ты все еще дышишь?


" Да, инспектор. Он увидел, что я лежу там. Я был ранен, но все еще в сознании."


" Почему ты не застрелил его? - спросил я.


"Все произошло так быстро, что мой пистолет все еще был в кобуре. Я не мог добраться до него. Я был совершенно беспомощен. Я был уверен, что он прикончит меня, но он этого не сделал."


"Значит, он посылал сообщение", - заметил Пеккала. "Вопрос в том, кому?"


"В тот день в бункере, - сказал Киров, - когда я спросил партизан, видели ли они вас или слышали о вас, они рассказали о слухах, что среди Барабан-Щиковых живет финн, но оба они отказались отвезти меня в Красный лес".


"Они называют это страной зверя", - ответил Пеккала. "И они избегают этого любой ценой".


"Итак, если туда никто не ходит, " спросил Киров, " как, черт возьми, вы их нашли?"


"Я этого не делал", - ответил Пеккала. "Они были теми, кто нашел меня".


*


Устроив засаду на грузовик, в котором находились украденные панели из Янтарной комнаты, Пеккала знал, что если он выполнит его приказ и уничтожит их, Сталин позволит обвинить его, а не возьмет ответственность на себя. Ликвидировав Пеккалу, как только он вернется в Москву, Сталин обеспечил бы, чтобы ни одно слово о миссии никогда не дошло до Кремля.


Несмотря на то, что Пеккале не хотелось уничтожать панели, он был уверен, что если он откажется выполнить приказ, Сталин просто пошлет другого на его место, а затем еще одного, пока мрачная задача не будет выполнена.


Стоя среди жертв битвы, которые лежали поперек дороги среди брызг свернувшейся артериальной крови, Пеккала понял, что у него не было другого выбора, кроме как завершить миссию, а затем инсценировать собственную смерть, прежде чем скрыться.


Положив свой "Уэбли" и пропускную книжку на тело солдата, убитого во время нападения, он достал ракетницу из водительского отделения грузовика, который был остановлен в засаде. Затем он отстегнул 20-литровую канистру с горючим от крепления на подножке и облил автомобиль, а также кузов, который он выбрал. Он вылил остатки топлива в бронированный автомобиль, который сопровождал конвой и который лежал вверх дном в овраге, его трубы глушителя были перекошены, как оленьи рога на туше.


Когда все было готово, Пеккала подобрал винтовку из разбросанного по земле оружия, затем выпустил одну сигнальную ракету по грузовику, а другую - по бронированному автомобилю.


Когда от взрывов поднялась стена кипящего оранжевого пламени, Пеккала бросился под укрытие деревьев. Прошло совсем немного времени, прежде чем огромный столб черного дыма был замечен эскадроном немецкой кавалерии, который был послан в лес преследовать его.


Пеккала продолжал двигаться до заката, когда он наткнулся на группу домов, которые недавно были разрушены. Кавалерия была здесь. Пустые гильзы от винтовок Маузера валялись на земле. Пеккала пошел напиться из колодца в центре поселения, но когда он бросил ведро на веревке, он услышал, как оно ударилось обо что-то твердое. Вглядевшись в темноту, он увидел пару босых ног, плавающих вверх ногами прямо под поверхностью воды.


Путешествуя в основном по ночам, он продвигался через болота, пробираясь по бедра в черной как смоль воде мимо выглядывающих лягушек, чьи шаровидные глаза блестели среди камышей. Когда Пеккала устал, он с трудом выбрался на сухую землю, укрылся листьями и уснул, в то время как туман плыл вокруг него, как паруса призрачных кораблей.


В своих беспокойных снах Пеккала видел себя пойманным и повешенным людьми, которые сейчас охотились за ним. Гротескное изображение качалось, как маятник, из темноты в поле зрения и снова в темноту.


Когда бирюзовые знамена потянулись по вечернему небу, Пеккала поднялся из своего савана листьев и продолжил свой путь.


В течение нескольких недель Пеккала направлялся на юг, держась лесов, пустынных долин и дорог, по которым ездили так редко, что они были почти полностью восстановлены дикой местностью, из которой их вырезали. Все это время его преследовал враг, численность которого, казалось, росла с каждым днем. Из укрытия в зарослях ежевики Пеккала наблюдал, как они проезжают мимо, иногда копыта их лошадей были не более чем на расстоянии вытянутой руки.


Эти кавалеристы привыкли к открытой местности, а не к удушающим лесным просторам, и он понял, что они тоже были напуганы.


В конечном счете, именно сам размер их отряда оказался самым большим союзником Пеккалы. Он научился следить за пылью, поднимаемой их лошадьми, и прислушивался к жалобному вою горнов, переходящему от одного эскадрона к другому, когда они блуждали, затерянные среди ольховых зарослей. С наступлением темноты он мельком видел оранжевые языки их лагерных костров, а когда шел дождь и они не могли развести костров, он чувствовал горький дым кулинарных таблеток Esbit, которыми немецкие солдаты разогревали свои пайки.


Только однажды Пеккала был близок к тому, чтобы быть пойманным, однажды ночью, когда он почти наткнулся на один из их лагерей. Их убежища были прочно построены с крышами из сосновых ветвей и камуфляжными накидками от дождя, закрывающими входы по обе стороны ручья. Их лошади были привязаны к ближайшему дереву.


Скользнув в воду, Пеккала стиснул зубы от холода. Лунный свет превратил ручей в поток ртути. Он, горбатясь, пробирался сквозь журчащий поток, надеясь пройти незамеченным между блиндажами.


Пеккала как раз поравнялся с немецкими позициями, когда услышал шорох откидываемой дождевальной накидки. Лошади нервно переминались с ноги на ногу. Шагнув в сорняки, Пеккала присел на корточки среди ощетинившихся стеблей. В десяти шагах вверх по течению из одного из блиндажей вышел человек. Он подошел к краю берега. Мгновение спустя серебристая дуга протянулась в темноту. Солдат откинулся назад, глядя на звезды, затем откашлялся и сплюнул, застегивая ширинку. Крошечный островок слюны проплыл мимо укрытия Пеккалы, когда солдат возвращался в свой блиндаж.


Пеккала двигался дальше, все глубже и глубже в дикую местность, сквозь штормы, которые хлестали его по лицу пеленами дождя, в то время как молния, подобно огромному электрическому пауку, кралась по земле. Когда дождь прекратился, он почувствовал в дуновении ветерка запах дикого винограда, такой сладкий и тяжелый, что он гудел, как музыка, в его мозгу.


Теперь не было больше лошадиных следов или следов любого другого вида, кроме тех, которые могли оставить только дикие животные.


Однажды теплым осенним днем Пеккала проходил через лес высоких красных кленов. Медные лучи солнечного света пробивались сквозь деревья, преломляясь между ветвями, пока сам воздух, казалось, не загорелся. Высоко над пологом леса на поднимающихся волнах жары лениво кружили стервятники. В этом месте он наткнулся на странные, неглубокие углубления в земле. Он видел точно такие сооружения, которые использовали охотники-остяки в Сибири. Эти примитивные ложа, выстланные мхом и лишайником, были недавно сооружены военными отрядами или группами охотников, быстро перемещавшихся по ландшафту, не имея времени на возведение надлежащих укрытий. Это была работа дикарей.


Пеккала знал, что сейчас он в большей опасности, чем когда-либо прежде. Хотя он сбежал от всадников, посланных убить его, ему не удалось спрятаться от этих людей, для которых эта дикая местность была домом.


Тогда он понял, что пришло время прекратить убегать.


Вынув затвор из своей винтовки, Пеккала закопал его вместе с боеприпасами из черных кожаных мешочков на поясе. Затем он прислонил бесполезное ружье к дереву и оставил его там. Затем он снял рваную немецкую форму, которую носил как часть прикрытия для миссии и которая к настоящему времени была немногим больше, чем лохмотья. Зная, что его, скорее всего, убьют при первом взгляде на серую шерсть, он сложил их в кучу, к которой добавил скрученную березовую кору, веточки, обломанные с еще не поваленных на землю мертвых сосен, и пригоршни сухого, крошащегося лишайника. С помощью одной спички, головку которой он сохранил в свечном воске, он вскоре разжег костер.


Пеккала сидел обнаженный перед огнем, согревая свою грязную кожу.


Они пришли за ним вскоре после наступления темноты, как он и предполагал.


Пеккала услышал, как люди движутся к нему сквозь темноту. Шесть, как он догадался. Может быть, семь. Больше нет.


Он позволил им прийти.


Тени грубо подняли его на ноги.


"Где затвор у этого ружья?" - спросил мужчина, указывая на винтовку, которую Пеккала разобрал.


"Отведи меня к тому, кто здесь главный, и я расскажу тебе".


"Я здесь главный!"


"Нет", - сказал Пеккала. "Ты просто человек, которого он послал".


Мужчина ударил Пеккалу по лицу.


Пеккала отшатнулся, а затем выпрямился. Он прикоснулся пальцами к губам. Кожа была рассечена. Он почувствовал вкус крови.


"Я должен убить тебя на месте", - прорычал мужчина.


"Тогда вам пришлось бы объяснить, почему у вас нет затвора для этого пистолета или боеприпасов, которые вам понадобятся, чтобы им воспользоваться".


- У тебя есть боеприпасы? - спросил я.


Пеккала кивнул. "Достаточно, чтобы убить тебя, если бы я захотел".


"Я сделаю, как ты просишь, - сказал мужчина, " но ты вполне можешь пожалеть о том, чего желаешь".


Тени сомкнулись вокруг Пеккалы, но они колебались, как будто его нагота бросала вызов ржавым лезвиям их самодельного оружия.


"Сейчас!" - закричал мужчина.


Пошатываясь, они надели мешок на голову Пеккалы и потащили его прочь через деревья.


В течение нескольких часов они вели его сквозь темноту.


Ветви царапали его плечи, а подошвы ног были порезаны корнями и камнями. Когда, наконец, партизаны сняли мешок с головы Пеккалы, они сделали это так осторожно, как будто снимали капюшон с сокола.


Пеккала оказался посреди небольшого лагеря глубоко в лесу. Его взгляд остановился на двух пожилых женщинах, их платья до щиколоток были залеплены пеплом и грязью, они сгрудились вокруг костра и жарили собаку на вертеле. Рядом с костром лежала небольшая кучка помятых сковородок и горшочков, похожих на пустые раковины речных моллюсков. Металлический шип заскрипел, когда собака медленно повернулась над тлеющими углями, оскалив почерневшие зубы в рычании, словно в ярости от своего несчастья.


Одежда, более грязная и испорченная, чем те лохмотья, которые он сжег в огне, была брошена к его ногам. Дрожа от липкого прикосновения ткани, Пеккала с трудом натянул грубую льняную рубашку с деревянными пуговицами и пару шерстяных брюк, залатанных поперек сиденья. От одежды пахло старой махоркой, как от мокрых листьев под дождем.


"Дай ему немного еды", - приказал голос.


Не обращая внимания на жару, одна из женщин схватила собаку за правую заднюю ногу. С жутким треском она сорвала его. Затем она подошла к Пеккале, протягивая ногу за обугленную лапу, от развороченного мяса поднимался пар, а на конце виднелся блестящий белый шарик тазовой кости.


Пеккала оторвал кусок обжигающей плоти. Он забыл, как был голоден.


Женщина смотрела на него, пока он ел, глаза блестели на ее сморщенном лице. Затем она развернулась и пошла обратно к костру.


Из темноты появился человек. Долгое время он изучал Пеккалу, держась на краю света, его лицо было скрыто в тени. "Я не знаю, кто ты, - сказал он, - но немцы послали сотни людей убить тебя".


"Звучит примерно так", - сказал Пеккала.


"Как, во имя всего Святого, тебе удалось выжить?"


"Я бы сказал, что это была удача", - ответил он.


"И я бы сказал, что это было нечто большее", - ответил мужчина, когда он, наконец, вышел из тени. Его лицо было удивительно нежным. У него был округлый подбородок, жидкая клочковатая бородка и задумчивые карие глаза, которые он изо всех сил пытался сфокусировать на своем пленнике. Он интеллектуал, догадался Пеккала. Человек, который научился выживать с помощью чего-то другого, кроме грубой силы. Который держал бы себя гладко выбритым, если бы только мог найти бритву. Человек, который потерял свои очки.


Словно прочитав мысли Пеккалы, мужчина достал пару очков в золотой оправе, один из дужек которых был заменен кусочком бечевки, надел их на уши и продолжил наблюдение за незнакомцем. "Я Барабанщиков", - сказал он.


"А меня зовут Пеккала".


Глаза Барабанщикова расширились. "Тогда неудивительно, что они не смогли тебя найти. Ты должен был быть мертв!"


Затем темнота сразу за пределами света костра начала наполняться шепотом, кружащимся в дымном воздухе, как первый порыв надвигающейся бури.


"Ты заставляешь их нервничать", - заметил Барабанщиков.


"Это никогда не входило в мои намерения", - ответил Пеккала. "Если ты позволишь мне уйти, я оставлю тебе свою винтовку вместе с указанием места, где я закопал затвор и патроны. Ты меня больше никогда не увидишь."


"Это было бы жаль". Мужчина поднял руку в примирительном жесте, его ладонь светилась в свете костра. "Я надеялся, что ты мог бы остаться здесь на некоторое время. Любой человек, который может убежать от армии, может обладать навыками, которые мы сочли бы полезными в лесу."


Несколько снежинок пробились сквозь кроны деревьев.


"Приближается зима", - предупредил Барабанщиков. "Для мужчины рискнуть, там, в одиночестве, в снегу, - это разница между храбростью и самоубийством".


Пеккала оглядел оборванное собрание мужчин и женщин. У них был взгляд смерти, как будто они знали, как мало времени у них осталось. Хотя они не разговаривали, их глаза умоляли его остаться. "Я останусь с тобой, пока весной не растает лед, - сказал он, " но потом я должен идти дальше".


"Пока лед не растает", - согласился Барабанщиков.


Он шагнул вперед, и двое мужчин пожали друг другу руки.


"В конце концов, мне может понадобиться это ружье", - заметил Пеккала.


Барабанщиков сунул руку в карман пальто, достал обрез и передал его Пеккале. "Возьми это вместо этого. Меня поражает, что ты человек, который убивает с близкого расстояния. Винтовка больше подходит тем- " он мотнул подбородком в сторону людей, которые привели Пеккалу в лагерь, " кто находит безопасность в количестве и расстоянии.


Униженные, мужчины опустили головы и хмуро уставились в землю.


Это было в первые дни, когда Атрад Барабанщикова был не боевой силой, а просто группой перепуганных и беспорядочно вооруженных людей, которые бежали в лес и просто пытались остаться в живых. Только позже им удалось раздобыть достаточно оружия, чтобы защитить себя.


До начала войны Красная Армия не готовилась ни к какому виду партизанской деятельности. Те, кто предлагал обучать солдат тактике партизанской войны на русской земле в случае вторжения, были осуждены как пораженцы. Обучение русских солдат сражаться в тылу врага предполагало, что Россия может быть успешно атакована, и генералы Красной Армии заверили Сталина, что это невозможно. Все офицеры, выражавшие сомнения, были расстреляны, в результате чего, когда немецкие войска летом 1941 года хлынули через границу, советское верховное командование понятия не имело, как бороться с врагом на захваченной территории.


Это было оставлено таким людям, как Барабанщиков, и сотням, позже тысячам отставших от Красной Армии, известных как окруженцы, которые бежали в густые леса Украины. Ряды этих партизанских отрядов пополнили бежавшие военнопленные Красной Армии и другие солдаты, которым посчастливилось избежать обширного окружения, в результате которого были пойманы в ловушку, а затем уничтожены целые группы советской армии. Многие были гражданскими лицами, вообще без военной подготовки. Барабанщиков сам был школьным учителем в Ровно, до того, как его школа была преобразована в штаб-квартиру немецкой тайной полевой полиции. Вместе эти мужчины, женщины и дети начали организовываться в группы, объединенные либо расой, либо политикой, либо просто необходимостью отомстить.


Немногие из них длились долго.


В августе 1941 года кавалерийская бригада СС проникла в Припятские болота и уничтожила более 13 000 партизан ценой гибели всего двух человек.


Зимой того года, которая была одной из самых суровых на памяти живущих, большинство из тех, кто избежал резни, либо замерзли, либо умерли от голода, потому что Красная Армия при отступлении выжгла землю, сжигая дома и посевы, убивая домашний скот и отравляя колодцы. Их целью было не оставить врагу ничего, кроме пустоши, но также ничего не осталось и для тех, кто просто пытался выжить. Пейзаж был не единственным, что Красная Армия опустошила на пути своего бегства. Массовые казни происходили почти в каждом городе, который попадал в руки врага. По приказу Лаврентия Берии, главы НКВД, более 100 000 советских гражданских лиц были расстреляны, когда Красная Армия отступала из Львова.


К тому времени, когда прибыли немцы, шанс был только у тех, кто отступил глубоко во внутренние районы. Но те, кто это сделал, вскоре научились оставаться в живых и давать отпор.


К весне 1942 года начали распространяться истории об одиноком звере, который бродил по Красному лесу, покрытому кровью его добычи. Некоторые говорили, что истории были именно такими - легендами, сфабрикованными самим Барабанщиковым, чтобы вселить ужас в тех, кто забрел на его территорию. Но были и другие, которые приглушенными страхом голосами произносили имя Пеккалы, как будто само его произнесение могло вызвать чудовище, которое, по их словам, скрывалось внутри него. Они сказали, что Пеккала мертв, убит где-то далеко на севере, и что сам Барабанщиков вызвал его дух обратно к жизни из черной земли, переплетенных лиан и всех ужасов, скрывающихся в этой глуши.


И были люди, которые слышали эти истории, вернувшись домой из Сибири после многих лет заключения в ГУЛАГе, известном как Бородок, которые рассказывали о похожем существе, известном им как Человек с Окровавленными руками, которое бродило по лесу в долине Красноголяна.


Письмо Сэмюэля Хейса, секретаря посольства США в Москве, миссис Уильям Васко, с/о Барански, Куриловая, 44, Москва, 27 ноября 1937 г.


Дорогая миссис Васко,


Я рад сообщить, что сам господин Сталин распорядился провести расследование по факту ареста вашего мужа. В знак привязанности господина Сталина и уважения к тесной связи между нашими народами он поручил инспектору Пеккале из Бюро специальных операций, самому способному детективу во всем Советском Союзе, лично провести расследование.


Я могу только представить, какое горе, должно быть, испытывали вы и ваша семья в последнее время, и я надеюсь, что эта новость принесет некоторое облегчение. Я могу сказать практически с уверенностью, что если инспектор Пеккала работает над этим делом, мы скоро докопаемся до сути.


Я немедленно перешлю вам все новости, которые получу, и надеюсь, что вы тем временем найдете утешение в этих превосходных новостях.


С наилучшими пожеланиями,


Сэмюэл Хейз, посольство США, Москва


*


Письмо миссис Уильям Васко, с/о Барански, Куриловая, 44, Москва, Сэмюэлю Хейсу, секретарю посольства США, Москва, 29 ноября 1937 г.


Дорогой мистер Хейс,


Какая это замечательная новость! Я не знаю, как вас отблагодарить за вашу помощь и ваше ободрение в это темное время. Я слышала о великом инспекторе Пеккале и разделяю вашу уверенность в том, что мой муж скоро вернется к своей семье, которой он принадлежит, его невиновность будет доказана без тени сомнения, и эта глава нашей жизни в России закроется навсегда.


Моя вера в вас, а также в товарища Сталина, была полностью восстановлена, и мне откровенно стыдно, что моя уверенность когда-либо была поколеблена до такой степени, что в нее закрались сомнения. Я присоединяюсь к своим детям в выражении вам нашей самой глубокой благодарности.


Искренне ваш,


Бетти Джин Васко


Пробираясь по улицам Ровно, Кирова и Пеккалы, они без труда обнаружили бункер. Занавеска из джутовой ткани все еще висела перед дверью, испещренная прожженными отверстиями от тлеющих углей, выброшенных из пылающих руин. Но когда они достигли подножия лестницы, следуя за лучом факела Пеккалы, они обнаружили, что обе комнаты были пусты. Столы, ящики с боеприпасами и стопки огнестрельного оружия были унесены тайком.


"Все пропало", - пробормотал Киров. "Все".


"Не все", - ответил Пеккала, освещая факелом забрызганные кровью стены и потолок.


Пока они осматривали комнату, Киров описал, что произошло.


Во время обыска было обнаружено несколько пустых гильз, втоптанных в земляной пол тем, кто убирался в комнате, а также порванная и окровавленная повязка, которая, по-видимому, была той же самой, которую убийца носил, чтобы прикрыть свое лицо.


Пеккала внимательно осмотрел патроны. "От Токарева".


"Правильно", - сказал Киров. "Пропавший мужчина носил револьвер в кобуре".


Пеккала разложил патроны на ладони. "Но это не обычные гильзы Токарева".


"Откуда ты можешь знать?"


"Они были перезаряжены", - объяснил Пеккала, указывая на основание патрона, на котором было несколько крошечных зазубрин, как будто какое-то крошечное существо вонзило зубы в медь. "Вы можете видеть следы извлечения. На боковой стороне картриджа также имеются выступы, там, где его держали в тисках. Но странная вещь заключается в том, что капсюльный колпачок, похоже, не является заменой. Из него раньше не стреляли."


"Тогда зачем кому-то беспокоиться о том, чтобы перезарядить его?"


Пеккала в замешательстве покачал головой. "Как будто пуля была восстановлена по какой-то причине, но что касается того, почему... "


"Может быть, это поможет объяснить", - сказал Киров, доставая кусочек свинца и меди, который доктор дал ему в качестве сувенира. " Хирург вытащил это из меня. " Он бросил сплющенный патрон в раскрытую ладонь Пеккалы.


Находясь на расстоянии вытянутой руки от своего лица, Пеккала вращал пулю пальцем, как кошка, играющая с насекомым. Он внезапно поднял голову. "Тебе повезло, что ты остался в живых, Киров".


"Это то, что сказал доктор".


"Поверь мне, тебе повезло даже больше, чем он думает. Это была не ссора между партизанами. Тот, кто застрелил тебя и тех других мужчин, был профессиональным убийцей."


"Но как ты можешь это определить?"


"Это специализированная пуля, Киров. Это известно как слабое место. Патроны в вашем пистолете - это стандартные патроны калибра 7,62 мм Токарева, в которых свинцовая часть пули полностью покрыта медью. Проверь свое собственное оружие, и ты увидишь."


Киров послушно вынул свой "Токарев", вытащил магазин и большим пальцем извлек патрон с медной оболочкой. "Вы правы, инспектор. Они разные."


Теперь Пеккала поднял выпущенную пулю, зажатую между большим и указательным пальцами. "Однако эта пуля только наполовину покрыта медью. Передняя часть оставлена открытой, обнажая свинцовую сердцевину. Как только пуля вылетает из пистолета, мягкое острие сжимается в центре, заставляя пулю расширяться. Это сокращает дальность стрельбы, но обеспечивает большую ударную вязкость, чем обычная пуля."


"Доктор сказал, что это был рикошет", - сказал Киров. "Я думал, что это выглядело так, потому что оно было повреждено тем, в кого попало, прежде чем ударило меня. Но теперь, когда вы упомянули об этом, я вижу линию, где заканчивается медная оболочка. Так вот почему он переделал патроны, заменив обычные пули этими мягкими наконечниками. Но если они так эффективны, то почему они не входят в стандартную комплектацию всех пистолетов Токарева?"


"Обнажившийся свинец оставляет осадок в стволе, который, если ружье не чистить постоянно, может привести к заклиниванию и осечкам. Пули с полной оболочкой более практичны для использования в полевых условиях. Кем бы ни был этот человек, он пришел, готовый совершить убийство с близкого расстояния, и он усердно работал, чтобы убедиться, что его личность невозможно отследить. Даже маркировка на основании картриджа была спилена."


"Очень тщательно, - согласился Киров, - что заставляет меня задуматься, чего он добился, позволив мне жить".


- И вы говорите, на нем была форма капитана? - спросил я.


"Армейский капитан. Да."


"Были ли у него какие-нибудь служебные медали?"


"Насколько я видел, ничего подобного".


"Он вообще что-нибудь сказал?"


"Когда я упомянул ваше имя, он спросил, не имею ли я в виду Изумрудный глаз". Киров пожал плечами. "Это был единственный раз, когда он заговорил, и его голос был приглушен бинтами".


Хотя они продолжали искать любые следы, которые мог оставить убийца, бункер больше не дал никаких зацепок.


"Пора нам покинуть эту мясную лавку", - сказал Пеккала.


"Мы должны пробраться в гарнизон Красной Армии", - добавил Киров.


"Единственный гарнизон Красной Армии в Ровно - это контрразведывательная бригада Якушкина. Они расквартированы в старом отеле "Новост", который немцы использовали в качестве штаб-квартиры своей тайной полевой полиции, пока не вывели оттуда войска на прошлой неделе."


"Это будет самое безопасное место".


"Не обязательно", - предостерег его Пеккала. "Кроме самих партизан, единственными людьми, которые знали, где и когда проходила эта встреча, были члены бригады Якушкина. Пока мы не установим личность этого убийцы, мы никому не можем доверять."


Они выбрались на улицу.


Гряда облаков сгущалась, как будто камень тащили через вход в гробницу, гася звезды, которые лежали, как осколки битого стекла, на крышах заброшенных домов.


Киров поднял руки и снова позволил им упасть. " Тогда куда нам идти, инспектор? Надвигается гроза, и я бы предпочел не спать на улице."


"К счастью для нас, " ответил Пеккала, " я знаю лучшее место в городе".


*


Через два часа после того, как Киров выписался из своей палаты в больнице, на верхней площадке лестницы появился незнакомец, одетый в форму офицера Красной Армии.


Если не считать шлепанья мокрого снега по оконным стеклам, в коридоре было тихо. Пациентам было приказано лечь спать или они были накачаны наркотиками до потери сознания. Ночной санитар дремал в своем кресле, окруженный коконом света от свечи, горевшей на его столе. Молодого человека звали Анатолий Тутко, и он был освобожден от военной службы из-за слепоты на один глаз и дымки катаракты на другом.


Наклонившись, незнакомец медленно положил руку на лоб Тутко, как родитель проверяет температуру у ребенка. Он так осторожно приподнял голову Тутко, что санитар только наполовину проснулся, когда незнакомец прошептал ему на ухо: "Где комиссар?"


Глаза Тутко распахнулись. "Что?" - спросил он. - Что происходит? - спросил я. Затем он почувствовал, как к его горлу приставили острие ножа.


"Где, - снова спросил незнакомец, - комиссар, которого вы привели сюда прошлой ночью?"


"Майор Киров?" прошептал Тутко, настолько привыкший не будить пациентов после наступления темноты, что даже сейчас не повысил голоса.


"Киров. Да. В какой комнате он находится?"


Тутко попытался сглотнуть. Лезвие ножа скользнуло по его кадыку. "В конце коридора налево", - прошептал он.


"Хорошо", - сказал мужчина. "Теперь ты можешь снова заснуть", - сказал мужчина.


Тутко почувствовал, как хватка незнакомца ослабла. Вздох облегчения вырвался из его легких.


В тот же момент незнакомец вонзил лезвие ножа в шею Тутко, затем повернул его и одним ударом перерезал трахею, почти отрубив молодому человеку голову. Он положил тело лицом вниз на стол, когда волна крови растеклась по деревянной поверхности.


Мужчина вложил нож в металлические ножны, которые были прикреплены к внутренней стороне его сапог до колен. Ступая мягко, как будто пол под его подбитыми подошвами был не более чем листом стекла, он двинулся дальше по коридору, пока не подошел к комнате Кирова.


Но там было пусто.


Произнесенное шепотом проклятие треснуло, как искра в неподвижном воздухе.


"Ты опоздал", - сказал голос.


Незнакомец резко обернулся.


Домбровски, который, как обычно, не мог уснуть, только что вкатил себя в коридор.


"Где он?" - спросил мужчина.


"Уехал", - Домбровски покатил свое кресло вперед, тыльной стороной ладони сжимая руль, пока это не остановило его перед мужчиной. "Ранее сегодня вечером появился посетитель и заговорил с ним".


" Что за посетитель? - спросил я.


"Мужчина. То, как он двигался, больше походило на привидение."


"Да", - пробормотал незнакомец. "Это похоже на него".


"Они поговорили, " сказал Домбровский, " а потом ушли".


"Ты знаешь, куда они направлялись?"


"Я - нет, но сестра Антонина могла бы. Майор разговаривал с ней. Должно быть, он что-то ей сказал."


"Где эта медсестра?"


"Ушла домой, но она живет в конце этой улицы, в доме с желтыми ставнями. Я вижу это из окна своей комнаты. Но вам не следует туда ходить, капитан. Нет, если ты дорожишь своей жизнью."


"И почему это так?"


"Она подруга коммандера Якушкина. Его "жена из предвыборной кампании". Так они их называют, ты знаешь. Он появился здесь около недели назад вместе с батальоном войск внутренней безопасности. Якушкин пришел сюда за лекарством от язвы желудка, и она медсестра, которая его лечила. С тех пор, насколько я слышал, Якушкин практически живет в ее доме. Видите ли, она хорошо готовит, а Якушкину нравится его еда. Но даже если бы вы были настолько глупы, чтобы отправиться туда в это время ночи, вы бы не прошли мимо телохранителя Якушкина, который сопровождает его, куда бы он ни пошел."


"Спасибо", - сказал мужчина. "Вы были очень полезны. Теперь давай вернем тебя туда, где тебе самое место." Взявшись за ручки инвалидного кресла, он развернул кресло и начал катить его по коридору.


"Моя комната в другой стороне", - сказал Домбровский.


"Да", - сказал мужчина. "Да, это так".


Они прошли мимо стола ночного дежурного.


В колеблющемся свете свечи Домбровский увидел, что стало с Анатолием Тутко. Тонкие колесики его кресла катились по крови, которая каскадом стекала со стола и растекалась по полу. "Зачем ты это делаешь?" - отчаянно прошептал он, его рука бесполезно скользила по резиновым колесам, когда он пытался замедлить их. "Я не скажу ни слова. Все равно мне никто не верит."


"Я верю тебе", " сказал мужчина и одним внезапным, жестоким толчком столкнул стул Домбровски с края лестницы, отчего тот упал навстречу своей смерти.


*


"А какое самое красивое место в этом городе?" - спросил Киров, следуя за Пеккалой по разбомбленным улицам. "Из того, что я видел, это мало о чем говорит".


"Я веду тебя в безопасное место, которое использовалось во время оккупации", - ответил Пеккала.


"Но я думал, что Барабан-Щиковы жили в лесу".


"Они это сделали, и они все еще делают, но Барабанщиков позаботился о том, чтобы у него все еще был доступ в Ровно. Было важно следить за теми, кто приходил и уходил из штаб-квартиры Тайной полевой полиции. Несколько торговцев в этом городе - портные, сапожники, часовщики - на самом деле были членами семьи Барабан-Щиковых, а сотрудники полевой полиции стали их лучшими клиентами. Некоторые из них любили поболтать, пока их часы были в ремонте или подол на брюках задирался, и любая информация, которую они проговаривали, попадала к Барабанщикову. Здесь проходило много важных встреч между различными лидерами партизан, прямо под носом у полиции, это было последнее место, куда они когда-либо думали заглядывать. Барабанщиков сам выбрал этот дом, и когда мы туда доберемся, вы поймете почему."


К этому времени мокрый снег превратился в град, жалящий их лица и стучащий, как зерна сырого риса по мерзлой земле.


Холод просочился сквозь тунику Кирова и пробрался через подошвы его ботинок. Он надеялся, что дом был удобным, с мягкими кроватями, одеялами и камином. Возможно, там даже может быть еда, подумал он. Возможно, я не прошу слишком многого о свежем хлебе.


Пеккала нырнул в узкий переулок, с обеих сторон окруженный полуразрушенными деревянными заборами, некоторые из которых держались только на сорняках и ежевике, проросших между перекладинами.


Следуя по этому лабиринту тропинок, Пеккала смог держаться подальше от улиц, где люди собирались вокруг костров из бочек с мазутом, а собаки дрались на грязном снегу за кусочки гнилого мяса.


Открыв железные ворота, Пеккала ступил в заросший сад и поманил Кирова следовать за собой.


По высокой, взъерошенной траве, каждая прядь которой была покрыта мелким налетом льда, двое мужчин крались к дому.


Задняя дверь была заколочена, а ставни на окнах закрыты деревянными планками


"Как нам попасть внутрь?" - спросил Киров.


В этот момент Пеккала, казалось, исчез, как будто земля полностью поглотила его.


Бросившись вперед, Киров очутился на краю глубокой, но узкой траншеи, вырытой у внешней стены дома.


"Пошли, " позвал Пеккала из темноты траншеи, " если ты не хочешь остаться там на всю ночь".


Прежде чем прыгнуть, Киров обернулся и посмотрел в ту сторону, откуда они пришли. Он мог различить лишь силуэты домов и полуразрушенные заборы, разделявшие их сады. Ветер скользил по траве, чьи ломкие пряди потрескивали, как электричество. Как раз в этот момент Киров заметил собаку, скачущую по переулку. Когда животное приблизилось, Киров понял, что на самом деле это был волк. Оно остановилось в конце сада, затем повернулось и посмотрело на него, его злобное, худое лицо было сращено с железными перилами ворот. Они наблюдали друг за другом, человек и зверь, дыхание поднималось, как дым, из их ноздрей. Было что-то в его взгляде, что лишило кровь Кирова последнего слабого следа тепла, и он почувствовал себя холоднее, чем когда-либо прежде, как будто вокруг его сердца образовался слой инея. Волк двинулся дальше, и Киров бросился догонять Пеккалу.


Отчет об аресте Уильяма Васко


Пеккала, спецоперации


Датировано 10 декабря 1937 года


РЕПОРТАЖ ПОДВЕРГНУТ ЦЕНЗУРЕ


В соответствии с инструкциями товарища Сталина я провел интервью с Уильямом Васко на Лубянке, где он содержался в одиночной камере с момента своего ареста и перевода с автомобильного завода Ford Motor в Нижнем Новгороде. Обстоятельства его ареста включали утверждения о том, что он пытался незаконно бежать из страны вместе со своей женой и детьми. Хотя я не нашел никаких документальных подтверждений этого, Васко с готовностью признал, что планировал вернуть свою жену и детей в Соединенные Штаты, которые являются их страной гражданства. Однако Васко отрицал, что сам намеревался бежать, и далее задался вопросом, был ли бы такой отъезд незаконным, даже если бы он решил это сделать. Васко изначально отказался разглашать причины, по которым он решил отослать свою семью прочь. Однако, когда я поехал в Нижний Новгород и начал брать интервью у некоторых его коллег-американских рабочих, вскоре стало очевидно, что они считают, что Васко стоит за арестами многих других работников завода. Фактически, к тому времени, когда я прибыл, более половины сотрудников были взяты под стражу по обвинениям, варьирующимся от саботажа до подрывной деятельности и угроз в адрес руководства Советского Союза. Его бывшие товарищи по фабрике твердо верили, что сообщения Васко советским службам безопасности привели к аресту большого числа из них. Эти рабочие с готовностью признали, что угрожали Васко телесными повреждениями, если он немедленно не уволится с завода.


По возвращении в Москву я во второй раз взял интервью у Васко. Столкнувшись с этими обвинениями, Васко признал, что он донес на некоторые из них властям. Однако он продолжил объяснять, что [следующий раздел отчета затемнен] хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх. Путешествие Васко в Советский Союз было xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx. Васко утверждал, что его жена и дети не знали о xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx. Когда он понял, что его товарищи по работе наткнулись на правду, или, по крайней мере, на ее часть, опасаясь, что его жизнь была в опасности, он действительно пытался уволиться с завода. Однако его просьба была отклонена, и он был вынужден продолжить свою работу. В течение следующих нескольких недель положение Васко на заводе продолжало ухудшаться. Он получал угрозы почти ежедневно, и в остальном коллеги избегали его. Он начал верить, что его семья тоже в опасности. После того, как была отклонена последняя просьба уволиться с завода, он предпринял первые шаги к репатриации своей жены и детей в Америку. Он считает, что именно это привело к его аресту. Он выразил обеспокоенность тем, что его жена может быть вынуждена покинуть жилье, предоставленное для нее на заводе, и что у нее нет средств к существованию. Он ничего не слышал о ней, и ему не разрешали вступать в контакт с момента его ареста, и он больше не знал, получает ли она по-прежнему его зарплату. Он умолял меня лично разобраться в этом деле, а также сообщить о его ситуации xxxxxxxxxxxx из xxxxxxxxxxxxxxx, которые, по его мнению, могли бы обеспечить его немедленное освобождение.


Мой последующий запрос на автомобильный завод Ford Motor показал, что миссис Васко покинула свое жилье в Новгороде и что в настоящее время она находится в приюте для бездомных в Москве.


На мой запрос xxxxxxxxxxxxxxx от xxxxxxxxxxxxxxxx пока не получено ответа.


Моя рекомендация заключается в немедленном освобождении Васко и скорейшем нахождении его семьи, с которой он должен быть объединен. Учитывая невиновность его жены и детей, я рекомендую предоставить им разрешение на возвращение в Соединенные Штаты, если таково желание семьи. Что касается Васко, я рекомендую xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx.


Подпись - Пеккала, Спецоперации.


РУКОПИСНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ: Полный отчет скрыт. Санкционировать немедленную передачу документа в архив 17. Подпись - JS.


Добравшись до конспиративной квартиры, Пеккала остановился рядом с отверстием в стене, которое было замаскировано изодранными остатками немецкого армейского одеяла. Он откинул замерзшую шерсть и нырнул внутрь, мгновение спустя Киров последовал за ним.


Они оказались в том, что когда-то было погребом для корнеплодов. Воздух был неподвижен и влажен.


Поднявшись по лестнице, они оказались на первом этаже дома. Было темно, пока Пеккала не зажег спичку, а затем мягкое свечение распространилось по комнате, осветив стол в центре, окруженный множеством ветхих стульев. У стен Киров увидел скомканную кучу выброшенной одежды, которую бывшие жильцы использовали в качестве постельного белья. Некоторые были сшиты из тускло-серого цвета немецкой армейской ткани, другие - из странного розовато-коричневого цвета русской формы, а на одном, который был либо изрешечен пулями, либо пожеван крысами, Киров не мог сказать, какими именно, были пуговицы с изображением двуглавого орла царя. Он почти слышал, как вши ползают по швам. Здесь пахло потом и табаком, и спертый воздух казался тяжелым в их легких.


Пеккала нашел масляную лампу, стоящую на подоконнике. Он зажег фитиль и перенес лампу на стол.


Киров оглядел темную комнату. "Ты называешь это лучшим местом в городе?"


"Ты можешь найти себе другое место".


С этим было не поспорить. "И ты думаешь, мы будем здесь в безопасности?" он спросил.


"Мы использовали это как убежище во время всей оккупации. Каждое здание на этой улице было обыскано в то или иное время, но это они оставили в покое."


"Но почему?"


"Владельцы умерли от тифа".


"Тиф!" - воскликнул Киров. "Мы должны немедленно убираться отсюда!"


"Расслабься", - сказал ему Пеккала. "Этот дом спас больше жизней, чем отнял". Он выбрал пальто из кучи и расстелил его на полу. Затем лег на него и натянул поверх него еще одно пальто. "А теперь немного поспи. Завтра ты встретишься с семьей Барабан-Щиковых."


Киров неохотно сел, прислонившись спиной к стене. Несмотря на холод, он уперся пяткой в кучу грязной одежды и оттолкнул ее прочь.


Некоторое время он сидел там, обхватив себя за ребра и слушая, как шторм завывает в трубе. Он почувствовал боль в том месте, куда вошла пуля, как будто какое-то маленькое, настойчивое существо прогрызало себе путь через шрам. Наклонившись к лампе, он погасил свет. Тьма сгустилась вокруг него. "Полагаю, здесь нечего есть?" - спросил он.


Он не получил ответа. Пеккала уже спал.


*


Перед самым рассветом Пеккала, вздрогнув, проснулся. Он сел и огляделся. Первые серые лучи рассвета пробивались сквозь щели в заколоченных окнах.


На голых досках пола рядом с ним лежал Киров, свернувшись в клубок и дрожа во сне.


Поднявшись на ноги, Пеккала поднял одно из пальто и накинул его на Кирова. Затем он спустился в погреб для корнеплодов, откинул одеяло и ступил в канаву, которая была вырыта вдоль края дома.


Его первый вдох был подобен перцу в легких.


Ночью шел снег. Даже руины выглядели чистыми.


Глазами, налитыми кровью от усталости, Пеккала смотрел через край канавы, мимо джунглей покрытой белой пылью травы на аллею, где он чуть не расстался с жизнью год назад.


*


Пеккала прожил среди партизан несколько месяцев, прежде чем совершил свой первый визит в Ровно, чтобы встретиться с Барабанщиковым на конспиративной квартире. Он почти добрался туда, когда случайно свернул не на ту боковую улицу и оказался в переулке, который был перегорожен кучей сломанной мебели. Когда Пеккала остановился, пытаясь сориентироваться, из-за импровизированной баррикады появился человек. По его черной форме с серебряными пуговицами и мягкой фуражке с блестящими полями из лакированной кожи Пеккала понял, что он является сотрудником украинской националистической полиции. Эта военизированная группа состояла из русских коллаборационистов, которым их немецкие хозяева поручили арестовывать всех, кто представлял угрозу немецкой оккупации. У них была репутация жестоких людей, особенно по отношению к тем, кого подозревали в принадлежности к партизанам.


"Остановись!" - закричал мужчина. Он носил круглые очки, балансировавшие на длинном тонком носу. От щетины под его бледной кожей синела дымка. Для Пеккалы он был похож на большую розовую крысу. "Документы!" - рявкнул он, приближаясь к Пеккале, вытянув одну пустую руку, а в другой сжимая револьвер.


Пеккала подумал о бегстве, но он знал, что никогда не добежит до конца переулка, прежде чем человек-крыса застрелит его. По приказу Барабанщикова Пеккала не носил с собой собственного оружия. Не было никакой возможности выстрелом вырваться из-под стражи в полиции, и простое владение оружием было основанием для немедленной казни. Единственной вещью, которую Пеккала носил с собой, был старый складной нож, на его тусклом железном лезвии был клеймо производителя Geck из Брюсселя, а рукояти из оленьего рога за годы использования стали почти гладкими. Он был старым, даже когда Пеккала заметил его однажды воскресным днем на столе на рынке напротив своего офиса в Москве, вместе с кожаным портсигаром для сигар, кошельком из крокодиловой кожи и парой очков в золотой оправе; немые спутники жизни какого-нибудь путешественника теперь закончили его путешествие. Спрятанный глубоко в кармане, с револьвером полицейского всего в нескольких дюймах от лба Пеккалы, нож был теперь для него бесполезен.


Не имея иного выбора, кроме как сыграть роль, которой его научил Барабанщиков, в качестве прикрытия, Пеккала вытащил из верхнего правого кармана рубашки мятую идентификационную книжку. Бумага промокла от дождя. Книга была настоящей, но она была изменена, чтобы соответствовать внешнему описанию Пеккалы. Зная, что изменения не пройдут тщательного изучения, Пеккала изо всех сил старался унять дрожь в руках, когда протягивал книгу полицейскому.


Мужчина выхватил книгу из рук Пеккалы и открыл ее. - Как тебязовут? - спросил я.


"Франко", - ответил Пеккала. "Александр Франко".


"Здесь сказано, что ты кожевенник".


"Это верно".


"Покажи мне свои руки".


Пеккала протянул их ладонями вверх.


Человек-крыса откинул голову назад, выглядывая из-под полей своей шляпы. "Мой дядя был дубильщиком, и его руки всегда были в пятнах".


"Кожевенный завод закрыт".


"А ты из Ровно?" - спросил я.


"Нет. От Зоборола."


"Что ж, так получилось, что и я тоже" Полицейский поднес пистолет ближе, пока дуло не уперлось Пеккале в щеку. "Я знаю всех в этой деревне, но я не знаю тебя, Александр Франко".


Пеккала медленно поднял руки, внезапно осознав свой внешний вид - вырезанные вручную кнопки на его пальто и грязные, перекрученные шнурки, которыми они скреплялись, ботинки на деревянной подошве, прикрепленные к кожаным голенищам ковровыми гвоздями, колени его брюк, залатанные мешковиной. Несмотря на то, что Пеккала был взъерошен, он ничем не отличался от большинства людей в этом городе, для которых война лишила всех остатков жизни, которую они когда-то считали само собой разумеющейся.


Мужчина кивнул в сторону баррикады. "Продолжай".


Пеккала протиснулся мимо сломанного комода и через несколько минут оказался в вестибюле небольшого муниципального участка, который был захвачен националистической полицией.


За столом сидел офицер, его седые, немытые волосы, словно пепел, осыпали его голову. Он потребовал удостоверение личности Пеккалы, взглянул на него и захлопнул. "Посадите его в камеру".


"Но там нет места", - запротестовал человек-крыса.


"Тогда отрежьте части, пока они не подойдут", - прорычал офицер, "и когда вы вернетесь, я хочу, чтобы вы отнесли это удостоверение личности в немецкий гарнизон и попросили Круга проверить его".


"Это неправильно, я могу тебе сказать", - сказал человек-крыса. "Я имею в виду, это реально, но... "


Испепеляющий взгляд офицера заглушил слова в его горле. "Просто делай то, что я тебе говорю".


Человек-крыса схватил Пеккалу за воротник пальто и, не обыскивая его, повел своего пленника по коридору в камеру, уже настолько переполненную, что тем, кто был в середине, пришлось стоять. Страх пробежал когтями по его позвоночнику, когда он вспомнил поезд для заключенных, на котором он отправился в ГУЛАГ Бородок. Он подумал об осужденных, которые умерли на ногах, их глаза затуманились от мороза. Стены, казалось, покрылись рябью от лиц мертвых, и он снова услышал стук колес по рельсам.


Женщина, присевшая у бетонной стены, освободила место для Пеккалы. В ярком свете голой лампочки, свисающей с потолка, Пеккала увидела вшей, крошечных и полупрозрачных, ползающих по ее коже головы.


Час спустя в коридоре послышались шаги, и появился человек с крысиным лицом, размахивающий деревянной дубинкой за кожаный шнурок. Он распахнул зарешеченную металлическую дверь.


Люди в комнате инстинктивно опустили глаза. Но один человек, стоявший впереди, был недостаточно быстр.


Человек-крыса поднял дубинку и опустил ее на макушку черепа заключенного.


Ноги заключенного подогнулись, как будто под его ногами открылся люк. Он упал лицом вниз, и кровь начала растекаться по полу, отражая свет единственной лампочки, которая горела в проволочном каркасе на потолке. Обитатели камеры попятились от подкрадывающегося красного прилива, каблуки их ботинок сухо стучали по бетону.


Полицейский подошел к Пеккале. Не обращая внимания на лужу крови, он проследил красные следы на полу. "Кругу не нравится, как выглядит твоя сберкнижка. Он сказал, что это было изменено, что я мог бы объяснить ему сам. Вместо этого мне пришлось пройти весь путь по улице до немецкого гарнизона и показать им мою собственную чертову идентификационную книжку, чтобы я мог войти в здание и услышать то, что я уже знаю!"


"Русак!" - крикнул голос снизу, из конца коридора. "Приведите его сюда!"


Теперь Русак взял Пеккалу за руку и потащил его в коридор. Он провел Пеккалу мимо пустой камеры, где двое полицейских, раздетых до рубашек и с черными подтяжками, натянутыми на плечи, чистили свои револьверы носовыми платками, смоченными в пепельнице, наполненной оружейным маслом.


В прихожей пепельноволосый офицер стоял в дверном проеме, засунув руки в карманы, глядя на дождь, который только начал накрапывать. "Кто ты?" - спросил он Пеккалу, не потрудившись обернуться.


Пеккала не ответил.


"Так я и думал", - прошептал офицер, отступая в сторону, чтобы дать им пройти.


Русак толкнул Пеккалу перед собой.


Пеккала вдохнул полные легкие чистого воздуха, когда, пошатываясь, вышел на улицу. "Куда ты меня ведешь?" - спросил он.


"В камеру побольше", - ответил Русак. "В том другом месте слишком людно. Вот и все. Беспокоиться не о чем."


Именно эти последние несколько слов заставили Пеккалу понять, что все, что он только что услышал, было ложью. Теперь его сердце билось где-то в горле. Его дыхание стало поверхностным и быстрым.


Русак перевел его через улицу и повел по переулку между двумя рядами зданий. Переулок был ограничен высокими кирпичными стенами с обеих сторон. Угольная пыль устилала тропинку, поблескивая во влажном воздухе.


Русак шел за ним, шлепая по лужам в переулке.


Дрожа, как от холода, Пеккала засунул руки в карманы брюк. В правой руке он сжимал складной нож.


"Прохладно сегодня, не так ли?" - спросил Русак. "Ну, не волнуйся, приятель. Скоро тебе снова будет тепло."


Пока Русак говорил, Пеккала услышал безошибочный шелест извлекаемого из кобуры пистолета. В этот момент Пеккала перестал думать. Он вытащил нож из кармана, нажал на круглую металлическую кнопку сбоку, высвобождая лезвие, и взмахнул рукой.


У Русака не было времени среагировать. Нож ударил его сбоку по голове, и лезвие вошло в висок. На лице человека-крысы отразилось лишь легкое удивление. Его правый глаз наполнился кровью. Он бросил револьвер, сделал шаг вперед и затем упал в объятия Пеккалы.


Пеккала уложил его. Затем он поставил ботинок на шею Русака, вытащил лезвие и вытер его о пальто мертвеца. Какое-то мгновение Пеккала ждал, наблюдая и прислушиваясь. Убедившись, что они одни, он сложил лезвие и вернул нож в карман.


Он схватил Русака за воротник туники и потащил его по аллее. Ботинки Русака оставляли след в блестящей черной угольной пыли. Пройдя еще десять шагов, Пеккала подошел к месту, где кирпичная стена была углублена, образуя пространство, похожее на комнату с тремя сторонами и без крыши. Судя по пятнам на кирпиче, это помещение когда-то использовалось для хранения мусора, готового к уборке. Теперь он был заполнен полудюжиной тел, несколькими солдатами и несколькими гражданскими. Все они были застрелены в затылок и свалены друг на друга. Их лица были разбиты, трупы намокли от дождя.


Пеккала бросил Русака на кучу. Затем он сделал несколько шагов назад, как будто ожидая, что Русак восстанет из мертвых, прежде чем повернулся и побежал.


На конспиративной квартире он встретился с Барабанщиковым. Оказалось, что лидер партизан также был остановлен на полицейском блокпосту на другой стороне города, но сумел выкрутиться разговорами.


"Вы столкнулись не с теми людьми, вот и все", - сказал Барабанщиков. "Тебе просто не повезло, что тебя арестовали".


"Может быть, и так, - ответил Пеккала, - но мне понадобится нечто большее, чем удача, чтобы выжить". С того дня он носил дробовик в своем пальто.


Памятка: Иосиф Сталин Хенрику Панасуку, Лубянка. 11 декабря 1937


Ликвидация заключенного Е-15-К должна быть проведена немедленно.


*


Докладная записка: Хенрик Панасук, директор Лубянки, товарищу Сталину. 11 декабря 1937


В соответствии с вашими инструкциями, заключенный Е-15-К был ликвидирован.


"Распутица в этом году наступит рано", - произнес голос за спиной Пеккалы.


Пеккала сначала был поражен, но потом вздохнул и улыбнулся. "Есть только один человек, который может вот так подкрасться ко мне".


"К счастью для тебя, этот человек - твой друг".


"Доброе утро, Барабанщиков".


Почти скрытый среди ветвей русской оливы с костлявыми пальцами, Барабанщиков сидел на перевернутом ведре. На нем были шерстяные перчатки без пальцев и шапка, натянутая на уши. На его коленях лежал российский пистолет-пулемет ППШ, оснащенный барабанным магазином на 50 патронов. Такое оружие, которое когда-то было почти невозможно достать, теперь было обычным делом среди партизан. Барабанщиков сидел там достаточно долго, чтобы на его плечах осел тонкий слой снега. Бывший школьный учитель давным-давно бросил бриться , и его лицо покрывала темная борода. Его глаза, когда-то терпеливые и любопытные, когда он каждое утро осматривал ряды парт, пока его ученики доставали тетради из своих ранцев, приобрели жгучую интенсивность, вызванную недоеданием, бессонницей и длительным страхом. Те дети, которых он когда-то учил, возможно, вообще не узнали бы его, если бы не очки в золотой оправе, которые он все еще носил.


Приложив ладони в перчатках ко рту, Барабанщиков обдал теплым дыханием замерзшие пальцы. "Вы уже выяснили, кто совершил убийства в бункере?"


"Пока нет, - ответил Пеккала, " но я работаю над этим".


Барабанщиков наклонился и нежно похлопал Пеккалу по лицу, грубая шерсть его перчатки зацепилась за трехдневную щетину Пеккалы. "Тебе лучше поторопиться, мой старый друг. Уже произошла перестрелка между патрулем Красной Армии и группой партизан, ищущих того, кто убил их лидера. Двое партизан мертвы. Трое солдат ранены. Мы быстро приближаемся к моменту, когда ничто не сможет предотвратить полномасштабную войну между нами и Красной Армией. В войне, которую мы вели до сих пор, все, что нам нужно было сделать, это выжить, пока Красная Армия не отбросит захватчиков. Но надвигающаяся буря не похожа ни на одну другую, которую они видели. Вы знаете Сталина. Ты знаешь, на что он способен. И если ты не сделаешь что-нибудь, чтобы остановить это, он уничтожит нас всех."


"Вот почему я привел некоторую помощь", - сказал Пеккала. "Заходи внутрь, Барабанщиков. Пришло время тебе познакомиться с комиссаром."


*


Киров затуманенно огляделся вокруг. В комнате было темно. Лишь несколько проблесков дневного света пробивались сквозь щели в досках, которые были прибиты над ставнями. На мгновение он в замешательстве уставился на пальто, которое было накинуто на него. Затем он отбросил это прочь, встал и начал отряхивать свою одежду, надеясь избавиться от вшей, которые, он был уверен, поселились в его униформе.


Закончив этот безумный ритуал, Киров выудил коробок спичек и зажег фонарь. Только тогда он понял, что за столом сидят двое мужчин, оба пристально наблюдают за ним.


Одним из них был Пеккала.


Другого Киров никогда раньше не видел. В лохмотьях вместо одежды, компенсируемых странно величественными очками в золотой оправе, он выглядел как потерпевший кораблекрушение миллионер.


"Это майор Киров", - сказал Пеккала.


"А я, - сказал незнакомец, " Андрей Барабанщиков. Итак, комиссар, вы здесь, чтобы помочь нам поймать убийцу."


"Это верно", - ответил Киров.


"Мне кажется, что вам не нужно смотреть дальше, чем на ряды вашего собственного народа".


Киров ощетинился от этого замечания. "Почему ты так говоришь?"


"Из того, что я слышал, человек, который убил Андрича и тех партизан, был одет в форму Красной Армии".


"Вероятно, его украли".


"Возможно", - признал Барабанщиков, - "но тогда возникает вопрос вашего выживания", - сказал Барабанщиков. "Тебе это не кажется необычным? Единственный человек, которого я могу назвать, кто мог бы не решиться убить русского комиссара, - он сделал паузу, " это другой комиссар.


"Я пришел сюда не для того, чтобы раскрывать ваши убийства, товарищ Барабанщиков, и не для того, чтобы стать одной из ваших жертв", - Киров указал на дыру в своей гимнастерке, куда попала пуля. "Насколько я понимаю, если Сталин отдал приказ сложить оружие, то это именно то, что вы должны сделать. Это просто выбор между жизнью и смертью."


"Хватит!" - крикнул Пеккала. "Если даже вы двое не можете смотреть друг другу в глаза, тогда какая надежда на мир?"


"Но мы согласны", - настаивал Барабанщиков. - По крайней мере, об одном. Майор прав в том, что это действительно выбор между жизнью и смертью. Но чего он, похоже, не понимает, так это того, что выбор за нами, а не за ними."


Их разговор был прерван звуком мощного дизельного двигателя и скрипом тормозов в переулке за домом.


"Они здесь", - объявил Барабанщиков.


"Майор Киров, - сказал Пеккала, поднимаясь со стула, " я хотел бы, чтобы вы познакомились с некоторыми моими друзьями".


На аллее был припаркован немецкий военный грузовик Hanomag с номерными знаками СС и черно-белым мальтийским крестом, нарисованным на каждой двери кабины водителя. Его ветровое стекло было разбито в брызги серебристых молний, все еще окрашенных кровью водителя, чья голова ударилась о стекло, когда машина из засады съехала с дороги неделю назад.


В кузове теснились новые владельцы грузовика: группа вооруженных до зубов мужчин, большинство из которых были бородатыми, с длинными и нечесаными волосами. Они были вооружены оружием всех типов - немецкими "маузерами", русскими "Мосин-наганами" и австрийскими "Штайр-манлихерами". У других вообще не было оружия, но были мясницкие ножи, кувалды и топорики. Их одежда была одинаково разнообразной. Один втиснулся в тунику украинского националиста-полицейского с серебряными пуговицами, черная ткань была разорвана на спине, где ее бывший обитатель был зарублен тем же топором, что носил , мужчина, который носил это сейчас. Другие были одеты в пятнистые камуфляжные халаты солдат Ваффен СС или шинели из оленьей шерсти, найденные на могилах польских солдат. Они носили пробитые пулями шлемы, матерчатые шапочки, сорванные с голов людей, когда те умоляли сохранить им жизнь, или сплетенные из веток гирлянды, которые они носили на головах, как терновые короны. Один был едва подростком, гимназистка туника, свисающая с узких плеч, как у пугала, и пистолет-пулемет чудовищного вида в его руках. Рядом с ним стоял пожилой мужчина с рябым лицом и ушами, настолько сведенными обморожением, что они выглядели так, словно их погрызла собака. У этого человека вообще не было оружия, а только палка, вырезанная из белой березы. В их глазах не было ни проблеска доброты, ни каких-либо эмоций, которые могли бы вызвать секундное колебание в продолжении бойни.


Подобно шахтерам, выходящим из туннеля глубоко под землей, Пеккала и Барабанщиков заморгали от яркого солнечного света.


Завидев Пеккалу и своего лидера, партизаны подняли на них свои седые лапы и оскалили зубы в улыбках, но они относились к Кирову и красным звездам на его рукавах с нескрываемым презрением.


Изрешеченная пулями дверь открылась со стороны водителя. Мужчина в черном кожаном пальто вышел и подошел к Барабанщикову. Водитель был невысоким и с бочкообразной грудью, его широкое лицо покрывали бледные складки на прокуренной коже.


Обменявшись несколькими словами, Барабанщиков повернулся к Кирову и Пеккале. Его лицо было мрачным. "Произошло еще одно убийство", - сказал он.


"Кто это?" - спросил Пеккала.


"Якушкин, командир гарнизона Красной Армии. Мои люди только что нашли его тело. Тебе лучше поторопиться."


Не говоря больше ни слова, они все забрались в кузов грузовика. Теснясь среди партизан, они умчались прочь по улице, огибая груды кирпичей, остовы сгоревших автомобилей и лошадиные трупы, все еще привязанные к прицепам повозок, которые они тянули, когда погибли.


Докладная записка: Канцелярия товарища Сталина, Кремль, Третьему западному отделу иностранных дел. 12 декабря 1937


Вам поручено подготовить документы о добровольном переходе гражданства Соединенных Штатов Америки в гражданство Советского Союза для Уильяма Х. Васко. Вы уполномочены датировать документы задним числом 1 сентября 1936 года. Работа должна быть выполнена немедленно по приказу товарища Сталина.


Подпись - Поскребычев, секретарь товарища Сталина


*


Из кабинета Иосифа Сталина, Кремль


Послу Джозефу Дэвису, Посольство США, Моховая улица. 16 декабря 1937


Посол -


От имени товарища Сталина я отвечаю на ваш запрос о предоставлении информации об аресте американского гражданина Уильяма Х. Васко. С сожалением сообщаем вам, что ни один такой американский гражданин не был арестован. Однако Центральное архивное управление 3-го Западного отдела советских иностранных дел указывает, что 1 сентября 1936 года некий Уильям Васко добровольно передал гражданство Соединенных Штатов Советскому Союзу. Эта передача является общедоступной, и к ней можно получить доступ через Центральный архив в любое время. Таким образом, если бы арест товарища Васко действительно имел место, это было бы делом советской внутренней безопасности, а не посольства Соединенных Штатов. Тем не менее, я уполномочен сообщить вам, что товарищ Васко в настоящее время не находится под арестом или в заключении на каком-либо советском объекте.


Товарищ Сталин выражает надежду, что ваше расследование по этому вопросу завершено, и надеется, что в будущем сотрудники вашего посольства проведут более тщательное расследование подобных вопросов, прежде чем передавать их в Кремль.


Подпись - Поскребычев, секретарь товарища Сталина


Прошлой ночью, когда Киров и Пеккала направлялись к конспиративной квартире, Федор Якушкин, командир бригады СМЕРШ, ждал свой ужин в полуразрушенной квартире рядом с больницей.


Комнату заполнил запах готовки.


Взгромоздившись на стул, который был слишком мал для него, Якушкин положил кулаки на стол, накрытый на двоих. Это был коренастый мужчина с лысой головой и мясистыми губами, обрамляющими толстую квадратную челюсть. Поскольку его живот был слишком велик для того, чтобы он мог удобно носить пояс с оружием сидя, он снял его и повесил на спинку стула. По привычке он вынул пистолет из кобуры и положил его на стол в пределах досягаемости. Затем он нетерпеливо вздохнул, оглядев синий цветочный узор, нанесенный губкой на масляно-желтый стена, изящные занавески и фотографии в рамках, изображающие прищуренного, хитрого на вид старика и не менее драчливую старуху в платке на голове. От их взглядов ему стало не по себе. К его дискомфорту добавлялся тот факт, что все вокруг него выглядело хрупким, как будто все, что ему нужно было сделать, это прикоснуться к картинам или занавескам, и они с грохотом упали бы на пол. Это впечатление непрочности включало в себя стул, на котором он сидел. Он боялся даже откинуться назад, на случай, если она рухнет под ним.


Настроение Якушкина испортилось еще до того, как он прибыл, из-за новостей об убийстве полковника Андрича. Якушкин несколько раз встречался с полковником Андричем. Он предупреждал полковника, что перемирие с партизанами никогда не может быть достигнуто, но Андрич был полон решимости добиться успеха. Якушкин не мог не восхищаться упорством полковника, хотя сам был убежден в неизбежном провале миссии. В качестве жеста доброй воли Якушкин даже одолжил полковнику своего собственного шофера, сержанта Золкина, вместе со своим любимым американским джипом Willys по Ленд-лизу.


Теперь Золкин пропал, вероятно, лежал мертвый где-то среди руин. Был найден его джип, все еще припаркованный возле бункера, хотя и настолько изрешеченный шрапнелью, что механики автопарка не были уверены, что он когда-нибудь снова заработает.


Водителя и джип Willys можно было заменить, но Андрича - нет. Что касается Якушкина, то вина за эти убийства полностью лежала на партизанах. Им был дан шанс на мир, и они его упустили. Отныне, подумал он про себя, партизанам придется иметь дело с нами, а мы не ведем переговоров.


Якушкин гордился кровавой репутацией своей бригады настолько, что, когда ее бывший командир Григорий Данек начал проявлять перемену в настроениях, Якушкин был вынужден принять меры.


В былые времена Данек приказал своим войскам открывать огонь при первых признаках опасности, и в результате массовые убийства объединились в количество убийств, не сравнимое ни с одним другим подразделением НКВД.


"Единственное, что меня впечатляет, - однажды прорычал Данек Якушкину в одной из своих водочных тирад, - это эффективность, с которой мы отправляем наших врагов в загробную жизнь".


Но с приближением конца войны Данек начал смотреть на вещи по-другому. Он считал, что роль СМЕРША должна была измениться, и измениться быстро, прежде чем они окажутся козлами отпущения в послевоенном мире за всевозможные злодеяния, даже те, которых они на самом деле не совершали. В конфликте, уже наполненном ужасами, СМЕРШ отличался тем, что кровь на их руках была в основном от их собственных соотечественников.


Эта деталь никогда не беспокоила Якушкина, который рассматривал свою бригаду как инструмент мести всем, кто выступал против воли Сталина, откуда бы они ни были родом.


Данек без умолку говорил о дне расплаты, который, как он чувствовал, обязательно должен настать для тех, кто осуществил это возмездие.


Наконец, Якушкин услышал достаточно. Когда он столкнулся с Данеком, одиноким и слишком пьяным, чтобы стоять в переулке в городе Минске, он задушил командира голыми руками, применив технику, эффективность которой даже Данек, возможно, счел бы впечатляющей, если бы не был на стороне противника.


В последующие дни самому Якушкину было поручено провести тщательное расследование убийства Данека, которое, естественно, не дало никаких результатов. Отсутствие реакции из Москвы стало для Якушкина первым реальным признаком того, что изменение взглядов Данека подверглось неблагоприятному анализу со стороны кого-то, кроме него самого.


Будучи естественным кандидатом на место Данека, Якушкин оказался настолько успешным, что недавно ему сообщили о его переводе в штаб-квартиру в Москве, который должен был вступить в силу, как только эта текущая задача будет выполнена. Для Якушкина это был шанс всей жизни. Ничто не могло быть допущено, чтобы предотвратить это, даже если это означало смерть каждого партизана в Украине.


Такие высокие цели недешево обходятся тем, кто их ставит, и нервы Якушкина были напряжены почти до предела.


Единственное, что успокаивало его, был запах еды, доносившийся из кухни за углом. Медсестра Антонина готовила цапхулис цвени, тушеное мясо с мысливскими сосисками, яблоками, консервированной фасолью, баклажанами и сушеным перцем чили - все это он принес ей в подарок накануне, при условии, что они будут использованы для приготовления блюда, из которого ей разрешат съесть небольшую порцию. Рот Якушкина наполнился слюной, когда он почувствовал запах кардамона и перца, которыми были приправлены сосиски.


С тех пор как Якушкин начал наносить визиты Антонине, медсестра приготовила несколько запоминающихся блюд: куропатку в сметане, оленину с клюквой и сырный хлеб хачапури . Конечно, он был обязан поставлять ингредиенты и для них. Вряд ли можно было ожидать, что медсестра в полевом госпитале найдет достаточно масла, яиц и мяса, чтобы прокормить себя, не говоря уже о мужчине с таким аппетитом. Но для человека такого ранга, как Якушкин, эти вещи было нетрудно раздобыть. Более сложной задачей было найти кого-то, кто мог бы их подготовить.


Якушкин прислушивался к шагам Антонины, когда она ходила по кухне, к тихому постукиванию деревянной ложки о стенки кастрюли с тушеным мясом, когда она помешивала блюдо, и к ее напеванию мелодии, которую он не слышал с детства и названия которой никогда не знал.


Прошло обычное время обеда Якушкина, но потребовалось гораздо больше времени, чем ожидалось, чтобы проконтролировать вынос боеприпасов из бункера, где был убит Андрич. К тому времени, когда он появился на пороге Антонины, она уже легла спать, но поскольку Якушкин не собирался уходить без ужина, он уговорил ее приготовить еду.


Якушкин удовлетворился бы миской каши , но вместо этого Антонина настояла на приготовлении рагу, приготовление которого заняло целую вечность, с использованием всех ингредиентов, которые он ей дал.


Теперь Якушкин пожалел, что вообще пришел. За час, который он провел в ожидании, его желудок превратился в пустую пропасть. Когда он вот так проголодался, он стал иррационально вспыльчивым. Его телохранитель, Молодин, знал, что нужно всегда носить с собой еду именно для таких случаев. Карьеры и даже жизни людей были спасены благодаря быстроте мышления Молодина, когда он вкладывал в руку командира яблоко, или кусочек сладкой чурчхелы, приготовленной из топленого виноградного сока, муки и измельченных грецких орехов, или двухдневные вареники, фаршированные маринованной капустой, которые Молодин бережно хранил в носовом платке.


Слишком раздраженный, чтобы сидеть спокойно, Якушкин встал со стула и направился к верхней площадке лестницы. Лестница спускалась в узкий коридор, в конце которого была дверь, ведущая на улицу. В квартире Антонины не было комнат на первом этаже, который занимала другая квартира. "Молодин!" - прогремел он.


Входная дверь открылась, и мгновение спустя у подножия лестницы появился сам Молодин. Он был худощавым, но подвижным человеком, с бледным, угловатым лицом, аккуратно выбритой головой и глазами молочно-зеленого цвета опалов. На его плечах был накинут дождевой плащ, в складках которого мокрый снег скапливался, как лягушачья икра. Перекинутый через грудь под плащом, Молодин нес пистолет-пулемет ППШ. " Все в порядке, коммандер? - спросил я. - спросил он, и, пока он говорил, его рука появилась из-под мокрой от дождя накидки. В его пальцах был зажат кусочек сыра, который он приберегал для собственного завтрака. "Может быть, чего-нибудь поесть?"


"Оставь это себе!" Якушкин улыбнулся ему сверху вниз. "Я не могу украсть еду у другого человека!" Правда заключалась в том, что Якушкин с удовольствием съел бы последнюю крошку еды Молодина, но ему не понравился вид этого сыра, потрескавшегося и пожелтевшего, как старый ноготь, или немытая рука, которая протянула его ему.


Молодин кивнул, радуясь, что не придется расставаться со своим пайком.


"Не волнуйся", - сказал Якушкин. "Когда мы доберемся до Москвы, еды будет вдоволь".


Молодин благодарно улыбнулся, хотя, по правде говоря, он ненавидел городскую жизнь и никогда бы не ступил в Москву, если бы ему не приказали это сделать.


"Продолжай!" Якушкин весело отмахнулся от него. "Возвращайся к работе!"


"Да, командир", - ответил Молодин, возвращаясь на свой пост у входной двери.


Немного восстановив настроение, Якушкин вернулся в маленькую столовую. Откинувшись на спинку хлипкого стула, Якушкин взял нож и осмотрел режущую кромку, поворачивая ее в свете масляной лампы в центре стола. Затем он вытер лезвие о штанину и вернул его на место. После этого он переложил свой пистолет рядом с ножом, как будто это был столовый прибор, необходимый для приготовления пищи.


"Это почти готово", - крикнула ему Антонина из соседней комнаты. "Это заняло немного больше времени, чем я ожидал".


"Я буду скучать по твоей стряпне, когда меня переведут в Москву".


"Тебе не обязательно это пропускать. Вам вообще не нужно ничего пропускать."


Якушкин нервно рассмеялся. Антонина не делала секрета из того факта, что хотела сопровождать его в Москву. Он был ее билетом из этого богом забытого места, для которого ее мастерство на кухне было не единственным талантом, которым она, казалось, была готова поделиться. И теперь она говорила о Москве так, как будто он уже согласился отвезти ее туда, чего он совершенно определенно не делал.


Для женщин было обычной практикой сопровождать высокопоставленных офицеров в полевых условиях, хотя супругов, оставшихся дома, держали в максимально возможном неведении о существовании этих жен из кампании. Но у Якушкина дома не было жены, и он тоже не хотел, чтобы она была здесь, особенно с подбитым глазом; результат, как она сказала ему, попытки удержать бредящего пациента в больнице. Чего хотел Якушкин, так это приличного повара, который подавал бы ему еду на стол, а затем оставлял его есть в покое, вместо того чтобы заниматься подшучиванием, в исходе которого по горизонтали никогда не было серьезных сомнений.


Улыбающееся лицо Антонины появилось из-за угла, ее лоб блестел от пота после работы у плиты. "Разве не было бы здорово иметь семью, к которой можно вернуться домой в Москву?"


"Семья?" он пролепетал. "Ну, я не знаю..."


"Ты выглядишь таким встревоженным, любовь моя", - сказала она. "Тебе не нравится, что мы проводим время вместе?"


"Конечно, я хочу!" Якушкин безутешно уставился на пустую тарелку. Ради всего святого, подумал он, просто принеси еду и перестань болтать.


"Когда мы уезжаем в Москву?"


Мы, подумал он. Нет никакого "мы". Быстро приближался момент, когда Якушкину нужно было объяснить это Антонине, но он откладывал этот разговор как можно дольше, потому что почти не сомневался в том, насколько она будет разочарована. А разочарованные женщины редко были хорошими поварами. "Все зависит от этих чертовых партизан", - сказал он ей. "Если все пойдет так, как кажется, мои солдаты скоро будут убивать их сотнями".


"Как это могло случиться после всего, что мы пережили вместе в этой войне против фашистов?"


"Я задавал себе тот же вопрос много раз, дорогая. Но, как и во всем на войне, ответ редко бывает таким, каким он должен быть. Я полагаю, что эти партизаны, живущие в тылу, заразились идеями, которые не соответствуют идеям товарища Сталина и Центрального комитета. Проще всего было бы для них всех сложить оружие, выйти из своих лесных логовищ и доверить свою коллективную судьбу в руки Советского Союза, как это было до начала войны. Но, судя по недавним событиям, это не то, чего они хотят."


"Тогда чего они хотят?"


Якушкин пожал плечами. "Будь я проклят, если знаю. Я не думаю, что они тоже знают. И они только что убили полковника Андрича, единственного человека, у которого мог быть ключ к разгадке."


"Ты действительно думаешь, что его убили партизаны?"


"Конечно. Кто еще?"


"Но как насчет лидеров партизан, которые погибли вместе с ним?"


"Да, они были лидерами, но каждый в своем собственном крошечном королевстве. У каждого партизанского отряда есть своя преданность и свои представления о будущем своей страны. Единственная их общая мечта - жить в каком-нибудь фантастическом мире, который никогда не существовал и никогда не будет. Все эти годы, когда они прятались в лесах, у них была иллюзия, что такие фантазии возможны. Кто бы ни убил полковника и других, должно быть, был убежден, что это будущее не включает сотрудничество с Советами. Полковник был их лучшей, возможно, единственной надеждой. Если бы Андрич прожил еще месяц, он, возможно, смог бы одержать победу над достаточным количеством Атрадов, за которыми последовали бы все остальные. Вместо этого его убили те самые люди, которым он пытался помочь. И теперь, " Якушкин сжал кулаки и вытянул их вперед, " партизаны и Красная Армия подобны двум поездам, мчащимся навстречу друг другу по одному пути. И я говорю тебе, Антонина, " Он сжал кулаки, сжимая костяшки пальцев, " эти поезда вот-вот столкнутся."


Как раз в этот момент Якушкин услышал шум где-то позади себя. Это был слабый шаркающий звук, но его нельзя было спутать. Внезапно повернувшись, его рука потянулась к пистолету. Но там были только стена и комод с выдвижными ящиками. Он моргнул в замешательстве. "Здесь есть кто-то еще?" он спросил.


"Кто-то еще? Кроме твоего телохранителя, ты имеешь в виду?"


Якушкин указал на комод. "Что находится за этой стеной?"


"В квартире соседа, но я думаю, что сейчас там пусто. Почему?"


Якушкин покачал головой. "Мне показалось, я кого-то слышал".


"Этот старый дом полон звуков", - сказала она ему. "Наверное, это просто гроза снаружи".


Скорее всего, крыса, подумал Якушкин про себя.


В этот момент внизу открылась дверь, и Молодин вышел из-под дождя, закрыв за собой дверь.


Якушкин не возражал против того, что Молодин вошел в дом без разрешения, но он почувствовал укол смущения от того, что его телохранитель теперь сможет подслушать глупости, которые он был вынужден говорить Антонине. "Не волнуйся, Молодин!" - крикнул он. "Я обещаю оставить тебе немного еды".


"Вот оно!" - сказала Антонина, появляясь из-за угла с глазурованным глиняным горшком, в котором варилось рагу.


Якушкин хлопнул в ладоши. "Наконец-то!" Как раз в этот момент он услышал скрип лестницы, когда Молодин начал подниматься в квартиру. "Не сейчас, Молодин!" - крикнул он. "Я даже не приступал к трапезе!"


Антонина поставила кастрюлю перед Якушкиным, вручила ему половник для сервировки, затем заняла свое место на противоположной стороне стола.


Якушкин поднялся на ноги, как человек, собирающийся произнести речь. "Красиво", - сказал он, глядя на тушеное мясо и вдыхая ароматный пар, от которого увлажнилось его красное лицо. "Поистине чудо света!" В этот момент сердце Якушкина смягчилось, и ему стало стыдно. Каким бы я был дураком, подумал он, если бы позволил этой женщине уйти. Конечно, я отвезу ее в Москву, и мы станем той счастливой семьей, о которой она говорила.


Подняв глаза, Якушкин бросил обожающий взгляд на Антонину, но был удивлен, увидев, что она не смотрит на него в ответ. Вместо этого она смотрела на дверной проем с испуганным выражением на лице.


Он повернулся, чтобы проследить за ее взглядом.


В дверях стоял капитан Красной Армии, его туника потемнела от ледяного дождя, который промочил его до костей. Его руки были заложены за спину, как будто он непринужденно стоял на плацу. Вода капала с его локтей на потертые доски пола.


"Кто ты такой?" Сердито потребовал Якушкин. "Что-то случилось в гарнизоне?" Говорите громче, капитан! Изложи свое дело и проваливай."


Но мужчина ничего не сказал, и он не сделал ни малейшего движения, чтобы уйти. Вместо этого он повернулся и уставился на Антонину.


Они знают друг друга, подумал Якушкин. И внезапно он почувствовал укол ревности к женщине, которую до сих пор никогда не хотел. Он повернулся к Антонине. "Кто для тебя этот человек?" - спросил он.


"Я никогда не видела его раньше!" - ответила Антонина, ее голос дрожал, когда она говорила. "Я клянусь".


Якушкин ей не поверил. "Я доверял тебе, " отрезал он, - но я обещаю, что теперь с этим покончено!"


"Да", - сказал офицер. "Теперь все кончено". Из-за спины он вытащил пистолет.


Волна беспомощного ужаса прошла через разум Якушкина. Он взглянул на свой "Токарев", который лежал рядом с пустой обеденной тарелкой. Капитан уже вытащил пистолет. Якушкин знал, что было слишком поздно спасать себя. Он посмотрел на Антонину. "Я мог бы полюбить тебя", - сказал он, а затем схватил пистолет и выстрелил ей в грудь.


В то же мгновение пуля пробила заднюю часть черепа Якушкина. Он упал вперед на стол, который рухнул под его весом. Содержимое глиняного горшка разлилось по полу, а столовые приборы упали на землю.


Антонина была все еще жива, но едва. Сила пули выбила ее из кресла. Теперь она лежала на спине, ее ноги были раскинуты, как у брошенной марионетки. Она попыталась заговорить, но ее слова потонули в крови, которая потекла из уголков ее рта.


Мужчина осторожно пересек комнату, избегая дымящихся кусочков нарезанного яблока, вареной колбасы и разбитой посуды. Он с любопытством посмотрел на женщину. По выражению его лица Якушкину было бы ясно, что эти двое никогда раньше не встречались. Он наклонился и нежно положил руку ей на лоб. "Где майор, которого вы лечили в больнице?" - тихо спросил он. "Тот, кого зовут Киров. Где он сейчас?"


"Все еще там", - прошептала она.


"Нет", - сказал ей мужчина. "Он ушел. Куда он делся?"


Она непонимающе уставилась на него.


"Ты не знаешь, не так ли?" - спросил мужчина.


Ее губы слабо шевелились, но она не издавала ни звука.


Он медленно опустил руку с ее лба, пока не накрыл ее глаза. Затем он приставил пистолет к ее левому виску и нажал на спусковой крючок. Пистолет дернулся, и во вспышке горящего пороха часть ее волос загорелась. Он смахнул их с ее лица. Металлически воняя, сгоревшие нити рассыпались в пепел.


Мужчина встал и направился обратно вниз по лестнице. Прежде чем исчезнуть в шторме, он остановился, чтобы взглянуть на Молодина, который лежал в коридоре с высунутым языком между фиолетовыми губами и гротескно выпученными глазами из-за проволоки для удушения, впившейся в его шею.


Докладная записка Джозефа Дэвиса, посла США в Москве, яхта "Си Клауд", Ставангер, Норвегия, советнику Ричарду Спарксу, исполняющему обязанности руководителя посольства США в Москве. 21 декабря 1937


Я приказываю вам уволить Сэмюэля Хейса, секретаря посольства, с немедленным вступлением в силу. Его грубая халатность в отношении недавнего расследования ареста советского гражданина вызвала серьезные и ненужные трения между этим ведомством и канцелярией Кремля, несмотря на значительные усилия, предпринятые мной лично для разрешения этого дела. Если бы я был осведомлен о фактах, которые теперь предоставлены мне Советами, я бы никогда не предпринял таких шагов. Обязательство мистера Хейса расследовать факты, прежде чем рисковать международным инцидентом, было полностью проигнорировано. Его поведение, которое полностью не соответствует высочайшим стандартам дипломатического корпуса США, заслуживает не чего иного, как его увольнения и возвращения в Соединенные Штаты следующим доступным транспортом.


Подпись - Джозеф Дэвис, Посол


PS Проследите, чтобы ящики с шампанским, заказанные для предстоящего приема советских высокопоставленных лиц, хранились при подходящей температуре до готовности к употреблению.


Через несколько минут после того, как я покинул убежище, грузовик Hanomag остановился рядом со зданием, где были убиты Якушкин и медсестра. У входной двери стоял на страже партизан. Он был высоким и костлявым, со впалыми щеками, прищуренными глазами, почти скрытыми под широкополой кепкой, и вооружен немецким автоматом MP40. На нем была смесь военной и гражданской одежды: серые шерстяные бриджи для верховой езды, протертые на обоих коленях и с кожаными вставками на внутренней стороне каждого бедра, были заправлены в сапоги на шнуровке длиной до колен. Его куртка была из комковатой шерстяной ткани, странно обтягивающей плечи, но с такими длинными рукавами, что мужчине пришлось закатать их, обнажив подкладку в черно-белую полоску. Одежда была перетянута вокруг его талии немецким кожаным ремнем. Алюминиевая пряжка, когда-то украшенная орлом, свастикой и словами "Gott Mit Uns", была отшлифована до гладкости, а в центре вырезана форма красной звезды - распространенная модификация среди партизан.


"Доброе утро, Малашенко". Пеккала кивнул партизану, когда они с Барабанщиковым слезали с грузовика.


"Доброе утро, инспектор", - ответил мужчина. Он посторонился, чтобы пропустить Пеккалу, но когда Киров попытался пройти, партизан преградил ему путь. "Не вы, комиссар".


"Комиссар помогает нам", - сказал Барабанщиков.


Малашенко бросил вопросительный взгляд на своего командира и на мгновение, казалось, был готов бросить ему вызов. "Все бывает в первый раз", - пробормотал он, неохотно отходя в сторону.


Барабанщиков положил руку на плечо Пеккалы. "Я должен сейчас уйти, но Малашенко останется с тобой для защиты".


"Мне не нужен телохранитель", - сказал Пеккала.


"Рассматривай это как страховку от того, что ты станешь следующим человеком в списке жертв этого убийцы. Пользуйтесь убежищем столько, сколько вам это нужно. Наши патрули будут присматривать за этим местом." С этими словами Барабанщиков забрался в грузовик, и "Ханомаг" исчез на дороге в голубом облаке дизельных выхлопов.


"Почему об этом не сообщили в полицию?" Киров спросил Малашенко.


"Здесь нет полиции", - ответил он. "Больше нет".


"Тогда как насчет Красной Армии? Почему они не охраняют место преступления?"


"Потому что они его еще не нашли".


"Так кто сообщил об инциденте?"


"Местные так и сделали. Для нас. Мы единственные, кому они доверяют, комиссар, и для этого есть веская причина."


Теперь Пеккала повернулся к Малашенко. "Знает ли кто-нибудь в гарнизоне, что Якушкин вообще пропал?"


"Они знали, что он ушел из казармы прошлой ночью, " ответил партизан, " но никто не искал его до сегодняшнего утра. Им известно, что он проводил время с Антониной Барановой, женщиной, которая жила в этом доме. Пройдет совсем немного времени, прежде чем они узнают, что он был здесь."


" И где эта женщина? - спросил я.


"Наверху с пулей в мозгу, - сказал ему Малашенко, - то же, что и коммандер Якушкин".


" Сколько у нас времени на осмотр места преступления? " спросил Пеккала.


" Минут пять, может, меньше. Но нам нужно уйти до этого. Как только эти солдаты поймут, что их командир мертв, они арестуют каждого партизана, до которого смогут дотянуться."


"Мы будем так быстро, как сможем", - заверил его Пеккала.


В прихожей Киров чуть не споткнулся о тело телохранителя Якушкина, Молодина. Никто не прикасался к нему. Он оседлал узкое пространство коридора, прижавшись шеей к нижней части стены так, чтобы его голова была вертикально. Левая рука Молодина была вывихнута в борьбе, и теперь его кисть повисла над лицом, пальцы странно скрючены, как будто он хотел наложить на себя заклятие. Губы мертвеца стали багрово-фиолетовыми, как и кончики его пальцев, а его кожа была серой и покрыта желтовато-голубыми пятнами.


Поднявшись по лестнице, Киров и Пеккала вошли в маленькую столовую, где произошли два убийства. В воздухе пахло тушеным мясом, которое приготовила Антонина. Застывший жир смешался с кровью жертв, окрасив голый деревянный пол. Среди разбитых тарелок, ножей и вилок и остатков несъеденного ужина лежали тела Якушкина и женщины.


Киров ахнул, когда понял, что это была медсестра, которая лечила его в больнице.


Антонина лежала на спине с полуоткрытыми глазами и отстреленной частью черепа. Ее зубы были окрашены в красный цвет ее собственной кровью.


Пеккала склонился над телом Якушкина, которое лежало в окоченении, словно статуя, упавшая со своего пьедестала. Командир лежал на правом боку, его правая рука была подогнута под него, а левая вытянута перед ним, как будто тянулась к пистолету, который он носил. Убивший его выстрел в упор причинил столько вреда, что, если бы не знаки различия на его форме, его можно было бы не узнать.


"Похоже, это пистолет генерала". Киров указал на "Токарев", лежащий на полу. "Должно быть, он вытащил свое оружие, но к тому времени было слишком поздно им воспользоваться".


" Возможно." Пеккала погрузился в молчание, уставившись на труп женщины.


"Почему "возможно"?" - спросил Киров. "Ты думаешь, он мог ранить убийцу?"


Пеккала кивнул в сторону мертвой женщины. "Посмотри на расположение снимков".


"Один в голову и один в грудь".


"О чем это тебе говорит, Киров?"


"Что женщина была убита не первой попавшей в нее пулей".


" Возможно, не убит, " согласился Пеккала, " но смертельно ранен наверняка.


"Я не понимаю, к чему вы клоните, инспектор".


Первая пуля попала ей точно в центр груди, как будто она была мишенью на стрельбище. После полученной травмы ей оставалось жить, в лучшем случае, несколько минут. Ничто не могло спасти ее. Убийца понял бы это."


"И вы удивляетесь, почему он потрудился нанести смертельный удар, когда знал, что она будет мертва еще до того, как он выйдет на улицу?"


Как раз в этот момент Пеккала что-то заметил. Он склонился над шеллаком из запекшейся крови, который просочился вокруг трупов.


Киров стиснул зубы, наблюдая, как пальцы Пеккалы проникают в запекшуюся кровь.


Когда Пеккала выпрямился, он держал в руке три пустых пистолетных патрона.


"Они того же вида, что мы нашли в бункере?" - спросил Киров.


Пеккала внимательно осмотрел их. "На двух из них видны признаки перезарядки, - ответил он, - но на третьем этого нет".


Киров поднял пистолет командира и вынул магазин. "В магазине не хватает одного патрона. Остальное - стандартная амуниция."


" Это означает, что убийца выстрелил дважды, " Пеккала указал на два тела, " и что последним действием Якушкина было убийство женщины, с которой он только что сидел за ужином.


"Почему он выстрелил в нее, а не в человека, который пытался его убить?" Киров размышлял вслух. "Могла ли она быть сообщницей убийцы?"


"Генерал, должно быть, так и думал, - сказал Пеккала, " но чего я не понимаю, так это почему стрелку понадобилось время, чтобы прикончить ее, когда каждая секунда, проведенная на месте преступления, увеличивала его шансы быть пойманным при попытке к бегству?"


"Должно быть, он решил не позволять ей страдать дольше, чем это было абсолютно необходимо".


" Потому что она была женщиной? " предположил Пеккала.


"Этого не может быть", - ответил Киров. "Он не колебался, когда убил тех двух секретарш в бункере".


Пеккала махнул рукой над телами. "Затем здесь произошло кое-что еще. Каким бы ни был ответ, он указывает на слабость в его характере."


"Если ты называешь сострадание слабостью".


"В его профессии, - ответил Пеккала, - именно так оно и есть".


Как раз в этот момент они услышали звук, возню, которая, казалось, исходила изнутри комода, установленного у стены.


Оба мужчины бросились к своему оружию. В одно мгновение "Уэбли" Пеккалы и "Токарев" Кирова были нацелены на громоздкую деревянную конструкцию.


Не говоря ни слова, Киров подошел к комоду. Он опустился на колени, колени хрустнули, и приложил ухо к боковой панели. На мгновение он остался там, неподвижный и прислушивающийся.


Затем оба мужчины услышали странный и пронзительный звук, похожий на крик пойманной птицы, исходящий из того же места.


Застигнутый врасплох шумом, Киров опрокинулся назад, тяжело приземлившись на пол. Он отполз назад, затем снова вскочил на ноги. " Что это было? " прошептал он Пеккале.


"Я думаю, это был звук чьего-то плача", - ответил Пеккала. Подойдя к комоду, он осторожно постучал стволом "Уэбли" по дереву. "Выходи", - мягко сказал он. "Здесь нет никого, кто мог бы причинить тебе вред".


"Я не могу", - ответил голос, такой слабый, что они едва могли его разобрать.


"Почему нет?" - спросил Пеккала.


"Ты должен передвинуть сундук", - ответил голос.


"Это ребенок!" - ахнул Киров. Навалившись всем весом на комод, он отодвинул конструкцию в сторону, обнажив дыру в стене позади. Он был грубо выкопан, с боков, отколотых от штукатурки. Обрубки деревянных планок торчали, как концы сломанных ребер. Сама дыра была узкой, слишком маленькой, чтобы кто-то мог стоять внутри, и слишком короткой, чтобы лечь. Свернувшись в позе зародыша, подтянув колени к подбородку, лежала маленькая девочка, не более десяти лет. На ней было потрепанное синее пальто и поношенные туфли, застегивающиеся ремешком с пряжками в форме цветка, которые, должно быть, когда-то берегли только для особых случаев.


Пеккала немедленно убрал ружье и опустился на колени рядом с ямой. " Как тебя зовут? " мягко спросил он.


"Шура".


"Теперь безопасно выходить, Шура". Он поманил ее своими окровавленными пальцами.


Девушка уставилась на него, ее глаза покраснели от многочасовых рыданий.


" Что случилось? " спросила она. "Почему там была стрельба? Почему стол опрокинут? Кто это лежит на полу? Это тот самый генерал?"


"Мы пытаемся ответить на эти вопросы", - Пеккала изменил позу, чтобы закрыть девушке вид на бойню, в то время как Киров снял свою тунику и накрыл ею лицо мертвой женщины. Затем он собрал некогда веселую бело-желтую скатерть и набросил ее на разбитый череп генерала. Пеккала продолжал разговаривать с девушкой. "И я думаю, ты мог бы нам помочь, но сначала скажи мне, Шура, кто отправил тебя в это место?"


"Моя мать".


"А твою мать зовут Антонина?"


"Да", - сказала она им. "Когда генерал приезжает с визитом, моя мама отводит меня в дом моей бабушки. Но если нет времени, она заставляет меня прятаться здесь."


"Почему? Она думала, что генерал причинит тебе боль?"


"Нет, дело не в этом", - ответила она. "Она сказала, что если генерал узнает обо мне, он может вообще не прийти. Она не хотела, чтобы он знал, что у нее есть ребенок. Видите ли, он принес с собой еду. Моя мама всегда оставляла немного для меня. Но потом, прошлой ночью, кто-то поднялся по лестнице."


" Сколько их там было? - спросил я.


"Только один".


Пеккала сузил глаза. "Ты уверен, Шура? Только один?"


"Я слышал его шаги. Если бы их было больше, я бы тоже их услышал. Я думал, это помощник генерала, Молодин. Он знает, что я живу здесь, но он обещал не говорить. Иногда он приходил с подарками для меня."


"Откуда ты знаешь, что это был не он?" - спросил Пеккала.


"Я услышал голос и понял, что это не Молодин. И я тоже слышал голос моей матери. Но тихо. Я не мог разобрать, о чем они говорили. После этого пистолет выстрелил снова."


Пеккала кивнул, пытаясь скрыть свои эмоции. В этот момент он заметил кровь на своих пальцах, спрятал руку за спину и вытер ее о тыльную сторону своего пальто.


"Ты ранен?" - спросила девушка.


"Нет", - ответил Пеккала. "Я в порядке, Шура. Ты не выйдешь сейчас? Это безопасно. Никто не причинит тебе вреда."


Девушка выползла из пустоты, и Пеккала подхватил ее на руки.


"Это моя мать лежит там?" По ровному тону ее голоса было ясно, что она уже знала. За те часы, что она провела, съежившись в слепоте этого укрытия, девушка собрала воедино образы из того, что она только слышала.


"Посмотри на меня", - сказал Пеккала.


Словно погрузившись в транс, Шура продолжала смотреть на тушу мертвого генерала, на его застывшее тело, похожее на остров на залитом кровью полу, и на гранитную бледность ног ее матери, торчащих из-под юбки.


"Посмотри на меня, Шура", - повторил он.


На этот раз девушка подчинилась.


"Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня", - сказал ей Пеккала. "Я хочу, чтобы ты закрыла глаза и позволила мне отнести тебя вниз. Лучше не видеть того, что здесь. Ты понимаешь?"


Глаза девочки закрылись, как у перевернутой на спину куклы.


Пеккала отнес ее вниз, перешагнув через тело охранника, и вывел на улицу.


"Боже мой", - сказал Малашенко, пристально глядя на маленькую девочку. "Что она здесь делает?"


Услышав знакомый голос, Шура открыла глаза и огляделась, щурясь от резкого дневного света.


"Ты знаешь эту девушку?" Пеккала спросил Малашенко.


"Да", - ответил он.


Пеккала опустил ее на землю, и она подошла к Малашенко, который присел и посадил ее к себе на колено.


"Шура, " сказал партизан, " ты узнаешь меня? Я был другом твоей матери."


"Я знаю, кто ты", - ответил Шура.


"Ты знаешь, где живет ее бабушка?" Пеккала спросил Малашенко. "Ты можешь отвести ее туда?"


"Да, - ответил он, - но предполагается, что я должен охранять тебя".


Встретимся на конспиративной квартире, когда закончишь. Мы справимся, пока ты не вернешься."


" Да, инспектор. Я обещаю вернуться сразу же."


"Действуй быстро, Малашенко", - сказал Киров. "Сюда идут люди Якушкина".


Теперь они все слышали это, звук автомобиля, быстро приближающегося со стороны больницы.


"Вам лучше уйти со мной, инспектор", - сказал Малашенко. Он снял маленькую девочку со своих колен и поднялся на ноги. "Твой друг может быть в безопасности в своей форме, но ты не будешь в безопасности среди солдат".


"Не волнуйся", - заверил его Киров. "Я гарантирую безопасность Пеккалы".


"Ваша гарантия?" - спросил Малашенко. "Какая от этого польза? Обещание комиссара ничем не лучше клятвы шлюхи."


Слова даже не успели слететь с губ Малашенко, как пистолет Кирова был направлен ему в лицо.


Скорость розыгрыша Кирова заставила Малашенко широко раскрыть глаза от изумления. "Ты видишь?" - пролепетал партизан, не отрывая взгляда от оружия. "Ты видишь, кто эти люди на самом деле?"


"Майор, " сказал Пеккала, " вы уберете пистолет. И ты! " он повернулся к Малашенко. "А теперь уходи, пока твой рот не втянул тебя в еще большие неприятности, из которых я не смогу тебя вытащить".


Маленькая девочка зачарованно наблюдала за всем этим. Теперь она протянула руки, чтобы ее понесли, когда Малашенко закинул автомат себе за спину, поднял ее и исчез в переулке как раз в тот момент, когда из-за угла появился красноармейский грузовик и начал набирать скорость по направлению к желтому дому.


" Что это было только что? " требовательно спросил Пеккала. "Ты что, совсем с ума сошел?"


"Нет, - сказал Киров сквозь стиснутые зубы, - но я бы хотел, чтобы он так думал".


Внутренняя записка, Управление иммиграции и натурализации, Посольство США, Москва. 28 декабря 1937


Заявление о замене паспортов США для миссис Уильям Х. Васко, 42 лет, ее сына Питера Васко, 16 лет, и дочери Рейчел Васко, 9 лет.


Подача заявления отложена в ожидании выплаты 2 долларов США за паспорт. У заявителя не было требуемых долларов США, и он скоро вернется.


*


Полицейский отчет, Кремлевский район, 29 декабря 1937 года


Арест Бетти Джин Васко и двух детей, обвиненных в незаконном хранении иностранной валюты в соответствии с директивой НКВД 3 /A 1933.


*


Протокол заседания Центрального суда, Москва, 4 марта 1938 года


Заключенные G-29-K Бетти Джин Васко, G-30-K Питер Васко и G-31-K Рейчел Васко осуждены за валютные манипуляции и незаконное хранение иностранной валюты. Приговорен к 10, 5 и 2 годам соответственно. Транспортировка на Колыму.


Час спустя Киров и Пеккала стояли в кабинете капитана Игоря Чаплински, худощавого мужчины с редеющими волосами и резко очерченным лицом, который до смерти Якушкина был заместителем командующего гарнизоном.


Всего за несколько дней до этого это здание было центральной штаб-квартирой немецкой тайной полевой полиции по всей Западной Украине. Они уезжали в спешке, бросив большую часть своего оборудования - пишущие машинки, радиоприемники и ящики, полные документов, часть из которых была сожжена во дворе внизу, в то время как остальное было либо разорвано в клочья, либо разбито за ненадобностью прикладами уходящих солдат.


Сотрудники коммандера Якушкина переехали в здание менее чем через двадцать четыре часа после того, как предыдущие жильцы пустились наутек. В спешке по обустройству штаб-квартиры у них не было времени убрать сломанное оборудование, и оно осталось таким, каким его оставили его владельцы, в клубках вырванных проводов, разбитых стеклянных трубок и конфетти из разноцветных бланков заявок. Было даже большое и таинственное пятно засохшей крови, разбросанное веером, как павлиньи перья, на стене за столом Чаплинского.


Первой мыслью Чаплинского, после того как инспектор и его помощник назвали себя, было то, что он каким-то образом будет привлечен к ответственности за смерть Якушкина, о которой его уведомили, когда Пеккала поднимался по лестнице в свой кабинет. Тот факт, что Пеккала прибыл в компании майора специальных операций, убедил его в том, что его судьба уже решена.


"Я понятия не имел, где командир был прошлой ночью", - сказал Чаплински, сцепив руки перед грудью, как человек, выжимающий воду из тряпки. Хотя этот жест был призван подчеркнуть искренность его защиты, вместо этого он произвел впечатление человека, молящего о пощаде, что, по мнению Чаплинского, было недалеко от истины. "Он не сказал мне, куда направляется. И я спрашиваю вас, товарищи, было ли вообще моим долгом спрашивать? Командир Якушкин часто отсутствовал, особенно по ночам. Несу ли я ответственность за его личную жизнь! Нет! Я простой солдат на службе своей страны. Вот и все. Я служу советскому народу. Я ."


Пеккала наклонился вперед. " Капитан Чаплински, " тихо произнес он.


Чаплинский прервал свой монолог. "Да?" - он почти рыдал.


"Мы здесь не для того, чтобы обвинять вас в его убийстве".


"Ты не такой?" Чаплинский откинулся на спинку стула, как будто сдувался. "Тогда почему вы здесь, джентльмены?"


"Мы расследовали убийство полковника Андрича", - объяснил Пеккала. "Теперь, к сожалению, это расследование расширилось и включает в себя коммандера Якушкина".


"И, боюсь, еще одно, - сказал Чаплинский, - хотя я не уверен, что это имеет отношение к вашему делу".


"Кто еще был убит?" - спросил Пеккала.


"Санитар больницы по имени Анатолий Тутко. Он был зарезан прошлой ночью примерно в то же время, когда был убит коммандер Якушкин. Тутко работала на том же этаже, что и медсестра, с которой Якушкин был связан. Как я уже сказал, это может быть не связано, но в одном вы можете быть уверены, инспектор."


"И что это такое?" - спросил Пеккала.


"Что за всеми этими убийствами стоят партизаны".


"Похоже, они в равной степени убеждены, что ты виноват".


"Андрич работал на нас!" Возмущенно сказал Чаплинский. "И никто в Красной Армии не посмел бы поднять руку на командира Якушкина. Партизаны, должно быть, узнали, что их ждет, и решили отомстить еще до того, как мы начали."


"Что приближается?" - спросил Киров. "О чем ты говоришь?"


Чаплинский схватил листок бумаги со своего стола. "Это мои приказы готовиться к тотальному нападению на партизан. Только что пришло сообщение из Москвы, и теперь мы в полной боевой готовности, пока не поступит команда начать атаку."


"Товарищ Чаплинский, " сказал Пеккала, - вы должны сделать все возможное, чтобы отложить принятие мер, по крайней мере, до тех пор, пока я не смогу выяснить, кто на самом деле стоит за убийствами полковника Андрича и коммандера Якушкина, иначе результатом будет бессмысленная резня".


"Я хорошо понимаю, какой будет цена крови, инспектор, но что вы хотите, чтобы я сделал? Приказ есть приказ, особенно из Кремля."


"Полевому командиру, - сказал Киров, - всегда предоставляется некоторая свобода действий".


" Командир? " эхом повторил Чаплинский.


"Конечно", - сказал ему Киров. "В конце концов, теперь ты главный".


Все произошло так внезапно, что этот факт еще не дошел до Чаплинского. Да, подумал он про себя. Я командир. И его лицо приняло торжественную серьезность.


" Значит, ты сделаешь все, что в твоих силах?


"Как командир, " сказал Чаплинский, - я уверяю вас, что сделаю это".


"Есть еще один вопрос", - сказал Киров.


"Все, что угодно, чтобы помочь людям из специальных операций", - величественно ответил Чаплинский.


"Мы были бы признательны за какой-нибудь вид транспорта, пока мы проводим наше расследование".


"Конечно. Сержант Золкин может быть у вас столько, сколько он вам понадобится."


"Золкин?" - спросил Киров, вспомнив человека, который встретил его на взлетно-посадочной полосе по прибытии в Ровно. "Я думал, он был убит во время воздушного налета прошлой ночью".


"Он очень даже живой, уверяю вас", - сказал Чаплинский. "Вы можете найти его на автостоянке, внизу, во дворе этого здания. Сержант Золкин отвезет вас, куда вам нужно. Только не заходи слишком далеко. Я только что получил сообщение, что немцы, возможно, готовят наступление, чтобы вернуть Ровно. К западу отсюда идут тяжелые бои. Наши войска пока удерживают их, но есть шанс, хороший шанс, что фашисты могут прорваться уже завтра. Если это случится, нам приказано защищать этот город, чего бы это ни стоило."


*


"Смерть того санитара не была совпадением", - заметил Пеккала, когда они спускались по лестнице.


"Я согласен", - ответил Киров. "Стрелок отправился на поиски медсестры, надеясь, что она сможет привести его к Якушкину. Это был санитар, который сказал ему, куда идти."


"Есть еще одна возможность", - сказал Пеккала.


" И что же это такое, инспектор? - спросил я.


"Возможно, он искал тебя".


Выйдя во двор, они обнаружили, что он забит автомобилями в различных состояниях неисправности. В углу лежала куча изрешеченных пулями шин, а искореженные куски выхлопной трубы со звоном металла падали на камень, когда почерневшие от смазки механики бросали их на кафельную плитку того, что когда-то было летней обеденной зоной отеля.


В центре двора Пеккала и Киров обнаружили джип Якушкина. Его оливково-серая краска была изрезана до голого металла в тех местах, где шрапнель пробила капот и обтекатели. Двое мужчин в синих комбинезонах склонились над двигателем.


"Золкин?" - спросил Киров, не уверенный, к кому из них ему следует обратиться.


Оба мужчины повернулись и, прищурившись, посмотрели на вновь прибывших. Сержант тоже не был. Один мужчина направил засаленный гаечный ключ на другую сторону двора, туда, где Золкин разбирал кучу проколотых шлангов радиатора. Его расстегнутая телогрейка обнажала испачканную потом нижнюю рубашку. "Я думал, ты мертв!" - воскликнул он, когда увидел Кирова.


"Я думал то же самое о вас", - ответил майор. "Что с тобой случилось, когда началась бомбежка?"


"Я был на другой стороне улицы, покупал кружку чая у какой-то пожилой женщины, когда начали падать бомбы. Мы с ней оказались в ее подвале. Бомба упала так близко, что дом рухнул на нас сверху. Мы не пострадали, но мне потребовалось несколько часов, чтобы пробраться сквозь завалы. К тому времени, как я вытащил нас оттуда, местные жители сказали мне, что из бункера было извлечено несколько тел. Они сказали, что все, кто был там, внизу, были убиты."


"Я был только ранен", - объяснил Киров. "Похоже, нам обоим повезло".


"Я тоже так думал, пока не услышал о смерти коммандера Якушкина".


"Эта новость распространилась быстро".


"Все в гарнизоне знают об этом", - ответил Золкин.


"Ты должен был поехать с ним в Москву, не так ли?"


Золкин вздохнул и кивнул. "Вот тебе и шанс, который выпадает раз в жизни". Но затем он поднял голову. "Если только... "


"Если только что?" - спросил Киров.


"Ты мог бы взять меня с собой, когда вернешься", - предложил Золкин. "Я бы с удовольствием поработал вашим водителем в Москве, если у вас его еще нет".


" Сержант, " начал Киров, " я боюсь...


"У нас нет водителя", - сказал Пеккала.


Киров взглянул на него в замешательстве. "Я вожу нас повсюду!"


"Если ты хочешь назвать это вождением".


"Ты собираешься сравнить мое вождение со своим? Потому что, если ты... "


Золкин наблюдал за этим обменом репликами, как зритель на теннисном матче, но теперь он повысил голос. "Товарищи!"


Двое мужчин повернулись, чтобы посмотреть на него.


"Я буду лучшим водителем, который у вас когда-либо был", - заверил их Золкин.


"Вы были бы единственным водителем, который у нас когда-либо был, - сказал Пеккала, " и я не вижу причин, почему бы вам не поехать с нами в Москву".


"У вас есть полномочия добиться моего перевода?" Спросил Золкин.


Пеккала улыбнулся и протянул Золкину его пропускную книжку.


Золкин открыл его и прочитал текст внутри. - Вы инспектор Пеккала? - спросил я. Он поднял голову и уставился.


"Да, это он", - ответил Киров с очередным вздохом раздражения, - "и, к сожалению, вы обнаружите, если прочтете этот маленький желтый листок бумаги в его паспортной книжке, что у него совершенно определенно есть полномочия, необходимые для перевода вас в Москву".


Золкин покосился на разрешение на секретные операции. Он медленно прочитал часть того, что там было написано. "Может проходить в запретные зоны и может реквизировать оборудование всех типов, включая оружие и транспортные средства ..."


"И водители тоже", - весело добавил Пеккала.


"Поздравляю", - прорычал Киров сержанту. "Похоже, ты скоро будешь на пути в Москву".


Рот сержанта на мгновение отвис. Затем он протянул руку и сжал руку Кирова обеими своими. Едва не вывихнув майору запястье, Золкин переключил свое внимание на Пеккалу и, схватив инспектора за руку, проделал с ним то же самое, что и с костями. "Когда мы отправляемся?" - спросил он.


"Как только мы раскроем эти убийства", - ответил Пеккала.


"Тем временем, " добавил Киров, " командир Чаплинский назначил вас нашим водителем. То есть, если у вас все еще есть транспортное средство, которое работает."


"Мы сейчас работаем над этим", - сказал Золкин. "Джип должен быть починен к завтрашнему дню, если ты не возражаешь против нескольких сколов на краске".


"Мы остановились в доме недалеко отсюда", - сказал Пеккала. Он дал Золкину указания. "Как только будешь готов, приходи и найди нас".


"Очень хорошо, товарищ майор". Золкин щелкнул каблуками и направился к механикам, на ходу застегивая куртку.


Теперь, когда они были одни, Киров повернулся к Пеккале. - Шофер? - спросил я. он спросил.


"Я всегда хотел такую", - самодовольно ответил Пеккала.


"Но ты даже не спишь в кровати!" - крикнул Киров.


Их разговор был прерван долгим, низким рокотом вдалеке.


"Для грома в этом году еще рано", - заметил Киров, взглянув на небо.


"Это не гром", - сказал Пеккала. "Это артиллерия".


(Почтовый штемпель: Владивосток. 10 мая 1938)


Для:


Миссис Фрэнсис Харпер


Улица Хейг Роуд,


Монктон, Индиана, США


Дорогая сестра,


Я должен быть краток. В прошлом году Билла арестовала российская полиция. Я не знаю почему. Они просто забрали его, и с тех пор я его не видел и ничего о нем не слышал. Затем, в прошлом месяце, меня тоже арестовали. Российские власти обвинили меня в том, что у меня было 6 американских долларов, которые у меня действительно были, но они были нужны мне, чтобы оплатить замену паспортов для Питера, Рейчел и меня. Нам нужны были эти паспорта, потому что все наши документы были изъяты у нас, когда мы впервые прибыли в Россию. Они обещали все вернуть, но так и не сделали. Американское посольство брало только доллары, не советские деньги, но русские считают преступлением владеть долларами, поэтому они приговорили меня к 10 годам каторжных работ. Они также раздавали предложения для детей. Даже маленькая Рейчел! Но, по крайней мере, мы все вместе и, даст Бог, так и останемся. Нас сотни здесь, в этом лагере временного содержания во Владивостоке, на тихоокеанском побережье. Мы пересекли почти половину России, чтобы добраться сюда, и условия очень плохие. Очень холодно, и у нас неделями не было нормальной еды. Мы ждем посадки на грузовое судно, которое доставит нас в шестидневное путешествие через Охотское море на полуостров Колыма, где мы начнем наши годы каторги в городе Магадане. Истории, которые они рассказывают о Колыме, заставляют меня задуматься, как долго мы с детьми сможем продержаться. Один из других заключенных сказал мне, что на золотом руднике Штурмовой, где многих из нас отправят на работу, продолжительность жизни составляет менее одного месяца. Фрэнсис, я умоляю тебя, сделай для нас все, что можешь. Напишите в Государственный департамент в Вашингтоне. Иди туда сам, если придется. Но ты должен действовать быстро. Мы сейчас уходим. Я заплатил одному из охранников, чтобы он отправил это письмо, и я молюсь, чтобы оно скоро дошло до вас.


Твоя сестра, Бетти Джин.


Перехвачено и утаено цензурой, Окружное управление 338 НКВД, Владивосток


Высадив девочку у дома ее бабушки, Малашенко не сразу вернулся на конспиративную квартиру, как он обещал Пеккале, что сделает.


Вместо этого он в одиночку отправился в лес к востоку от Ровно. Следуя тропами, которыми пользуется только он сам и дикие собаки, Малашенко добрался до старой охотничьей хижины. Хижина стояла на краю грязной тропы, которой когда-то пользовались лесорубы, но заброшенной с началом войны. В трех километрах к северу тропинка соединялась с главной дорогой, ведущей из Ровно, но ее даже не было на картах.


До войны хижина была домом егеря по имени Питоняк. Здание было хорошо построено, с нависающей крышей, землей, насыпанной по пояс вокруг бревен, из которых были сложены стены, а также полом, выложенным взаимосвязанными кусками шифера. Внутренние стены хижины были утеплены старой газетой, заштукатуренной на месте, а пузатая печка сохраняла тепло зимой.


Питоняк построил хижину собственными руками, и те немногие люди, которые знали о ее существовании, кроме самого Питоняка, были убиты в первые дни немецкого вторжения. После того, как немцы захватили власть в Ровно, он просто продолжал выполнять свои обязанности, ожидая, что в любой момент оккупационное правительство освободит его от должности. Вместо этого, к удивлению Питоняка, он продолжал получать ежемесячный платежный чек, а также выделенные ему топливо и соль, как будто ничего и не произошло. Какое-то время казалось, что везение Питоняка может продлиться всю войну.


Но это закончилось одним унылым февральским утром, когда он столкнулся с небольшой группой бывших солдат Красной Армии, которые сбежали из немецкого плена и теперь жили в лесу. Их оружие было изготовлено на манер их предков, из заточенных камней и закаленных в огне палок, а также узловатых кулаков древесных корней, торчащих из черной земли.


Питоняк патрулировал пустынную долину, где, как он знал, зимовала стая диких кабанов. Добраться туда и обратно было делом целого дня ходьбы от его хижины, но ему было любопытно посмотреть, произвел ли кабан в этом году потомство. Питоняк отправился в путь до восхода солнца и прибыл на край долины незадолго до полудня.


Именно здесь он столкнулся с солдатами.


Их было всего трое, и они потерялись. Они бродили кругами в течение нескольких дней. Питоняк раздал им то немногое, что захватил с собой, - небольшую буханку плотного чумацкого хлеба, приготовленного из ржаной и пшеничной муки, и кусок сольного бекона размером с кулак.


Он предложил отвести людей обратно в свою хижину и связать их с партизанским отрядом под командованием Андрея Барабанщикова, который начал формироваться в отдаленном районе к югу от его хижины.


Солдаты сразу согласились, и Питоняк вывел их из долины, где они вскоре погибли бы без его помощи.


Придя в хижину, Питоняк развел огонь в пузатой печке.


Мужчины стояли рядом, протянув руки к запотевшему от жара железу, с лицами, покрытыми белыми пятнами от начинающегося обморожения. Они плевали на плиты, наблюдая, как их слюна трескается и перекатывается, как крошечные шипящие жемчужины, прежде чем исчезнуть. Когда их одежда согрелась, мужчины начали чесаться, поскольку десятки онемевших от холода вшей вернулись к жизни.


Сжалившись над этими людьми, Питоняк накормил их тушеным мясом сапхулис цвени из оленьих почек, маринованных огурцов с укропом и картофеля, которое он приготовил для себя перед тем, как отправиться в долину.


Солдаты плакали от благодарности.


После того, как они поели, они сидели голые у печи, водя пламенем свечи вверх и вниз по швам своих рубашек и брюк. Пламя вспыхнуло, когда яйца вшей взорвались от жары.


Когда это было сделано, солдаты искупались в старой деревянной бочке, наполненной дождевой водой, которая стояла за его хижиной.


Когда Питоняк наблюдал, как они сбрасывают грязные остатки своей униформы и перешагивают через ботинки на бледных, прогнивших в траншее ногах, Питоняк задавался вопросом, примут ли Барабанщиковы их вообще - еще три рта, которые нужно было кормить, и полумертвых людей, какими они были.


Он был не единственным, у кого были эти мысли.


Той ночью, когда люди спали, один из солдат поднялся на ноги, взял ружье Питоняка и застрелил егеря, когда тот лежал на своей койке. Затем он направил пистолет на двух других мужчин, убив и их.


Звали этого человека Вадим Иванович Малашенко.


Похоронив тела в неглубокой могиле, Малашенко почувствовал себя в хижине как дома. В течение следующего месяца он неуклонно съедал запасы пищи Питоняка.


Когда силы Малашенко наконец вернулись, он отправился на поиски Атрада Барабанщиков, и вскоре их пути пересеклись в Красном лесу.


Видя, что у этого бывшего солдата есть оружие и он не при последнем издыхании, как многие другие, пришедшие к ним, Барабан-Щиковы приняли Малашенко в свои ряды.


С тех пор он был с ними.


Малашенко никогда не упоминал об этой хижине другим партизанам, но иногда он возвращался туда сам. По вечерам он сидел у огня, разглядывая газеты на стенах. Шеллак со временем состарился, покрыв страницы желтоватой глазурью. Документы датировались 1920-ми годами, и хотя Малашенко не умел читать, тысячи незнакомых слов превратились в нечто прекрасное, независимо от их скрытого значения.


К концу 1942 года Малашенко пришел к убеждению, что дни Атрада Барабан-Щикова сочтены, как и всех других партизан в регионе. Спрятавшись среди деревьев, он видел, как работают эскадроны смерти СС - траншеи, вырытые в песчаной почве, и грузовик за грузовиком гражданских лиц, партизан и пленных красноармейцев, прибывающих к месту казни. Раздетые догола, они толпились в ямах, сбившись в кучку и послушные, где с ними расправлялись мужчины в кожаных фартуках и с револьверами. Это было принятие их судьбы, которая преследовала его, даже больше, чем убийства, которых он уже видел больше, чем один человек мог должным образом вместить в свой разум.


Малашенко знал, что ему придется действовать сейчас, если он хочет избежать попадания в яму, как те другие, но сначала он понятия не имел, как действовать дальше. После нескольких дней обдумывания ситуации он пришел к решению, которое позволило бы ему не только выжить, но и преуспеть в этой войне.


Оно смотрело прямо на него каждый раз, когда он входил в город.


Среди новых оккупантов Ровно были люди с большими идеями, которые только привилегия ранга могла воплотить в жизнь. Он увидел их в прекрасно сшитой униформе, с золотыми кольцами, поблескивающими на их пальцах. Он наблюдал, как они сидели в кафе, теперь открытом только для себе подобных, смеялись с красивыми женщинами, чьи плечи были задрапированы драгоценными мехами. Когда Малашенко проходил мимо, с нескрываемой тоской глядя на их дымящиеся чашки кофе и свежий хлеб на тарелках, они взглянули на него и снова отвели глаза, как будто он был не более чем горсткой листьев, поднятых мимолетным порывом ветра. Презрение этих женщин только усилило его восхищение офицерами, которым они принадлежали. Для таких людей Ровно был всего лишь ступенькой, местом, где можно было разграбить его богатства, прежде чем снова отправиться по дороге к величию.


Один человек, в частности, привлек его внимание; Отто Круг, директор немецкой тайной полевой полиции - Geheime Feldpolizei - для Ровно и прилегающего района.


Для такого человека, подумал Малашенко, информация - источник власти. И у меня есть информация.


Но что просить взамен? Наличные не годились. Расплачиваясь за еду, одежду или табак, Малашенко мог объяснить наличие кошелька, набитого рейхсмарками, не более легко, чем он мог позволить своим братьям-партизанам узнать, что он сотрудничал с врагом. Это должно было быть что-то, что не вызвало бы подозрений у тех, кто, как и сам Малашенко, подозревал худшее во всех.


Ответ пришел к нему, когда однажды он брел по лесу, собирая грибы для общего котла партизан. День был теплый, и пот стекал по его лбу, щипал глаза и смачивал пыльные губы. И внезапно Малашенко понял, что он попросит в качестве оплаты. " Гениально, " пробормотал он, слизывая пот с кончиков пальцев.


Ответом была соль. Он обменял бы информацию на соль. На протяжении всей истории люди заменяли деньги солью. Даже римские солдаты, чьи изолированные гарнизоны когда-то цеплялись за этот ландшафт, как пиявки, получали соль в качестве части своего жалованья.


Соль всегда была дорогой, даже до войны, но как только начались боевые действия, все доступные запасы были расхищены военными. Только те, кто достаточно хитер, чтобы спрятать свои припасы, могли заполучить их сейчас. Возможно, Малашенко не был богат. Возможно, он был не из тех людей, для которых соль всегда была в пределах легкой досягаемости. Но Малашенко был именно таким человеком, который мог бы спрятать свои запасы от когтей правительства. В эту историю поверили бы даже самые подозрительные из его соседей.


В наши дни человек мог купить что угодно за соль. С этого момента это было именно то, что он намеревался делать.


Во время своего следующего визита в Ровно Малашенко зашел в штаб-квартиру тайной полевой полиции, расположенную в бывшей гостинице "Новост". С кепкой в руке и смиренно опущенным в пол взглядом он стоял перед письменным столом Отто Круга.


Круг был мужчиной гигантского роста, с красным от ожогов лицом, жидкими белыми волосами и огромными кулаками, затянутыми в бледно-зеленые перчатки из замши, похожие на гроздья незрелых бананов. Он носил эти перчатки даже в своем офисе из-за тяжелого случая экземы, из-за которой у него были порезаны кончики пальцев и ободраны костяшки. Это состояние появилось вскоре после его приезда в Ровно, и он полностью винил в нем стрессы на своей новой работе.


В результате Круг презирал Ровно. Он ненавидел все, что было связано с этим. Еще до того, как он прибыл, чтобы занять свой пост, Круг уже начал планировать продвижение по службе в один из более крупных и важных городов этой вскоре завоеванной нации. Возможно, в Минске. Или Киев. Одесса. Сталинград. При широком размахе амбиций Круга даже о Москве не могло быть и речи, при условии, что он сначала воспользуется всеми возможностями, доступными ему здесь, в Ровно.


Когда Малашенко объяснил, что он был доверенным членом неуловимого Атрада Барабанщиков, Круг вытащил пистолет Люгер и положил его на стол перед собой. "Почему я должен позволить тебе выйти отсюда живым?" он спросил.


Не сводя глаз с пистолета, Малашенко объяснил, что он был готов сделать.


Не убирая "Люгер" со стола, Круг достал бутылку абрикосового бренди, налил порцию в стакан и подвинул его через стол взъерошенному коротышке. Затем он откинулся назад, сжимая кулаком в перчатке горлышко бутылки.


Малашенко опрокинул его в горло, и мягкая сладость фрукта была настолько идеально заключена в прозрачной жидкости, что он почти мог чувствовать мягкость кожуры абрикоса на своих губах.


"Предполагая, что я могу использовать эту информацию, - сказал Круг, - что вы хотите взамен?"


Когда Малашенко назвал способ его оплаты, Кругу пришлось сдержаться, чтобы не рассмеяться вслух над своей удачей. Целые склады соли были не более чем реквизицией, ускользнувшей от нас.


Круг подвинул бутылку к Малашенко. "Угощайся", - сказал он.


Мужчины пожали друг другу руки, прежде чем расстаться, шеф тайной полевой полиции возвышался над миниатюрным Малашенко.


Вскоре после этого соль начала поступать.


В коричневых влагостойких полукилограммовых пакетах Малашенко отметил свой собственный путь к процветанию. Он спрятал это новообретенное богатство в секретной подземной камере, сухой и выложенной камнями, которую он построил в лесу за хижиной Питоняка.


Всякий раз, когда Малашенко узнавал о чем-либо, что, по его мнению, могло заинтересовать Круга, он находил какой-нибудь предлог посетить Ровно, а затем наносил визит в Немецкую полевую полицию.


Чтобы иметь возможность покидать убежище Атрада в лесу и регулярно посещать Ровно, Малашенко устроился курьером в городскую больницу. Хотя раненых партизан нельзя было доставить в больницу, за которой постоянно наблюдали немецкие власти, сочувствующие русские, которые там работали, все еще могли контрабандой доставлять лекарства врадам. Иногда врачей или медсестер можно было убедить навестить Врадов. Малашенко выступал в роли курьера как для лекарств, так и для врачей, которым завязывали глаза и вели по как можно большему количеству извилистых троп по пути к тайнику, чтобы они не смогли повторить путешествие самостоятельно. Как только они прибудут в Атрад, врачи проведут операции в самых примитивных условиях, какие только можно вообразить. Но это было лучше, чем вообще ничего.


Частью соглашения Малашенко с Кругом было то, что он будет продолжать выполнять свои обязанности курьера, даже несмотря на то, что немецкие власти были хорошо осведомлены о том, что он делал. Круг считал украденные медикаменты и случайные визиты к врачу небольшой платой по сравнению с информацией, которую Малашенко предоставил о партизанах в регионе.


В результате информации Малашенко были уничтожены многочисленные Атрады.


Барабан-Щиковых, однако, не тронули. Малашенко приписывал это своей ценности как информатора, но это было правдой лишь отчасти.


Местные антипартизанские отряды сочли Барабан-Щиковых настолько неуловимыми, что Круг решил, что будет проще пока оставить их в покое и сосредоточиться на более легких целях. Круг уже давно понял, что войну с партизанами можно выиграть только поэтапно, а не в результате одной тотальной атаки. Настанет день, когда Круг сосредоточит все свои ресурсы на уничтожении Барабан-Щиковых. На данный момент, однако, у Круга была веская причина оставить их в покое.


Малашенко всегда передавал свою информацию лично Кругу, не доверяя никаким посредникам или другим формам общения, поскольку он не умел ни читать, ни писать. Он проник в штаб-квартиру полевой полиции через туннель, который вел из пекарни через дорогу прямо в подвал старого отеля. Круг приказал построить туннель не как средство доставки информаторов в здание, а как средство его собственного побега, если штаб-квартира когда-нибудь подвергнется нападению.


Сумма, которую выплачивал соленый Круг, варьировалась в зависимости от ценности информации, но у Малашенко никогда не было причин жаловаться. Какими бы тривиальными ни были новости, Круг никогда не прогонял его. Он даже передал дополнительный мешок соли на Рождество.


Но следующий год принес перемены. Сначала произошло поражение немецкой шестой армии под Сталинградом. Затем мощное столкновение бронетехники на Курской дуге, из которого Красная Армия вышла победительницей. К осени 1943 года немецкая армия была в полном отступлении. Даже самые фанатичные среди них начали понимать, что их судьба предрешена. Малашенко знал, что скоро Советы снова станут его хозяевами.


Этот вывод был сделан без тени радости или благодарности за то, что час освобождения России близок. Вместо этого все, что почувствовал Малашенко, была дрожь ужаса, пробежавшая, как лезвие ножа, по лестнице его позвоночника. Он не питал иллюзий, что поражение Германии принесет мир в его мир. Террор, проводимый нацистскими гауляйтерами, будет просто заменен жестоким правосудием комиссаров, как это было до начала войны.


В ожидании скорого прихода Советов возросла активность партизан в лесах вокруг Ровно. Некоторые из их нападений на железнодорожные пути, немецкие патрули и даже на само Ровно переросли в полномасштабные сражения. Последовательные воздушные налеты, сначала ВВС Красных, а затем люфтваффе, превратили жизни немногих выживших жителей города в нечто из каменного века.


Хотя он продолжал снабжать Круга информацией, а Круг продолжал платить за это так же щедро, как и прежде, Малашенко знал, что быстро приближается день, когда этому соглашению придет конец.


Последней разведданной, которую он продал Кругу, был собранный им слух о бывшем партизане Викторе Андриче, который вскоре прибудет из Москвы с миссией договориться о прекращении всей партизанской деятельности в регионе. В это время Красная Армия находилась всего в 20 километрах от Ровно, и Малашенко знал, что это может быть его последним шансом извлечь выгоду из соглашения с Кругом.


Прибыв в штаб-квартиру полевой полиции, Малашенко обнаружил, что там царит полный разгром. Во внутреннем дворе отеля служащие бросали охапки документов в огромный костер. Разлетевшиеся страницы разлетелись от пламени, усеяв землю белыми прямоугольниками, так что двор напоминал головоломку, в которой не хватает половины деталей.


Малашенко обнаружил командира гарнизона за его столом, все еще в перчатках из оленьей кожи, с литровой бутылкой бренди "Наполеон", а не дешевого абрикосового шнапса, которым он потчевал своих информаторов. Этим бренди Круг когда-то надеялся отпраздновать безоговорочную капитуляцию России. У него были прекрасные представления о своей роли в будущем этой страны. В эти моменты наивысшей уверенности он шептал себе титулы и награды, которые, как он верил, вскоре украсят его имя. Но теперь карьера Круга лежала в руинах, и он мельком увидел будущее - охваченный пламенем Берлин и солдат Красной Армии, сражающихся среди руин от дома к дому. К тому времени, когда Малашенко вошел в комнату, Круг выпил большую часть бренди, и его зрение было настолько затуманенным, что сначала он едва узнал партизана.


"У меня есть для вас информация", - сказал Малашенко, не сводя глаз с "Люгера" Круга, который лежал на столе точно так же, как и при их первой встрече.


"И у меня есть кое-что для тебя", - ответил Круг. "Мы уходим!"


"Так я и вижу".


"Что означает, " Круг сделал паузу, чтобы отхлебнуть из бутылки, " что ваша информация мне больше не нужна".


"Очень хорошо", - сказал Малашенко, поворачиваясь, чтобы уйти. Он не упустил возможности Круга прикончить его этим "Люгером", теперь, когда их дела были закончены, и он решил выбраться из здания как можно быстрее.


"С другой стороны", - сказал Круг.


Малашенко обернулся. " Да? - спросил я. Он ожидал увидеть "Люгер" Круга, направленный в его сторону, но с облегчением увидел, что оружие все еще лежит на столе.


"Ты можешь также сказать мне, что это такое".


Малашенко рассказал, что он слышал о полковнике Андриче.


"И это все?" - спросил Круг. "Это все, что у тебя есть?"


"Это должно чего-то стоить", - ответил Малашенко.


Круг глубоко вдохнул, воздух со свистом прошел через его длинный, тонкий нос. "Вы все так говорите", - пробормотал он.


"Все кто?" - спросил Малашенко. "Это просто я, стоящий здесь".


Круг рассмеялся. "Ты думаешь, ты единственный партизан, который работает на меня?"


"Может быть, и нет, " признал Малашенко, " но после всего, что я для тебя сделал, ты действительно собираешься отослать меня с пустыми руками?"


Круг вздохнул. "Я полагаю, ты не был полностью бесполезен". Он наклонился к своему креслу, поднял пакет с солью и бросил его на стол. "Мой последний", - прошептал он. "Возьми это. Забирай это и убирайся отсюда."


Малашенко сделал, как ему сказали.


После того, как партизан ушел, Круг неуверенно поднялся на ноги, пересек комнату к кодировочной машине "Энигма" и передал сообщение в Берлин, в котором говорилось, что Ровно находится в непосредственной опасности захвата Красной Армией. Далее в сообщении говорилось, что советский полковник по имени Андрич был направлен Москвой для переговоров о прекращении огня между различными партизанскими группами после вывода немецкой армии из региона. Из других источников Круг узнал, что отряд советской контрразведки также находится на пути в Ровно, чтобы разобраться с ситуацией силой, если переговоры Андрича окажутся безуспешными.


Пока передавалось сообщение, Круг думал о планах, которые он составил для себя, прослеживая дугу своих амбиций все выше и выше по служебной лестнице, пока, наконец, он не окажется сидящим бок о бок с великими и живыми богами тысячелетней империи, которым он поклялся в верности. Его размышления были прерваны шорохом за оконным стеклом. Он обернулся и увидел лист бумаги, тлеющий по краям, который порыв ветра отбросил к стеклу. Подойдя к окну, он прищурился на документ. Это был копия рекомендации, выписанной на имя самого Круга, для награждения Железным крестом первого класса. В обмен на месячный отпуск Круг убедил своего заместителя заполнить и подписать необходимые документы. Рекомендация была отправлена в Берлин несколькими неделями ранее, но подтверждения о ее получении не было. Очередной порыв ветра унес бумагу, открыв Кругу вид на внутренний двор внизу, где люди из его штаба все еще сжигали груды документов. Подхваченные поднимающимся дымом, в воздух за окном Круга поднялось еще больше кусочков бумаги, и некоторое время он зачарованно наблюдал за ними, как они боком ускользают в молочное небо. Затем Круг сел за свой стол, сунул дуло "Люгера" в рот и вышиб себе мозги.


Офицер береговой охраны Японии Хироо Нисикаити, станция Вакканай, Хоккайдо. 21 июня 1938


Российское грузовое судно "Енисей" село на мель на мелководье Тетсуму, к северу от острова Решири. Он был замечен японскими рыболовецкими судами, неделю назад дрейфовавшими без электричества в Охотском море. Похоже, это один из многих тюремных кораблей, курсирующих между Владивостоком и Колымой. Мы подошли к "Енисею" и просигналили о своей готовности помочь, но люди с оружием отмахнулись. Мы продолжаем следить за ситуацией.


*


Доклад офицера береговой охраны Императорской Японии Хироо Нисикаити, станция Вакканай, Хоккайдо. 23 июня 1938


Небольшое судно российского происхождения прибыло к севшему на мель грузовому судну "Енисей" рано утром и сняло экипаж. Очевидно, судно возвращалось с Колымы во Владивосток после доставки груза заключенных, когда у него отключилось питание. Корабль, похоже, в очень плохом состоянии. Как мы узнали, американцы часто продают эти суда русским, когда американцы решают, что корабли больше не пригодны для плавания. Корабли продаются на металлолом, но русские затем немедленно возвращают их в строй. Неудивительно, что такой корабль, как "Енисей", должен был потерпеть поломку.


*


Отчет - 28 июня 1938 года


Теперь, похоже, "Енисей" был оставлен русскими. Сильные ветры, вызванные недавним штормом, привели к смещению корпуса судна. Сейчас судно сильно кренится на правый борт и, похоже, набирает воду. Коммандер Сакаи согласен со мной в том, что кораблю сейчас угрожает опасность освободиться от мелей. Коммандер Сакаи одобрил меры по посадке на корабль и вырезанию отверстий в его корпусе, чтобы гарантировать, что судно не вынесет на судоходные пути до того, как оно затонет.


*


Отчет - 29 июня 1938 года


Сегодня примерно в полдень моя команда и я поднялись на борт "Енисея" с намерением проделать отверстия в корпусе, чтобы убедиться, что затонувшее судно не станет угрозой для судоходства в случае, если его отнесет течением от мели. Используя топоры и ацетиленовые горелки, мы прорубаем корпус по левому борту в кормовой части. Еще до того, как мы полностью демонтировали секцию, мы с моей командой заметили, что грузовой отсек внизу был заполнен телами. Мы поняли, что "Енисей" находился в дальнем плавании, а не направлялся домой пустым, как мы полагали , когда команда была эвакуирована. Экипаж "Енисея" бросил осужденных на произвол судьбы. Отсек был затоплен почти на всю глубину, и мы не видели признаков жизни среди мертвых, которых насчитывалось сотни. Перейдя к носовой части, мы вырезали еще одну секцию из корпуса и обнаружили еще один отсек, заполненный телами. Этот отсек был частично затоплен, и мы обнаружили, что несколько заключенных все еще живы. Они ползали по мертвецам, чтобы держаться подальше от воды, температура которой в противном случае гарантировала бы их смерть. Мы смогли спасти пятнадцать человек. В этот момент "Енисей" снова начал смещаться, и мы были вынуждены отказаться от поисков других выживших. Как мы и опасались, корабль начал освобождаться от мели. Не успели мы вернуться на корабль с выжившими, как "Енисей" соскользнул с мели и затонул. Из пятнадцати человек, которых мы спасли, трое умерли до того, как мы вернулись на станцию Вакканай. Остальные пассажиры, восемь мужчин и четыре женщины, были немедленно доставлены в военно-морской госпиталь в Саппоро и помещены на карантин. Хотя большинство заключенных - русские, один из них, молодой человек примерно семнадцати лет, утверждает, что он американец. Сейчас всех лечат от голода и гипотермии, и ожидается, что некоторые не выживут.


*


Зашифрованное сообщение. Шифр "Энигмы". Конфигурация ротора 573


Посольство Германии, Токио


Кому: Штаб-квартира абвера, 72-76 Тирпицуфер, Берлин


К нам обратился американский мужчина, примерно 18 лет, утверждающий, что он выжил после кораблекрушения с участием советских заключенных, направлявшихся на Колыму. Говорит, что семья эмигрировала в Россию в 1933 году. Сообщается, что вся семья была убита советами. Мать и сестра погибли на корабле.


Зашифрованное сообщение. Шифр "Энигмы". Конфигурация ротора 870


Abwehr HQ


Кому: Посольство Германии, Токио


Почему он не пошел в американское посольство?


Зашифрованное сообщение. Шифр "Энигмы". Конфигурация ротора 224


Посольство Германии, Токио


Кому: Штаб-квартира абвера, 72-76 Тирпицуфер, Берлин


Утверждает, что он им не доверяет. Говорит, что они передадут его обратно Советам.


Зашифрованное сообщение. Шифр "Энигмы". Конфигурация ротора 190


Abwehr HQ


Кому: Посольство Германии, Токио


Он говорит по-русски?


Зашифрованное сообщение. Шифр "Энигмы". Конфигурация ротора 513


Посольство Германии, Токио


Кому: Штаб-квартира абвера, 72-76 Тирпицуфер, Берлин


Свободно.


Зашифрованное сообщение. Шифр "Энигмы". Конфигурация ротора 745


Abwehr HQ


Кому: Посольство Германии, Токио


Известно ли посольству США о его местонахождении?


Зашифрованное сообщение. Шифр "Энигмы". Конфигурация ротора 513


Посольство Германии, Токио


Кому: Штаб-квартира абвера, 72-76 Тирпицуфер, Берлин


Отрицательный.


Зашифрованное сообщение. Шифр "Энигмы". Конфигурация ротора 298


Abwehr HQ


Кому: Посольство Германии, Токио


Приведите его сюда.


Через неделю после смерти коммандера Круга, когда войска Красной Армии теперь полностью контролировали Ровно, с Малашенко связался другой человек, который сотрудничал с немцами во время их оккупации города.


Малашенко был поражен, обнаружив, что этим человеком была медсестра Антонина из ровенской больницы, которая регулярно снабжала его украденными лекарствами и которую совсем недавно видели в компании командира Якушкина. Встреча состоялась, когда Малашенко прибыл в больницу, якобы для лечения чесотки. На самом деле, он был там, чтобы собрать пенициллин, бинты и нитки для наложения швов для партизанского врача, бывшего мясника по имени Лейферкус, который превратил свое старое ремесло по разборке туш животных в сборку своих собратьев настолько хорошо, насколько мог, когда не было настоящих врачей.


Несмотря на то, что немцы ушли из Ровно, большинство атрадов, включая Барабан-Щиковых, пока не собирались просто складывать оружие перед Советами. Это означало, что для Малашенко его миссии в Ровно продолжались так же, как и раньше.


За десятки раз, которые Малашенко встречался с Антониной на протяжении многих лет, он ни разу не подумал, что она также может сотрудничать с врагом. Но это, поняла Малашенко, было гениальной маскировкой, которую Круг смастерил для нее. Круг сказал, что были и другие, и Малашенко задался вопросом, сколько из них, чьи пути он пересекал каждый день, скрывали ту же ложь, что и его собственная.


Антонина, со своей стороны, была не менее поражена, узнав правду о Малашенко. Она получила сообщение из Берлина по радио, предоставленному Кругом, которое должно было использоваться только в том случае, если сам Круг был захвачен или убит врагом. "Через два дня у вас будет посетитель", - сказала она Малашенко.


" Какой посетитель? - спросил я. нервно спросил он.


"Я не знаю кто", - ответила Антонина, - "но они приказали тебе встретиться с ним через три дня".


" Приказал?"


"Ты думал, что покончил с этими людьми?" Антонина рассмеялась. "С тобой будет покончено только тогда, когда ты, или они, или вы оба будете мертвы".


"Хорошо, " проворчал Малашенко, " но я рассчитываю получить деньги".


"Это касается только тебя и их", - сказала она. "Где, я должен сказать, вы будете встречаться с этим посетителем?"


Малашенко на мгновение задумался, а затем дал ей указания, как добраться до домика Питоняка. "Скажи им, что я буду там в сумерках. Я бы чувствовал себя лучше, если бы знал, о чем идет речь."


"Я бы тоже, " ответила Антонина, " но никто из нас этого не делает, так что нет смысла беспокоиться об этом". Она положила перед ним несколько флаконов пенициллина, а также стопку бинтов, медицинскую ленту и нитки для наложения швов. "Тебе лучше унести это отсюда, на случай, если твои люди заинтересуются, что ты делаешь".


Малашенко закатал штанину и с помощью медицинской ленты прикрепил ампулы к икрам. Залысины на его коже были видны там, где ранее наложенные полоски скотча были оторваны, оставив на плоти веснушки засохшей крови.


"Как ты собираешься выбираться отсюда, - спросила Антонина, - теперь, когда прибыла Красная Армия?"


"Вышел?" - переспросил Малашенко. "Куда бы я пошел?"


"Вообще в любом месте, лишь бы оно было далеко отсюда".


"Я не думал об этом".


"Что ж, тебе лучше начать", - сказала ему Антонина. "Если они узнают, что ты сотрудничал с немцами..."


Малашенко перестал обматывать ногу скотчем. " Зачем им узнавать, " угрожающе спросил он, " если только им кто-нибудь не сказал?


"Вам следует меньше беспокоиться о том, что кто-то вас выдаст, и немного больше о том, как все изменится для нас теперь, когда Красная Армия здесь. Лучше уйти и найти какое-нибудь место, где ты сможешь начать все сначала."


"Это то, что ты собираешься сделать?" - спросил Малашенко, внезапно занервничав из-за того, что у него не было собственного плана.


"У меня есть идея, " загадочно ответила она, " и если все пойдет хорошо, я уеду отсюда в объятиях коммандера Якушкина".


Ты бессердечная сука, подумал Малашенко, но он просто кивнул, улыбнулся и поспешил своей дорогой.


*


Операция по убийству полковника Андрича началась через несколько часов после того, как сообщение Круга поступило в штаб-квартиру абвера. Адмирал Канарис, глава немецкой разведки, сразу понял уязвимость плана Кремля. Если бы Андрича удалось ликвидировать, Красная Армия увязла бы в войне со своим собственным народом, отвлекая ценные войска от линии фронта и ослабляя силу советского наступления. Все это, и значительно больше, если бы план адмирала мог быть реализован в полном объеме, было бы достигнуто со смертью одного человека, при условии, что он был найден вовремя.


Понимая, что единственным способом достичь их цели было бы подослать убийцу, адмирал Канарис вызвал штурмбаннфюрера СС Отто Скорцени из Бранденбургской комендатуры на частную встречу.


Скорцени провел множество диверсионных операций в ходе войны, включая спасение Бенито Муссолини в сентябре 1943 года из замка Гран-Сассо, где Дуче находился в плену у итальянских коммунистических партизан.


В своем офисе на Бендлерштрассе в Берлине Канарис объяснил ситуацию Скорцени ростом шесть футов четыре дюйма, который неловко стоял в гостиной Канариса, ботинки скрипели, когда он медленно наклонялся между пятками и подушечками ног, в то время как две таксы адмирала обнюхивали его ноги.


"Это можно было бы сделать, " сказал Скорцени, выслушав план адмирала, " но разве у абвера нет собственных агентов для выполнения этой задачи?"


"Мы знаем", - ответил Канарис. Он был высоким мужчиной с изможденным лицом и глубоко посаженными глазами. Его некогда светлые волосы стали почти полностью белыми, а губы нервно подергивались всякий раз, когда он слушал, что говорят другие люди, словно заставляя себя не перебивать.


"Так зачем я вам нужен?" - спросил Скорцени.


"Потому что у нас нет того, на кого я мог бы положиться, чтобы доставить этого агента в Ровно. Вот почему я обратился к вам, Скорцени, потому что я знаю, что вы можете выполнить эту работу."


"Насколько я понимаю, адмирал, Ровно сейчас находится под контролем Красной Армии".


"И это представляет для вас непреодолимое препятствие, Скорцени?"


Скорцени сделал паузу на мгновение. "Вовсе нет, адмирал, при условии, что мне предоставят необходимые ресурсы".


"У тебя может быть все, что тебе нужно".


"И кто этот агент, адмирал?"


"Его зовут Питер Васко".


"Это звучит смутно знакомо".


"Он пришел к нам через посольство в Токио, еще в 38-м".


"Да, " сказал Скорцени, " теперь я вспомнил. Американец."


"На твоем месте я бы не называл его так. Но да, это тот человек, о котором идет речь. При условии, что вы сможете переправить его через границу, у Васко не возникнет трудностей с проникновением в Ровно под видом русского. Он говорит на языке и, благодаря обучению у нас, также является экспертом по огнестрельному оружию и взрывчатым веществам."


В этот момент зазвонил телефон, громкий и резкий в тесном пространстве офиса.


Канарис поднял трубку. " Да? - спросил я. Говоря это, он повернулся в своем кресле, пока не оказался лицом к Скорцени, и понизил голос до шепота.


Скорцени воспользовался перебоями, чтобы пнуть одну из такс и отправить ее с визгом под стол адмирала.


Канарис обернулся, чтобы посмотреть, что вызвало переполох, но к тому времени Скорцени, казалось, был поглощен изучением книг, которые занимали одну стену кабинета Канариса.


Канарис повесил трубку. "Ты уходишь сегодня ночью, Скорцени. Васко будет готов. Есть вопросы?"


"У меня действительно есть один".


Канарис протянул руку ладонью вверх в примирительном жесте. "Во что бы то ни стало".


"Вы уверены, что разумно привлекать СС к операции абвера?" Наши два ведомства находились в конфликте с самого начала войны, и особенно после того, как Гиммлер возглавил разведывательное управление СС после смерти Рейнхарда Гейдриха."


Скорцени говорил правду, и источник этой вражды между двумя ведомствами в значительной степени был результатом спора между СС и абвером в том самом районе, где Васко должен был выполнять свою миссию. Вскоре после немецкого вторжения в Россию в 1941 году агенты абвера начали сотрудничать с местными украинскими лидерами для консолидации антикоммунистических формирований. Восточная группа I абвера, на которую была возложена ответственность за эту крупномасштабную операцию, действовала из Сулеювка, через границу оккупированной Польши. Им удалось не только заручиться поддержкой влиятельного лидера партизан Мельника, который работал на немцев под кодовым именем "Консул I", но они также смогли завербовать несколько рот украинских военнослужащих, которые стали известны как Gruppe Nachtigall.


Насколько далеко могла зайти эта операция, никогда не будет известно, потому что она была сорвана прибытием карательных отрядов СС, известных как айнзатцгруппен, которые начали серию массовых казней в том же регионе, где абвер работал над привлечением на свою сторону местного населения.


Разочарованные украинцы, которые первоначально приветствовали прибытие немецких войск, теперь отвернулись от тех, кого они считали освободителями, и начали борьбу как против фашистов, так и против коммунистов.


Канарис так и не простил СС за их роль в провале операций абвера на Востоке. Он не делал секрета из этого факта, вот почему у Скорцени были веские причины задаваться вопросом, почему лидер абвера обратился за помощью к штурмбанфюреру СС.


"Я выбрал вас, - объяснил Канарис, - потому что вы лучшее, что у нас есть, а также потому, что эта операция слишком важна, чтобы ее могли остановить политики департамента".


"Я понимаю, адмирал, и я благодарен за ваше доверие ко мне".


"И, помня об этой уверенности, я приказываю вам сохранять абсолютную секретность в отношении этой операции. Отчет о действиях не должен подаваться. После начала операции не должно быть никаких сообщений. После этого не будет разбора полетов. Никто не может знать. Абсолютно никто. Даже Гиммлер!"


Брови Скорцени почти незаметно приподнялись.


"Это понятно?" - спросил Канарис.


"Да, адмирал. Так и есть."


" У вас есть приказ." Канарис отмахнулся от него. "Сделай их такими".


Сразу после ухода Скорцени Канарис поднял телефонную трубку. "Приведи мне Васко", - приказал он.


Два часа спустя Васко стоял в комнате. Он был среднего роста, с маленьким ртом и большими пристальными голубыми глазами, которые, казалось, охватывали все вокруг, не глядя ни на что конкретно. Его волосы, которые он зачесывал назад, были тонкими и того же тускло-коричневого оттенка, что и мех на спинке мыши. У него было ничем не примечательное лицо, которое не привлекало ни женщин, ни мужчин и которое позволяло ему растворяться в толпе, игнорируемое даже теми, кто стоял в его присутствии, некоторых из которых он отправил в могилу по приказу адмирала Канариса.


"Садись", - Канарис указал на стул. "Ты голоден? Хочешь пить?"


"Нет, адмирал. Спасибо тебе."


Скорцени согласился перевезти вас через границу. Ты уходишь сегодня ночью. Миссия продолжается."


"Но зачем привлекать Скорцени?" - спросил Васко. "Наверняка в абвере есть люди, которые могут провести меня через кордоны".


"Никто не способен сравниться со Скорцени, " ответил Канарис, " и если эта миссия сорвется, мне понадобится кто-то, кто возьмет на себя ответственность. Кто может быть лучше, чем СС?"


"А если это удастся?"


"Тогда пошатнувшееся доверие Гитлера к абверу будет восстановлено, и у этого тупоголового курятника Гиммлера не будет иного выбора, кроме как возносить нам хвалу до небес". Канарис взял со своего стола запечатанный конверт и протянул его.


Васко наклонился вперед и выхватил его из рук адмирала.


"Как только Скорцени проведет вас через линию фронта, " продолжил Канарис, " вас направит к вашей цели партизан по имени Малашенко. Он является членом Атрада Барабанщиков и служил информатором в Тайной полевой полиции в Ровно. Место встречи - старая охотничья хижина в лесу к югу от Ровно. Вы найдете координаты на карте внутри этого конверта."


Васко засунул его во внутренний нагрудный карман своего пальто. "Как много вы рассказали Скорцени об операции?"


"Столько, сколько ему нужно знать, но не больше. Скорцени знает, что вы собираетесь ликвидировать полковника Андрича, но, как и вы, он вообще ничего не знает ни о полном объеме миссии, ни об агенте, который будет выполнять второстепенную фазу."


"Простите меня, адмирал, но вы уверены, что правильно так полностью разделять две фазы миссии? Если бы я знал, кем был этот второй агент... "


"Тогда вы были бы в состоянии назвать имя агента, если, не дай Бог, вас когда-нибудь схватят. Или наоборот. Он не знает тебя, а ты не знаешь его. Именно этого я хочу, и, поверь мне, ты тоже."


" Да, адмирал. - Васко встал, чтобы уйти.


"Есть еще кое-что". Открыв ящик своего стола, Канарис достал слиток золота длиной с его вытянутую руку и шириной с первые три пальца. Золотая отделка была не блестящей, а скорее цвета пыльной латуни. На поверхности было несколько печатей, указывающих на его вес, чистоту и инвентарный номер Рейхсбанка. Он осторожно поставил его перед Васко. "Ваш гид ожидает, что ему заплатят".


"Настолько сильно?" - заметил Васко.


"Если все пойдет по плану, полковник Андрич скоро будет мертв, и сам Сталин не сильно отстанет. За это, " сказал Канарис, " один слиток золота - небольшая запрашиваемая цена".


*


Малашенко стоял в дверях своего домика, курил сигарету и наблюдал за человеком, приближающимся по середине тропинки.


На нем была форма офицера Красной Армии, и все, что он носил с собой, была кожаная сумка типа тех, что используются кузнецами для хранения подков. "Вы, должно быть, Малашенко", - сказал он.


"Я есть. А ты кто такой?"


"Незнакомец, несущий дары. Это все, что тебе нужно знать."


Малашенко щелчком отбросил сигарету и посторонился, пропуская его.


Внутри домика Васко снял пояс с оружием, на котором висели "Токарев" в кобуре и российская армейская фляга. Он разложил их на столе, затем сел и стал ждать, пока Малашенко сварит кофе из цикория в старой кастрюле на плите.


"Чего ты хочешь от меня?" - спросил партизан, наливая темный и горько пахнущий напиток в выщербленную эмалированную чашку.


Васко взял кружку и повернул ее так, чтобы ручка была обращена от него, но он не поднял ее со стола. "Недавно вы передали информацию о человеке по имени полковник Андрич".


"Это верно. Он прибыл в Ровно два дня назад."


"Мне нужно, чтобы ты сказал мне, где я могу его найти".


"Хороший пистолет", - сказал Малашенко, разглядывая оружейный пояс на столе. Он медленно потянулся к нему.


"Если хочешь сохранить эти пальцы, - сказал Васко, - не трогай ничего, что тебе не принадлежит".


Ворча, Малашенко убрал руку.


"Просто делай, как тебе говорят, и ты будешь хорошо вознагражден", - сказал ему Васко.


"Насколько хорошо?"


Васко открыл сумку и вытащил что-то, что было вложено в старый серый носок. Он поставил его на стол и подтолкнул к Малашенко.


Малашенко поднял носок и выложил слиток золота на стол. Слюна пересохла у него во рту. "За что ты мне так много платишь?" осторожно спросил он.


"Если бы это зависело от меня, я бы не стал, но адмирал считает, что ты стоишь именно этого".


Малашенко подумал о совете Антонины уехать из Ровно и никогда не возвращаться. Лучше путешествовать с одним слитком золота, сказал он себе, чем с сотней мешков соли.


Васко засунул брусок обратно в носок и вернул его в сумку кузнеца. "Мы договорились?"


Малашенко медленно кивнул. "Останься здесь на ночь", - сказал он. "Ты будешь в безопасности. Я вернусь утром, после того как найду вашего полковника Андрича."


*


В ту первую ночь в каюте, когда Васко лежал на койке, окруженный смутно знакомыми запахами русского черного хлеба, русского табака и рыбным привкусом русского сапожного жира, выделяемого из гнилой шелухи байкальских креветок, он прислушивался к равномерному грохоту артиллерии вдалеке.


Он прижал руки к ушам, надеясь заглушить звук. Но это не сработало. Безжалостный грохот орудий, казалось, поднимался из-под земли под хижиной, пока, казалось, не задрожал даже воздух, которым он дышал.


Васко стонал и раскачивался из стороны в сторону, терзаемый воспоминаниями о днях, которые он провел в трюме тюремного судна, направлявшегося на Колыму после того, как оно село на мель у острова Решири. Каждая волна, обрушивавшаяся на это поврежденное судно, звучала как пушечное ядро о железный корпус. По мере того, как ледяная вода поднималась все выше и выше в грузовых отсеках, где он и другие были оставлены умирать, Васко сосредоточился на шуме волн, чтобы заглушить сначала крики, затем мольбы, затем молитвы и, наконец, только хныканье тех, кто оставил всякую надежду на спасение. К тому времени, когда японская береговая охрана сняла секцию корпуса, чтобы выпустить их, звук этих волн навсегда запечатлелся в памяти Васко, пока не стал похож на биение второго сердца, подведя его так близко к безумию, что он больше не мог вспомнить, каково это - быть в здравом уме.


*


Малашенко не потребовалось много времени, чтобы узнать, где и когда состоится встреча Андрича с лидерами партизан. Для человека с его особыми способностями мало какие секреты могли остаться скрытыми в развалинах этого города.


Первым делом на следующее утро он передал информацию Васко.


В течение шести часов Андрич и бывшие с ним партизаны были мертвы. Вскоре после этого пришло известие, что командир Якушкин также был убит.


Как только Малашенко высадил маленькую девочку у дома ее бабушки, игнорируя вопросы старой женщины о ее дочери, он направился обратно в хижину, где прятался Васко, чтобы забрать свой слиток золота.


Но Васко там не было.


Предположив, что его обманули, Малашенко развернулся и направился обратно в Ровно, по пути осыпая проклятиями верхушки деревьев.


*


Адмирал Канарис спал в своем кресле, как он часто делал после обеда в Horchner's, его любимом ресторане в Берлине. Со сложенными на животе руками и в тапочках на ногах эти краткие моменты забвения в последнее время стали для него единственной передышкой от нескончаемого потока плохих новостей, который занимал все часы его бодрствования.


Раздался тихий стук в дверь, и в комнату вошел адъютант Канариса, лейтенант Вольке. Это был молодой человек с прямой спиной, розовыми щеками и честными глазами. У него была распечатка сообщения, только что полученного от информатора в тылу русских.


Таксы адмирала, которые тоже решили вздремнуть, подняли головы со своих мягких кресел и, узнав знакомое лицо Вольке, опустили головы и снова погрузились в сон.


Двигаясь почти бесшумно через комнату, Вольке положил сообщение на стол адмирала.


Адмирал глубоко вдохнул, затем протяжно, с сопением выдохнул, но не проснулся.


Вольке стиснул зубы. Адмирал не любил, когда его будили, но сообщение было классифицировано как A3, что означало, что оно имело наивысшую важность и требовало немедленного внимания. Что означало разбудить Канариса, нравилось ему это или нет.


Вольке прочистил горло.


Глаза Канариса открылись. Он непонимающе уставился на Вольке, как будто никогда раньше не видел этого человека.


"Адмирал", - сказал Вольке, его голос был едва громче шепота. "Только что поступил A3".


Канарис медленно наклонился вперед, потирая заспанное лицо, и взял листок бумаги одной рукой. В то же время он протянул другую руку, взял очки и водрузил их на свой длинный и величественный нос.


Сообщение содержало перехваченную советскую радиопередачу, указывающую на то, что полковник Андрич был убит в перестрелке с советскими партизанами.


"Хорошо", - пробормотал Канарис. "Они заглотили наживку". Это было именно то, на что он надеялся.


Но второй половины сообщения не было.


Далее говорилось, что командир Якушкин из мотострелкового батальона НКВД, в настоящее время дислоцированного в Ровно, также был найден мертвым. В нем не было никаких подробностей о том, где погиб Якушкин, кто его убил или каковы были обстоятельства. Канарис выругался себе под нос.


"Все в порядке, адмирал?" - спросил Вольке.


"Нет", - ответил Канарис. "Нет, это не так". Но он не стал объяснять дальше, а Вольке знал, что лучше не спрашивать. "Есть ли какие-нибудь известия от Васко?"


"Пока никаких новостей, адмирал".


Телеграмма выскользнула у Канариса из пальцев. "Как только он вернется в Берлин, отправьте его прямо в мой офис".


"Да, адмирал".


"И Вольке..."


" Да, адмирал? - спросил я.


"В случае, если Васко не появится, напечатайте отчет, возлагающий вину на Отто Скорцени".


Вольке кивнул. "Zu Befehl , Herr Admiral."


*


Завершив ликвидацию полковника Андрича, Васко провел остаток того дня, а также следующий день, залегая на дно в руинах заброшенного дома недалеко от больницы, где майор Киров лечился от огнестрельного ранения.


Поступая таким образом, он прямо нарушал приказ адмирала Канариса немедленно передать сообщение о том, что его задача выполнена, после чего Скорцени отправит проводника, который сопроводит его обратно через линию фронта.


Он предположил, что к настоящему времени весть об убийстве полковника, возможно, уже достигла Берлина. Если бы это было так, Скорцени ждал бы сигнала.


Но новость о том, что Пеккала жив, привела разум Васко в замешательство. Когда этот неуклюжий комиссар, спотыкаясь, спустился в бункер, выкрикивая имя Пеккалы, словно фрагмент древнего заклинания, Васко снова услышал голос своей матери, уверявшей его и его сестру, что их отец скоро вернется туда, где ему самое место, благодаря работе неподкупного Инспектора. "Наши молитвы были услышаны", - заверила она их, и, по крайней мере, на какое-то время, юный Васко поверил в эту сказку.


Только после ареста его матери по обвинению в хранении иностранной валюты Васко понял, что Пеккала предал их. Но только когда судья Народного трибунала зачитал продолжительность их приговоров, которые они должны были отбывать в ГУЛАГе на Колыме, Васко понял масштабы этого предательства.


Недели спустя, когда их корабль сел на мель на отмели Тецуму, а Васко остался жив в ледяной темноте затопленного отсека, цепляясь за гротескную груду утонувших тел, он поклялся, что если он когда-нибудь выберется оттуда, то посвятит свою жизнь мести за смерть своей семьи.


К 1941 году, под личным руководством адмирала Канариса, Васко стал агентом абвера. В конце того же года до него дошла весть, что Пеккала был убит недалеко от летнего имения царя в Царском Селе. В то время Васко не знал, чувствовать ли удовлетворение от того, что Изумрудный Глаз мертв, или разочарование от того, что он не был ответственен за это.


Но когда он узнал, что Пеккала каким-то образом обманул смерть, Васко сразу понял, что он должен сделать, даже если это означало неподчинение Канарису.


Это было причиной, по которой Васко не казнил комиссара Кирова той ночью в бункере. Он рассудил, что, как только Пеккала узнает о травмах майора Кирова, Инспектор навестит его в больнице. Все, что Васко нужно было сделать, это дождаться, пока Пеккала свяжется с майором, а затем прикончить их обоих вместе.


В ту первую ночь из своего укрытия среди руин Васко наблюдал за входной дверью больницы, ожидая момента, когда прибудет Пеккала. Но, прождав почти два дня и не дождавшись никаких признаков Инспектора, Васко понял, что должен действовать, иначе рискует потерять свой шанс убить Пеккалу. Он дождался середины ночи, затем пробрался в больницу, решив либо выяснить у майора местонахождение инспектора, либо, если Киров не знал, похитить раненого и тем самым, как он надеялся, выманить Пеккалу на чистую воду.


Когда Васко узнал от капитана Домбровски, что майор уже ушел, он воспользовался единственной оставшейся у него зацепкой, которая привела его в дом медсестры. Там Васко наткнулся на командира Якушкина и его телохранителя. Убийство Якушкина, хотя тем, кто нашел его тело, это, должно быть, показалось продуманным нападением, было не более чем побочной необходимостью. Настоящей целью Васко в ту ночь была медсестра, от которой он надеялся узнать местонахождение майора, но Якушкин, ошибочно приняв присутствие Васко за присутствие соперника, сорвал его план, пустив женщине пулю в сердце.


Покинув квартиру, Васко вернулся в разрушенный дом, где он прятался последние два дня. Зная, что даже в форме офицера Красной Армии его одинокое присутствие в это время ночи привлечет нежелательное внимание, Васко решил дождаться рассвета, прежде чем вернуться в хижину, которая находилась на некотором расстоянии от города. Оказавшись там, он заручился бы помощью Малашенко в выслеживании Пеккалы.


Незадолго до рассвета группа партизан прибыла на потрепанном грузовике и вошла в дом, где были убиты Якушкин и медсестра. Когда Васко узнал среди них Малашенко, он понял, что это, должно быть, знаменитый Атрад Барабанщиков. Вскоре после этого они ушли, оставив Малашенко охранять это место.


Пока Васко раздумывал, стоит ли покинуть укрытие и подойти к Малашенко, чтобы узнать, известно ли партизану что-нибудь о местонахождении Кирова, вернулись Барабанщиковы.


Васко был поражен, увидев, как майор Киров спускается с грузовика вместе с высоким мужчиной в гражданской одежде. В тот момент, когда Васко понял, что смотрит на Пеккалу, он почувствовал, как все его тело онемело. Его первой мыслью было немедленно открыть огонь и продолжать стрелять, пока у него не кончатся патроны, в надежде, что удачный выстрел сможет уложить инспектора. Потребовалось все его самообладание, чтобы не упустить единственный шанс, который, как он знал, у него мог быть. Между ним и инспектором был грузовик с партизанами, а из оружия у Васко был только пистолет, особенно тот, который был заряжен пулями, которые были точны только с близкого расстояния, и Васко знал, что он никогда не выстрелит до того, как партизаны застрелят его.


В то же время Васко понял, что, поскольку Пеккала теперь расследует убийство коммандера Якушкина, это был только вопрос времени, когда Инспектор выследит его.


Васко знал, что его лучшей, возможно, единственной надеждой было позволить Пеккале сделать именно это. Только так, подумал Васко, я смогу заманить его в место, которое сам выберу, где его смерть не наступит ценой моей собственной жизни.


Однако сейчас его главной заботой было покинуть это укрытие, где, если бы его обнаружили, было ясно, что у него не было бы ни единого шанса. Васко решил направиться к хижине в лесу; единственное место, которое он мог придумать, где он мог быть в безопасности.


Однако, не успели Барабан-Щиковы уехать, как прибыли солдаты Красной Армии и начали патрулировать улицы, очевидно, в поисках того, кто убил их командира.


Красная армия продолжала патрулирование сразу после захода солнца, к этому времени Васко замерз, устал и проголодался.


Как раз в тот момент, когда он готовился к отъезду, появились банды партизан и начали ходить от двери к двери, намереваясь схватить того, кто убил их лидеров в бункере прошлой ночью.


Васко оказался в ловушке в руинах, поскольку быстро установилась рутина, согласно которой Красная Армия контролировала улицы днем, а партизаны захватывали власть с наступлением темноты. К утру второго дня он съел все, что было в маленькой жестянке с запасными пайками, которые он всегда носил с собой на задания. Паек был в маленькой овальной жестянке и состоял из шоколада, сильно сдобренного кофеином, что принесло ему немногим больше, чем расстройство желудка и расшатывание нервов.


Васко знал, что время на исходе. Пеккала все еще был где-то там, и Скорцени не стал бы ждать вечно.


Васко решил, что, если ситуация не изменится к следующему утру, он выйдет на улицу при дневном свете, надеясь, что зеленые металлические ромбы на петлицах его воротника, обозначающие звание капитана, помогут ему хотя бы на мгновение отвлечься от любого патруля Красной Армии, который встретится ему на пути. Мгновение - это все, что ему было нужно. Что касается попытки проскользнуть мимо партизан, Васко не слишком рассчитывал на свои шансы.


Той ночью среди руин выли дикие собаки. Васко слышал их рычание, когда они пировали мертвецами. Обхватив замерзшими пальцами пистолет, Васко свернулся в клубок под листом рифленого железа. На него обрушились мокрый снег и дождь, звук которых усиливался от удара о ржавый металл. Той ночью, сквозь завывание ветра, Васко уловил обрывки голосов и детский плач. Однажды он уловил звуки балалайки.


Наконец, когда в небе забрезжил рассвет, Васко готовился покинуть укрытие, когда завязалась перестрелка между командой партизан, возвращавшихся на свою базу, и отрядом Красной Армии, только что отправившимся на патрулирование. Из своего укрытия Васко наблюдал за битвой. Несколько случайных выстрелов даже попали в деревянную обшивку над его головой. Солдаты Красной Армии отступили, прихватив с собой своих раненых, направляясь в безопасное место своего штаба, который был укреплен колючей проволокой и мешками с песком. Партизаны унесли двух своих людей, которые были убиты в перестрелке, и растворились в темноте. В считанные минуты улицы опустели и затихли. Но Васко знал, что так может продолжаться недолго. Обе стороны почти наверняка вернулись бы с подкреплением. Воспользовавшись затишьем, он ускользнул и вскоре был за окраиной города.


*


"Я обыскал все место", - сказал Киров, спускаясь по шатким ступенькам конспиративной квартиры. "Нигде нет никаких признаков Малашенко".


"Он уже должен был быть здесь", - пробормотал Пеккала, подходя к окну и выглядывая наружу через щель в ставнях.


"Вот и все для нашего телохранителя", - проворчал Киров, усаживаясь на один из нескольких разномастных стульев, откинувшись назад и положив пятки на стол. "Я бы с радостью обменял его на тарелку блинов".


" Блины, " задумчиво повторил Пеккала.


" Со сметаной и икрой, " продолжал Киров, заложив руки за голову, " с нарезанным красным луком и рюмкой холодной водки.


Пеккала уставился в потолок с отсутствующим выражением в глазах. "Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз хорошо поел".


"Мы скоро это исправим", - заверил его Киров. "Как только мы вернемся в Москву, мы сможем вернуться к нашему ритуалу пятничных обедов, на которых, с вашего разрешения, Елизавета станет постоянной гостьей". Майор счастливо улыбнулся, его мысли вернулись к их уютному маленькому кабинету, с темпераментной плитой, пыхтящим самоваром и удобным креслом, которое они подобрали на улице. "Что вы на это скажете, инспектор?"


Но ответа не последовало. Пеккала остался у окна, глядя на улицу. Снова начал падать снег. Жирные, мокрые хлопья сползали по обветшалым старым ставням.


Было что-то в том, как он стоял; мрачный и одинокий, что заставило Кирова осознать, что страхи, которые он втайне лелеял с тех пор, как нашел Пеккалу, в конце концов могут сбыться. "Ты не собираешься возвращаться в Москву, не так ли?" - спросил он.


*


"Скорцени, ты идиот!" Сидя за своим столом в кабинете с высоким потолком на Принц-Альбрехтштрассе в Берлине, Генрих Гиммлер, глава СС, громко выразил свое неодобрение. "Почему ты не сообщил мне об этой миссии?"


"Я получил прямой приказ от адмирала ни с кем не делиться подробностями миссии. Вообще кто угодно." Скорцени беспокойно заерзал, зная, что его оправдание вряд ли успокоит рейхсфюрера.


"Я не "кто угодно"!" - рявкнул Гиммлер, уставившись на Скорцени своими серо-голубыми глазами, которые казались странно спокойными, несмотря на его очевидную ярость. "Я командир войск СС, членом которых, по крайней мере, на сегодняшний день, ты все еще являешься!"


"А Канарис - адмирал, - ответил Скорцени, - и его приказы были совершенно ясны".


"Если вам было приказано никому не рассказывать, " Гиммлер наклонился вперед, положив руки плашмя на стол, большие пальцы рядом друг с другом, что напомнило Скорцени Сфинкса, " тогда почему вы рассказываете мне сейчас?"


"Я полагаю, что, возможно, что-то пошло не так. Васко был сброшен с парашютом над заброшенной деревней Мисовичи, недалеко от места встречи. Там он должен был встретиться с партизаном по имени Малашенко, который работал с тайной полевой полицией абвера. Васко совершил прыжок на низком уровне над мишенью, и было видно, что его парашют открылся должным образом. Двадцать четыре часа назад самолет-разведчик сообщил, что видел дым, поднимающийся из трубы домика, где должна была состояться встреча."


"Пока, - сказал Гиммлер, - звучит так, как будто все идет по плану".


"Да, рейхсфюрер", - ответил Скорцени. "До этого момента у меня не было причин для беспокойства, но предполагалось, что Васко свяжется с нами немедленно по завершении своей миссии, после чего мы отправим другого агента, который проведет его обратно через линию фронта".


"Возможно, ответ просто в том, что он еще не выполнил свою задачу".


"В том-то и дело, рейхсфюрер. У него есть."


" Откуда ты знаешь? - спросил я.


"Мы получили подтверждение от одного из наших информаторов в Ровно. Цель, полковник Андрич, ликвидирован. Васко уже должен был связаться с нами. Я боюсь, что его рация могла быть повреждена, из-за чего он не мог выходить на связь, или даже что его могли захватить."


"И вам внезапно пришло в голову, " сказал Гиммлер, " что это может плохо отразиться на СС, если Канарис решит обвинить нас в исчезновении Васко".


Скорцени мрачно кивнул.


Гиммлер снял пенсне, серебряная оправа которого сверкнула в свете его настольной лампы. "Этот агент, которому было поручено отвести Васко обратно к нашим позициям? Он один из них или один из наших?"


"Он наш", - заверил его Скорцени. "Это Лютер Бенджамин".


"Способный человек". Гиммлер одобрительно кивнул. - А где сейчас Бенджамин? - спросил я.


"В настоящее время он путешествует с солдатами, которые пытаются отбить Ровно у врага. Как только мы получим сообщение от Васко о том, что его миссия выполнена, мы передадим сообщение Васко и... "


"Больше не нужно ждать!" Говоря это, Гиммлер энергично протирал очки черным шелковым носовым платком, хотя они уже были чистыми. "Сообщите Бенджамину, что он должен немедленно проследовать к месту встречи. Если Васко там, Бенджамин приступит к выполнению первоначального плана эвакуации."


"Да, рейхсфюрер". Затем Скорцени сделал паузу. "А если Васко там не будет?"


"Тогда Бенджамин должен немедленно вернуться сам, а Васко будет брошен на произвол судьбы, точно так же, как напыщенный адмирал, который послал его с этим самоубийственным поручением".


*


"Я так и знал!" - крикнул Киров, убирая пятки со стола и вскакивая на ноги.


Пеккала отвернулся от окна и взглянул на майора. "Знал что?" - спросил он.


"Что ты не вернешься в Москву! Но почему, инспектор? Там тебя ждет целая жизнь, а также люди, которые полагаются на тебя, не говоря уже о друзьях, один из которых проделал весь этот путь, чтобы найти тебя!"


" Ты не понимаешь, " начал Пеккала.


Но Киров еще не закончил. "Почему ты решил остаться среди партизан? Где они теперь, когда они нам нужны? Где Малашенко? Где Барабанщиков? Я скажу тебе, где они! Они исчезли, потому что это то, что у них получается лучше всего. И кто знает, куда они подевались? Ищите их сейчас, и все, что вы найдете, это их заброшенные лесные убежища. Ты туда направляешься? Это там ты планируешь провести свою жизнь, в компании призраков?"


"Киров!" - крикнул Пеккала.


Пораженный, майор замолчал.


"Успокойся, - сказал ему Пеккала, - и я все объясню".


Сбитый с толку Киров откинулся на спинку стула. "Очень хорошо", - сказал он. " Полагаю, я многим тебе обязан."


Когда Пеккала начал говорить, он почувствовал, как часть его самого освобождается от тяжелых оков его костей и растворяется в прошлом, подобно дыму, уносимому ветром в небо.


*


Глубоко в Красном лесу, недалеко от лагеря Барабанщиков, было озеро под названием Волчья Переправа. Сначала название не имело смысла для Пеккалы. Только с приходом зимы он, наконец, понял его значение, когда стаи желтоглазых волков скакали по его замерзшей поверхности, отправляясь в путешествие, цель которого казалась загадкой даже для пустившихся в него зверей.


Иногда Пеккала отправлялся туда один порыбачить. Вода в озере была коричневой, как чай, из-за содержания танинов в соснах, которые росли до самых берегов, и в ней водились окунь, форель и даже немного лосося, не имеющего выхода к морю. Используя топор, Пеккала прорубил во льду несколько лунок, затем протянул в каждую из них леску. Между отверстиями было крестообразное приспособление, сделанное из прутьев, связанных вместе сухой травой. Когда рыба натягивала леску, крестовина наклонялась вверх, и Пеккала понимал, что клюнул.


Но он должен был быть терпеливым. Час за часом он стоял, согнув спину, как старая ведьма, завернувшись в обрывки старого армейского одеяла, переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться, и его единственной компанией были вихри сверкающей снежной пыли, кружащиеся, как танцоры, по этой замерзшей пустыне.


Иногда награда едва ли стоила затраченных усилий, но в редких случаях, когда в озере водилось больше рыбы, чем могли съесть партизаны, лишних сушили над тлеющим березовым костром, две половинки их тел разделяли, как крылья, и складывали в построенный им сарай, приподнятый над землей на сваях, чтобы зимой отпугивать мышей.


Листья, сухие и скрученные, сдуло ветром в озеро. Там, согретые солнцем, они превратили свои совершенные формы в лед, словно напоминая ему, что весна придет снова, в те времена, когда казалось, что зима никогда не кончится.


Именно из этой глуши, в самый холодный день, который он когда-либо знал, когда солнечный свет слепил снег, а небо было ярко-синим, цвета пламени горелки Бунзена, появился человек, который навсегда изменил жизнь Пеккалы.


Он собирал рыбу, которую поймал в тот день - одну форель с пятнистой спинкой и трех окуней, - когда заметил вдалеке фигуру, направлявшуюся прямо к нему.


Пеккала не побежал и не потянулся за пистолетом в кармане пальто. Было что-то в заброшенности этого существа, что вызывало у него скорее любопытство, чем страх.


Силуэт на фоне слепящего снега, фигура, казалось, меняла свою форму, отделяясь от самой себя и снова сливаясь воедино, как капля грязного масла в воде.


Только когда человек был почти рядом с ним, Пеккала смог ясно различить высокого, взъерошенного мужчину, одетого в изодранное пальто, разорванный подол которого волочился по снегу. Его ноги были связаны тряпками вместо обуви. У него не было ни оружия, ни какого-либо снаряжения вообще. Его лицо прикрывал лист белой березовой коры с прорезями - примитивная, но эффективная мера против яркого снега, который в противном случае ослепил бы его. С шарфом на лице и глазами, скрытыми за этим бумажным свитком, его человеческий облик казался почти случайным.


На мгновение мужчина остановился перед Пеккалой. Затем он сорвал свою маску, открыв лицо, настолько испачканное грязью и беспокойством, что оно казалось не более живым, чем скрывавшая его кора. Он опустился на колени, схватил насест и, не обращая внимания на спинные шипы, которые впивались в кончики пальцев, как веер игл для подкожных инъекций, вонзился в мясо.


Когда в его руках не осталось ничего, кроме фрагмента хвоста, мужчина, наконец, поднял глаза на Пеккалу. "Последним человеком, которого я ожидал здесь встретить, - сказал он, " был сам Изумрудный Глаз".


"Откуда ты меня знаешь?" - спросил Пеккала.


Мужчина не произнес ни слова для объяснения. Вместо этого он просто снял свою шапку, схватив ее сзади и откинув с головы на манер старых царских солдат, и именно в этом движении Пеккала наконец узнал человека, которого он в последний раз видел на поляне на польской границе, всего за несколько недель до начала войны. Его звали Максимов. Офицер кавалерии до революции, Максимов стал водителем и телохранителем полковника Нагорского, тайного конструктора танка Т34 Красной Армии. Известный тем, кто управлял 20-тонной машиной, как Красный гроб, этот танк был одним из немногих видов оружия в советском арсенале, который превосходил по вооружению свои немецкие аналоги. В то время как другие российские танки оказались несопоставимы с немецкой бронетехникой, Т34 выстоял против всего, кроме самого крупного оружия противника. Зимой 1941 года, когда немецкая армия была в пределах видимости Москвы, Т34 продолжал работать, когда температура опустилась ниже минус 60, благодаря маслу с низкой вязкостью, используемому в его двигателе, в то время как холод превратил немецкие танки в бесполезные железные глыбы.


Нагорски не прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как его великое изобретение применяется. Он был найден застреленным в грязном болоте, которое служило полигоном для испытаний его машин.


Именно во время расследования убийства Нагорски Пеккала впервые вступил в контакт с Максимовым. Некоторое время казалось, что убийцей может быть сам Максимов, но расследование Пеккалы в конечном итоге показало, что выстрел, оборвавший жизнь его отца, был произведен собственным сыном Нагорски. Максимов продолжал помогать Пеккале и Кирову в поиске пропавшего прототипа T34. Их поиски привели их к германо-польской границе, где Александр Кропоткин, старый знакомый Пеккалы и злейший враг Сталина, пытался организовать нападение на немецкие войска, дислоцированные поблизости. Этим самоубийственным ходом Кропоткин был меньше заинтересован в убийстве врага, чем в том, чтобы предоставить Гитлеру предлог для вторжения в Советский Союз. В те дни он был отнюдь не одинок в мысли, что только с уничтожением Красной Армии можно отстранить Сталина от власти и что даже нацистская оккупация была лучше, чем продолжать жить под сапогом Коммунистической партии.


Обнаружив пропавший танк, Киров вывел машину из строя с помощью противотанкового ружья, снаряженного экспериментальными титановыми пулями. Т34 был уничтожен, а Кропоткин погиб в огне, охватившем боевое отделение. Но когда пожар утих настолько, что Пеккала и Киров смогли приблизиться к месту крушения, они обнаружили, что Максимов исчез. По возвращении в Москву Киров написал в своем отчете, что Максимов был убит в перестрелке, а его тело поглотил ад горящего танка. Хотя Пеккала ничего не сказал, чтобы опровергнуть это, в глубине души он всегда подозревал, что Максимов, возможно, все-таки выжил.


Причина, по которой Пеккала держал эти мысли при себе, заключалась в том, что, хотя Максимову до сих пор удавалось скрывать свою прежнюю карьеру царского офицера, правда, несомненно, всплыла бы теперь, когда Максимов оказался в центре внимания этого расследования. Максимов был далек от того, чтобы получить медаль за свой героизм, более вероятно, что его арестуют за прошлые подвиги на службе царю. Для Максимова будущее привело бы только в Гулаг, вот почему Пеккала закрыл глаза на пропавший мотоцикл, который он заметил рядом с танками перед боем, и на слабые, но безошибочные следы шин, ведущие прочь через лес.


Пеккала никогда не знал, куда исчез Максимов до того дня, и не ожидал увидеть его снова, поскольку оба мужчины знали, что возвращение в Россию было практически гарантией смерти.


И все же он был здесь: грязный, голодный и одинокий.


"Тебе лучше пойти со мной", - сказал Пеккала.


Двое мужчин вместе направились по льду к темной стене леса.


Некоторое время спустя они вышли на окраину лагеря. Возле примитивных убежищ, известных как землянки, где жили партизаны, горели небольшие костры. В холодном воздухе пахло сосновым дымом и жарящимся мясом.


Пеккала привел Максимова к костру в центре лагеря, где, как он знал, должен был находиться Барабанщиков.


"Где вы его нашли?" - спросил Барабанщиков.


"На льду", - ответил Пеккала и продолжил рассказывать историю своего знакомства с Максимовым, начиная с убийства Нагорски и вплоть до дня его исчезновения.


К тому времени, как Пеккала закончил, большая часть лагеря собралась у костра, чтобы послушать.


Барабанщиков внимательно слушал, сидя на пне, сложив руки на груди и наклонившись вперед, чтобы уловить каждое слово. "Ну, Максимов, - сказал он, когда Пеккала закончил, - я думаю, пришло время тебе рассказать нам, где ты был с тех пор, как вы с Инспектором расстались".


Максимов рассказал, как он проделал весь путь до побережья Франции, прежде чем продать свой мотоцикл и использовать вырученные средства для покупки билета в Америку. Три недели спустя он прибыл на остров Эллис, а оттуда направился в Нью-Йорк.


Он работал на нескольких работах - швейцаром в отеле "Алгонкин", грузчиком в Хобокене и крупье в казино Атлантик-Сити, прежде чем устроиться шофером у мэра этого города, профессия, мало чем отличающаяся от той, в которой он работал, когда обстоятельства вынудили его уехать из России.


- Что случилось? - спросил я. потребовал Барабанщиков. "Ты совершил преступление и должен был уехать?"


Максимов покачал головой. "Не было никакого преступления".


"Возможно, проблемы с женщиной? Разбитое сердце может отправить человека на другой конец земли."


Максимов улыбнулся. "Ни одного разбитого сердца".


Барабанщиков в замешательстве покачал головой. "И все же ты здесь. Но почему?"


"Я не мог просто стоять в стороне и смотреть, как разрушают эту страну", - ответил Максимов, глядя на лица, которые смотрели на него из тени, их темные глаза были широко раскрыты от любопытства.


Среди собравшихся слушателей поднялся одобрительный гул.


"Тогда, сколько пожелаешь, Максимов, добро пожаловать сюда, к нам", - объявил лидер партизан. "Но сначала ты должен сделать то, что делает каждый незнакомец, когда приходит в мой лагерь".


"И что это такое?"


"Выверни свои карманы!"


Максимов сделал, как ему сказали, разложив свои скудные пожитки на вытоптанной земле.


Только одна вещь привлекла внимание Барабанщикова. Это была маленькая заводная мышка с помятым металлическим корпусом, торчащим из бока ключом и тремя крошечными колесиками под ним.


Барабанщиков щелкнул пальцами по игрушке. "Дай мне это".


Максимов протянул ему мышь.


"Ты привез это из Америки?"


"Я сделал".


"Подумай обо всех вещах, которые ты мог бы привезти с собой из Америки", - недоверчиво заметил Барабанщиков. - Возможно, револьвер "Кольт", или охотничий нож, или карманные часы "Гамильтон". Но нет. Вы принесли заводную мышь. Что это? Подарок для кого-нибудь?"


"Это так", - признал Максимов.


С кряхтением любопытства Барабанщиков попытался завести его, прислушиваясь к щелчку шестеренок, как будто он был взломщиком сейфов, проверяющим повороты замка. Но, сделав это, он обнаружил, что колеса не поворачиваются. "Он сломан! Что это за подарок такой?" С рычанием отвращения Барабанщиков швырнул мышь через плечо в темноту.


"Это все?" - спросил Максимов.


"Да", - хрипло ответил Барабанщиков. "Теперь иди и раздобудь немного еды, а потом мы найдем тебе место, где ты сможешь поспать".


"Ты мягкотелый", - сказал Пеккала после того, как Максимова увели есть.


Несмотря на бахвальство Барабанщикова, Пеккала никогда не видел, чтобы он кому-нибудь отказывал.


Ответом Барабанщикова на это было долгое и бессловесное рычание.


"Возможно, это поднимет тебе настроение", - сказал Пеккала, передавая форель, которую он поймал днем.


"А!" - Барабанщиков взял рыбу в протянутые руки. "Есть ли что-нибудь прекраснее в мире?"


На обратном пути к своей хижине, которая представляла собой круглую пристройку, сделанную из ветвей, переплетенных лианами, которую партизаны называли чум , Пеккала подобрал сломанную заводную мышь и положил ее в карман. На следующее утро он вернул игрушку Максимову.


К тому времени Максимов искупался. Его лицо было чистым, и на нем был другой комплект одежды. Он взял мышь в руку, как будто это было живое существо, и сунул ее в карман.


В течение нескольких недель Максимов оставался в лагере, и именно в это время Пеккала объяснил, как он оказался среди Барабан-Щиковых. Ему было легко разговаривать с Максимовым. Несмотря на то, что двое мужчин не очень хорошо знали друг друга, опыт, которым они поделились в дни службы царю, дал им общий взгляд на мир. Эта странная связь с прошлым привнесла в их разговоры фамильярность, на развитие которой в противном случае ушли бы годы.


"Я всего лишь проездом", - объяснил Пеккала Максимову. "Есть кое-кто, кого я должен найти".


"Кто?" - спросил Максимов.


"Женщина, с которой я был помолвлен", - ответил Пеккала. "Она уехала в Париж, как раз перед революцией. Я должен был встретиться с ней там. Все это было подстроено. Но к тому времени, когда царь дал мне разрешение уехать, границы уже закрывались. Я был арестован Стражей исламской революции при попытке проникнуть в Финляндию. Оттуда они отправили меня в тюрьму. А после этого Гулаг в Бородке."


"Она вообще знает, что ты жив?" - спросил Максимов.


"Это только один из многих вопросов, на которые я должен ответить, - ответил Пеккала, " и именно поэтому, как только растает снег, я повернусь спиной к России раз и навсегда".


"Тогда мы с вами движемся в противоположных направлениях, инспектор".


"Похоже на то", - согласился Пеккала.


Зима заканчивалась. Снег начал таять. Часто их пугало эхо выстрелов от трескающегося льда на озере. Приближалось время Распутицы. Скоро все превратится в грязь.


Однажды утром лагерь проснулся и обнаружил, что Максимов ушел. Не было никакого предупреждения. Никаких прощаний. Он просто исчез.


Обеспокоенный внезапным уходом мужчины, Пеккала проследил за его передвижениями по наполовину растаявшему снегу до края озера, где на льду виднелись следы Максимова. Там Пеккала остановился, зная, что продолжать было самоубийством.


Поверхность была прогнившей и неустойчивой. Никто, кто хоть что-то знал об условиях в это время года, никогда бы не ступил на него, опасаясь провалиться в ледяную воду под ним. А оказавшись подо льдом, было почти невозможно найти дорогу обратно на поверхность. Даже если бы вы могли, было чрезвычайно трудно выбраться из воды и пробраться оттуда на более твердую почву.


Пеккала осмотрел горизонт, надеясь мельком увидеть Максимова, но там ничего не было. Он знал, что, даже если этот бывший солдат Царя выжил при пересечении озера, шансы на то, что он выживет в этой войне с врагами по обе стороны, были ничтожны.


Но, возможно, подумал Пеккала, эти шансы ничего для него не значат.


В Сибири Пеккала видел, как люди погружались в сон, который не позволял им увидеть свои истинные ограничения, пока дикая природа и лежащая за ней свобода не стали скорее символом, чем реальностью. На этих неровных краях планеты ложные обещания о том, как далеко человек может зайти, опираясь только на силу своей мечты, неизбежно оказались фатальными.


Стоя на берегу того озера, Пеккала задавался вопросом, привели ли сны Максимова к его смерти. Он сомневался, что когда-нибудь узнает.


Вернувшись в свою хижину, Пеккала обнаружил заводную мышь Максимова, лежащую на бревне, которое выступало из стены хижины. Его оставили там в качестве подарка.


Пеккала принес маленькую игрушку в хижину, решив привести ее в рабочее состояние, если сможет. При свете лампы, сделанной из оленьего жира, плавающего в старой консервной банке, с обрезком старого шнурка вместо фитиля, он осторожно снял внешнюю оболочку. Только тогда он понял, почему механизм был заклинен. Внутри горбатой спины мыши находился бриллиант величиной с горошину, красиво ограненный в виде восьмиугольника. Как только он вынул его из игрушки, крошечные колесики начали жужжать и вращаться, а клавиша в боковой части мыши вращалась, двигаясь все медленнее и медленнее, пока, наконец, с лязгом не остановилась. Пеккала держал бриллиант на ладони, наклоняя руку то в одну, то в другую сторону, изучая, как на каждой грани отражается свет лампы. Затем он завернул его в грязный носовой платок и сунул в карман.


"Зверь пришел составить мне компанию!" - воскликнул Барабанщиков, когда позже тем утром увидел Пеккалу. Лидер партизан сидел на пне рядом с тлеющими остатками костра, разведенного прошлой ночью.


Пеккала сел рядом со своим другом.


Барабанщиков взял палку и размешал ее в серой пыли, раздувая угли, все еще тлеющие, как осколки янтаря. "Он ушел, не так ли?"


"Да", - ответил Пеккала.


"И скоро ты тоже отправишься в свое путешествие на запад", - сказал Барабанщиков. "Я не забыл о нашем соглашении".


"Возможно, я все-таки не уйду", - сказал Пеккала.


Палка замерла в руке Барабанщикова. От почерневшего дерева поднимались струйки дыма. "Я думал, что ты уже принял решение".


"Так было до тех пор, пока не появился Максимов".


"Что он сказал, чтобы отговорить тебя от этого?"


"Это не то, что он сказал", - ответил Пеккала. "Меня убедило то, что он делает. Он оставил позади все, что было в безопасности, чтобы вернуться сюда, хотя единственная благодарность, которую он, вероятно, получит, - это быть убитым теми самыми людьми, которым он пришел помочь."


"Ты всю свою жизнь был в одном и том же путешествии", - сказал Барабанщиков.


"Были времена, - признался Пеккала, - когда я думал, что это путешествие закончится здесь, в этих лесах".


Барабанщиков легонько хлопнул его по спине. "До сих пор нам удавалось выживать, не так ли? Я больше не боюсь смерти, Пеккала, я боюсь только того, что растрачу память обо всем хорошем, чего я достиг в этой жизни, похоронив ее под ужасными поступками, которые я совершил, чтобы остаться в живых."


"Ты спас больше жизней, чем просто свою собственную", - сказал ему Пеккала.


"И этого будет достаточно?" - спросил Барабанщиков.


"Нет осуждения, которого честный человек должен бояться", - сказал ему Пеккала.


"Это легко сказать, инспектор, но как может честный человек жить в стране, лидеры которой таковыми не являются?"


"Ответ, " ответил Пеккала, - заключается в том, чтобы ступать мягко, оставаться в живых и делать все, что в твоих силах, на этом пути".


"Что бы ни случилось с этого момента, " сказал Барабанщиков, " давайте пообещаем жить в соответствии с этими словами".


*


"Я дал ему это обещание", - сказал Пеккала, когда воспоминание о том дне снова исчезло во тьме его разума.


- Так ты возвращаешься в Москву? " запинаясь, спросил Киров.


"Да, - ответил Пеккала, - и я бы сказал тебе об этом раньше, если бы ты дал мне шанс".


"Но это отличные новости!" Через мгновение Киров снова был на ногах. Он хлопнул Пеккалу по спине, подняв облачко пыли с покрытой сажей шерстяной куртки инспектора.


Их разговор был прерван разрывающим звуком тяжелых пулеметов, за которым вскоре последовал рев и лязг бронированных машин.


"Может быть, это наши?" - спросил Киров.


Пеккала покачал головой. "В Ровно нет советской бронетехники".


"Итак, враг прорвался".


"Да, " согласился Пеккала, - это означает, что нам нужно найти место, чтобы спрятаться, если еще не слишком поздно".


*


Лютер Бенджамин осторожно двигался по лесу, проезжая через заброшенный город Мисовичи по пути к месту встречи. Тем утром он отправился в путь до восхода солнца, направляясь на юг, чтобы очистить зону боевых действий, прежде чем повернуть на восток и пересечь вражескую территорию. Хотя до сих пор он не столкнулся ни с какими трудностями, Скорцени предупредил Бенджамина, что хижину трудно обнаружить, и он беспокоился, что может вообще не заметить ее в этой дикой местности. Если бы это был кто-то другой, а не Васко, Бенджамин, возможно, подумал бы о том, чтобы повернуть назад, прежде чем ехать дальше.


Но Васко был другом.


Он и Бенджамин прошли совместную подготовку в Школе специального оружия и тактики, расположенной в пригороде Берлина Цоссене, прежде чем Бенджамина перевели в СС, в то время как Васко был выбран для службы в абвере. Из четырнадцати мужчин и женщин в том классе, он и Васко были единственными, кто остался в живых.


В случае с Лютером Бенджамином это было вызвано не чем иным, как везением. Он только что вернулся после трехмесячного восстановления после ранения в перестрелке после того, как его прикрытие было раскрыто в Загребе, и он едва спасся. Хотя Бенджамин полностью выздоровел физически, согласно медицинскому заключению, его психическое состояние было таким, что врач рекомендовал не отправлять его ни на какие дальнейшие миссии.


Отозванный на службу в Берлин, Бенджамин ожидал, что с тех пор его задачи будут не более сложными, чем составление отчетов, но когда Скорцени пришел к нему и объяснил миссию, Бенджамин понял, что не сможет отказаться.


У Скорцени были сомнения относительно того, годен ли Бенджамин для действительной службы, но у него был приказ от Канариса действовать немедленно. Учитывая, что Бенджамин был единственным доступным агентом в то время, старый друг Васко был в пути всего за несколько часов.


С тех пор Бенджамин путешествовал с передовыми подразделениями 27-й гренадерской дивизии СС "Лангемарк", которой было поручено отбить Ровно. Подразделение состояло в основном из фламандских добровольцев, чей язык, непонятный Бенджамину, звучал для него как люди, пытающиеся говорить с камешками во рту.


Бенджамин не знал, сколько времени потребуется Васко для выполнения его миссии, поэтому он не был излишне встревожен, поскольку проходили дни, а от Скорцени все еще не было никаких сообщений.


Когда, в конце концов, поступил сигнал, приказывающий ему действовать, фламандские гренадеры все еще вели ожесточенные бои к западу от Ровно, и было неясно, произойдет ли долгожданный прорыв. В то время, когда Бенджамин отправился в путь, дивизия Лангемарка находилась в застое за деревней Ясеневичи, все еще на некотором расстоянии от намеченного места назначения.


Когда Бенджамин прочитал, что он должен был вернуться один, если Васко не будет на месте встречи, он заподозрил, что, должно быть, что-то пошло не так, но у него не было выбора, кроме как выполнить задание.


Несмотря на опасную ситуацию, Бенджамину удалось пробраться сквозь ряды, тщательно отмечая территорию по мере продвижения, готовясь к обратному путешествию.


Бенджамин был готов сдаться, когда наконец заметил хижину, почти скрытую среди деревьев. Остановившись на небольшом расстоянии от строения, он расстегнул свой рюкзак, в котором были боеприпасы, рация и медикаменты на случай, если Васко может быть ранен. Бенджамин спрятал рюкзак в углублении в земле, где давным-давно было вырвано с корнем дерево, затем достал свой пистолет, Walther P38, и направился к хижине.


Он осторожно заглянул в окно. В сумрачном освещении интерьера он мог видеть стол в центре комнаты и койку в углу. Скомканное одеяло на койке было единственным признаком, который он смог обнаружить, что каюта может быть занята.


Бенджамин подкрался к задней части и попробовал открыть дверь. Она была не заперта и со скрипом распахнулась. Он чувствовал запах дыма от недавно потушенного пожара. Стоя в стороне, он прошептал имя Васко в темноту.


Ответа не последовало.


Бенджамин мог чувствовать тишину этого места настолько, насколько он мог видеть это своими глазами. Он медленно вошел в хижину, держа пистолет наготове. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это место больше не занято, хотя было ясно, что кто-то был здесь недавно. На столе лежало несколько засохших кусочков черного русского армейского хлеба, а также советская военная фляга в примитивной матерчатой упаковке.


Когда Бенджамин осматривал содержимое комнаты, он обнаружил маленькую рацию того типа, что выдавали немецким полевым агентам, спрятанную под брезентом. Тогда он понял, что нашел нужное место. Хотя ему было приказано немедленно возвращаться, если Васко не будет на месте встречи, наличие рации было четким указанием на то, что Васко был там. Столкнувшись с мыслью бросить своего друга, Бенджамин решил немного подождать и посмотреть, появится ли Васко.


Бенджамин сел за стол, взял кусок русского хлеба и откусил полный рот. Пожевав пару секунд, он выплюнул это на пол, удивляясь, как люди могут существовать на такой пище. Затем он потянулся за флягой, намереваясь прополоскать рот. Он как раз собирался отвинтить крышку, когда почувствовал что-то под крышкой фляги, что заставило его остановиться. Возможно, это была просто веточка, пробившаяся между металлом и тканью, но что-то в этом заставило Бенджамина почувствовать себя неловко. Он осторожно встряхнул флягу. Внутри плескалась вода. Затем он расстегнул единственную металлическую пуговицу, которая удерживала матерчатую крышку на месте, и достал флягу. Когда он поднял металлическую фляжку, он заметил то, что первоначально принял за веточку. Это была тонкая медная проволока, припаянная к основанию фляги и идущая до самого колпачка. Провод был прикреплен к металлу черной изолентой.


Бенджамин затаил дыхание. Чувствуя, как кислота растекается по его кишкам, он осторожно поставил флягу на стол.


Он вспомнил момент в своей подготовке, когда ему и другим агентам показали различные средства саботажа, которые им, возможно, однажды понадобятся для использования. Там были кусочки пластиковой взрывчатки, по форме и окраске напоминающие уголь, которые можно было бросать в тендеры поездов и которые взрывались, когда их закидывали в двигатель. Там были выдолбленные книги с пружинными спусковыми механизмами, вмонтированными в обложки, которые при открытии приводили в действие достаточно взрывчатки, чтобы снести крышу с дома. Там была даже взрывчатка, сделанная похожей на плитку шоколада. Взрывчатка была покрыта настоящим шоколадом и завернута в бумагу с фирменным знаком "Peters" снаружи. Если отломить кусочек шоколада, это приведет к срабатыванию детонатора, расположенного внутри батончика. И там были столовые, точно такие же, как та, что была до него. Взрывчатка была упакована в нижнюю секцию, а тонкая металлическая панель была встроена в верхнюю секцию, чтобы она удерживала воду. Затем две части были спаяны вместе, и медный провод был натянут между колпачком и детонатором, расположенным внутри нижней части. Подозрения любого солдата рассеялись бы, когда он услышал шум воды во фляге, но откручивание крышки привело бы к срабатыванию бомбы в его руках.


Бенджамин откинулся на спинку стула и уставился на флягу, которую, как он теперь понял, Васко, должно быть, привез с собой из Берлина, когда впервые отправился на задание. "Ты ублюдок", - прошептал он, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах.


Снаружи начался дождь. Бенджамин прислушался к шороху капель, стекающих с деревьев. Мгновение спустя полил дождь.


Направляя свои мысли обратно на курс, он вспомнил, что его первой задачей, как только он достигнет точки встречи, было установить контакт с абвером в Берлине. Вместо того, чтобы промокнуть, доставая свой рюкзак, Бенджамин поднял с пола радиоприемник Васко и отнес его к столу, где он поставил его и проверил, заряжен ли аккумулятор. Он положил перед собой маленькую клавиатуру с азбукой Морзе и включил радио, которое ожило со слабым гудением. Затем он подключил наушник к аппарату. После ввода своего идентификационного кода в качестве префикса к сообщению, он напечатал: Ожидайте контакта в ближайшее время. Дам совет.


Бенджамин завершил передачу вторичным кодом аутентификации. Затем он поднял наушник. Как он узнал на тренировках, он прижал его не прямо к уху, а скорее к виску. Сигнал, когда он поступал, часто был искажен помехами, так что отдельные нажатия клавиш иногда казались неразборчивыми. Прижав наушник к виску, он смог изолировать сообщение от помех.


Бенджамину не пришлось долго ждать. Сквозь завесу помех он уловил пронзительные нотки ответа азбукой Морзе. Это было всего одно слово: Понял .


Бенджамину стало интересно, был ли это сам Скорцени на другом конце провода. Он представил себе гиганта, находящегося в безопасности в радиорубке на втором этаже штаб-квартиры СС в Берлине. Он хотел бы быть там сейчас. Это ненадолго, подумал Бенджамин про себя. Если эти фламандские солдаты прорвутся к Ровно, мы с Васко сможем с комфортом вернуться в Берлин, вместо того чтобы с трудом пробиваться через лес. И тогда, возможно, они дадут нам обоим кабинетную работу до конца этой проклятой войны.


Мысль об этом приободрила его. Улыбаясь, Бенджамин наклонился вперед и выключил радио. Любопытно, подумал он, услышав не один щелчок, а два.


*


В то утро, незадолго до восхода солнца, дикая собака взяла след человека, пробиравшегося через лес к востоку от деревни Мисовичи. Большинство диких животных держались бы подальше от человека, но эта собака не всегда была дикой.


Когда-то он принадлежал фермеру по фамилии Вольски, который разводил коз, овец и несколько свиней, шерсть и мясо которых его семья продавала на рыночной площади в Тинно на протяжении нескольких поколений.


Вольски назвал собаку Чома в честь местного жителя, который однажды обманул его в коммерческой сделке. Он приводил собаку на рыночную площадь и заставлял ее ловить кусочки мяса и кости на потеху своим покупателям, и все это время фермер выкрикивал имя Чома, чесал его за ушами и похлопывал по лохматой шерсти пса.


Однажды летом 1941 года, вскоре после того, как произошло вторжение, во двор фермы Вольского въехал грузовик, набитый украинскими партизанами-националистами. Среди партизан был Чома, человек, который однажды обманул Вольского и который слышал о кличке собаки.


Когда Вольский вышел из своего дома, чтобы посмотреть, что происходит, Чома выстрелил ему в грудь и оставил лежать лицом вниз в грязи. Затем он отправился на поиски собаки, намереваясь убить и ее.


Чома нашел собаку спящей рядом с сараем. Его первый выстрел промахнулся, выбив кусок дерева размером с кулак из досок над головой собаки. К тому времени, когда Чома поднял руку, чтобы сделать второй выстрел, собака уже исчезла.


С тех пор он жил в лесу. За это время собака забыла свое имя и почти все о своей прежней жизни, вплоть до того дня, когда она учуяла запах человека. Скорее из любопытства, чем из голода, он последовал за незнакомцем, всегда держась на безопасном расстоянии, пока они не добрались до хижины.


Мужчина зашел внутрь здания.


Собака спряталась среди деревьев, принюхиваясь к воздуху в поисках какого-нибудь намека на то, что могло произойти.


Некоторое время спустя собака услышала приглушенный звук взрыва внутри хижины. Во вспышке света оконное стекло вылетело из рамы, как будто превратилось в воду. За этим последовала волна сотрясения, которая отбросила собаку в сторону, но вскоре она вернулась, обнюхивая осколки стекла, усеявшие землю, пока не наткнулась на руку мужчины, тлеющую и оторванную по локоть. Он помнил, как старый фермер бросал ему кусочки еды и как другие люди хлопали и подбадривали его, когда он подпрыгивал в воздух, чтобы поймать кусочек мяса. На секунду он вспомнил свое имя.


Затем собака подняла руку и унесла ее прочь, глубоко в вечные сумерки леса.


*


За пределами конспиративной квартиры звук бронированных машин становился все громче.


"Мы должны вернуться в гарнизон", - сказал Киров. "Это единственное укрепленное место в городе. Если мы побежим изо всех сил, то сможем быть на месте через пять минут."


Пеккала остановился, чтобы проверить, заряжен ли его револьвер "Уэбли". Он забыл произвести пробный выстрел из оружия, и теперь было слишком поздно. Ему оставалось только надеяться, что Лазарев сотворил одно из чудес, которыми он уже прославился, иначе это оружие могло взорваться у него в руках в ту секунду, когда он нажал на спусковой крючок.


Внезапно воздух наполнился звуком приближающегося автомобиля. Половицы задрожали у них под ногами. Секундой позже мимо прогрохотал немецкий полугусеничный автомобиль.


За полутреком следовал взвод пехоты. Некоторые из них были военнослужащими фламандских СС, их можно было узнать по свастике "трифос" с тремя ветвями на петлицах, желтому щиту с изображением черного льва на левом предплечье и, прямо под ним, черно-белой нашивке с выгравированным серебряной нитью словом "Лангемарк". Это были войска, которым была поставлена задача прорваться к Ровно, хотя к тому времени, когда наконец показались остовы крыш города, их осталось так мало, что теперь они были усилены другими солдатами, отозванными из уничтоженные подразделения в этом районе, выброшенные с коек в полевых госпиталях или снятые с поездов сотрудниками немецкой военной полиции, фельдгендермерии, когда они возвращались домой в единственный отпуск, который некоторые из них видели более чем за три года. Среди этих бельгийцев ходили люди из Хорватии, из Испании, из Норвегии и из Венгрии, все они общались на каком-то ублюдочном эсперанто, составленном из их родных языков и обрывков немецкого, которым они научились на службе рейху.


Приставив штыки к винтовкам Маузера, они двигались медленной рысью, чтобы не отставать от машины. Их одежда представляла собой потрепанный коллаж из сражений, которые они видели. На некоторых все еще были бутылочно-зеленые туники с воротниками, в которых они вошли в Польшу осенью 1939 года. Летом 1940 года по Елисейским полям маршировали ботфорты и ботильоны, украденные с голландских армейских складов, со шнурками, сделанными из обрывков радиопроводов, и незакрепленными каблуками, которые звенели, как шпоры, когда они скользили по камням на дороге. На ремнях у некоторых висели холщовые сумки с хлебом выбеленный африканским солнцем в песчаном море Каланчио. Их остроугольные шлемы прятались под рваными полосками камуфляжа, вырезанными из старых плащей-укрытий, или чехлами, сделанными из ржавой проволочной сетки, на которых все еще можно было разглядеть следы белой краски, нанесенной на них, когда их владельцы съежились, замерзая в развалинах Бородино зимой 41-го.Лица этих людей казались первозданными, их забитые дымом поры и покрытые волдырями губы напоминали лоскуты кожи, выброшенные на дубильню. Их тела были телами молодых людей, но сжались до костлявых лесов под заплатанным и грязно-серая форма вермахта. Хотя их облик был человеческим, в пустых темных глазах и с обмороженными ушами, стертыми, как осколки морского стекла, в них больше нельзя было узнать людей. Они не имели никакого сходства с размещенными на плакатах изображениями, которые подтолкнули их к этому путешествию, единственным результатом которого, как они теперь поняли, было бы уничтожение. Они были всем, что осталось от их поколения; беспокойные останки того, кем они были до того, как ушли, непостижимые теперь для тех, кого они оставили позади, и в покрытых льдом лужах, где они мельком видели свои печальные отражения, незнакомые даже им самим.


Где-то выше по улице, сразу за пределами поля зрения Пеккалы, полугусеничный состав со скрипом остановился.


"Их там, за домом, еще больше", - прошептал Киров. "Они движутся по переулкам".


В этот момент Пеккала заметил двух солдат, идущих прямо к дому. "Вперед!" - прошептал он Кирову.


Двое мужчин бросились через комнату, соскользнули по лестнице в погреб для корнеплодов и закрыли за собой люк, как раз в тот момент, когда входная дверь распахнулась, разнесенная в щепки прикладом винтовки.


Солдаты обыскали дом, половицы стонали под осторожной поступью их подкованных сапог.


Притаившись в темноте, всего на расстоянии вытянутой руки, Киров и Пеккала знали, что это только вопрос времени, когда солдаты обнаружат узкую траншею, которая вела прямо в погреб для корнеплодов. И когда они это сделают, выхода не будет.


*


Первое, что увидел Васко, когда увидел хижину, был солнечный свет, отражающийся от осколков разбитого окна. Дверь в хижину была широко открыта, с оторванной одной из петель. Васко сразу понял, что, должно быть, сработало одно из взрывных устройств, с помощью которых он заминировал хижину-ловушку.


Наверное, этот дурак Малашенко, подумал он, вынюхивая, что можно украсть. Я предупреждал его не трогать вещи, которые ему не принадлежат. Но, чтобы быть уверенным, Васко вытащил пистолет и обошел вокруг деревьев, высматривая любой признак движения, когда приближался к двери хижины.


Подобрав с земли камень, он закатил его в темноту, зная, что любой, кто еще жив внутри, примет его за гранату. Затем он подождал, готовый застрелить любого, кто выбежит.


Но не было крика удивления. Ни звука шагов или клацанья оружия. Только глухой стук камня, когда он скакал по деревянному полу.


Васко осторожно вошел в хижину, держа пистолет наготове и держа палец на спусковом крючке.


У него перехватило дыхание, когда он увидел кровавую бойню.


У стола, все еще сидя на стуле, который откинулся к стене, был человек без головы и без одной руки. Сам стол был разломан почти пополам, его поверхность была испещрена большими подпалинами.


Первой догадкой Васко было, что Малашенко привел в действие мину-ловушку в столовой, но затем он увидел, что фляга лежит в другом конце комнаты. Он был помят, а металл почернел от дыма, но он определенно не взорвался.


Затем, посмотрев вверх, Васко заметил фрагменты того, что, как он понял, было его радио, встроенным в потолок. Он сразу догадался, что вместо этого Малашенко привел в действие взрывное устройство, установленное в радиоприемнике. Васко сам перемонтировал проводку, используя переключатель "Вкл" как "включено", так и "выключено" в зависимости от того, в какую сторону он его поворачивал, и используя отдельный переключатель "Выкл" в качестве спускового крючка для динамита. Потерять рацию в полевых условиях - это серьезно, но попасть в руки врага - это серьезное преступление. Васко был рад, что принял меры предосторожности против потери устройства, но это оставило его без проводника, который знал дорогу по Ровно, а также любые средства связи со Скорцени. По крайней мере, подумал он, теперь у меня есть причина отложить свое возвращение в Берлин.


Зная, что это место может стать его домом на несколько дней вперед, Васко приступил к наведению порядка. Под койкой он нашел голову мужчины, опаленную и изуродованную взрывом. Он поднял его за волосы, которые оказались намного тяжелее, чем он думал, и уставился в его незрячие глаза.


"Матерь Божья", - прошептал Васко, когда понял, что это все-таки не Малашенко.


Голова выпала из его рук и с тяжелым стуком упала на пол хижины.


"Этого не может быть", - сказал он себе.


Молясь, чтобы он мог как-то ошибиться, Васко, спотыкаясь, подошел к телу в кресле. Возясь с пуговицами рубашки, он запустил руку под пропитанную кровью ткань и вытащил плоский овальный диск из тускло-серого цинка, все еще прикрепленный к остаткам плетеного черно-красного шнура, который когда-то удерживал диск на шее владельца. Это был стандартный немецкий военный жетон, который весь персонал был обязан носить с собой в полевых условиях, независимо от того, какую форму они носили во время проведения операций. На одной стороне бирки была пометка SS-SD. На другой стороне была изображена загадочная комбинация букв и цифр: 2/4 Hauptamt. Миллиард. Жетон был продырявлен посередине, и отметины повторялись с обеих сторон. В случае, если солдат был убит, одна половина овала отрывалась для оформления могилы, вторая половина оставалась с телом. Информация, выбитая на металле, гарантировала, что агенты смогут идентифицировать себя перед регулярными немецкими войсками, когда они пересекут линию фронта. Он изучил надпись. Слово "Hauptamt" означало "штаб-квартира", а "Billion" было сокращением для обозначения Берлина. Это был отдел СС, к которому официально были приписаны все полевые агенты. Ни один солдат регулярной армии, прикрепленный к штаб-квартире СС в Берлине, не оказался бы здесь, в тылу, в гражданской одежде. Теперь Васко знал, что сомнений быть не может. Мертвым человеком был Лютер Бенджамин.


Перед отправлением на задание Скорцени проинформировал Васко, что Бенджамину было назначено встретиться с ним, как только миссия будет завершена. Но такой сигнал не был отправлен. Васко не мог понять, почему Бенджамин все равно отправился в путь. Это решение стоило агенту жизни.


Васко сел на койку. Он почувствовал головокружение и тошноту, зная, что ему нужно делать дальше. Протокол абвера требовал, чтобы в случае смерти агента на месте все свидетельства о нем, его личности и его миссии были уничтожены.


Васко встал, голова у него все еще кружилась, и потянулся за фонарем за койкой. Он избежал взрыва и все еще был заполнен керосином. Васко схватил лампу и поднял ее над головой, готовый разбить ее об пол, а затем одной спичкой сжечь хижину дотла. Но в этот момент ему в голову пришла идея, которая сосредоточила весь хаос в его голове. Аккуратно, чтобы не пролить ни капли топлива, он поставил фонарь на землю.


"Позволь ему прийти", - прошептал он самому себе. "Пусть Пеккала посмотрит, что осталось от Питера Васко".


*


Внизу, в пахнущем плесенью подвале, Пеккала размышлял, сколько солдат он сможет взять с собой, прежде чем остальные изрешетят это место пулями.


Затем он услышал странный звук где-то вдалеке, как будто захлопнулась большая дверь.


Над ними один из солдат выругался.


Несколько секунд спустя раздался грохот, как будто в воздухе над ними проехал поезд, и дом содрогнулся от близкого взрыва.


За еще двумя глухими ударами последовали взрывы.


" Что это было? " прошептал Киров, когда земляной пол задрожал у них под ногами.


"Минометы", - ответил Пеккала.


"Наш или их?"


"Любой из них убьет нас, если мы не выберемся отсюда", - ответил Пеккала.


Солдаты наверху пришли к такому же выводу. Они выбежали из здания, когда дом сотрясло еще больше взрывов, за которыми последовал грохот камней, кирпичей и комьев земли, дождем посыпавшихся на сад.


Секунду спустя раздался визг, как будто металлические когти скребли по классной доске. Дым и пыль клубились под брезентовым полотном, отделявшим подвал от траншеи снаружи.


Взрывы раздавались теперь так быстро, один за другим, что слились в непрерывный рев. Пеккале показалось, что в его мозгу пронеслось стадо крупного рогатого скота.


Затем, когда казалось, что ничто не сможет выжить под этим ужасным дождем, минометный обстрел прекратился.


Сначала Киров едва мог что-либо расслышать из-за звона в ушах, но вскоре он уловил звук половины дорожки, когда она откатывалась на запад. Вскоре он растаял вдали. А потом были только звуки раненых людей, лающих, как собаки, рядом с дымящимися воронками, которые вскоре станут их могилами.


"Что нам теперь делать?" - спросил Киров, его собственный голос доносился до него, как будто приглушенный слоями ваты.


"Я думаю, было бы лучше бежать изо всех сил", - ответил Пеккала.


Они выбрались из траншеи и побежали по заснеженной траве, направляясь к безопасности гарнизона.


Двое мужчин не успели уйти далеко, когда услышали звук другого двигателя, на этот раз гораздо меньшего, чем полугусеничный, но направлявшийся прямо к ним. Киров осторожно выглянул из-за угла здания. "Это сержант Золкин!" Выйдя на дорогу, Киров чуть не попал под недавно отремонтированный джип, который резко затормозил перед ним.


"Быстрее!" - крикнул Золкин. "Мы ожидаем контратаки в любую минуту".


Они забрались внутрь, и Золкин развернул джип. С треском переключая передачи, мчась обратно к гарнизону, автомобиль объезжал изуродованные тела солдат, с некоторых из них силой взрывов сорвало одежду. Возле старого отеля двое солдат оттащили в сторону баррикаду из колючей проволоки как раз вовремя, чтобы пропустить их, и джип с ревом въехал во двор.


Когда Пеккала выбрался наружу, он уставился на разбитые окна и изрешеченные пулями стены. То тут, то там он мог видеть винтовку, направленную из комнаты. Через открытый дверной проем он наблюдал, как раненых, за которыми тянулись кровавые полосы наспех наложенных полевых повязок, уносили вниз, в подвал здания.


"Они уже дважды попали в нас", - сказал Золкин. "Если бы не минометы, они бы прорвались через баррикаду".


"Откуда взялись минометы?" - спросил Киров. "Я не вижу ни одного на позиции здесь".


Золкин покачал головой. "Они не были нашими. Эти пули прилетели откуда-то с другой стороны города. Мы думаем, что это может быть колонна помощи Красной Армии, приближающаяся по дороге из Колоденки. Коммандер Чаплински пытался установить с ними радиосвязь, но пока безуспешно. Если повезет, они могут добраться сюда до следующего нападения."


Он едва закончил говорить, когда они услышали грохот вражеских пулеметов и чудовищный скрип гусеничных машин, где-то за баррикадами. Дивизия Лангемарка вернулась.


"Вот и вся колонка помощи", - пробормотал Золкин. "Похоже, мы предоставлены сами себе".


Командир Чаплинский встретил их в дверях гарнизона. Его лицо почернело от порохового дыма, из-за чего зубы казались неестественно белыми. Позади него, в том, что когда-то было большим фойе, трое измученных солдат растянулись на богато обитой кушетке, которую вытащили на открытое место. Другие лежали вокруг них на полу, не обращая внимания на мозаику из разбитого оконного стекла под ними. Изношенные подковы на их ботинках блестели так, словно в грязные кожаные подошвы был вставлен жемчуг, а не сталь.


"Найди себе ружье". Чаплинский указал на груду винтовок, принадлежащих тем, кого сейчас лечили на импровизированном перевязочном пункте в старой камере хранения отеля. "Нам понадобятся все, кто может нажать на курок". Пока он говорил, несколько легкораненых солдат вышли из перевязочного пункта, взяли оружие и вернулись на свои посты.


Киров и Пеккала подобрали каждый по брошенной винтовке и пошли по коридору, пока не нашли пустую комнату. Окна были выбиты, а мебель свалена в кучу в углу. Стреляные гильзы и серые матерчатые чехлы от полевых бинтов российской армии валялись на полу, где во время последнего нападения был ранен мужчина.


"Судя по здешним обстоятельствам, - сказал Киров, - это, возможно, не лучшее место для обороны".


"Если ты знаешь кого-то получше, иди к нему", - ответил Пеккала.


Со вздохом покорности Киров сел на пол, прислонившись спиной к стене.


Пеккала смотрел сквозь пустую оконную раму, не отрывая глаз от горизонта, где пыль, поднятая боем, пачкала бледно-голубое небо. "Он где-то там", - тихо сказал Пеккала.


"Кто?" - спросил Киров, проверяя магазин своей винтовки, заряжен ли он.


"Убийца", - ответил Пеккала.


"Как и половина немецкой армии, инспектор. Ты пытаешься сказать мне, что все еще зациклен на аресте одного человека?"


Пеккала повернулся и изучающе посмотрел на него. "Это именно то, что я тебе говорю".


"Из-за тебя нас обоих убьют", - сказал Киров. "Вы понимаете это, инспектор?"


"Если бы мы беспокоились о рисках каждый раз, когда отправляемся на поиски преступника, мы бы никогда никого не арестовали".


Киров горько рассмеялся. "Елизавета говорила правду".


"Правду о чем?" - спросил Пеккала.


"О тебе! Об этом!" Он ударил пяткой, отчего стреляные гильзы зазвенели по полу. "Куда бы ты ни пошел, смерть следует за тобой по пятам".


"Она это сказала?"


"Да", - ответил Киров.


"И ты поверил ей?"


"Я только что сказал тебе, что сделал".


"Тогда какого дьявола ты пришел сюда, чтобы найти меня?" - требовательно спросил Пеккала. " Чтобы доказать, что она была права?"


"Я пришел сюда не из-за того, что она сказала!" - крикнул Киров. "Я пришел сюда, несмотря на это".


У Пеккалы не было времени отвечать. Он пригнулся в поисках укрытия, когда поток трассирующего огня дугой устремился к ним из пролома в каменной стене через улицу. Пули чиркали по стенам, поднимая облако штукатурной пыли.


"Вот они идут", - пробормотал Киров.


*


Малашенко подошел к своему домику в лесу. Обнаружив, что хижина опустела, Малашенко вернулся в Ровно, намереваясь встретиться с Пеккалой на конспиративной квартире, как он и обещал. Но не успел он добраться до окраин города, как с запада началась атака. Когда в воздухе над ним раздался треск пулеметных очередей, а на близлежащих улицах стали падать минометы, Малашенко понял, что враг, должно быть, прорвался и что он ввязался прямо в бой. Оставив Пеккалу и комиссара на произвол судьбы, он побежал, спасая свою жизнь, обратно к хижине, единственному месту, которое он мог придумать, где он мог быть в безопасности.


Он не ожидал найти там Васко. К этому времени Малашенко был убежден, что агент абвера уже ушел, выполнив то, зачем он пришел. Мысль о том, что его обманом лишили слитка золота, наполнила Малашенко едва сдерживаемой яростью.


Но когда Малашенко добрался до маленькой лачуги с покрытыми плесенью бревенчатыми стенами и покосившейся крышей из рубероида, он был ошеломлен, обнаружив, что за те несколько часов, что его не было, все окна были выбиты. "Васко!" - крикнул он. "Васко, ты там?"


"Да", - произнес голос позади него.


Малашенко развернулся, когда Васко вышел из-за дерева с пистолетом Токарева в руке.


"Я не думал, что ты вернешься", - нервно заметил партизан.


"Тогда ты ошибся, Малашенко".


"Что, черт возьми, случилось с моей хижиной?"


"Кто-то дотронулся до чего-то, чего не должен был".


"Ну, это был не я!"


"Я знаю", - спокойно сказал Васко. "Потому что, если бы это было так, ты был бы тем, кто лежал бы на полу, разорванный на куски, а не кем-то другим".


"Кусочки?" Малашенко заглянул в открытую дверь хижины. Обезглавленное тело, обмякшее на стуле у стены. Стены были разрисованы кровью. Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, Малашенко попятился. "Послушай", - сказал он Васко. "Есть кое-что, что ты должен знать. Пеккала ищет тебя. Пеккала, Изумруд..."


Васко прервал его. "Я точно знаю, кто такой Пеккала".


"Тогда ты знаешь, что это только вопрос времени, когда он найдет тебя".


"Это именно то, что я намереваюсь для него сделать".


Он сошел с ума, подумал Малашенко. Может быть, он был таким с самого начала. Малашенко уже застрелил бы Васко, но его автомат был перекинут через спину, и он знал, что никогда не доберется до него, прежде чем Васко нажмет на спусковой крючок своего пистолета. Вместо этого он попытался урезонить мужчину. " И когда он поймает тебя, после того, что ты сделал ...


"О, он меня не поймает", - заверил его Васко. "Мы с тобой позаботимся об этом".


"Ты можешь не вмешивать меня в это!" - рявкнул Малашенко. "Я уже помог тебе. Я сделал все, о чем ты меня просил. " Он протянул грязную руку. "Ты должен мне этот слиток золота".


" И ты получишь это, " сказал Васко, " но я требую от тебя еще одной небольшой услуги.


" Какого рода услуга? " спросил Малашенко.


"Я бы хотел, чтобы ты привел Пеккалу сюда".


"Чтобы ты мог добавить еще одно к своему списку убийств? Ты не понимаешь. У меня приказ защищать инспектора, а также его помощника майора Кирова."


"Приказ от кого?"


"От самого Барабанщикова", - ответил Малашенко. "Если с ними что-нибудь случится, это будет на моих плечах! Тем временем, я должен помогать им поймать тебя."


Васко улыбнулся. "Тогда они будут довольны, когда ты сообщишь им, что нашел меня мертвым в своей хижине".


Какое-то мгновение Малашенко просто смотрел в замешательстве, но по прошествии секунд он начал понимать ход мыслей Васко. " Тело в хижине, " прошептал он. "Они подумают, что это ты".


"Когда они найдут обрывки моего радиоприемника вместе с другими уликами, у них не будет причин думать иначе".


"И тогда ты сможешь уйти чистым", - сказал Малашенко, восхищаясь прекрасной симметрией плана Васко, - "потому что никто не ищет человека, который, по их мнению, лежит мертвый перед ними. Барабанщиков будет доволен, Пеккала поблагодарит меня. . Затем Малашенко сделал паузу. "Но как мне убедить их, что это ты?"


Васко на секунду задумался, затем достал из кармана запасной магазин "Токарев", вытащил один из специальных патронов с мягким наконечником и бросил его Малашенко. "Просто покажи ему это. Он поймет, что это значит. Иди сейчас, и чем быстрее ты вернешься сюда с Пеккалой, тем скорее это золото будет твоим."


Малашенко не нуждался в дальнейшем поощрении. Он повернулся и начал спускаться по тропе в Ровно. Постепенно его прогулочный темп перешел в устойчивую рысь. Затем, с мыслями о золоте, плавающими в его мозгу, Малашенко перешел на бег.


*


Откуда-то из-за баррикады донесся звук танкового двигателя. Мгновение спустя немецкий "ягдпанцер", обычно используемый для уничтожения других бронированных машин, появился из-за угла.


Киров и Пеккала, замаскировав лица гипсовой пылью, открыли огонь по машине, но пули безвредно отскакивали от ее передней брони.


Не имея поддержки и противотанкового оружия, люди в гарнизоне знали, что это только вопрос времени, когда враг предпримет свой последний штурм здания. В сражении от комнаты к комнате, которое последует, не будет никакой надежды на капитуляцию. Это была бы битва не на жизнь, а на смерть.


"Почему ты не женился на Елизавете?" - спросил Пеккала.


"Ты хочешь поговорить об этом сейчас?" Недоверчиво спросил Киров.


"Другого раза может и не быть", - сказал Пеккала.


"Как я могу жениться на ней, " спросил Киров, " когда, скорее всего, я сделаю ее вдовой задолго до того, как мы состаримся вместе?"


"Ты любишь ее?"


"Да! Что из этого?"


"Тогда позволь ей выбрать, идти на этот риск или нет. Твоя задача - остаться в живых. Ее задача - верить, что ты это сделаешь."


"Это отличный совет, исходящий от человека, который отослал свою собственную невесту в Париж, как только вспыхнула революция! Она хотела остаться и быть рядом с тобой, но ты заставил ее уйти."


И с тех пор я сожалел об этом каждый день. Не откладывай счастье, Киров. Это был самый дорогой урок в моей жизни."


Здание содрогнулось, когда снаряд из танка попал в верхние этажи отеля. Солдаты, сопровождающие бронетранспортер, притаились в дверных проемах разрушенных зданий, стреляя во все, что движется в отеле.


"Ягдпанцер" медленно сдал назад, маневрируя для следующего выстрела.


Со звуком, похожим на щелчок хлыста, пуля прошла прямо над головой Кирова и разбила то, что осталось от светильника, висевшего в центре комнаты.


Пеккала наблюдал, как поднимается ствол танка, когда тот прицеливался. Казалось, что он указывает прямо на него. Он медленно опустил пистолет, зная, что продолжать борьбу с такой машиной бесполезно. "Мне жаль, Киров", - сказал он. "Мне не следовало приводить тебя в это место".


"Я бы все равно пришел сюда", - ответил Киров.


Затем раздался оглушительный рев, за которым последовал визг двигателя танка, а затем еще один взрыв, на этот раз более приглушенный, чем первый.


Верхний люк танка исчез, когда из башни вырвалась вспышка огня. Из решетки радиатора двигателя валил черный дым, а из выхлопных труб вырывался огонь.


В тот же момент Пеккала заметил маленькое серое облачко, поднимающееся от обломков здания. Появился мужчина, все еще держащий в вытянутой руке песочного цвета тубус от противотанкового оружия "Панцерфауст". Сначала Пеккала не мог понять, почему транспортное средство было уничтожено тем, кто, по-видимому, был одним из его собственных людей, но затем он понял, что этот человек был партизаном. Как раз в тот момент, когда он задавался вопросом, откуда взялся этот человек и откуда у него могло взяться такое оружие, из руин донесся ужасный крик, и на улицу начали высыпать новые партизаны.


"Откуда они взялись?" - спросил Киров, который присоединился к Пеккале на подоконнике.


Солдаты, которые были готовы к последнему штурму гарнизона, начали отступать. Но они были быстро подавлены массой атакующих партизан, которых, казалось, были сотни. Через несколько минут эсэсовцы бежали, спасая свои жизни, оставляя позади тлеющий остов своего танка.


Оглушенные и кашляющие от пыли из легких, Пеккала и Киров, спотыкаясь, выбрались на улицу. Воздух был наполнен металлическим запахом расколотого кремня от булыжников, раздавленных гусеницами тяжелого танка.


Повсюду вокруг них солдаты Красной Армии выходили из укрытий за витками колючей проволоки, которые отмечали их последнюю линию обороны.


Партизаны толпились на дороге. Отогнав нападавших, они, казалось, не были уверены, что делать дальше.


Среди этих людей Пеккала узнал членов Атрада барабанщиков. Но были и другие, много других, которых Пеккала раньше не видел. Тогда он понял, что Барабанщикову каким-то образом удалось сделать то, что всего несколько дней назад могло показаться невозможным - он собрал Атрадов вместе.


Солдаты приближались, осторожно переступая через разбитые кирпичи.


Партизаны смотрели, как они приближаются, дым все еще поднимался от их оружия.


Обе стороны настороженно наблюдали друг за другом.


Как раз в тот момент, когда казалось, что они могут начать стрелять друг в друга, один из красноармейцев закинул свою винтовку за спину. Шли секунды, другие последовали его примеру. Некоторые даже положили оружие на землю и, словно ведомые бессловесной командой, пошли вперед с протянутыми руками в знак благодарности людям, которые только что спасли им жизни.


*


Когда Малашенко прибыл на конспиративную квартиру, он обнаружил, что двери открыты, а здание пусто. Казалось, было только две возможности, ни одна из них не была хорошей. Либо Киров и Пеккала были убиты или взяты в плен, либо они сбежали в гарнизон Красной Армии. Из того, что Малашенко мог слышать по пути в город, фашисты атаковали старый отель всем, что у них было, включая, судя по звуку, танк, против которого у гарнизона не было средств защиты. Стрельба прекратилась. Что означает, подумал Малашенко, что все в этом гарнизоне, вероятно, к настоящему времени мертвы.


Но как только эти мысли пришли ему в голову, они были прерваны радостными криками, которые доносились откуда-то со стороны гарнизона. Малашенко слушал, озадаченный. Русский. Ошибки не было, и до него дошло, что Красная Армия, должно быть, каким-то образом отразила немецкую атаку. Малашенко направился на звук, его пальцы ног наполовину замерзли в промокших и изношенных ботинках, когда они шлепали по слякоти глубиной по щиколотку.


*


На улице за пределами гарнизона раздавались радостные возгласы и даже играла музыка. Солдат достал аккордеон и, сидя на большой куче кирпичей, пел серенаду тем, кто стоял поблизости. Колючая проволока была отведена в сторону, и на том месте, где раньше стояли баррикады, солдаты и партизаны танцевали плечом к плечу, их подкованные сапоги выбивали искры из мокрой дороги.


Первым, с кем столкнулись Пеккала и Киров, был сержант Золкин.


"Ни царапины!" - крикнул он, обнимая Пеккалу.


"Да", - заметил Пеккала, высвобождаясь из объятий Золкина. "Тебе повезло".


"Только не я!" - засмеялся Золкин. "Джип! Я думал, его разнесет на куски, но он прошел целым и невредимым!" Затем он побежал обратно к автостоянке.


Следующим человеком, которого они нашли, был коммандер Чаплински, который, вместо того, чтобы наслаждаться своей победой, был почти в истерике.


"Что случилось, коммандер?" - спросил Киров. "Конечно, у тебя есть причина праздновать!"


Чаплинский протянул клочок бумаги. "Я только что получил это из Москвы".


Киров осторожно взял бумагу у него из рук. "Это приказ из главного управления в Москве".


"Что там написано?" - спросил Пеккала.


"Ровенскому гарнизону приказано немедленно приступить к ликвидации всех партизан в районе Ровно". Чаплинский беспомощно поднял руки и снова позволил им упасть. "Но если бы не эти партизаны, никто из нас не выжил бы. Что я должен делать?"


"Пока ничего не предпринимай", - ответил Пеккала. "Просто дай мне немного времени, чтобы выяснить, где мы находимся".


"Очень хорошо, " согласился Чаплинский, " но вы должны поторопиться, инспектор. Они ожидают подтверждения приказа, и я не могу задерживать их надолго."


В этот момент из конспиративной квартиры прибыл Малашенко, с красным лицом и запыхавшийся. "Я нашел его", - сумел сказать он. "Человек, который убил Андрича и Якушкина. Он скрывался в моей хижине в лесу. Я отправился туда, когда начались бои, и не мог вернуться до сих пор."


"Он был в хижине?" - спросил Пеккала. "Где он сейчас, Малашенко?"


"Все еще там, инспектор, и он никуда не денется. Он подорвал себя какой-то взрывчаткой. Должно быть, это был несчастный случай."


Пеккала сделал паузу. "Тогда откуда ты знаешь, что это он?"


Малашенко достал из кармана пулю с мягким концом, которую дал ему Васко, и протянул ее Пеккале. "Я нашел это".


Пеккала осмотрел пулю. "Тот самый, из которого убили Андрича и Якушкина".


" Но вы должны прийти сейчас, инспектор, " настойчиво сказал Малашенко, " пока кто-нибудь еще не наткнулся на тело.


"На этот раз, " сказал Киров, " я согласен с Малашенко".


"Вместо него пойдешь ты, Киров", - приказал Пеккала. "Найди Золкина и его джип и приезжай туда как можно быстрее. Малашенко, ты покажешь им дорогу."


"Разве тебе не следует тоже пойти?" - выпалил Малашенко, испугавшись, что план Васко внезапно начал рушиться. "В конце концов, вы инспектор".


"Вы найдете майора ничуть не менее способным", - заверил его Пеккала. "Я должен найти Барабанщикова, прежде чем празднование победы превратится в очередную резню".


"Но, инспектор. . Губы Малашенко дрогнули, когда он подыскивал слова, которые могли бы заставить Пеккалу передумать.


"Пойдем!" Взяв Малашенко за руку, Киров направился обратно к автостоянке, где Золкин все еще радовался тому, что его любимый джип уцелел.


Когда Малашенко позволил увести себя, блеск золота уже начал исчезать из его сознания, уступая место страху перед тем, что Васко сделает с ним, когда Пеккала не сможет прибыть.


Двое мужчин забрались на заднее сиденье джипа сержанта Золкина. Следуя инструкциям Малашенко, они проехали на восток от Ровно несколько километров, прежде чем свернуть с главной дороги и продолжить движение по грязной тропе, проезжая мимо штабелей заплесневелых бревен, которые давным-давно были подготовлены для транспортировки на мельницу, но вместо этого оставили гнить.


Состояние дороги становилось все хуже и хуже, пока, наконец, она совсем не исчезла в большой глубокой луже. Когда вода просачивалась в подножки, Золкин знал, что прошло всего несколько секунд, прежде чем воздухозаборник затопило, холодная вода хлынула в горячий двигатель, а головка блока цилиндров треснула от внезапного изменения температуры. Тогда они не только оказались бы в затруднительном положении, но и джип, скорее всего, не подлежал бы ремонту.


"Мы зашли так далеко, как только могли", - объявил он. "Тебе придется продолжить путь пешком", - он осторожно сдавал назад, пока джип снова не оказался на сухой земле.


Киров и партизан перешли вброд глубокую лужу, оставив Золкина охранять джип.


Малашенко настороженно огляделся, зная, что Васко должен быть где-то поблизости.


"Почему ты так нервничаешь?" Киров спросил его. "В конце концов, этот человек мертв".


"Если бы вы знали, что еще было в этих лесах, " ответил Малашенко, " вы бы тоже сильно нервничали, комиссар".


После нескольких минут топтания по грязной тропинке они добрались до хижины, которая была так хорошо спрятана, что Киров мог бы пройти прямо мимо, если бы Малашенко не сказал ему, где она находится.


"Тело там?" - спросил Киров, когда они подошли к двери.


"Да, - ответил Малашенко, - и я надеюсь, что у вас крепкий желудок".


Внутри домика они обнаружили тело, все еще распростертое на стуле, который был прислонен спинкой к стене. Отрубленная голова лежала на полу рядом с ним.


Киров поднял руку к потолку и сорвал проволоку, которая застряла в дереве. "Мне кажется, что он готовил взрывное устройство, и оно сработало по ошибке. Но для кого это было?"


Малашенко пожал плечами. "Теперь это не имеет значения, не так ли?"


"Возможно, ты прав", - сказал Киров, обращая свое внимание на собачий жетон, все еще закрепленный на шее мертвеца плетеным куском бечевки. Киров снял бирку, соскреб кровь и осмотрел тусклый цинковый овал.


" СС, " пробормотал Киров. Только теперь он понял, кто стоял за нападением на полковника Андрича. Он также понимал почему. Результатом тотальной войны между Красной Армией и партизанами был бы хаос, что дало бы немецкой армии широкие возможности вернуть территорию, которую они потеряли в этом регионе. Киров задавался вопросом, знал ли агент, как близко он подошел к успеху.


Нервно расхаживая по хижине, Малашенко заметил пистолет Walther P38, лежащий под железными ножками печки. Он принадлежал Лютеру Бенджамину и был брошен туда взрывом. Одна из его красновато-черных бакелитовых рукояток треснула при взрыве, но в остальном он был в хорошем состоянии.


Для таких людей, как Малашенко, оружие такого качества было трудно достать. Когда майор повернулся к нему спиной, он поднял пистолет и засунул его за пояс.


К этому времени Киров обратил свое внимание на отрезанную голову, надеясь узнать человека из той ночи в бункере, но большая часть мягких тканей - уши, рот и нос - были почерневшими или полностью сгорели в результате взрыва. Это, в сочетании с тем фактом, что у мужчины была повязка на лице, когда он пришел в бункер, заставило Кирова прийти к выводу, что не было никаких шансов провести положительную идентификацию.


"Мы должны идти", - сказал Малашенко, вглядываясь через разбитое окно в лабиринт деревьев, который лежал за хижиной.


"Что с тобой не так?" - требовательно спросил Киров. "Если ты не можешь вынести вида того, что здесь, тогда иди и подожди снаружи, пока я не закончу свои поиски".


"Вы видели достаточно", - сказал Малашенко. "А теперь мы не можем просто убраться отсюда?"


"Я вернусь всего на несколько минут", - сказал Киров, пытаясь успокоить его. "Ты можешь подождать снаружи".


Оставив Кирова копаться в крови, Малашенко вышел из кабины. Может быть, Васко уже ушел, подумал он про себя. Он знал, что позже ему будет плохо из-за золота, но сейчас все, чего он хотел, это покинуть это место.


Затем из тени появилась фигура, почти затерявшаяся среди темных колонн деревьев.


Это был Васко. Он жестом пригласил Малашенко присоединиться к нему.


Партизан осторожно приближался, пока двое не оказались лицом к лицу.


- Где Пеккала? - спросил я. Сердито прошептал Васко.


"Он остался в Ровно!" Малашенко зашипел в ответ. "Он послал этого комиссара вместо себя. Клянусь, я ничего не мог поделать."


"Это не то, о чем мы договаривались. Ты все еще хочешь это золото, не так ли?"


"Но как, черт возьми, я могу убедить его?"


"Я оставляю это тебе, Малашенко. Образумь Пеккалу. Умоляй его. Приведи его под дулом пистолета, если понадобится, или, клянусь, я приду искать тебя." С этими словами он отступил в лес и исчез.


В домике Киров вывернул карманы убитого, в которых он нашел немецкий пехотный компас, перочинный нож с деревянной ручкой и зажигалку с выгравированным словом "Загреб".


Малашенко подошел и встал в дверях. Он выглядел бледным и больным. "Доволен?" он спросил.


"Все в порядке". Киров бросил последний взгляд на забрызганные кровью стены. "Давай вернемся в Ровно и расскажем Пеккале, что мы нашли".


"С удовольствием", - ответил Малашенко.


С замерзшими ногами в промокших ботинках мужчины вернулись туда, где Золкин ждал с джипом. Вскоре они были на пути в Ровно, трясясь по изрытой выбоинами дороге.


*


После недолгих поисков Пеккала догнал Барабанщикова у обломков "Ягдпанцера", где лидер партизан наблюдал за извлечением пулемета из отделения водителя. Через открытый люк в передней части корпуса один партизан раздал сверкающие медные ленты с боеприпасами другому человеку, который собрал их, как дохлую змею, в своих руках и отнес к грузовику Барабанщикова.


"Я вижу, что ты не терял времени даром, собирая боевые трофеи", - сказал Пеккала.


"Если повезет, " ответил Барабанщиков, " они нам еще долго не понадобятся".


"Командир гарнизона хотел бы выразить вам свою благодарность".


"Все, чего я прошу взамен, - ответил Барабанщиков, перекидывая ремень через плечо, - это чтобы нам позволили продолжать жить своей жизнью. За это, можете передать ему, каждый партизан в этом регионе готов сложить оружие."


"Ты уверен?" - спросил Пеккала. "Ты говорил с другими группами?"


Барабанщиков кивнул. "При одном условии".


"Назови это".


"Что обещания, данные полковником Андричем, будут выполнены".


"Ты получишь эти обещания", - сказал Пеккала.


" Не от тебя, мой друг, " сказал Барабанщиков, кладя руку на плечо Пеккалы, " хотя я не сомневаюсь в твоих добрых намерениях. Позвольте мне предстать перед лидером этой страны и услышать, как он лично дает эти гарантии. В остальном, это просто слова других людей."


"Москва далеко отсюда, - сказал Пеккала, - и вы действительно думаете, что взгляд Сталину в глаза что-то изменит?"


Барабанщиков махнул рукой в сторону толпы партизан. "Для них это имеет значение. Знать, что я действительно говорил со Сталиным, имеет больший вес, чем все, что вы или я, или кто-либо, посланный сюда говорить от его имени, мог когда-либо сказать. Ты знаешь этих людей, Пеккала. Ты разделил их страдания. Ты знаешь, что они не заслуживают меньшего."


Пеккала кивнул в знак согласия. "Я немедленно уведомлю Москву".


*


"Телеграмма!" - крикнул Поскребычев. Когда он постучал в дверь кабинета Сталина, тот уже входил в комнату. "Пришло сообщение из Ровно!"


"Наконец-то", - прорычал Сталин. Хотя день был солнечный, он задернул шторы, закрывая все, кроме нескольких случайных полос света, которые пробивались сквозь тяжелые простыни красного бархата. "И что Киров должен сказать?"


"Сообщение не от Кирова, товарищ Сталин. Это из Пеккалы!"


"Отдай это мне!" Сталин протянул руку, щелкая пальцами, пока Поскребичев не оказался достаточно близко, чтобы вырвать послание у него из рук. На некоторое время воцарилась тишина, пока он изучал телеграмму. Наконец, Сталин заговорил. "Он говорит, что партизаны согласились сложить оружие при условии, что я лично встречусь с их лидером Барабанщиковым".


"И вы встретитесь с ним, товарищ Сталин?"


Сталин задумчиво почесал шею, проведя ногтями по шрамам от старых оспин. "Отправьте сообщение гарнизону в Ровно. Скажи им, чтобы они прекратили атаку. И немедленно отправьте самолет на ближайший аэродром, чтобы Барабанщиков мог быть доставлен обратно в Москву вместе с майором Кировым и Пеккалой. Скажи лидеру этих партизан, что я встречусь с ним, если такова цена их преданности."


"Немедленно, товарищ Сталин!" Поскребычев щелкнул каблуками, затем повернулся и вышел из комнаты, тихо закрыв за собой двери. Не успел он вернуться к своему столу, как зазвонил интерком. Поскребычев наклонился и нажал на сильно потертую кнопку. "Да, товарищ Сталин?"


"Как только самолет окажется в воздухе, - сказал ему Сталин, - прикажите пилоту соблюдать строгое радиомолчание, пока они не достигнут Москвы. Сообщения "Воздух-земля" могут быть перехвачены врагом, и я не хочу, чтобы кто-нибудь сбил их до того, как они доберутся сюда!"


*


Десять часов спустя DC9 американского производства, предоставленный в аренду ВВС США, приземлился на аэродроме Обаров. Самолет направлялся из Киева в арктический порт Архангельск с грузом винтов для подводных лодок, когда по экстренному приказу из Кремля его перенаправили на небольшой аэродром за пределами Ровно. Тяжело нагруженный самолет жестко приземлился на короткой взлетно-посадочной полосе, что вызвало вздохи болезненного восхищения у зрителей, сопровождаемые бурными аплодисментами, когда самолету, из тормозов которого валил дым, а двигатели ревели задним ходом, наконец удалось остановиться, всего в дюжине шагов от линии деревьев.


Ранее в тот день Киров вернулся из хижины и сообщил о своих находках Пеккале, который согласился, что убийца, кем бы он ни был, был убит в результате взрыва. Теперь, когда дело было закрыто, они немедленно переключили свое внимание на дело о транспортировке Барабанщикова в Москву.


Пилот грузового самолета, одетый в тяжелый коричневый комбинезон, подбитый овчиной, спустился из кабины. Он с опаской оглядел беспорядочный ассортимент одежды, оружия и головных уборов этого оборванного встречающего комитета. Некоторые, похоже, были красноармейцами, в то время как другие, судя по их форме, могли претендовать на принадлежность к полудюжине наций. "Ну, я не могу взять вас всех!" - крикнул он.


Киров выступил вперед. "Там всего три пассажира".


" Четверо! " объявил сержант Золкин, пробиваясь к началу толпы. "Я тоже иду по приказу инспектора Пеккалы".


" Твой новый водитель, " пробормотал Киров Пеккале.


"А как же твой джип, Золкин?" - спросил Пеккала.


Ни секунды не колеблясь, Золкин повернулся и бросил ключи Малашенко. "Похоже, мы оба исполнили свое желание", - сказал он партизану.


С тех пор, как он вернулся в хижину, Малашенко умолял Золкина перевезти его в Киев. Он подслушал, как Пеккала говорил Кирову, что дело официально закрыто, и понял, что нет никакой надежды убедить Пеккалу снова посетить хижину. Теперь его единственной надеждой было убраться как можно дальше от Васко. Когда Золкин отказался его везти, Малашенко изменил пункт назначения на любое другое место, главное, чтобы это было где-нибудь за пределами Ровно. В обмен Малашенко предложил сержанту пожизненный запас соли, на что Золкин только пожал плечами и покачал головой.


"Теперь ты можешь вести машину сам!" - сказал Золкин.


Крепко сжимая ключи в кулаке, Малашенко склонил голову в торжественной благодарности. Золота не будет, но, по крайней мере, он сможет спастись, сохранив свою жизнь.


Барабанщиков помахал на прощание своим людям и поднялся на борт.


Золкин пошел следующим, забравшись в самолет, даже не оглянувшись, как будто боялся, что удача может отвернуться от него до того, как колеса самолета оторвутся от земли.


Теперь остались только Киров и Пеккала.


"Быстрее!" - крикнул пилот, когда он поманил их к себе.


Пеккала попрощался с Малашенко, но когда он пожимал руку мужчине, Пеккала заметил пистолет, который Малашенко заткнул за пояс. "Этот Вальтер", - сказал он. "Где ты это взял?"


"В хижине", - ответил Малашенко, думая недостаточно быстро, чтобы солгать. "Это принадлежало мертвецу. Он лежал на полу, поэтому я взял его."


"Но пистолет, из которого убили полковника Андрича, был калибра 7,62 мм", - сказал Пеккала. "Walther P38 требует 9-мм патронов".


Малашенко едва слушал. Его мысли были сосредоточены на идее, что Пеккала может попытаться конфисковать пистолет в качестве доказательства для своего расследования. " Если вы не возражаете, что я так говорю, - с вызовом сказал он, - это меньшее, с чем этот ублюдок мог расстаться после того, как разнес мою хижину вдребезги.


Но Киров понял. "Как вы думаете, могло ли быть два агента?"


Пеккала повернулся к Малашенко. "Та пуля, которую ты дал майору Кирову. Вы уверены, что он пришел из хижины?"


"Конечно, я уверен!" - пролепетал Малашенко, когда паника закружилась в его голове. Подозревает ли он? он задумался. Они обвиняют меня? "Может быть, у него было два пистолета. Ну и что?"


Пеккала покачал головой. "Маловероятно, что у него могло быть два пистолета разного калибра. Если есть другой агент, тот факт, что он бросил своего коллегу, не пытаясь скрыть какие-либо улики, означает, что он ушел в спешке. Возможно, он даже был ранен, и в этом случае он, возможно, не ушел далеко. Каким бы ни был ответ, хижину нужно еще раз обыскать на предмет каких-либо признаков того, что мертвый агент мог быть там не один."


"Но, инспектор, " запротестовал Киров, - сам Сталин приказал нам возвращаться в Москву, и самолет вот-вот вылетит!"


"Вот почему ты должен быть на нем", - сказал ему Пеккала. "Доставьте Барабанщикова в Кремль. Передайте Сталину, что я отправлюсь в Москву, как только получу ответы на некоторые вопросы. Тем временем мы с Малашенко вернемся в хижину, чтобы поискать больше улик."


Услышав это, Малашенко едва мог поверить в свою удачу. "Я отвезу нас туда немедленно!" - сказал он, показывая ключи от джипа Золкина.


Через несколько минут самолет с Кировым на борту вырулил на взлет. Взревев двигателями, машина медленно покатилась вперед, набирая скорость, пока колеса не оторвались от земли и не сложились вверх, в брюхо фюзеляжа. Он поднимался и поднимался, звуки моторов уже стихали, пока он полностью не исчез в облаках.


К тому времени Малашенко и Пеккала уже были на пути к хижине.


Толпа начала расходиться, направляясь обратно по дороге в Ровно. Празднование закончилось, сменившись чувством неуверенности в том, что ждет нас впереди. Солдат и партизан одинаково знали, что с одним сообщением из Москвы все они могут снова стать врагами.


*


"Еще одна телеграмма, товарищ Сталин". Поскребычев вошел в кабинет. "Пилот грузового самолета сообщил по радио, что он взлетел и сейчас находится на пути в Москву".


"Хорошо!" - сказал Сталин. "Пришло время вернуть Пеккалу".


Со страдальческим выражением на лице Поскребычев выступил вперед и положил лист бумаги на стол Сталина. "Как вы увидите, товарищ Сталин, в списке пассажиров нет имени Пеккалы. Похоже, что его нет в самолете."


"Что?" - выдохнул Сталин, хватая декларацию.


"Я уверен, что есть какое-то логическое объяснение", - с надеждой сказал Поскребычев.


Сталин скомкал послание и оттолкнул его от груди Поскребичева. "Конечно, есть, дурак! Он снова бросил мне вызов!"


" Конечно, нет, " пробормотал Поскребычев.


"Что ж, свяжись по радио с самолетом и узнай!" - взревел Сталин.


Поскребычев сглотнул. "Они будут вне радиосвязи, пока самолет не прибудет в Москву. Таковы были ваши приказы, товарищ Сталин."


Сталин ударил обоими кулаками по своему столу, отчего его латунная пепельница подпрыгнула в воздух, рассыпав десятки окурков и серую пыль табачного пепла. "Этот финский ублюдок! Этот тролль с черным сердцем!"


"Полет по расписанию займет около двенадцати часов. Всего двенадцать часов, товарищ Сталин."


"Только? Этого времени достаточно, чтобы он снова исчез. Нет, Поскребычев." Сталин помахал коротким пальцем взад-вперед, как миниатюрным стеклоочистителем. "Я не собираюсь ждать. Соедините меня с Ахатовым."


"Ахатов? Сибиряк? Этот... "


"Ты знаешь, кто он. Теперь просто забери его и убедись, что наготове есть скоростной самолет, готовый перевезти его в Ровно."


"Но. . Рот Поскребычева открывался и закрывался, как у рыбы, вытащенной из воды.


"Вперед!" - закричал Сталин.


Не говоря больше ни слова, Поскребычев выскочил из комнаты и закрыл дверь.


Оставшись один, Сталин откинулся на спинку стула. Он потер лицо, оставляя красные полосы на рябой коже. Гнев, который он испытывал, был почти таким же сильным, как и его замешательство. Отказ Пеккалы вернуться в Москву был для Сталина не только непонятным, но и личным. Не раз он протягивал руку дружбы Изумрудному Глазу, но никогда безуспешно. Другие убили бы за такое предложение товарищества.


То, что Сталин несколько раз пытался убить Пеккалу, по его собственному мнению, не было взаимоисключающим для дружбы, которую он надеялся разжечь. Одной из причин, по которой Сталин оставался у власти, было то, что он всегда был готов ликвидировать любого. Были ли они друзьями или семьей, не имело значения. Для Сталина власть и дружба не совпадали, и ошибочное убеждение, что они совпадали, стоило жизни многим людям. Он всегда думал, что человек с интеллектом Пеккалы поймет такую вещь. По-видимому, подумал Сталин, я ошибся.


Хотя Сталин едва ли мог признаться в этом даже самому себе, он завидовал майору Кирову и Пеккале, тесному кабинету, который они делили, и подшучиванию над их разговорами, к которым он часто прислушивался через подслушивающие устройства, которые он приказал установить. Он завидовал блюдам, которые они готовили по пятницам днем. При звуке позвякивания столовых приборов о тарелки у него текли слюнки, и он доставал одну из нескольких банок сардин в оливковом масле и томатном соусе, которые он всегда держал под рукой в ящике своего стола. Засовывая носовой платок за воротник, Сталин ел сардины голыми руками, выплевывая косточки обратно в банку. Время от времени он делал паузу, чтобы поправить наушники своими жирными, покрытыми рыбьей чешуей пальцами, все время сопя от смеха над шутками, которыми обменивались Киров и Пеккала.


Несмотря ни на что, он скучал по Изумрудному Глазу. Да, это правда, что после инцидента в Янтарной комнате он приказал немедленно ликвидировать Пеккалу. Также верно было то, что он отдал приказ о проведении специальных операций, чтобы начать наблюдение за майором Кировым, в тщетной надежде, что великий Инспектор сможет сообщить о себе своему помощнику. Но теперь все было по-другому. Гнев Сталина утих, и до сегодняшнего дня он чувствовал себя готовым вычеркнуть это из табеля учета, который он держал в своей голове, за многочисленные оскорбления, реальные или воображаемые, но оба одинаково осуждающие, которые он получал на протяжении лет. В случае с Пеккалой это был очень длинный список, фактически равного которому нет ни у кого из ныне живущих. Отказ от удовлетворения от наказания был подарком более ценным, чем любой из тех, что Сталин раздавал раньше, что сделало исчезновение Пеккалы еще более уязвленным для его гордости.


Теперь, с этими последними новостями, гнев вернулся. Сталин свершил бы свою месть. Ахатов приближался. Он вызвал дракона из его логова.


Мгновение спустя дверь распахнулась, и там стоял Поскребычев, на его лице застыла маска недоумения, как будто конечности привели его сюда против его воли.


Сталин пристально посмотрел на него. - В чем дело, Поскребычев? - спросил я.


"Почему, товарищ Сталин?" прошептал он. "Почему Ахатов? Зачем приводить этого монстра в Кремль?"


К удивлению Поскребичева, Сталин не выгнал его из комнаты под новым шквалом проклятий. Вместо этого он на мгновение задумался над вопросом, прежде чем опереться костяшками пальцев на крышку стола и тяжело подняться на ноги. "Иди сюда, ко мне, Поскребычев", - сказал он, и в его голосе была незнакомая мягкость, почти как жалость, как у человека, разговаривающего со старым и верным животным, которого он собирается усыпить. Когда Поскребичев приблизился, в его глазах застыл страх, Сталин вышел из-за стола и положил руку на плечо своего секретаря.


Поскребычеву тяжесть этой руки показалась мешком с бетоном.


Сталин провел его через комнату к окну, которое выходило на Красную площадь. По своему обыкновению, сам Сталин стоял сбоку от окна, не желая показывать свое лицо никому, кто мог смотреть снизу. "Я хочу, чтобы ты кое-что понял", - начал он.


"Да, товарищ Сталин", - ответил Поскребычев, слишком напуганный, чтобы говорить громче шепота.


"Несмотря на наши разногласия, " объяснил Сталин, " инспектор Пеккала и я разделяем одну общую цель - выживание этой страны. При таких обстоятельствах старые враги, такие как Инспектор и я, могут научиться работать вместе, даже доверять друг другу. Но у этого партнерства есть пределы. Не так уж много раз этот чернокнижник мог показывать мне нос, и это сходило ему с рук!"


Поскребычев открыл рот. Он понятия не имел, какие слова подобрать, но чувствовал, что должен сказать что-нибудь в защиту Изумрудного Глаза, чего бы это ему ни стоило в конце.


Но в этот момент рука Сталина, которая все еще покоилась на его плече, внезапно впилась в плоть вокруг ключицы Поскребичева, заставив хрупкого человека охнуть от боли.


"Возможно, вы видите это не так, - продолжил Сталин, " но я вижу это так. И то, как я это вижу, так оно и есть. Теперь ты понимаешь меня, Поскребычев?"


На этот раз Поскребычев смог только кивнуть.


Наконец, рука Сталина соскользнула со своего насеста. Бесшумно ступая в своих ботинках из лайковой кожи, он вернулся к своему столу и достал картонную коробку сигарет из верхнего кармана своей туники.


Еще мгновение Поскребычев оставался у окна, глядя на Красную площадь и не в силах избавиться от ощущения, что за ним наблюдают. Он был уверен, что где-то там, среди городских крыш, на него устремлены глаза незнакомца. Инстинктивно он отступил в сторону, за толстый красный бархатный занавес.


"Он где-то там, не так ли?" Раздался шорох спички, когда Сталин прикуривал сигарету.


Поскребычев повернулся лицом к своему хозяину. "Прошу прощения, товарищ Сталин?"


Держа спичку между большим и указательным пальцами, Сталин лениво помахивал ею из стороны в сторону, пока пламя не исчезло в полоске дыма.


"Ты слышал меня", - ответил он.


Вернувшись к своему столу, Поскребычев достал чистый лист бумаги и вставил его в пишущую машинку американской фирмы "Смит и Бразерс" модели No3 с кириллическими надписями - личный подарок Поскребычеву от посла Дэвиса. Поскребычев сложил ладони вместе, а затем, вытянув руки, согнул пальцы назад, пока они не хрустнули. Он на мгновение замер, кончики пальцев зависли над машиной. Он медленно набрал имя "Ахатовский" и под заголовком написал "Потерявшийся кот", кодовое слово, согласованное между Сталиным и агентом, чтобы обозначить его немедленный вызов в Кремль. И затем комната наполнилась звуком, похожим на миниатюрную пушечную пальбу, когда его пальцы пробежались по клавишам. В течение нескольких минут Поскребычев закончил сообщение, и оно было доставлено курьером на кремлевский телеграф для немедленной отправки. Затем он приказал заправить самолет и перевести его в режим ожидания на аэродроме недалеко от города. Самым быстрым из доступных был истребитель Лавочкина, специально оборудованный двумя креслами для использования в качестве учебного самолета.


Когда прошло несколько часов без ответа, Поскребычев позволил себе надеяться, что, возможно, сибиряк, возможно, ушел за пределы досягаемости Кремля. В конце концов, прошло несколько лет с тех пор, как Сталину потребовались услуги печально известного сибиряка. Но как раз в тот момент, когда он готовился отправиться домой на целый день, в офис позвонил один из кремлевских охранников.


"Здесь кто-то есть", - сказал охранник. "Он не называет своего имени. Он говорит, что это о потерявшейся кошке. Должен ли я просто вышвырнуть его?"


"Нет", - вздохнул Поскребычев. "Отправь его наверх".


Вскоре в приемную Сталина, которая была личной территорией Поскребичева, вошел мужчина плотного телосложения. У него была копна вьющихся каштановых волос, крючковатый римский нос и жизнерадостные румяные щеки. На нем был дождевик с поясом и старомодные черные ботильоны, застегивающиеся на пуговицы. Под мышкой он нес пакет из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой.


" Ахатов, " сказал Поскребычев, как будто тихо произнося проклятие.


Мужчина кивнул на дверь в кабинет Сталина. "Должен ли я сразу войти?"


"Да. Он ожидает тебя."


Сталин сидел за маленьким столиком в углу своего кабинета, за которым он принимал пищу и пил утренний чай. На круглой латунной столешнице была выгравирована молитва на арабском. Сталин заметил стол, выставленный в Эрмитаже, и приказал доставить его в Кремль. "Это как раз тот размер, который я хочу", - сказал он озадаченному хранителю музея.


Перед Сталиным стоял стакан с чаем в латунном подсвечнике. Также на столе стояла маленькая миска, наполненная каменным сахаром, который напоминал осколки разбитой бутылки. Сталин зажал один из этих кусочков в зубах и, отхлебнув чаю, жестом пригласил Ахатова занять место в кресле по другую сторону маленького столика.


Тем временем Поскребычев включил интерком, чтобы подслушать, о чем говорили в кабинете Сталина.


"Чем я могу быть полезен, товарищ Сталин?" - спросил Ахатов.


"Обычным способом", - ответил он.


Едва способный разобрать, что говорилось, Поскребычев наклонялся все ближе и ближе к забитым пылью порам динамика внутренней связи. Затем, в отчаянии, он поднял всю машину и прижал ее к уху.


" Кто на этот раз, товарищ Сталин? - спросил я.


"Pekkala."


- Инспектор? - спросил я.


" Ты, кажется, удивлен, Ахатов."


"Я слышал, что он уже был мертв".


"Похоже, это было принятие желаемого за действительное".


"Понятно", - сказал Ахатову. - А где сейчас Инспектор? - спросил я.


"В городе под названием Ровно на западной Украине".


"Это, должно быть, недалеко от линии фронта".


"Это линия фронта, Ахатову".


"Тогда как мне туда добраться?"


"Мой секретарь отвезет вас на аэродром под Москвой, где наготове стоит самолет. Он доставит вас прямо в Ровно. Как только ты приземлишься, ты должен двигаться быстро, Ахатов. С каждым проходящим часом найти Пеккалу будет все труднее."


"Я понимаю", - сказал Ахатову.


"Ты пришел подготовленным?"


Ахатов поднял сверток. "Все, что мне нужно, здесь, товарищ Сталин". Раздался скрежет отодвигаемого по полу стула, когда Ахатов поднялся на ноги. Он уже собирался уходить, но потом остановился. "Могу ли я спросить, товарищ Сталин, почему бы не использовать кого-нибудь из отдела специальных операций, особенно для такой миссии, как эта?"


"Потому что это Пеккала!" - взревел Сталин. "И люди из спецопераций почти поклоняются ему. Я не могу рассчитывать на то, что они выполнят задание. Вот почему я обратился к тебе, Ахатову, потому что ты не поклоняешься ничему, кроме денег, которые я заплачу тебе за твою работу."


"Но почему это вообще должно быть сделано, товарищ Сталин?"


"Да", - прошептал Поскребычев в другой комнате. "Почему? Ради всего святого, почему?" Его руки болели от напряжения, с которым он держал громоздкий интерком, но он не осмеливался отпустить его, опасаясь пропустить хоть одно слово.


"Мои причины вас не касаются", - сказал Сталин. "Я плачу тебе не за то, чтобы у тебя была совесть, Ахатову. Все, о чем я прошу, это сделать это быстро и чисто и не оставить никаких следов, которые могли бы связать ваши действия с Кремлем."


*


Джип остановился у дома. Его упрямый детройтский двигатель продолжал работать, несмотря на то, что он проехал через ряд луж, в которых промокло водительское отделение, а также ноги пассажиров.


Пеккала выбрался из машины и направился к хижине. "Ты сам это построил?" спросил он, восхищаясь его прочной конструкцией.


Малашенко, который шел чуть впереди него, обернулся, улыбнулся и открыл рот, готовый приписать себе все это.


В этот момент Васко вышел из-за хижины с "Токаревом" в руке.


"Пригнись!" Пеккала закричал, вытаскивая пистолет.


Малашенко повернулся лицом к агенту. "Нет!" - закричал он, поднимая руки.


Васко нажал на спусковой крючок.


Первый выстрел пришелся Малашенко прямо в грудь. Еще две пули пробили его грудную клетку к тому времени, как он рухнул на руки Пеккалы. Следующий выстрел прозвучал глухо и вяло. Из "Токарева" вырвался сноп искр. Пистолет дал осечку. Васко попытался дослать в патронник новый патрон, но патрон застрял в отверстии для выброса.


Васко поднял голову и обнаружил, что смотрит в дуло "Уэбли" Пеккалы.


Малашенко лежал на земле между ними. Он был уже мертв, бледно-голубое небо отражалось в его полуоткрытых глазах.


"Разве вам не говорили в Берлине, - спросил Пеккала, - что пули с мягким наконечником часто становятся причиной осечек в боеприпасах?"


Выругавшись, Васко попытался еще раз передернуть затвор "Токарева".


Пеккала положил большой палец на курок "Уэбли" и со щелчком отвел его назад, чтобы даже малейшее нажатие на спусковой крючок вызвало бы выстрел.


Васко услышал этот щелчок. Он знал, что продолжать бесполезно. Он медленно выдохнул, а затем отбросил пистолет в сторону. Он приземлился с мягким стуком на усеянную сосновыми иглами землю. "Инспектор Пеккала", - сказал он.


"Кто ты?" - спросил Пеккала.


"Меня зовут Питер Васко".


"Кто послал тебя? Это был Скорцени или сам Гиммлер?"


"Ни то, ни другое", - ответил Васко. "Мои приказы исходят от адмирала Канариса".


"Ты убил Андрича?"


Васко кивнул. "Именно для этого Канарис послал меня сюда".


"Тогда почему ты не ушел, когда все еще мог?"


"Потому что я еще не закончил", - ответил он. "Я поклялся убить и тебя, Пеккала, еще до того, как началась эта война".


На лице Пеккалы промелькнуло замешательство.


"Я не ожидаю, что вы помните имя Уильям Васко. Или его жена. Или его дочь, или его сын, кто стоит сейчас перед вами? Я - все, что осталось от семьи, которая отплыла из Америки летом 1936 года, надеясь избежать Великой депрессии и с надеждой на лучшую жизнь в России."


Васко, подумал Пеккала, когда лицо перепуганного человека замерцало в фокусе. Пеккала увидел его снова, сидящим на металлическом стуле в комнате для допросов на Лубянке. Его нос был сломан во время предыдущих допросов. Несколько его зубов были выбиты, а скальп усеян открытыми язвами - результат удара человека, носящего тяжелое кольцо. "Я действительно помню его", - сказал он. "Он был шпионом на Новгородском моторном заводе".


" Мой отец не был шпионом! " прошипел Васко. "Всего лишь обычный сборщик на автомобильном заводе".


"Это не все, кем он был", - ответил Пеккала.


"И за кем бы он шпионил, инспектор?"


"Его коллеги по работе на заводе".


"Для кого? Америка?"


Пеккала покачал головой. "Внутренняя безопасность России".


"Ты лжешь!" Васко настаивал. "Эти люди пришли, чтобы начать новую жизнь. Зачем им шпионить друг за другом?"


"Та новая жизнь, которую они нашли, - объяснил Пеккала, - была не такой, какой они ожидали. Ходили разговоры о забастовке на заводе, и внутренней безопасности нужен был человек внутри, чтобы держать их в курсе."


"Мой отец никогда бы не позволил завербовать себя в качестве российского агента".


"Его не вербовали", - сказал Пеккала. "Это был твой отец, который обратился к ним, предложив передать информацию за определенную плату".


"Это все ложь!" - закричал Васко.


"Какая у меня была бы причина лгать тебе сейчас?" - спросил Пеккала. "Посмотрите, у кого в руках пистолет".


"Если бы он был их информатором, зачем бы им его арестовывать?"


"Американцы на заводе поняли, что кто-то среди них шпионил в пользу русских. Когда твой отец догадался, что они подозревают его, он запаниковал. Он пошел в местное управление внутренней безопасности и попросил, чтобы его перевели на другую фабрику в другой части России. Но к тому времени он стал ценным сотрудником российской разведки, и его просьба о переводе была отклонена. Твой отец был в ловушке. Он не мог остаться, но и не мог уйти. Полагая, что его жизнь в опасности, он попытался сделать единственное, что пришло ему в голову, а именно вернуться в Соединенные Штаты со своей семьей. К несчастью для вашего отца, его письма друзьям в Америке, в которых он описывал свой план, были перехвачены. Вот почему он был арестован и заключен под стражу. И поскольку он действовал как платный информатор и обладал разведданными, которые Служба внутренней безопасности считала конфиденциальными, его местонахождение держалось в секрете. Поскольку ваш отец больше не работал на фабрике, вы, ваша мать и ваша сестра были выселены из жилья, предоставленного рабочим. Твоя мать привезла тебя в Москву и связалась с американским посольством. После просьбы посла Дэвиса найти вашего отца, Сталин поручил мне это дело."


"И ты приговорил нас всех к смерти".


"На самом деле все совсем наоборот", - настаивал Пеккала. "Когда я узнал, что вашего отца держат на Лубянке, я немедленно перевел его в надлежащую камеру предварительного заключения. Там я взял у него личное интервью, чтобы узнать подробности дела. Я также ездил в Новгород и разговаривал с людьми, которые знали его на заводе. То, что они должны были сказать, подтверждало его историю. Я написал отчет, в котором советовал репатриировать его в Соединенные Штаты вместе со всей его семьей. Если бы моим инструкциям следовали, вы и ваша семья давным-давно вернулись бы в Америку. Я предположил, что именно это и произошло, поскольку на этом мое участие в расследовании закончилось."


"Мой отец не добрался до Америки", - сказал Васко. "Вероятно, он так и не выбрался из страны. Моя мать, моя сестра и я были арестованы возле американского посольства, когда она направлялась подать заявление на получение паспорта взамен тех, которые у нас отобрали, когда мы впервые прибыли в Россию. Она была осуждена за незаконное хранение валюты, и нас троих сослали в ГУЛАГ на Колыму."


"Колыма!" - воскликнул Пеккала. "И как получилось, что ты выжил?"


"Мы так и не прибыли", - объяснил Васко. "Мы потерпели кораблекрушение у берегов Японии. Я был одним из немногих выживших. Нас отвезли в больницу в Японии, но я подозревал, что это только вопрос времени, когда нас передадут русским, поэтому я сбежал. Я направился к посольству Германии. Когда я объяснил, кто я такой, они предложили тайно вывезти меня из страны и дать мне новую жизнь в Германии."


"Но зачем идти в немецкое посольство?" - спросил Пеккала. "Почему бы не обратиться к американцам?"


Васко покачал головой. "Я доверял им не больше, чем Советам. Когда я добрался до Германии, меня приютил сам адмирал Канарис. Он обучал меня. Он придал смысл моей жизни, и я не жалею ни о чем, что сделал на службе абверу."


"Несмотря на это, твоя миссия провалена", - сказал ему Пеккала. "Теперь существует перемирие между людьми, которых вы надеялись настроить друг против друга."


Васко медленно покачал головой. "Это не подвело, Пеккала. Все это было лишь отвлекающим маневром. Настоящая миссия все еще продолжается."


Пеккала колебался, задаваясь вопросом, говорит ли Васко правду, или он просто торгуется ложью. "Если ты прав в том, что говоришь, тогда расскажи мне, что ты знаешь, и я сделаю все, что смогу, чтобы защитить тебя".


"Все, что я знаю, - сказал Васко, - это то, что Сталину осталось жить недолго. Где-то там есть другой агент, и ты ничего не можешь сделать, чтобы остановить его сейчас."


"Назови мне его имя", - попросил Пеккала. "Возможно, это твой единственный шанс спастись".


"Я не смог бы помочь тебе, Пеккала, даже если бы захотел." Васко развел руками. "Так почему бы тебе просто не пойти вперед и не пострелять?"


"У меня нет намерения стрелять в тебя", - сказал ему Пеккала.


"Но ты будешь тем, кто передаст меня людям на Лубянке, и когда, как моего отца, меня пристрелят у тюремной стены, будет ли твоя вина меньше, чем если бы ты сам нажал на курок?"


Пеккала крепче сжал "Уэбли". "Это не обязательно должно так закончиться", - сказал он.


"Нет", - ответил Васко. "Ты мог бы отправить меня на Колыму, и я мог бы закончить свои дни на золотом руднике Штурмового. Как долго там длится продолжительность жизни? Один месяц? Или их двое? Я бы предпочел умереть здесь и сейчас, чем быть уведенным из этого места, как ягненок, на бойню."


" Ты знаешь, я не могу тебя отпустить. " Между пальцами Пеккалы выступил пот, а рукоятка пистолета стала скользкой на ощупь.


"Тогда, по крайней мере, наберись смелости убить меня самому".


"Ты не оставляешь мне выбора", - тихо ответил Пеккала, когда его палец лег на спусковой крючок.


В глазах Васко не было страха. Вместо этого он уставился на Пеккалу сверху вниз, как человек, который сто раз предвидел свой конец и для которого пустота смерти не могла внушать страха.


Пеккала навел пистолет на перевернутую V солнечного сплетения Васко. Его дыхание стало ровным и медленным. Мышцы его плеча напряглись в ожидании удара Уэбли. Пеккала уже чувствовал, что бремя смерти Васко висит у него на шее, как якорная цепь, и он знал, что оно никогда не исчезнет.


В этот момент в его мозгу промелькнул образ путешествия, которое он совершил в трудовой лагерь в Бородке, в вагоне для перевозки скота, настолько переполненном, что даже мертвые оставались стоять. Пеккала снова услышал завывания ветра сквозь колючую проволоку, натянутую поперек оконного проема, и почувствовал, как тепло его тела просачивается сквозь тонкую тюремную одежду, пока его сердце не стало похоже на зазубренный кусок стекла, застрявший в горле. Когда этот длинный, медленный поезд с грохотом проезжал через Уральские горы в Сибирь, по покрытым инеем вагонам распространилось невысказанное знание о том, что даже те, кто может вернуться, никогда не будут прежними. До конца их жизни на них будет лежать печать Гулага; безошибочная пустота их взгляда, бледность их щек, то, как они спали, свернувшись калачиком, копя последнюю искру тепла.


Пока Васко беспомощно стоял перед ним, терпеливо ожидая своей смерти, Пеккала видел, как годы исчезают с его лица, словно слои кожуры с луковицы, пока он не увидел ребенка, испуганного и сбитого с толку, отправляющегося в то самое путешествие через Сибирь.


Как будто вес его револьвера внезапно стал непосильным, Пеккала опустил оружие. "Иди", - прошептал он. "Найди свой собственный путь к забвению".


Руки Васко медленно опустились по бокам. "Это какой-то трюк?" он спросил.


"Вперед!" - повторил Пеккала, повысив голос. "Пока я не передумал!"


Холодный ветер прошелся по верхушкам деревьев, посылая с ветвей каскады мелкого снега. Блестящие хлопья покрывали одежду двух мужчин, таяли крошечными капельками на их коже.


Не говоря больше ни слова, Васко повернулся и побежал.


Пеккала прислушивался к своим шагам, тихо удаляющимся по усеянной сосновыми иглами земле. Затем он вздохнул и убрал ружье.


*


Солнце уже село к тому времени, когда Поскребычев отправился на аэродром в "Паккарде" американского производства, личном автомобиле Сталина, который находился в гараже автомобильного парка Кремля. Его первоначальный вес в 6000 фунтов был увеличен до 15 000 фунтов за счет добавления бронированного покрытия, которое включало оконное стекло толщиной в три дюйма, способное выдержать прямую очередь из пулемета.


Ахатов сидел сзади. С довольным стоном он растянулся на мягком кожаном сиденье. "Какой это аэродром?" - спросил он.


"Крылова", - ответил Поскребычев и, говоря это, достал из нагрудного кармана конверт и бросил его через плечо на колени Ахатову.


Ахатов разорвал конверт и достал из него банкноты. Раздался быстрый трепещущий звук, когда он провел купюрами по большому пальцу. "Кое-что я скажу о твоем боссе", - сказал Ахатов, засовывая деньги в карман. "Он вовремя платит свои долги".


Поскребычев не ответил. Он уставился на дорогу, вырисовывающуюся из темноты, его руки на руле побелели костяшками.


Вскоре они выехали за пределы города. Звезды сгустились над взъерошенной черной линией горизонта.


Ворота аэродрома Крылова были открыты. Высокие металлические заборы, увенчанные витками колючей проволоки, уходили в темноту.


"Почему здесь нет огней?" - спросил Ахатову.


"Происходит затемнение", - ответил Поскребычев. "Воинский устав". "Паккард" прокатился по железнодорожной станции, пока не остановился в пустом ангаре. Тормоза заскрипели, когда Поскребичев остановил машину. "Мы немного рановато приехали", - сказал он, заглушая двигатель. "Самолет еще не прибыл. Возможно, вам захочется размять ноги, товарищ Ахатов. Ты пробудешь на этом плане некоторое время."


"Неплохая идея", - сказал Ахатову.


Двое мужчин вышли из машины.


"Прекрасная ночь", - сказал Ахатов, глядя на небо.


"Так и есть", - согласился Поскребычев и, говоря это, вытащил из кармана револьвер "Наган" и выстрелил Ахатову в затылок.


Ахатов упал на колени, а затем перевернулся на бок.


Выстрел эхом прокатился по пустынной взлетно-посадочной полосе и по пустым зданиям Крылова. Станция была закрыта за шесть месяцев до этого, после того, как было обнаружено, что главная взлетно-посадочная полоса была построена над источником и была подвержена неожиданным наводнениям. В Перовичах только что было завершено строительство нового объекта, и именно здесь самолет, направлявшийся в Ровно, с работающими двигателями ждал пассажира, который никогда не прилетит.


Поскребычев уставился вниз на тело Ахатова. Пуля прошла через лоб мужчины, чуть выше линии роста волос, оставив в черепе Ахатова дыру размером с карманные часы.


Поскребычев никогда раньше никого не убивал, и теперь он подтолкнул Ахатова носком ботинка, как будто не был уверен, что выполнил работу правильно. Затем он присел на корточки, как маленький мальчик, медленно протянул руку и коснулся кончиком пальца открытого правого глаза Ахатова.


Удовлетворенный, Поскребычев принялся за работу, снимая с Ахатова пальто, которым он затем обернул голову мертвеца. Как только он выполнил это задание, он погрузил Ахатова в багажник "Паккарда" и поехал на север, в сторону деревни Степанин, где у его родителей когда-то был летний коттедж.


Однако, не доезжая до деревни, Поскребычев свернул на боковую дорогу и въехал в лесистую местность, где когда-то был сланцевый карьер. Карьер был заброшен задолго до этого, и глубокая яма, из которой был извлечен сланец, теперь была заполнена водой. Мальчиком Поскребычев часто приходил сюда со своими родителями, чтобы поплавать в светящейся зеленой воде.


Он отогнал "Паккард" так далеко, как только осмелился, к краю карьера. Затем он остановил машину, вышел и подошел к краю. Это был долгий путь вниз, достаточный, чтобы вызвать у него головокружение, и он быстро попятился.


Поскребычев вытащил тело Ахатова из машины, позволив ему тяжело упасть на землю. Затем он опустился на колени и, используя всю свою силу, скатил труп с края обрыва. Ахатов падал, волоча конечности, пока не плюхнулся в озеро карьер, оставив ореол в черноте воды. Некоторое время труп плавал на поверхности, бледный и мерцающий. Затем он погрузился во тьму.


Прежде чем сесть обратно в машину, Поскребычев выбросил орудие убийства в карьер. Наган принадлежал его дяде, который носил его во время Первой мировой войны и подарил племяннику в тот день, когда тот впервые поступил на службу в кремлевский штаб. Но Поскребычев никогда не носил оружия. С того дня и по сей день Наган был спрятан в металлической банке с рисом на его кухне.


Перед возвращением в Москву Поскребичев поехал на аэродром Перовичи, где обнаружил, что "Лавочкин" все еще ждет.


" Поторопитесь! " крикнул пилот, когда Поскребычев вышел из "Паккарда" и подошел к самолету. "Я уже потратил достаточно топлива".


"Я не твой пассажир!" - Крикнул Поскребычев, перекрикивая грохот пилы двигателя самолета Шевцова.


Пилот вскинул руки. "Тогда где же он, черт возьми?"


"Он не придет".


"Но у меня есть приказ лететь этим самолетом в Ровно!"


"О, ты все еще идешь туда", - сказал ему Поскребычев.


" Без пассажира? " изумленно переспросил пилот. " Но на это потребуется столько топлива...


"Вы осмеливаетесь, " заорал Поскребичев, " подвергать сомнению волю товарища Сталина?"


"Нет!" - поспешно ответил пилот. "Дело не в этом..."


"Тогда вперед!" - крикнул Поскребычев, используя особенно пронзительный тон, который он применял ко всем, кто был ниже его. "Поднимись в небо и исчезни, и я забуду твои суицидальные заявления!"


Через несколько минут самолет исчез в ночном небе.


Возвращаясь в Москву, Поскребычев понял, что почти не думал обо всем, что только что сделал. У него не было времени обдумать свои действия и взвесить риски. Поскребычев просто сразу решил, что Ахатова нужно остановить. Теперь он задавался вопросом, поймают ли его, но эти мысли были смутными и мимолетными, как будто риск принадлежал кому-то, кого он встретил во сне. Теперь ничего не оставалось делать, решил Поскребычев, кроме как продолжать, как будто ничего необычного не произошло. Он задавался вопросом, было ли это тем, на что похожа храбрость. Он никогда раньше не был храбрым . Он был хитрым, трусливым и пресмыкающимся, но никогда по-настоящему храбрым. До сих пор такая возможность не представлялась. Когда он мчался по пустым, замерзшим дорогам к видневшимся вдали огням Москвы, ровный гул двигателя V12, казалось, достиг идеального равновесия, как это иногда бывает с двигателями ночью, и Поскребичева наполнили странный прилив энергии и душевного спокойствия, как будто боги говорили ему, что с ним ничего не случится.


Вернув "Паккард" в автопарк Кремля, Поскребычев вернулся в свой офис, чтобы собрать кое-какие документы, прежде чем отправиться домой.


Войдя в комнату, он включил свет и ахнул.


Сталин сидел за своим столом.


" Товарищ Сталин? " пролепетал Поскребычев. "Что ты там делаешь, один и в темноте?"


"Ты водил мой "Паккард"".


"Да, товарищ Сталин".


"Это моя машина! Это не для того, чтобы бегать по поручениям."


"Но это единственное транспортное средство, пункт назначения которого никогда не указан в судовом журнале автопарка, товарищ Сталин".


Сталин на мгновение замолчал. "Да, " сказал он наконец, " при данных обстоятельствах, я полагаю, имеет смысл использовать это". Сталин поднялся из-за стола. "Но если я найду хоть одну царапину на краске, ты ответишь за это, я обещаю".


"Да, товарищ Сталин".


" Сибиряка высадили?"


"Я справился с этим сам", - ответил Поскребычев.


Перед тем как покинуть комнату, Сталин сделал паузу и повернулся к своему секретарю. "Я знаю, что ты думаешь о моем решении, но со временем ты поймешь, что все, что было сделано, к лучшему".


"Я уже вижу это, товарищ Сталин".


Какое-то мгновение Сталин только пристально смотрел на Поскребичева, как будто изо всех сил пытаясь осознать значение его слов. Затем он неопределенно хмыкнул, вышел и закрыл дверь.


*


Пеккала поднял Малашенко, отнес его к джипу и положил его тело поперек задних сидений.


К тому времени солнце село, и тьма, казалось, поднималась из-под земли.


Он вернулся в хижину, взял керосиновую лампу и разбил ее о стену. Топливо расплескалось по голым поленьям, стекая в лужу на полу. После этого Пеккала зажег спичку из коробки, которую он нашел на подоконнике. Когда он поджег керосин, жемчужно-белое пламя пробежало по полу и стенам, и Пеккала попятился из хижины, прикрывая лицо одной рукой.


Он быстро сел за руль джипа, включил его фары с мигалками и помчался обратно по тропе. Колеса завертелись и занесло в грязи, а тело человека, который спас ему жизнь, дернулось на заднем сиденье, как будто пульс вернулся в его вены.


Пока Пеккала вел машину, он думал о том, что сказал Васко о втором задании. Возможно, мужчина лгал, хотя он сомневался в этом. На протяжении многих лет Пеккала расследовал многочисленные заговоры с целью убийства Сталина. Большинство из них оказались не более чем слухами, а остальные были пресечены на корню задолго до того, как они превратились в реальные угрозы. Но Канарис был грозным противником. Сталин признался Пеккале, что единственным человеком, который действительно заставлял его опасаться за свою жизнь, был адмирал. Годом ранее опасения Сталина почти стали реальностью, когда немецкий заговор с целью его убийства в информация о конференции в Тегеране была раскрыта лишь случайно. К счастью, полномочия адмирала были подорваны продолжающейся борьбой между СС и абвером, которая ослабила оба отделения немецкой разведки. Это ожесточенное соперничество вынудило Канариса предпринять операции, настолько секретные и сложные, что даже те, кто находился в Высшем командовании Германии, не знали об их существовании. Хотя Васко дал Пеккале мало поводов для продолжения, вероятность того, что Канарис мог задумать и привести в действие еще один заговор с целью убийства Сталина, была очень реальной. Однако Пеккала мало что мог сделать, кроме как передать сообщение в Кремль, как только он прибудет в Ровно, и надеяться, что Москва серьезно отнеслась к его предупреждению.


Когда Пеккала проезжал окраину города, он заметил столб дыма, поднимающийся из центра, его чернота заслоняла звезды. Он поймал себя на том, что задается вопросом, что вообще осталось сжигать в Ровно. Город был практически сожжен в многочисленных сражениях и воздушных налетах, обрушившихся на него.


Чем ближе Пеккала подходил к гарнизону, тем яснее ему становилось, что огонь исходит из самого здания. Подъехав к баррикаде, он вылез из джипа и присоединился к толпе солдат, наблюдавших за пожаром. Никто не предпринял никаких попыток потушить пожар. Вместо этого они, казалось, довольствовались тем, что смотрели на перевернутые водопады дыма и пламени, вырывающиеся из оконных рам.


Ближе всех к аду стоял коммандер Чаплински, его закопченное лицо блестело от пота. В одной руке Чаплинский держал бутылку бренди, а в другой - оторванную трубку полевого телефона. Обтянутый тканью шнур, который когда-то крепил его к корпусу радиоприемника, был разорван, и теперь с приемника свисали только разноцветные нити провода.


"Что случилось?" - спросил Пеккала, подходя и становясь рядом с Чаплинским.


Командир взглянул на него через стол, сощурив глаза от опьянения. "Никто не знает наверняка", - ответил он. "Должно быть, некоторые из наших складов с боеприпасами были повреждены во время битвы. К тому времени, когда мы поняли, что место горит, было уже слишком поздно. Это было все, что мы могли сделать, чтобы вытащить всех оттуда, прежде чем это место начало разрушаться само по себе. Партизаны помогли. Слава Богу, нам не пришлось их убивать. Как раз перед тем, как пожар вынудил нас покинуть здание, мы получили сообщение из Москвы, приказывающее нам отменить нашу атаку на Atrads."


Его прервал глухой удар обвалившегося потолка. Гейзер искр вырвался через щель в том, что раньше было входными дверями здания. Сами двери лежали расплющенными на земле, словно сбитые с ног давкой.


"Есть ли какой-нибудь способ, которым я могу связаться с Москвой?" - спросил Пеккала. "Это может быть срочно".


Чаплинский протянул сломанный радиоприемник. "Это все, что осталось от нашего снаряжения. После того последнего сообщения из Москвы все вокруг загорелось." Он презрительно отбросил трубку в сторону. "Мы отрезаны от мира, инспектор, и, возможно, это не так уж плохо!" - сказал он, передавая бренди Пеккале.


Пеккала взял бутылку и поднял ее на фоне пламени. На этикетке, не совсем скрытой названием "Круг", которое было нацарапано поперек нее черным карандашом, Пеккала прочел слова "Арманьяк Барон де Сигоньяк", а также дату 1940 года. Он задавался вопросом, что за странное путешествие привело его в это место. Сквозь темно-зеленое стекло он увидел, как колышется жидкость. Прошло много времени с тех пор, как ему предлагали что-либо, кроме самахонки, которую Барабанщиков собственноручно варил в старой ванне с гусиными лапками и к которой Пеккала благоразумно не притронулся. Поднеся бутылку к губам, он отпил и почувствовал, как тихий огонь бренди, словно крылья, расправляется в его груди.


"Где мой водитель, Золкин?" - спросил Чаплинский, забирая бутылку у Пеккалы. "Это он спит на заднем сиденье джипа?"


"Нет", - ответил инспектор. "Это партизан по фамилии Малашенко. Он был одним из людей Барабанщикова."


" Был?"


"Это то, что я сказал", - ответил Пеккала.


"Хорошо, вытащите его оттуда, пока он не залил кровью сиденья! И где, кстати, Золкин? Он дезертировал? Я никогда не доверял этому человеку. Я прикажу его пристрелить, клянусь!"


"Сержант Золкин не дезертировал", - заверил его Пеккала. "Не так давно он вылетел в Москву на самолете в компании моего помощника, майора Кирова. Он уговорил себя стать моим водителем. У меня не было возможности рассказать тебе раньше."


"Добро пожаловать к нему", - сказал Чаплинский. "В здешних краях нетрудно найти водителей. У нас не хватает транспортных средств, не говоря уже о запасных частях для ремонта. Думаю, я не могу винить его за то, что он ушел." Он поднял свою бутылку над погребальным костром гарнизона. "Кто бы не променял Москву на это?"


"Он сказал, что его самым большим желанием было пожать руку Иосифу Сталину, и он вполне может получить шанс до конца этого дня".


Чаплинский тупо уставился на него. "Вы, должно быть, ошибаетесь, инспектор. Золкин - последний человек, который хотел бы аудиенции у Сталина."


"Почему ты так говоришь?"


"Его семья раньше была фермерами на севере Украины, но они умерли от голода, когда Сталин приказал коллективизировать фермы. Золкин - единственный, кто выжил, и если верить историям, которые о нем рассказывают, он сделал это, съев плоть своих родителей. Такой человек, как этот, " Чаплинский сделал паузу, чтобы экстравагантно рыгнуть, " из тех, кто может затаить обиду.


Пока Чаплинский продолжал разглагольствовать, в голове Пеккалы промелькнула одна мысль. Если бы я был Канарисом, подумал он, Золкин - именно такой человек, которого я хотел бы завербовать. Его, как личного водителя Якушкина, тоже перевели бы обратно в Москву. Оказавшись там, Якушкин был бы в прямом контакте с высокопоставленными членами кремлевской администрации, включая Сталина. Водители регулярно сопровождали офицеров, которым они служили, на встречи, действуя частично как телохранители, а частично как носильщики багажа с портфелями, полными документов, необходимых при каждой презентации высшему командованию. Золкин, естественно, был бы вооружен. Все водители были. Возможно, убийство Якушкина не было спланировано. Командир просто оказался не в том месте, когда Васко отправился на поиски информации о местонахождении майора Кирова. Поскольку Васко не знал ни личности второго агента, ни деталей его миссии, он понятия не имел, что поставил под угрозу всю миссию.


Если Золкин действительно был вторым агентом, его роль в заговоре с целью убийства могла закончиться смертью Якушкина. Вместо этого сержант только что рассказал о своем пути к самолету, летящему в Москву, и встрече с самим Сталиным.


И я тот, кто сделал это возможным, подумал Пеккала, и ужас подступил к его горлу. В течение нескольких часов Золкин будет в Кремле. Если он сможет выполнить свою задачу, умрет не только Сталин. Жизни Кирова и Барабанщикова также находятся в серьезной опасности.


"Конечно, - продолжил Чаплинский, - есть и другие, кого следует винить, помимо Босса. Некоторые говорят, что в этом вообще не было вины Сталина. Некоторые даже говорят..."


"Я должен передать сообщение в Москву!" - перебил Пеккала. "Чаплинский, это очень важно".


"Я же говорил тебе, рации пропали. Сгорел дотла. Единственный способ связаться с Москвой - это сесть на самолет и самому отправиться туда с сообщением."


"Какой самолет?" - спросил Пеккала.


"Тот, который приземлился около получаса назад, хотя точно, что он здесь делает, сказать трудно. Все это очень странно. Он вез приказ из Москвы доставить пассажира. Дело в том, что с ним не было никаких пассажиров."


"Где сейчас самолет?" - спросил Пеккала.


"На взлетно-посадочной полосе в Обарове, но если вы хотите попасть на борт, вам лучше поторопиться. Пилот сказал, что, как только его самолет будет заправлен, он отправится прямиком туда, откуда прилетел."


Едва эти слова слетели с губ Чаплински, как Пеккала бросился обратно к машине, завел двигатель и направился в сторону Обарова.


"Во что бы то ни стало, возьми мой джип!" Чаплинский крикнул ему вслед. "Вы уже украли моего водителя".


Но Пеккала уже ушел.


*


Васко бежал изо всех сил в течение получаса, следуя смутным очертаниям лесной тропинки, прежде чем он, наконец, позволил своему темпу замедлиться. К этому времени он был глубоко в лесу и не был уверен в своем местонахождении. Только когда луна поднялась над деревьями, Васко даже не знал, в каком направлении он направляется. Его единственной мыслью было сбежать. То, что человек, которого он поклялся убить, сохранил ему жизнь, превратило разум Васко в осиное гнездо замешательства. Но гнев все еще был там, свернувшись змеей в его кишках и нашептывая ему, что все, что сказал Пеккала, было ложью. Васко слушал его терпеливый и знакомый голос, требующий крови за кровь.


В странном, отливающем оружейным металлом синем свете полной луны, Васко направился на запад, к немецким позициям, пройдя в двух шагах от места, где кузнец Гудзик лежал голый и замороженный среди костей бывших клиентов.


*


Самолет Лавочкина, на котором летел Пеккала, будучи быстрее полностью загруженного грузового самолета, перевозившего Барабанщикова, прибыл в Москву всего через полчаса после приземления остальных.


Вскарабкавшись в машину диспетчера, Пеккала помчался в сторону Кремля, нажимая на клаксон на каждом перекрестке.


- Инспектор! - воскликнул я. Поскребычев вскочил на ноги, когда Пеккала вошел в кабинет. "Я знал, что ты вернешься к нам!"


Запыхавшийся, с дикими от усталости глазами Пеккала провел пальцем по своему горлу, мгновенно заставив Поскребичева замолчать. Другой рукой он вытащил "Уэбли" из кармана пальто.


При виде пистолета выражение лица Поскребычева сменилось с радости на крайнее замешательство. " Зачем ты вытащил свое оружие? " выдохнул он. "Ты знаешь, что здесь ты не можешь этого сделать!"


Пеккала указал на двери в кабинет Сталина. "Кто сейчас в той комнате?" - требовательно спросил он.


"Почему, майор Киров! И этот лидер партизан, Барабанщиков. И товарищ Сталин тоже, конечно. Партизан попросил личной аудиенции у Сталина, которая была предоставлена. Майор Киров как раз заканчивает свой отчет, а затем он оставит их одних заниматься своими делами."


- А как насчет Золкина? - спросил я.


- Водитель? - спросил я. Поскребычев пожал плечами. "Он пришел и ушел. Киров представил его товарищу Сталину. Они пожали друг другу руки, Сталин поставил автограф на обратной стороне своей пропускной книжки, а затем Золкин извинился и ушел."


"Он ушел?" Пеккала выглядел ошеломленным.


"Да!" - настаивал Поскребычев. "Последний раз, когда я видел сержанта Золкина, он направлялся в автопарк, где ваша "Эмка" хранилась с момента отъезда майора Кирова. Я так понимаю, что сержант будет вашим новым водителем."


Пеккала прислонился спиной к дверному косяку. "Я подумал. . " начал он, но его слова замерли в тишине.


"Инспектор, не рискуйте своей жизнью", - взмолился секретарь. "Я знаю, что ты, должно быть, чувствуешь, но все хорошее, что ты сделал для этой страны, будет растрачено в мгновение ока, если ты вот так прольешь его кровь".


Пока эти слова эхом отдавались в голове Пеккалы, он вспомнил обещание, данное им давным-давно, зимним днем, когда он сидел со своим другом у пепла все еще тлеющего костра. И вдруг он понял, за кем гнался все это время.


Двойные двери распахнулись, когда Пеккала вошел в комнату.


Трое мужчин повернулись и уставились на него.


Сталин был на ногах, сидел на переднем краю своего стола, сложив руки на груди, вытянув и скрестив ноги так, что только пятки касались земли. При виде Инспектора, размахивающего пистолетом, глаза Сталина расширились от изумления.


Перед ним стояли Киров и Барабанщиков.


В тот момент, когда вошел Пеккала, руки Кирова были подняты, когда он описывал какое-то событие в их путешествии. Теперь он замер, его руки застыли в воздухе, как будто держали невидимый мяч.


Единственный, кто двигался, был Барабанщиков. "Привет, старый друг", - сказал он Пеккале и, говоря это, вытащил маленький автоматический пистолет "Маузер" из кармана своего изодранного пальто. Но вместо того, чтобы направить пистолет на Пеккалу, он направил его на Сталина.


"Барабанщиков, - прошептал Киров, - ты что, совсем с ума сошел?"


"Что все это значит?" - взревел Сталин, не сводя глаз с пистолета Барабанщикова. "Опусти это оружие! Это не какой-нибудь грязный перекресток в лесу, где вы можете грабить и убивать сколько душе угодно. Это Кремль! Как ты собираешься выбраться отсюда живым?"


"Это никогда не входило в мои намерения", - ответил Барабанщиков.


"Я предложил вам мир!" - взревел Сталин.


"Я видел то, что вы называете покоем. Все, что ты дал нам, это другой способ умереть. Для нас ничего не изменится, пока ты все еще жив."


Пеккала медленно поднимал "Уэбли", пока его прицел не остановился на Барабанщикове. "Зачем ты это делаешь?" - спросил он.


"В тот день меня остановили на блокпосту в Ровно" в то же время, когда тебя арестовали на другом конце города, все пошло не совсем так, как я тебе говорил. Один из моих бывших студентов, который присоединился к украинской полиции, охранял блокпост. Он сразу узнал меня, и меня доставили в штаб немецкой полевой полиции. Командира звали Круг, и он объяснил, что знает, где мы находимся, и что они уже составили планы по нашему уничтожению. Но затем он предложил мне шанс поработать с ними, в обмен на что он пощадил бы мою жизнь и жизни всех в нашей группе. У меня не было выбора, поэтому я согласился. С того дня я держал его в курсе всего, что происходило в Красном лесу. И когда я сказал врагу, что ты присоединился к нам, они сделали ставку на то, что однажды ты можешь привести меня к самому Сталину. Как вы можете видеть, они были правы. Однажды ты спросил меня, как нам удалось выжить. Что ж, вот твой ответ."


"Ты помнишь клятву, которую мы дали?" - спросил Пеккала.


"Чтобы сделать все, что в наших силах хорошего", - ответил партизан.


"И остаться в живых!" - крикнул Пеккала. "Ты помнишь это?"


"Да, старый друг, " сказал Барабанщиков, " но я устал тихо ступать по этому миру".


Воздух сотряс выстрел, оглушительный в замкнутом пространстве комнаты.


Но стрелял не Пеккала.


В ту секунду, когда Барабанщиков повернул голову к Инспектору, Киров потянулся за своим пистолетом. Он выстрелил партизану почти в упор в бок, так близко, что ткань куртки Барабанщикова задымилась, когда партизан соскользнул на пол.


В момент выстрела Сталин вскрикнул и отпрянул, закрыв лицо руками. Теперь он медленно опустил руки и посмотрел на свою грудь, ища рану, от которой, он был уверен, он должен был пострадать. Он лихорадочно провел пальцами вверх и вниз по рукам и провел кончиками пальцев по щекам в поисках крови. Ничего не найдя, Сталин начал смеяться. Он подошел к умирающему Барабанщикову и начал жестоко пинать его.


Партизан был все еще жив, но он едва дышал. Он продолжал моргать глазами, как будто хотел рассеять тьму, которая надвигалась на него.


"Товарищ Сталин. . " мягко сказал Киров.


Непристойно хихикая, Сталин продолжал тыкать ногой в живот мужчины, куда вошла пуля, пока носок его ботинка из телячьей кожи не стал скользким от крови.


"Хватит!" Голос Пеккалы взорвался.


Только теперь Сталин сделал паузу. Он резко повернул голову и уставился на инспектора, в его желто-зеленых глазах светилось безумие. "Грязные партизаны!" - прорычал он. "Я сотру их всех с лица земли".


"За этим не стояли партизаны", - сказал Пеккала.


"Тогда кто был?" Сталин потребовал.


"Адмирал Канарис".


При звуке этого имени Сталин замер. "Канарис", - прошептал он, и выражение ужаса промелькнуло на его лице. Он отошел от Барабанщикова, обошел стол и сел в свое кресло. Дрожащими руками Сталин зажег сигарету, горящий кончик потрескивал, когда он втягивал дым в легкие. Медленно безумие исчезло из его глаз. "Ты чертовски долго добирался сюда", - сказал он.


Двое охранников скользнули в комнату с автоматами наготове. Они в замешательстве оглядывались по сторонам, пока их взгляды не остановились на партизане.


Барабанщиков был мертв, его когтистые руки все еще зажимали рану.


Крики эхом разнеслись по коридору, когда еще больше охранников бросились вверх по лестнице, карабкаясь в своих подкованных ботинках.


"Отошлите всех остальных, " приказал Сталин, " а вы двое можете расхлебывать этот бардак". Он указал на тело партизана, оставляя в воздухе дымок от своей сигареты.


Охранники выволокли Барабанщикова за ноги, измазав красный ковер кровью более темного оттенка.


"Поскребичев!" Сталин позвонил в приемную.


Мгновение спустя секретарша выглянула из-за угла. Как только он услышал выстрел, он заполз под свой стол и остался там. Только когда охранники вбежали в комнату Сталина, он почувствовал, что можно безопасно выйти. "Да, товарищ Сталин?" спросил он дрожащим голосом.


"Отправь сообщение Ахатову. Скажи ему, что в его услугах больше не нуждаются." Сталин в последний раз затянулся сигаретой, прежде чем затушить ее в своей и без того переполненной пепельнице. "Майор Киров, " сказал он так небрежно, как только мог, " я должен поблагодарить вас".


"Ты должен ему больше, чем это", - сказал Пеккала, прежде чем Киров успел ответить.


Сквозь стиснутые зубы Сталину удалось улыбнуться. "Я вижу, что время, проведенное тобой среди дикарей, никак не улучшило твои манеры".


" Инспектор, " поспешно сказал Киров, " машина ждет."


"Конечно, иди, Пеккала". Сталин отмахнулся от него. "Только на этот раз не так далеко".


*


В тот вечер, после посещения своей квартиры, где он принял свою первую горячую ванну более чем за год, Пеккала вернулся в свой офис. Когда он поднимался по лестнице в офис на пятом этаже, зимний закат отбрасывал свой медный свет на пыльные оконные стекла, освещая облупившуюся краску на перилах и потертые деревянные ступени под его ногами. Это было так знакомо ему, что на мгновение все время, прошедшее с тех пор, как он в последний раз ступал сюда, показалось ему не более материальным, чем тонкая ткань сна.


Когда Пеккала поднялся на четвертый этаж, он почувствовал запах еды. "Шашлык", - пробормотал он себе под нос. Ягненок на гриле, маринованный в гранатовом соке и подаваемый с зеленым перцем поверх риса, был одним из его любимых блюд. Затем он вспомнил, что сегодня пятница.


Киров не забыл их старый ритуал - ужин, приготовленный на дровяной плите в их офисе в конце каждой недели.


Пеккала улыбнулся, открывая дверь, поворачивая старую медную ручку кончиками пальцев движением настолько отработанным, что оно не требовало сознательной мысли.


Внутри ждал Киров. "Ты как раз вовремя", - сказал он. Он убрал со столов и стащил их вместе, чтобы получился стол. На столах, голые деревянные поверхности которых были испачканы накладывающимися друг на друга кольцами от бесчисленных стаканов чая, стояли тяжелые белые тарелки с едой.


Елизавета тоже была там, сжимая в руках блюдо с пельменями с начинкой из джема - подарок сержанта Гаткиной.


"Скажи Изумрудному Глазу, " прошептала Гаткина на ухо Елизавете, - что там, откуда они пришли, есть еще!"


" Надеюсь, вы не удивлены, увидев меня здесь, инспектор, " нервно сказала Елизавета, ставя блюдо на стол.


"Я был бы удивлен, если бы это было не так", - ответил Пеккала.


"Прежде чем мы сядем за стол, " сказал Киров, потирая руки, " я должен сделать объявление".


"Вы двое собираетесь пожениться".


Киров закатил глаза. "Ты мог бы, по крайней мере, притвориться, что не догадался".


"Ты бы мне не поверил, даже если бы я попытался", - заметил Пеккала. "Кроме того, " он кивнул на Елизавету, " она носит кольцо".


"Я подумала, заметишь ли ты", - сказала она, протягивая ему руку, чтобы он увидел.


" Это всего лишь маленький бриллиант, " пробормотал Киров, " но так уж обстоят дела...


"Маленький!" Взяв Елизавету за руку, Пеккала изучал кольцо. "Я едва могу его разглядеть".


Елизавета отдернула руку. "Почему ты говоришь такие вещи?" - потребовала она, гнев нарастал в ее голосе.


"Потому что я думаю, что ты можешь сделать лучше", - сказал Пеккала. Говоря это, он достал из кармана грязный носовой платок и бросил его на стол.


"И что нам с этим делать?"


"Рассматривай это как подарок".


"Ты сумасшедший!" - сказала Елизавета. "Я всегда говорил, что ты был." Она схватила носовой платок и бросила его в Кирова. "Избавься от этой мерзкой твари!"


"Ну вот", - сказал Киров, поймав платок. "Я уверен, что этому есть логическое объяснение", - добавляет более тихим голосом, - "хотя, что это могло бы быть. . Он снял с плиты одну из круглых железных пластин и как раз собирался бросить платок в огонь, когда заметил узел, завязанный в одном из углов. Поставив железную тарелку на место на плите, он начал отдирать скомканную тряпку, пока что-то не выпало и не загремело по полу.


"Что это?" - спросила Елизавета.


Киров наклонился и всмотрелся в предмет. "Это похоже на бриллиант", - прошептал он.


Теперь Елизавета пришла посмотреть. "Это бриллиант. Это самый большой бриллиант, который я когда-либо видел!"


Удовлетворенно ухмыляясь, Пеккала наблюдал за их изумлением.


Киров наклонился и поднял драгоценный камень. "Где, черт возьми, вы это взяли, инспектор?" - спросил он, держа бриллиант между большим и указательными пальцами.


"От старого знакомого", - ответил Пеккала и, говоря это, подумал о Максимове, отправляющемся в одиночестве через замерзшее озеро. "Я думаю, он хотел бы, чтобы это было у тебя".


Елизавета приложила руку ко лбу. "И я только что назвал тебя сумасшедшим, не так ли?"


"Из того, что я слышал, " ответил Пеккала, " ты назвал меня хуже этого".


Елизавета повернулась и свирепо посмотрела на Кирова.


Киров открыл рот, но телефон зазвонил прежде, чем он смог заговорить.


Его резкий грохот напугал всех в комнате.


Пеккала поднял трубку.


"Держитесь товарища Сталина!" Пронзительная команда Поскребичева сверлила его ухо.


Пеккала терпеливо ждал.


Мгновение спустя тихий голос прошелестел сквозь помехи, как шепот в темноте. "Это ты, Пеккала?"


"Да, товарищ Сталин".


"Я подумал, что вам, возможно, будет интересно узнать, - сказал Сталин, - что командир Чаплинский смог договориться с партизанами о прекращении огня. Они сложили оружие. Эти люди, возможно, не осознают этого, Пеккала, но они обязаны тебе своими жизнями."


"Это Барабанщиков заслуживает похвалы", - ответил Пеккала.


"Барабанщиков!" Сталин что-то бормотал в телефонную трубку. "Этот предатель получил именно то, что заслужил, и я намерен сообщить этим партизанам, что за человек руководил ими".


"Почему ты думаешь, что они тебе поверят?"


"Они должны! Это правда."


"И когда вы скажете им, что он был застрелен в Кремле комиссаром Красной Армии, находясь под вашей личной защитой - все это правда, - как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем они снова возьмутся за оружие?"


Наступила пауза. "Возможно, вы правы", - признал Сталин. "И что ты предлагаешь мне с этим делать?"


"Дайте Барабанщикову медаль", - сказал Пеккала. "Самый высокий, который у тебя есть".


"Что?" - прорычал Сталин. "Ты забыл, что он только что пытался убить меня?"


"Вы бы предпочли, чтобы адмирал Канарис точно знал, как близко он подошел к тому, чтобы ликвидировать вас, - спросил Пеккала, - или вы бы предпочли, чтобы он думал, что его предал человек, который был верен вам все это время?"


В наступившей тишине Пеккала услышал шорох, когда Сталин провел ногтями по щетине на подбородке. "Очень хорошо", - пробормотал он наконец. "С этого момента я объявляю товарища Барабанщикова героем Советского Союза".


"Это все, товарищ Сталин?" Пеккала взглянул на пар, поднимающийся от еды на столе.


"На самом деле, этого не произойдет. Есть кое-что, что мне нужно знать."


" Да? - спросил я.


"Если бы ты вошел в эту комнату на пятнадцать секунд позже, я был бы сейчас мертв. Ты знал это, но все равно вошел."


"Да".


"Почему ты оставил меня в живых, Пеккала, после всего, что я тебе сделал?"


"Вы действительно хотите услышать ответ, товарищ Сталин?"


Последовала долгая пауза. "Нет", - сказал Сталин. "Если подумать, может, я и не знаю". Не сказав больше ни слова, он повесил трубку. На мгновение Сталин обвел взглядом свой кабинет, красные бархатные шторы, портрет Ленина на стене и старые напольные часы, безмолвно стоящие в углу, словно желая убедиться, что все так и должно быть. Затем он открыл ящик своего стола, достал банку сардин в томатном соусе и открутил крышку маленьким металлическим ключиком. Он снял куртку, закатал рукава и заправил большой серый носовой платок за воротник. Но прежде чем приступить к трапезе, Сталин снял наушники, с помощью которых он слушал разговор в кабинете Пеккалы. Он дождался точного момента, когда они сели за стол, прежде чем приказать Поскребичеву позвонить. Теперь, когда Сталин услышал звон столовых приборов о тарелки, он отправил в рот одну из жирных сардин без головы. Пока он жевал, он почувствовал, как мягкие кости раздавливаются между его зубами. Остановившись, чтобы слизнуть крошечную блестящую рыбью чешую с кончиков пальцев, Сталин представил, что он там, среди них, в этой уютной маленькой комнате, разделяет тепло и смех.


Сэм Истленд


Красный мотылек


Россия


Август 1941


В тысяче футов над русским фронтом


В тысяче футов над русским фронтом немецкий самолет-разведчик лавировал среди облаков в поисках места для посадки. Этим самолетом был Fiesler 156, чьи широкие крылья и веретенообразные стойки колес принесли ему прозвище "Аист". Пилот, Ханно Кош, был капитаном люфтваффе. Рядом с ним, нервно сжимая портфель, сидел лейтенант войск СС по имени Карл Хаген.


За час до этого "Аист" вылетел с передовой оперативной базы группы армий "Север", расположенной недалеко от города Луга, направляясь на полосу газона возле деревни Выриста, недалеко по воздуху на северо-восток.


Кощ наклонил самолет и прищурился на землю внизу, ища какой-нибудь контур земли, который соответствовал схеме полетного плана, прикрепленной к картографической доске у него на колене. "Я этого не вижу", - сказал он.


"Может быть, нам следует повернуть назад", - ответил Хаген, крича, чтобы его голос был слышен через шум двигателя.


"Слишком поздно", - ответил пилот. "Я дал тебе этот шанс полчаса назад, а ты отказался. Теперь у нас недостаточно топлива, чтобы вернуться в Лугу. Если мы не сможем найти взлетно-посадочную полосу в Выристе, наш единственный шанс - сесть в поле и начать ходить."


Аист вздрогнул, пролетая через зону турбулентности, заставив Хагена еще крепче сжать портфель.


"В любом случае, что там внутри?" - спросил Кощ.


"Я должен кое-что передать".


"Да, но что?"


"Если ты хочешь знать, это картина".


"Ты имеешь в виду какое-нибудь бесценное произведение искусства вроде Рембрандта или что-то в этом роде?"


"Да, бесценный. Рембрандта нет."


"Могу я посмотреть на это?"


"Я не думаю, что смогу это сделать".


" Да ладно тебе! " настаивал Кощ. "Просто чтобы я мог знать, почему я рисковал своей жизнью в течение последнего часа".


Хаген на мгновение задумался над этим. "Ну, я полагаю, посмотреть не повредит". Он расстегнул латунную защелку портфеля, достал холст в маленькой деревянной рамке и показал его Кощу.


"Будь я проклят", - сказал Кощ. "Что это? Бабочка?"


"На самом деле, - ответил Хаген, - я полагаю, что это мотылек".


"Не выглядит таким уж особенным". Кощ пожал плечами. "Но, полагаю, я не любитель искусства".


"Мне это нравится не больше, чем тебе", - сказал ему Хаген, убирая картину обратно в портфель и снова застегивая защелку. "Все, чего я хочу, это избавиться от этой штуки, и тогда, я надеюсь, мне никогда больше не придется садиться в самолет. Я не такой, как ты. Я ненавижу летать. Я не подписывался на то, чтобы быть птицей."


"Ты недолго будешь птицей, " сказал ему Кощ, " и я тоже, с горючим, которого хватит еще на пять минут полета".


"Как мы могли не попасть на аэродром?" потребовал ответа Хаген.


"В этих облаках мы могли бы не заметить весь Берлин!" Кощ зарычал от разочарования. "Это бесполезно, лейтенант. Я должен начать искать место для нашей посадки." С этими словами он начал постепенное снижение сквозь облака. Капли дождя усеяли плексигласовый козырек. Под ними проплывали соломенные крыши русской деревни, выбеленные стены домов тепло светились в свете летнего вечера. От деревни во всех направлениях простирались аккуратно засеянные поля пшеницы, ячменя и ржи, разделенные красновато-коричневыми грунтовыми дорогами. Не было никаких признаков людей. То же самое было и с другими деревнями, над которыми они пролетали за последний час. Казалось, что все население растворилось в воздухе.


- Что это? - спросил я. - Крикнул Хаген. "Там, внизу! Смотри!"


Проследив за взглядом Хагена, Кош мельком увидел широкое пространство ухоженной травы, прорезанное декоративными дорожками. В начале этого парка стояло огромное здание, выкрашенное в синий и белый цвета, с, должно быть, сотнями окон, вставленных в позолоченные рамы, которые ослепительно поблескивали на фоне яркой зелени внизу. Другое огромное здание, на этот раз менее богато украшенное, стояло в стороне. Другие, меньшие сооружения располагались на территории, наряду с несколькими большими прудами. За мимолетным восхищением Коща красотой архитектуры последовал выброс адреналина в кишечник, когда он осознал, как далеко они отклонились от своего первоначального курса.


"Это красиво", - несколько неохотно признал Хаген. "Я не знал, что такие вещи еще существуют в России. Это почти похоже на дворец."


"Это дворец!" - ответил Кощ. "Это старая деревня Царское Село, которую Советы теперь называют Пушкин. Все это внизу когда-то было летней усадьбой царя Николая II. Здесь есть Екатерининский дворец, Александровский дворец, Ламский пруд и Китайский театр. Я узнал о них на курсе архитектуры, который посещал в университете."


"Теперь, когда мы знаем, где мы находимся, - сказал Хаген, - насколько мы близки к тому, где должны быть?"


Кощ опустил взгляд на свою карту. "Согласно этой карте, мы почти в тридцати километрах позади русских линий".


"Тридцать километров!" Хаген взорвался. " Вы не понимаете, капитан, эта картина...


Кощ не дал ему закончить. "Если мы пойдем курсом с севера на северо-запад, то, возможно, сможем добраться до наших позиций до того, как у нас закончится топливо". Резко накренившись, Кош повернул маленький самолет-разведчик на запад, взяв курс, который вел его прямо над обширной крышей Екатерининского дворца.


"Это выглядит заброшенным", - сказал Хаген, прижимаясь лбом к тяжелому плексигласу бокового окна. "Куда они все подевались?"


Внезапно самолет накренился, как будто налетел на невидимую стену. Этот толчок сопровождался звуком, который напомнил Хагену о камешках, которые он горстями бросал в сарай из гофрированного железа в глубине сада своего дедушки. "Что случилось?" - крикнул он. - Что происходит? - спросил я.


Кощ не ответил. Он был слишком занят, пытаясь удержать самолет устойчивым.


Ярко-желтые трассы, похожие на метеоритный дождь, проносились мимо крыльев. Пули просвистели сквозь фюзеляж. В следующее мгновение из капота полилась белая струя испаряющейся охлаждающей жидкости.


Стрельба стихла, когда они очистили территорию дворца.


" Должно быть, мы вне зоны досягаемости, " с надеждой сказал Хаген.


"Слишком поздно", - сказал ему Кощ. "Ущерб уже нанесен".


"Что ты имеешь в виду? Мы все еще летим, не так ли?"


"Мы должны приземлиться сейчас, " ответил Кощ, " пока двигатель не загорелся. Ищите поле или дорогу, не окаймленную телеграфными проводами."


"Мы в тылу!"


"На земле у нас есть шанс. Если мы останемся здесь еще немного, у нас ничего не останется."


Прошло несколько секунд. Двигатель "Аиста" начал шипеть, когда индикатор температуры поднялся на красный.


"А что насчет этого?" - спросил Хаген, указывая сразу за правое крыло. "Это взлетно-посадочная полоса?"


Кощ вглядывался сквозь размытое, измазанное гликолем ветровое стекло. "Я думаю, это так! Это довольно грубо, но я думаю, что смогу нас хорошо провести."


" Слава Богу, " пробормотал Хаген.


Кощ рассмеялся. "Я думал, вы, эсэсовцы, не верите в Бога".


"Я поверю во что угодно, что безопасно опустит меня на землю".


Аист кружил над аэродромом. В дальнем конце взлетно-посадочной полосы стоял ангар, его крыша была выкрашена в тускло-оливково-зеленый цвет и покрыта черными фигурами, похожими на амеб, для маскировки сверху.


Кощ выровнял самолет для окончательного захода на посадку, опустил закрылки, чтобы сбросить скорость, сбросил газ и зашел на посадку.


Самолет один раз подпрыгнул на своих похожих на ходули ногах, затем опустился на землю. Серебристые струйки воды разбрызгались между травой и шинами.


Пилот заглушил двигатель, и Fiesler остановился, не оставляя свободного места на короткой взлетно-посадочной полосе. Когда размытый диск пропеллера, заикаясь, остановился. Кощ прижал руку к серебристому металлическому диску у себя на груди, который соединял четыре ремня безопасности, повернул его влево и затем расстегнул зажимы.


Хаген все еще боролся со своими ремнями, один из которых запутался под кожаной кобурой пистолета P38 офицера СС.


Кощ протянул руку и отстегнул ремень безопасности Хагена.


Откинув купол, Кощ выбрался из самолета и спрыгнул на землю, за ним последовал Хаген.


Двое мужчин начали оглядываться вокруг. Двери ангара были закрыты, но свежие следы автомобиля показывали, что это место недавно посещали. Дождь все еще тихо падал.


" Если мы будем двигаться быстро, " сказал Кощ, " то через несколько часов наткнемся на наши собственные позиции. Русские, должно быть, видели, как мы падали, но, если повезет, они будут так заняты отступлением, что у них не будет времени беспокоиться о нас."


Звук скрежещущего металла заставил их подпрыгнуть. Оба мужчины обернулись и увидели, как двери ангара открываются. Из темноты появилось лицо, а затем на свет вышел мужчина. Он был офицером Красной Армии. Нельзя было ни с чем спутать его гимнастерку цвета гнилого яблока, красную звезду с эмалью на фуражке и автоматический пистолет Токарева, который он сжимал в правой руке. Поперек его талии был пристегнут толстый коричневый кожаный ремень, на котором висела кобура для его пистолета.


Теперь из темноты появились еще двое мужчин. Они были в касках и с винтовками Мосина-Нагана, длинные крестообразные штыки на которых блестели в медных лучах вечернего солнца.


Хаген бросил портфель и вытащил Р38 из кобуры.


"Ты с ума сошел?" - прошипел Кощ, поднимая руки в воздух. "Их трое, и, возможно, еще больше внутри того ангара. Мы не можем вернуться сейчас. У нас нет выбора, кроме как сдаться."


Увидев, что один из немцев выхватил оружие, русский офицер внезапно остановился. Он поднял пистолет и рявкнул команду. Двое мужчин позади него прицелились из своих винтовок.


"Ты был прав", - прошептал Хаген.


Кощ повернулся к нему, его глаза расширились от страха. - По поводу чего? - спросил я.


"Я не верю в Бога". С этими словами Хаген приставил пистолет к голове Коща сбоку и нажал на спусковой крючок.


Кощ упал так быстро, как будто земля поглотила его.


Затем, пока русские смотрели на это с изумлением, Хаген приставил ствол Р38 к своим передним зубам, закрыл глаза и выстрелил.


Была поздняя ночь


Была поздняя ночь.


Пеккала лежал на полу своей крошечной квартиры в Москве, все еще одетый в свою одежду и ботинки. У дальней стены, аккуратно застеленная, с дополнительным одеялом, сложенным в конце, стояла его кровать. Он никогда не спал в нем, предпочитая вместо этого половицы. Он также не носил пижаму, поскольку она слишком сильно напоминала ему одежду, известную как рубашку, которую его заставляли носить в тюрьме. Пальто, свернутое под головой в качестве подушки, было его единственной уступкой комфорту.


Он был высоким, широкоплечим мужчиной, с прямым носом и крепкими белыми зубами. Его глаза были зеленовато-карими, радужки имели странный серебристый оттенок, который люди замечали, только когда он смотрел прямо на них. В его коротких темных волосах пробивалась седина, а скулы были отполированы годами пребывания на ветру и солнце.


Он уставился в потолок, как будто искал что-то в тусклой белой краске. Но его мысли были далеко. В тот самый момент он мысленно прокладывал маршрут по железной дороге из Киева через всю Россию во Владивосток на тихоокеанском побережье. Он отметил в уме каждую остановку по пути, места, где ему нужно будет пересесть на другой поезд, и время каждой пересадки. Пеккала не собирался на самом деле совершать поездку, но он начал запоминать расписание поездов, чтобы помочь себе засыпать по ночам. Приобретя весь двадцатичетырехтомный свод расписаний советской государственной железнодорожной системы, который он держал на полке в своем кабинете, Пеккала теперь знал время отправления и прибытия почти каждого поезда в России.


Он только что вышел на платформу в городе Пермь, и теперь ему оставалось пятнадцать минут ждать поезда на Омск, когда рядом с дверью раздался звонок, означающий, что кто-то на улице внизу ждет, чтобы его впустили в здание.


Пеккала внезапно сел, путешествие испарилось из его головы.


Ворча, он поднял револьвер, лежавший у его головы. Это был английский "Уэбли" 455 калибра, подаренный самим царем Николаем. Когда Пеккала спустился на пять лестничных пролетов на улицу, он убрал пистолет обратно в кобуру, которую держал на ремне на груди. Кобура была сконструирована таким образом, что револьвер лежал почти горизонтально поперек того места, где две стороны его грудной клетки соединялись, образуя перевернутую букву V. Снаряжение было изготовлено по собственным спецификациям Пеккалы мастером-оружейником Эмилио Сагреди, оружейником Николая II. Угол, под которым держался пистолет, требовал идеальной посадки в кобуре. Чтобы добиться этого, Сагреди смочил кожу в соленой воде, поместил оружие в кобуру, а затем позволил коже высохнуть вокруг пистолета. В результате получилась настолько идеальная посадка, что для удержания оружия на месте не потребовались ни клапан, ни фиксирующий ремень. Необычный угол, под которым был установлен пистолет, позволил Пеккале выхватить, прицелиться и выстрелить одним плавным движением. Это не раз спасало ему жизнь. Одна заключительная модификация, внесенная в предложение самого Сагреди заключалось в отверстии размером с булавку, просверленном в верхней части ствола сразу за мушкой переднего лезвия. Большой патрон калибра 455, используемый в "Уэбли", означал, что при выстреле пистолет будет значительно прогибаться. Это требовало от пользователя фиксировать и перенацеливать оружие каждый раз, когда он нажимал на спусковой крючок. Регулировка Сагреди позволяла при выстреле выпускать небольшое давление вертикально через точечное отверстие, в результате чего при каждом выстреле ствол опускался вниз именно в тот момент, когда сила вылетающей пули заставляла ствол подниматься вверх. Две противоборствующие силы позволили Пеккале более устойчиво держать пистолет и, таким образом, прицелиться для следующего выстрела быстрее и точнее, чем он мог бы сделать в противном случае.


Во время ареста Пеккалы морозной зимней ночью 1917 года на российско-финской границе большевистские милиционеры, стащившие его с поезда, конфисковали и пистолет, и кобуру. Как только личность Пеккалы была установлена, его перевезли прямо в тюрьму в Петрограде. Там Пеккала подвергся неделям пыток, прежде чем его отправили в ГУЛАГ Бородок, в долину Красноголяна.


Пеккала не знал, что Сталин приказал доставить "Уэбли" ему лично. Он слышал об оружии, рукояти которого из цельной меди были добавлены королем Георгом V, когда английский монарх первоначально подарил его своему двоюродному брату царю. Размер, вес и мощность пистолета оказались, по словам царицы, слишком "соважными" для более тонких чувств царя, и поэтому он подарил его Пеккале. Сталину не терпелось увидеть это оружие, и он подумывал сохранить его для собственного использования.


Неохотно "Уэбли" вместе с кобурой был отдан милиционером, который забрал его во время ареста Пеккалы. Получив пистолет, Сталин удалился в свою каюту и тайно примерил кобуру. Но это новое сочетание человека и оружия не оказалось успешным. Сталин всегда питал отвращение к тяжелой одежде или любому предмету одежды, который ограничивал его движения. Это было особенно верно в отношении его ботинок, которые он сшил на заказ из тонкой лайковой кожи, обычно предназначенной для перчаток. Несмотря на то, что он плохо подходил для прогулок по улицам Москвы, Сталин редко выходил пешком, и ему не нужно было беспокоиться о том, что он замерзнет посреди русской зимы. Всего через несколько минут вес пистолета и теснота кобуры заставили Сталина отказаться от идеи оставить их себе.


Однако, вместо того, чтобы избавиться от "Уэбли", Сталин поместил его на хранение. Причина такой защиты заключалась в том, что даже когда Сталин отправил Пеккалу на верную смерть в печально известный ГУЛАГ, он ни в коем случае не был убежден, что Сибирь может убить этого человека. Однако одно Сталин знал наверняка: навыки личного следователя царя окажутся ему чрезвычайно полезными, если Пеккалу когда-нибудь удастся убедить использовать их на службе Революции.


Прошло девять лет, прежде чем наконец представилась такая возможность, когда недавно повышенный в звании лейтенант Киров прибыл в Бородок с предложением освободить Пеккалу из леса, который был его тюрьмой. Киров, который с тех пор стал помощником Пеккалы в Бюро специальных операций, вернул ему не только "Уэбли" и кобуру к нему, но и значок, который был знаком службы Пеккалы царю.


Значок был сделан из диска из чистого золота, шириной с его мизинец. По центру проходила полоса белой эмалированной инкрустации, которая начиналась с точки, расширялась, пока не заняла половину диска, и снова сужалась до точки с другой стороны. В середину белой эмали был вделан большой круглый изумруд. Вместе белая эмаль, золото и изумруд образовали безошибочно узнаваемую форму глаза. Как царскому следователю, Пеккале была предоставлена абсолютная власть. Даже собственная секретная служба царя, Охранка, не смогла допросить его. За годы службы Романовым Пеккала стал известен всем как единственный человек, которого никогда нельзя было подкупить, или купить, или запугать. Не имело значения, кем ты был, насколько богат или со связями. Никто не стоял выше Изумрудного Глаза, даже сам царь.


После освобождения Пеккалы из ГУЛАГа он заключил непростой союз с правителем Советского Союза.


Сталин, со своей стороны, всегда знал, что Пеккала был слишком ценен, чтобы его ликвидировали, как это было с миллионами других.


Возле квартиры Пеккалы


За дверью квартиры Пеккалы, ссутулив плечи под дождем, стоял майор Киров. Он был высоким и худым, с высокими скулами, которые придавали ему выражение постоянного удивления.


Их машина, Эмка модели 1939 года, ждала у обочины, двигатель работал, дворники на ветровом стекле подергивались, как усики какого-то нервного насекомого.


"Твой пояс перевернут", - сказал Пеккала, выходя из здания.


Киров опустил взгляд на латунную пряжку, на которой вырезанный узор в виде пятиконечной звезды, украшенной серпом и молотом, действительно был повернут не в ту сторону. "Я все еще наполовину сплю", - пробормотал он себе под нос, расстегивая ремень и правильно застегивая его.


"Это Кремль?" - спросил Пеккала.


"В это время ночи, - ответил Киров, - это всегда Кремль".


"Когда Сталин ожидает, что мы будем спать?" - проворчал Пеккала.


"Инспектор, вы лежите на полу в одежде, время от времени впадая в бессознательное состояние, а в промежутках запоминаете железнодорожные расписания. Это не считается сном. Где это было на этот раз? Минск? Тбилиси? Все ли поезда ходили вовремя?"


"Владивосток", - ответил Пеккала, направляясь к "Эмке" и застегивая свое тяжелое шерстяное пальто, спасаясь от холода этой сырой ночи. Пересадка в Рязани и Омске. И мои поезда всегда приходят вовремя."


Киров покачал головой. "Я не могу решить, гениально это или безумно".


"Тогда не делай этого".


"Не делать что?"


"Решай", - ответил Пеккала, забираясь на пассажирское сиденье и закрывая дверь. Оказавшись в Эмке, он вдохнул затхлый запах кожаных сидений, смешанный с вонью кировского трубочного табака.


Киров сел за руль, включил передачу, и они тронулись в путь по неосвещенным улицам.


"Чего он хочет?" - спросил Пеккала.


" Поскребычев что-то говорил о бабочке."


Поскребычев, личный секретарь Сталина, был невысоким человеком с покатыми плечами, лысиной на макушке и лентой из редеющих волос, которую носили как венок из листьев римского императора. Поскребычева, который носил круглые очки, почти вплотную прилегающие к глазным яблокам, редко видели без его скучной коричневато-зеленой униформы, с коротким воротничком цвета мандарина, плотно застегнутым у горла, как будто это было единственное, что не давало его голове отвалиться. Каким бы непримечательным он ни был внешне, должность помощника Верховного лидера Советского Союза Поскребичева наделила его необычайной властью. Любой, кто хотел увидеть Сталина, должен был сначала иметь дело с Поскребичевым. За эти годы это влияние нажило ему бесчисленное количество врагов, но ни один из них не был готов действовать в соответствии с этим, рискуя потерять аудиенцию у Сталина.


" Бабочка? " прошептал Пеккала.


"Что бы это ни было, инспектор, это должно быть важно. Он попросил о встрече с тобой наедине."


Некоторое время никто из них не произносил ни слова. Фары "Эмки" прорезали бледный туннель в ночи, струи дождя, словно шелковые вуали, развевались за ними в темноте.


"Я слышал по радио, что Нарва сегодня перешла к немцам", - заметил Киров, желая нарушить молчание.


"Это третий город меньше чем за неделю".


Вдалеке, над шиферными крышами, поблескивающими, как рыбья чешуя, под иссиня-черным небом, Пеккала мог видеть купола собора Василия Блаженного и Кремля. По всему городу острые когти прожекторов прочесывали небо в поисках немецких бомбардировщиков.


Ранее в тот день


Ранее в тот день выжившим военнослужащим 5-го зенитного отделения 35-й стрелковой дивизии Красной Армии было приказано занять оборонительные позиции на территории Царского Села. После двух месяцев боев подразделение сократилось до четырех человек, одного пулемета "Максим" и одной 25-мм зенитной установки, которую буксировал армейский грузовик ЗиС-5.


Неделями они путешествовали по местности, которую война вскрыла, как медицинский труп. Смерть была повсюду, она лежала, скомканная, в канавах Осмино, лениво плавала и раздувалась в озере у Кикерино и была расклевана воронами на ячменных полях Гатчины. На этом маршруте большинство их машин либо вышли из строя, либо превратились в тлеющие груды из-за налетов "Мессершмиттов" на бреющем полете.


За отделение отвечал комиссар Сирко, кадровый офицер с маленькими враждебными глазками, бритой головой и двумя складками жира там, где его шея соединялась с задней частью черепа.


Вторым по старшинству был сержант Рагозин, чей глубокий и обнадеживающий голос не подходил костлявому мужчине с узким лицом, которому он принадлежал. Не имея никакой военной выправки, Рагозин выглядел как пугало в мешковатых бриджах для верховой езды и кителе с расклешенной талией, которые составляли его военную форму. В прошлой жизни Рагозин был диктором радио и вел воскресное вечернее музыкальное шоу на Московском радио. В течение 1930-х годов, когда список одобренных песен сокращался, рос и сокращался снова без какой-либо схемы, понятной Рагозину, он снова и снова исполнял одни и те же мелодии, пока, наконец, в 1938 году власти не запретили ему выходить в эфир. Убежденный, что вскоре его осудят за антисоветские настроения, он совершил единственный патриотический поступок, который мог придумать, и записался в русскую армию, как только началась война.


Заряжающий орудия капрал Баркат, фермер, выращивавший клубнику на Украине, был мужчиной с покатыми плечами, выпирающим кадыком, нервными, женоподобными руками и отрывистым смехом, из-за которого его смех звучал так, как будто он пытался выкашлять рыбью кость.


Последним и самым низкоранговым членом отряда был стрелок Стефанов. В его обязанности входило обслуживать оружие, водить грузовик и следить за радиосвязью, что почти ничего не оставляло другим делать, кроме как жаловаться и есть свои пайки.


Стефанов был мужчиной крупного телосложения, лопатки которого висели на спине, как бычье ярмо. Его волосы, которые обычно росли густыми и вьющимися, были выбриты на манер всех солдат Красной Армии. Из-за этой лысины его большие круглые глаза казались огромными, как блюдца, и придавали ему возмущенное выражение совенка, которого вытолкнули из гнезда. Подобно Рагозину и Баркату, Стефанов не был кадровым военным. Его призвали в армию в первую неделю войны. С тех пор Стефанову пришло в голову, что даже если это не его первая работа, то, скорее всего, она станет для него последней. Мягкий, тихий Стрелок мало что мог сказать в свое оправдание, настолько мало, что другие члены секции задавались вопросом, не был ли он умственно отсталым. Стефанов точно знал, что они думают о нем, и он позволил им продолжать так думать, а не объяснять сложное прошлое, которое вынудило его использовать это молчание в качестве баррикады против их любопытства.


Вместо этого он принял странное дружеское отношение, которое мужчины часто испытывают к машинам, особенно к грузовику ЗиС-5, с его деревянными решетчатыми бортами и фарами, которые выступали из-под капотов колес, придавая автомобилю надменный, академический вид. Двадцать пять боковых вентиляционных отверстий на его капоте, которые напоминали линию костяшек домино, вечно падающих назад, но никогда не складывающихся полностью, были ему теперь настолько знакомы, что, казалось, врезались в его плоть.


Не успели бойцы занять отведенные им позиции на территории Царского Села, как они услышали вой двигателя небольшого самолета.


"Вот оно!" - прокричал чей-то голос. Мгновение спустя Баркат пронесся вприпрыжку по земле и затормозил перед Стефановым. Он указал на небо над Екатерининским дворцом. "Это какой-то разведывательный самолет. Просто маленькая тварь, жужжащая вокруг."


Теперь Стефанов заметил машину. Это был аист. До этого он видел их только на фотографиях. Самолет резко накренился и, казалось, выстраивался в линию, чтобы пролететь прямо над дворцом и через территорию Александровского парка. Если предположение Стефанова было верным, Аист должен был пролететь прямо над их огневой позицией. Он повернулся к Баркату. "Приготовь оружие!" - крикнул он.


Баркат подбежал к 25-мм пушке, сорвал промасленный брезентовый брезент, которым она была накрыта для маскировки, и поднял большой круглый прицел.


Пока Баркат проверял механизм определения дальности, Стефанов подбежал к окопу сержанта Рагозина, который спал под своим дождевиком. "Сержант", вы должны встать!"


"Время ужинать?" - спросил Рагозин, откидывая плащ и с трудом поднимаясь на ноги. Земля оставила потрескавшийся отпечаток на его коже, как глазурь на глиняном горшке.


"Мы заметили немецкий самолет-разведчик", - сказал ему Стефанов.


"Боже мой! Наконец-то цель, по которой мы можем поразить!" Рагозин, пошатываясь, подошел к орудию и занял свое место рядом с запасными патронами, готовый перезарядить 25-мм, как только в нем закончатся патроны. Все еще в полусне, он открыл водонепроницаемый контейнер для хранения и достал пояс с боеприпасами. Тяжелые латунные патроны висели на его предплечьях, как туша змеи.


"Где комиссар Сирко?" - спросил Рагозин.


"Он пошел поискать чего-нибудь выпить!" - Крикнул в ответ Баркат.


Хотя Стефанов много раз стрелял из этого оружия, ему никогда не удавалось сбить самолет. Месяцы, которые он потратил на тренировки с этим пистолетом, который передвигался на маленькой четырехколесной платформе, оказались бесполезными. Его личная фантазия рисовать одну белую полосу за другой вдоль ствола, каждая из которых указывала на сбитый вражеский самолет, начала казаться смехотворно надуманной. Было только одно дело, в котором он стал экспертом, и это было рытье окопов.


Но теперь, наблюдая, как Аист начинает свой пролет над территорией дворца, Стефанов понял, что, возможно, это его шанс изменить тот рекорд неудач. Через несколько секунд, как он и предсказывал, самолет пройдет прямо над головой. С колотящимся в груди сердцем он дослал патрон в казенник и прищурился сквозь паутину прицела.


" Дистанция шестьсот метров, " сказал Баркат, опускаясь на одно колено рядом с ним и регулируя угол наведения пистолета. "Шестьсот и заканчивается".


На лбу Стефанова выступил пот. Он вытер лицо порванным и грязным рукавом. "Установлен на уровне двухсот".


"Это слишком близко!" - ответил Баркат.


Самолет оторвался от крыши Екатерининского дворца и теперь летел над Александровским парком. Он грациозно поводил крыльями из стороны в сторону, пока его обитатели смотрели вниз на территорию.


"Все равно устанавливай!"


" Устанавливаю на уровне двухсот, " подтвердил Баркат.


Стефанов услышал позади себя мягкий металлический шелест Рагозина, поправляющего ремень с запасными патронами.


Самолет нырнул в петлю прицела. На секунду Стефанова поразило, насколько это было похоже на одно из тех неуклюжих длинноногих насекомых, которые обычно запутались в паутине пауков в дровяном сарае у его дома. Он нажал на спусковой крючок.


Тело Стефанова содрогнулось при первом лязгающем выстреле 25-миллиметрового. Трассирующие пули, по одной на каждые пять боевых патронов, описали дугу в небе. Краем глаза Стефанов увидел, как длинные стреляные гильзы вспыхивают медью из отверстия для выброса. С другой стороны ствола лента с патронами скользнула в пистолет.


"Попал!" - крикнул Баркат. "Попал! Бей!"


" Заткнись! " рявкнул Стефанов, хотя он едва мог слышать себя из-за рева оружия.


В этот момент самолет появился над головой, словно из ниоткуда. Тень от его крыльев промчалась мимо них. Стефанов отклонился назад так, что чуть не опрокинулся, успев мельком увидеть черные кресты на нижней стороне его крыльев, прежде чем машина продолжила движение на север.


Только теперь Стефанов отпустил спусковой крючок.


Рагозин был занят перезарядкой пистолета, стараясь не обжечь пальцы о горячий металл казенной части.


Стефанов повернулся к Баркату. "Я действительно попал в цель?"


"Да!" Взволнованно ответил Баркат. "Прямо в двигатель. Крыло, я думаю, тоже."


Пока двое мужчин разговаривали, сверху донесся странный запах. Для Стефанова это пахло жженым сахаром.


Рагозин прекратил то, что он делал. "Это гликоль", - сказал он. Охлаждающая жидкость двигателя. Теперь он далеко не уйдет."


"Я сказал, ты попал в двигатель!" Баркат хлопнул Стефанова по руке.


Стефанов встал со своей огневой позиции, пригнувшись. Его руки дрожали. Затем, не говоря больше ни слова, он повернулся и побежал через лес, направляясь в направлении самолета.


Баркат и Рагозин были слишком поражены, чтобы даже говорить. Они просто смотрели, как он уходит, перебирая коренастыми ногами, пока он не исчез среди деревьев.


"О чем это было?" - спросил Рагозин.


"Я думаю, - ответил Баркат, - он ушел, чтобы закончить работу".


Рагозин не ответил на это. Что-то привлекло его внимание. Он вышел на открытое пространство Александровского парка и встал, уперев руки в бедра, глядя вдаль.


"Что это?" - спросил Баркат.


Рагозин обернулся с выражением изумления на лице. "Я знал, что он пару раз попал в самолет, но мне было интересно, куда попали остальные пули".


"О чем ты говоришь?" потребовал ответа Баркат.


"Стефанов только что вышиб окна в Екатерининском дворце!"


Баркат вышел и встал рядом с Рагозиным. В дальнем конце парка он мог видеть провалы разбитых окон. Зазубренные осколки, оставшиеся в рамах, подмигнули ему, поймав солнечные лучи. "Ну, - сказал Баркат, - в любом случае, он сломал не все из них".


Стефанов с разгону очистил территорию поместья. Несколько солдат с батареи, укрывшихся в своих замаскированных укрытиях в листве, видели, как загорелся самолет, когда он пролетал над парком, но не смогли присоединиться к атаке из-за расположения своих орудий. Теперь, наблюдая за тем, как он пробегает мимо, солдаты не сделали ни малейшего движения, чтобы остановить его, "зная, что человек, движущийся в таком темпе, должно быть, занят какой-то жизненно важной задачей.


Но стрелок Стефанов даже не знал, куда он направляется. Единственной ясной мыслью в хаосе его мозга было найти самолет, который он только что сбил. Он даже не был уверен, что сбил его. Возможно, он был только поврежден и все еще смог бы вернуться к немецким позициям. Может ли самолет продолжать полет без охлаждающей жидкости для двигателя? Стефанов понятия не имел.


Покинув территорию поместья, Стефанов продолжил путь по длинной дороге, ведущей на север. Он больше не бежал, но все еще двигался так быстро, как только мог, осматривая поля, которые простирались по обе стороны дороги в поисках каких-либо признаков вынужденной посадки. В то же время он осматривал горизонт в поисках любых явных признаков дыма на тот случай, если самолет разбился и сгорел.


Двадцать минут спустя Стефанов заметил "Аист", остановившийся возле небольшого ангара на краю взлетно-посадочной полосы с травяной полосой.


Задыхаясь, он сошел с дороги, перебрался через канаву, заросшую полевыми цветами, и, спотыкаясь, выбрался на взлетно-посадочную полосу.


Несколько солдат собрались в круг.


Стефанов направился прямо к ним. Впервые он задался вопросом, что стало с пилотом, и внезапно представил, как он встречается с этим человеком, возможно, даже пожимает ему руку и представляется тем, кто сбил его. Нет, Стефанов передумал. Он не мог пожать руку фашисту. Комиссар может услышать об этом.


Стефанов прошел мимо Аиста, который стоял между ним и группой мужчин. Он был впечатлен тем, что пилоту удалось благополучно посадить его. Вдоль обтекателя виднелся голый металл в тех местах, где пули попали в цель. Стефанов насчитал всего три пробоины и на мгновение устыдился такого небольшого числа, учитывая, что он выпустил из ленты 120 пуль. Это не имеет значения, утешал он себя. Одно попадание или сотня попаданий - все равно, главное, чтобы самолет был сбит.


Солдаты, заметив приближение Стефанова, все повернулись и уставились на него.


Только сейчас Стефанов впервые увидел два тела, распростертых на земле.


Дыхание застряло у него в горле.


"Откуда ты взялся?" - спросил один из солдат.


Стефанов не ответил. Он прокладывал себе путь, пока не оказался прямо над мертвецами. Оба были убиты выстрелом в голову. Их лица были изуродованы так, что Стефанову они напомнили два разбитых глиняных горшка. Он уставился на униформу двух мужчин, серо-голубую тунику офицера люфтваффе и серую походную тунику человека, в котором Стефанов узнал эсэсовца по серебряным молниям на воротнике. На груди эсэсовца лежал кожаный портфель, забрызганный кровью. "Зачем ты это сделал?" - спросил Стефанов. Он посмотрел на мужчин, которые стояли вокруг него. - Они отказались сдаться?"


"Мы их не убивали", - сказал один. "Этот офицер СС бросил на нас один взгляд, а затем застрелил пилота своего самолета".


- Что он сделал? - спросил я. Пот на спине Стефанова начал остывать. Он чувствовал себя оцепеневшим и ошеломленным, как будто ходил во сне и проснулся в незнакомом месте. "Зачем ему это делать?"


"Это то, что мы хотели бы знать", - ответил солдат, - "Тем более, что сразу после этого он вышиб себе мозги. Наш офицер думает, что это как-то связано с тем, что находится в том портфеле. Он отправился на поиски комиссара, который может взять это на себя."


Упоминание комиссара, казалось, вывело Стефанова из транса.


"Кстати, кто ты такой?" - спросил солдат.


"Никто", - ответил Стефанов. "Я никто". Он вышел из круга мужчин и пошел обратно через летное поле. Перебравшись обратно через канаву, он добрался до дороги и начал возвращаться по своим следам к Екатерининскому дворцу. Сначала он только шел, но через минуту Стефанов снова начал бегать.


Когда "Эмка" вкатилась под арку


"Эмка" въехала под арку Спасских ворот Кремля с его декоративными зубцами и черно-золотой башней с часами, вырисовывающейся из туманной ночи. Заехав в тупик на дальней стороне Ивановской площади, Киров припарковал машину и повернул к Пеккале.


"Я подожду вас здесь, инспектор".


" Поспи немного, - ответил Пеккала, выбираясь из "Эмки". Он направился к двери без опознавательных знаков, которую охранял солдат. Когда Пеккала приблизился, солдат щелкнул каблуками со звуком, который эхом отразился от высоких кирпичных стен, и произнес традиционное приветствие: "Доброго здоровья тебе, товарищ Пеккала!"


Это было не только приветствием, но и знаком того, что солдат узнал его и ему не нужно было предъявлять свою идентификационную книжку.


В отличие от сверкающего изумруда, который гарантировал авторитет Пеккалы во времена царя, его рейтинг в Советском государстве состоял из единственного листка бумаги, содержащегося в его паспортной книжке. Эта книга была размером с вытянутую руку мужчины, тускло-красного цвета, с внешней обложкой, сделанной из обтянутого тканью картона на манер старого школьного учебника. На лицевой стороне была изображена советская государственная печать, заключенная в два связанных снопа пшеницы. Внутри, в верхнем левом углу, фотография Пеккалы была прикреплена термосвариванием, в результате чего эмульсия на фотографии растрескалась. Под этим, бледными голубовато-зелеными буквами, были буквы НКВД и второй штамп, указывающий, что Пеккала выполнял специальное задание правительства. Сведения о его рождении, группе крови и идентификационном номере штата заполнили правую страницу.


Большинство правительственных пропускных книжек содержали только эти две страницы, но в книге Пеккалы была вставлена третья страница. На канареечно-желтой бумаге с красной каймой по краю были напечатаны следующие слова:


лицо, указанное в этом документе, действует по прямому приказу товарища Сталина.


не допрашивай и не задерживай его.


ему разрешено носить гражданскую одежду, носить оружие, перевозить запрещенные предметы, включая яды, взрывчатые вещества и иностранную валюту. он может проходить в запретные зоны и может реквизировать оборудование всех типов, включая оружие и транспортные средства.


если он будет убит или ранен, немедленно сообщите в бюро специальных операций.


Хотя эта специальная вставка была официально известна как разрешение на секретные операции, чаще ее называли Теневым пропуском. С его помощью человек мог появляться и исчезать по своему желанию в дебрях правил, которые контролировали государство. Было известно о существовании менее дюжины таких теневых проходов. Даже в рядах НКВД большинство людей никогда его не видели.


Пройдя через дверь без таблички, он поднялся по узкой лестнице на второй этаж, оказавшись в длинном, широком коридоре с высокими потолками. Полы были покрыты коричневато-красным ковровым покрытием, так что его шаги не производили звука. Высокие двери тянулись вдоль стен этого коридора с обеих сторон. Днем все эти двери были бы открыты, и коридор был бы заполнен входящими и выходящими людьми. Но в этот ночной час все двери были закрыты, когда Пеккала направился к большим двойным дверям в дальнем конце, за которыми находилась приемная Сталина. Это было огромное помещение с стенами цвета яичной скорлупы и деревянными дощатыми полами. В центре комнаты стояли три письменных стола. Только один был занят мужчиной, одетым в оливково-зеленую тунику без воротника того же фасона, что носил сам Сталин. Мужчина встал, когда они вошли. "Инспектор".


"Поскребичев".


Пройдя через комнату к кабинету Сталина, Поскребичев постучал один раз и не стал дожидаться ответа. Он распахнул дверь, кивком пригласил Пеккалу войти. Как только Пеккала вошел в комнату, Поскребычев закрыл за ним дверь.


Пеккала оказался в большой комнате с красными бархатными шторами и красным ковром, который покрывал только внешнюю треть пола. В центре была такая же мозаика из дерева, как и в зале ожидания. Стены были оклеены темно-красными обоями, с деревянными перегородками карамельного цвета, разделяющими каждую панель. На этих стенах висели портреты Маркса, Энгельса и Ленина, каждый одинакового размера и, по-видимому, выполненный одним и тем же художником.


У одной стены стоял письменный стол Сталина, у которого было восемь ножек, по две в каждом углу. На столе лежало несколько картонных папок, каждая из которых идеально прилегала к другой, а также кожаный портфель, которого Пеккала никогда раньше не видел. У сталинского кресла была широкая спинка, обитая кожей бордового цвета, прикрепленной к раме латунными гвоздиками.


Кроме письменного стола Сталина и стола, покрытого зеленой скатертью, помещение было скудно обставлено. За исключением больших напольных часов восемнадцатого века, изготовленных английским часовщиком Джоном Элликоттом, которым было позволено завестись, и теперь они молчали, полная желтая луна их маятника покоилась за рифленым стеклянным окошком корпуса.


Красные шторы были задернуты, и свет в комнате исходил от светильника с тремя лампочками, установленного на потолке. Струйка дыма поднималась от сигареты, которую Сталин недавно затушил в латунной пепельнице на своем столе.


Сам Сталин стоял в центре комнаты, спиной к Пеккале, уставившись в стену.


Пеккале потребовалось мгновение, чтобы понять, на что смотрит Сталин.


Между портретами Ленина и Энгельса висела другая картина, гораздо меньшего размера, чем те, что были по обе стороны от нее.


"Возможно, там это выглядело бы лучше, товарищ Сталин".


Сталин повернулся и прищурился на Пеккалу, его глаза покраснели от усталости. "Что ты сказал?"


"Вон там", - повторил Пеккала, указывая на глухую стену за столом Сталина.


"Вы знаете, что это?" - требовательно спросил Сталин, указывая пальцем на картину.


Пеккала шагнул вперед и вгляделся в картину. "Кекропийская моль".


Сталин изумленно покачал головой. "Как так получается, инспектор, " начал он, - что вы не можете ни прокормиться, ни даже одеться, за исключением одежды, которая так давно вышла из моды, что люди регулярно принимают вас за привидение, и все же вы можете сказать мне название этого насекомого?"


"Я часто видел их вокруг дома, где я вырос", - объяснил Пеккала. Он вспомнил долгий путь через лес к месту, где его отец, владелец похоронного бюро в городе Лаппеенранта в восточной Финляндии, построил печь для крематория. Мать Пеккалы однажды дала ему бутерброд и термос с горячим молоком, чтобы отнести его отцу, который всю ночь работал у печи. Четыре тела должны были быть кремированы той ночью, что означало восемь часов ухода за огнем. Неся фонарь, Пеккала отправился по тропинке, глядя прямо перед собой, убежденный, что сосны на сбоку к нему приближались. Подойдя к печи, он обнаружил своего отца раздетым по пояс и сидящим на обрубке бревна. Сначала Пеккала подумал, что мужчина читает книгу, но потом он понял, что его отец просто смотрел на его руки. Позади него печь крематория ревела, как отдаленный гром. Железная дверца духовки была такой горячей, что начала светиться маково-красным. Устремившись в темноту, высокая труба изрыгнула черный дым, который растекся по небу, как будто сам дым породил ночь. Порхая вокруг головы своего отца, Пеккала увидел трех мотыльков, каждый размером с человеческую ладонь. Его отец не обратил на них внимания, даже когда одна упала на его обнаженное плечо, блестевшее от пота из-за жара духовки. Наконец его отец оторвал взгляд от изучения морщин на своей ладони.


"Я вижу, ты не один", - сказал Пеккала.


Его отец улыбнулся. Он осторожно просунул пальцы под мотылька, который приземлился на его плечо, и поднял его в воздух. Затем он подул на насекомое, как будто задувая пламя свечи, и заставил насекомое снова порхать у него над головой. "Гиалофора кекропия", - сказал он Пеккале. "Это древняя порода, неизменная на протяжении тысячелетий".


"Почему они не изменились?" - спросил Пеккала.


"Потому что они уже идеально приспособились к миру, в котором живут. Эти мотыльки составляют мне здесь компанию и напоминают мне о многих несовершенствах человеческой расы."


Хотя с тех пор прошло много лет, Пеккала никогда не забывал характерный узор на их крыльях: два глаза на каждом кончике крыла, четыре красновато-белых пятна и зубчатую линию, которая тянулась по краям, ее цвета менялись с красновато-коричневого на белый, как чернила, просочившиеся сквозь мягкую бумагу. Картина не была точным изображением. Художник, казалось, позволил себе вольности с цветами и симметрией дизайна, но ошибиться в кекропии было невозможно.


"Если вы привели меня сюда, чтобы полюбоваться вашей картиной, товарищ Сталин, " сказал Пеккала, - я думаю, вы могли бы выбрать кого-нибудь более квалифицированного".


Сталин пристально посмотрел на него. "Если бы все, что ты мог мне предложить, была твоя любовь ко всему прекрасному в жизни, я бы оставил тебя гнить в Сибири".


"Тогда почему я здесь, товарищ Сталин?"


"Вы здесь, " объяснил Сталин, - потому что я считаю, что ценность этой картины заключается не в ее художественных достоинствах. Два дня назад немецкий самолет-разведчик заблудился в облаках и приземлился на аэродроме в тылу наших войск. Из двух человек на борту один был пилотом люфтваффе, а другой офицером СС. Эсэсовец нес портфель, в котором находилась эта картина. Если бы он перевозил деньги, или драгоценности, или золото, я бы не стал дважды думать об этом. Но зачем тому офицеру летать повсюду с этой картиной в портфеле?"


"Их кто-нибудь спрашивал?"


"У них никогда не было шанса. Эсэсовец убил пилота, а затем покончил с собой. Учитывая то, чему он только что стал свидетелем, офицер Красной Армии, находившийся на месте происшествия, понял, что картина, должно быть, имеет какое-то значение, поэтому он передал ее в НКВД. Они сочли это бесполезным, но все равно подали отчет. Когда новость об этой картине дошла до моего офиса, я приказал немедленно прислать ее сюда. В этом что-то есть, Пеккала. Кое-что, что меня беспокоит. Я просто не могу понять, почему. За это' Я полагаюсь на тебя."Сталин подошел к картине, снял ее со стены и положил обратно в портфель немецкого офицера, в котором картина была доставлена Сталину. Он передал портфель Пеккале. "Принесите мне ответы на некоторые вопросы, инспектор".


К тому времени, когда Пеккала и Киров покинули Кремль, уже светало.


Пеккала изучал картину, которая покоилась у него на коленях. Его внимание привлекло дерево, на котором отдыхал мотылек. Безлистные ветви выглядели корявыми, как у магнолии зимой. Он недостаточно знал о мотыльках, чтобы быть уверенным, выйдут ли они зимой, но он сомневался в этом.


Переворачивая картину, он заметил что-то написанное карандашом на необработанной обратной стороне холста.


"Что там написано?" - спросил Киров, оглядываясь по сторонам, когда выводил "Эмку" из ворот Кремля.


"Ост-у-баф-энгель", - ответил Пеккала, тщательно расшифровывая незнакомые слоги. "Я предполагаю, что это немецкое, хотя я никогда раньше не видел этого слова. "Ost" означает "восток". "Engel" - это слово, означающее "ангел". Вся средняя часть не имеет для меня никакого смысла. " Снова перевернув картину, Пеккала приблизил лицо к холсту, как будто нежное создание могло прошептать ему смысл своего существования.


"С чего мы вообще начнем?" Киров размышлял вслух.


"На Лубянке", - ответил Пеккала.


"Тюрьма? Зачем бы нам туда идти?"


"Поговорить с человеком, который может сказать нам, стоит ли вообще эта картина чего-нибудь".


"А если это не так?"


"Тогда он скажет нам, почему".


"Что такой человек делает в тюрьме?"


"Расплачивается за свой гений".


"Послушайте, инспектор", - попытался урезонить его Киров. "А как насчет музея Кремля? Режиссер - Фабиан Голяковский, самый известный художественный куратор во всей стране. Возможно, нам следует поговорить с ним вместо этого."


На мгновение Пеккала задумался над предложением Кирова. "Очень хорошо!" - объявил он. "Разверни нас, Киров. Музей будет нашей первой остановкой."


"Но музей еще не открыт", - запротестовал Киров. "Я не знаю, который час сейчас, когда Москва приведена в состояние боевой готовности к воздушным налетам. Возможно, нам придется назначить особую встречу. ."


"Мы найдем способ проникнуть", - сказал ему Пеккала. "Я уже знаю, что мне нужно в этом музее. Мне не нужен эксперт, чтобы сказать мне, где это. Теперь отведи нас обратно в Кремль."


" Да, инспектор, " вздохнул Киров. Затем он ударил по тормозам и выполнил резкий разворот, шины взвизгнули, когда он проехал поворот.


Хотя музей Кремля


Хотя Музей Кремля действительно был закрыт в этот час, сам Фабиан Голяковский пришел посмотреть, кто стучит в двери.


Голяковский был высоким, сутуловатым мужчиной с неопрятной копной вьющихся рыжеватых волос. На нем был темно-синий костюм и кремовая рубашка с мятым воротничком и без галстука.


"Кто ты, ради всего святого, такой?" - требовательно спросил Голяковский. "Ты хоть представляешь, который сейчас час?"


Пеккала показал свой пас Тени. "Нам нужно несколько минут вашего времени".


Голяковский взглянул на текст' его губы шевелились, когда он беззвучно произносил слова. "Очень хорошо", - ответил он подозрительно. "Все, что угодно, лишь бы угодить Бюро специальных операций", о которых я до этого момента не подозревал, что они ценители великого искусства.'


"Почему ты здесь так рано?" - спросил Киров.


"Я был здесь всю ночь, " объяснил Голяковский, отступая, чтобы пропустить их внутрь, - составлял каталог экспонатов, которые, возможно, вскоре придется эвакуировать из музея и перевезти в безопасное место дальше на восток".


Сопровождаемые нервным Голяковским, Пеккала и Киров прошлись по холодным и пропахшим плесенью коридорам и вскоре оказались в комнате, стены которой были украшены русскими иконами.


Заложив руки за спину, Пеккала прошел мимо икон, внимательно изучая каждую.


"Инспектор, какое отношение имеет эта картина мотылька к древним иконам?" Тихо спросил Киров.


"Ничего, насколько я знаю", - ответил Пеккала.


"Тогда что вы ищете, инспектор?"


"Я узнаю это, когда увижу. Ах!" Пеккала резко остановился перед небольшой деревянной панелью, на которой были нарисованы голова и плечи бородатого, длинноволосого и сердитого на вид мужчины. Его кожа была зеленовато-желтой, как будто освещенной светом свечи. Белый фон во многих местах был выщерблен. "Этот!" - прошептал он и принялся снимать икону с того места, где она висела.


" Инспектор! " прошипел Киров. "Ты не должен их трогать!"


"Остановитесь!" - крикнул Голяковский, и его голос эхом разнесся по музею. "Ты что, с ума сошел?" Он двинулся на Пеккалу, размахивая руками. "Неужели ты совсем не уважаешь сокровища этой страны?"


На вопрос ответил Киров. "Поверьте мне, товарищ Голяковский, это не так".


К этому времени Голяковский добрался до места, где стояли двое мужчин. "Пожалуйста". Голяковский протянул руку к Пеккале, используя тон, которым обычно разговаривают люди, готовые спрыгнуть навстречу своей смерти с крыш высотных зданий или мостов. Он осторожно забрал икону из рук Пеккалы. Голяковский баюкал панно в своих руках, как будто Пеккала каким-то образом разбудил человека на картине, и теперь он хотел убаюкать разгневанного Спасителя, погрузив его в многовековой сон. "У тебя есть какие-нибудь идеи, что это такое?"


"Нет", - признался Пеккала.


"Это бесценная икона четырнадцатого века с Балкан, первоначально находившаяся в Успенском соборе. Он известен как Спаситель Огненного Глаза . Что ты вообще можешь этим хотеть?"


"Майор Киров, возможно, прав насчет моего отношения к сокровищам России, - ответил Пеккала, - но я видел то, чего не видел он, а именно, что происходит с теми, кто домогается их. Мне скоро понадобится помощь того, чьи знания об этих произведениях искусства сравнимы только с его ненавистью к этой стране. Я должен убедить этого человека, что в мире еще осталось что-то священное, - Пеккала указал на икону, " и лицо этого человека, возможно, убедит его.


"Не могли бы вы просто привести его сюда, чтобы он посмотрел на икону?" - взмолился Голяковский. "Я устрою ему персональную экскурсию!"


"Я уверен, что большего ему и не хотелось бы, - ответил Пеккала, " но законы Лубянки этого не допускают".


" Лубянка? " прошептал Голяковский.


"С ним ничего плохого не случится", - заверил его Пеккала. "В его руках ваша икона будет в большей безопасности, чем в любом из хранилищ вашего музея".


- Кто этот человек, инспектор?


"Кто этот человек, инспектор?" - спросил Киров, когда несколько минут спустя они вышли из здания с иконой, завернутой в три слоя коричневой архивной бумаги и надежно зажатой под мышкой Пеккалы.


"Его зовут Валерий Семыкин, и он является экспертом по идентификации произведений искусства и, в частности, того, является ли произведение подлинным или подделкой. Прежде чем ты увидишь его, Киров, нам нужно сделать еще одну остановку. Это не тот человек, с которым вы захотите иметь дело на пустой желудок, как и в изоляторах Лубянки."


"Я полагаю, это означает, что мы идем в кафе "Тильзит"?" - спросил Киров многострадальным голосом.


Заметив тон Кирова, Пеккала взглянул на него краем глаза. "Я не знаю, что ты имеешь против этого места".


"Это не кафе", - возмущенно ответил он. "Это кормушка".


"Тем не менее, - сказал ему Пеккала, - они создают искусство, которое я могу оценить".


Много лет назад, когда Пеккала впервые начал


Много лет назад, когда Пеккала впервые начал приходить в кафе "Тильзит", это было главным образом по той причине, что заведение никогда не закрывалось, и он ел, когда был голоден, "не обращая внимания на время приема пищи", что иногда означало середину ночи. До войны ее клиентами были в основном водители такси, ночные сторожа или страдающие бессонницей, которые не могли найти дорогу в катакомбы сна. Теперь почти все мужчины были военными, образуя пеструю коричнево-зеленую орду, от которой пахло смазкой для ботинок, табаком махорка и особой землистой затхлостью шерсти советской Армии. Женщины тоже носили униформу того или иного вида. Некоторые были военными, в черных беретах и темно-синих юбках под туниками. Другие были одеты в комбинезоны фабричных рабочих цвета хаки, их головы были замотаны синими шарфами, под которыми волосы у тех, кто работал на заводах по производству боеприпасов, приобрели прогорклый желтый цвет.


Несмотря на то, как все изменилось, Пеккалу все еще тянуло к запотевшим окнам и длинным столам из голого дерева, за которыми локоть к локтю сидели незнакомые люди. Ему подходило это странное единение - быть одному и не быть одиноким.


Пеккала нашел место сзади, лицом к двери. Киров сел напротив Пеккалы. Между ними, на столе, лежал кожаный портфель, в котором теперь находились и картина с изображением мотылька, и Спаситель с Огненным Оком .


Валентина, женщина, которая управляла кафе "Тильзит" после того, как ее мужа застрелили на улице два года назад, подошла к ним с деревянной кружкой кваса, наполовину перебродившего напитка, который выглядел как грязная посуда, а на вкус напоминал подгоревший тост. Валентина была стройной и узкоплечей, с густыми светлыми волосами, зачесанными назад и перевязанными синей нитью. Ее ноги были по колено обуты в поношенные войлочные сапоги под названием валенки, в которых она бесшумно передвигалась между рядами покупателей.


Валентина поставила кружку перед Пеккалой. "Вот так, мой красивый Финн".


"А как же я?" - спросил Киров.


Валентина уставилась на него, прищурив глаза: "Ты тоже красив, но по-другому".


"Это не то, что я имею в виду", - ответил Киров. "Я имею в виду, я бы тоже хотел немного. И я бы тоже не отказался от завтрака."


"Ну, чего ты хочешь?"


Киров указал на Пеккалу. "Я буду то же, что и он".


" Хорошо, - она повернулась, чтобы уйти, " потому что здесь нет меню, только то, что я выбираю для подачи.


- Она думает, что я красивый, - прошептал Пеккала, наблюдая, как Валентина возвращается на кухню.


"Ну, не забивай этим себе голову", - проворчал Киров.


Пеккала отпил из своего бокала. "Ты красив, но "по-другому"."


"Что это вообще значит?"


Пеккала пожал плечами. "Тебе следует спросить ее, когда она вернется".


"Я думаю, что не буду".


Пеккала кивнул в знак согласия. "Всегда лучше не знать точно, о чем они думают". Он открыл рот, как будто хотел сказать что-то еще, но потом передумал и промолчал. Его взгляд стал отстраненным и печальным.


"Ты все еще думаешь о ней, не так ли?" - спросил Киров.


"Валентина?"


"Нет. Тот, другой."


"Конечно", - признал Пеккала.


"Это было так много лет назад, инспектор. Если бы она увидела тебя сейчас, она, вероятно, подумала бы, что ты привидение."


"Мы все призраки в этой стране", - пробормотал он.


"Когда ты видел ее в последний раз?"


"На железнодорожном вокзале в Петрограде, накануне того, как красногвардейцы захватили город. Все это место было в хаосе. Я не мог уехать без разрешения царя, и я боялся, что если она задержится еще немного, мы оба можем оказаться в ловушке. Она согласилась идти дальше. Мы договорились встретиться в Париже. Но у меня так и не получилось. Когда царь наконец освободил меня от моих обязанностей по отношению к нему, я сел на поезд, направлявшийся на север, в Финляндию. Я путешествовал по поддельному паспорту, но Красная гвардия все равно арестовала меня. После этого, - он беспомощно пожал плечами, - тюрьмы, допросы и, наконец, они посадили меня на другой поезд, но этот направлялся в Сибирь."


"И там я нашел тебя девять лет спустя, - сказал Киров, " живущего как животное в лесу Красноголяна".


К тому времени у Пеккалы уже даже не было имени. Он был известен только как заключенный 4745-P трудового лагеря Бородок. Сразу по его прибытии директор лагеря, опасаясь, что другие заключенные могут узнать истинную личность Пеккалы, отправил его в пустыню с заданием помечать деревья для бригад лесозаготовителей, которые приезжали рубить древесину в этом лесу.


Средняя продолжительность жизни древесного маркера в Красноголянском лесу составляла шесть месяцев. Работая в одиночку, без шансов на спасение и вдали от любого человеческого контакта, эти люди умерли от воздействия, голода и одиночества. Тех, кто заблудился или упал и сломал ногу, обычно съедали волки. Разметка деревьев была единственным заданием в Бородоке, которое, как говорили, было хуже смертного приговора.


Комендант предполагал, что он будет мертв в течение года, но к тому времени, когда Кирова послали вернуть его, Пеккала уже начал свой девятый год из тридцатилетнего заключения за преступления против государства. Заключенный 4745-П продержался дольше, чем любой другой маркер во всей системе ГУЛАГа.


В конце лесовозной дороги для него оставили провизию. Керосин. Банки с мясом. Ногти. В остальном ему приходилось заботиться о себе самому. Лишь изредка его видели бригады лесозаготовителей. То, что они наблюдали, было существом, в котором едва можно было узнать человека. С коркой красной краски, покрывавшей его тюремную одежду, и длинными волосами, обрамлявшими его лицо, он напоминал зверя, лишенного плоти и оставленного умирать, которому каким-то образом удалось выжить. Его окружали дикие слухи - что он был пожирателем человеческой плоти, что он носил нагрудник, сделанный из костей тех, кто исчез в лесу, что он носил скальпы, сшитые вместе в виде шапки.


Он шагал по лесу, опираясь на большую палку, сучковатый корень которой щетинился подковообразными гвоздями с квадратным навершием. Единственной другой вещью, которую он нес, было ведро с красной краской, чтобы пометить деревья. Вместо того, чтобы использовать кисть, поскольку у него не было скипидара, чтобы промыть щетину, Пеккала обмакнул пальцы в алую краску и нанес свой отпечаток на стволы. Для большинства других заключенных эти отметины были единственным его следом, который они когда-либо видели.


Они называли его человеком с окровавленными руками. Никто, кроме коменданта Бородока, не знал, откуда взялся этот заключенный и кем он был до прибытия. Те же самые люди, которые боялись пересечь его путь, понятия не имели, что это был Пеккала, чье имя они когда-то призывали так же, как их предки взывали к богам.


На момент их первой встречи Киров был новоиспеченным лейтенантом Бюро специальных операций. Его перевели в отдел внутренней государственной безопасности из Ленинградского кулинарного института, где он надеялся начать свою карьеру шеф-повара. Однажды весь институт был закрыт без предварительного предупреждения. Студенты, включая Кирова, пришли после долгого перерыва на выходные и обнаружили, что здание, в котором они работали, совершенно пусто. Плиты и разделочные столы, на которых они когда-то практиковались в своем искусстве, были убраны вместе с раковинами, столами и стульями. Факультет исчез, и, несмотря на несколько попыток связаться с шеф-поварами, которые были его профессорами, Киров больше ни о ком из них не слышал. К тому времени, когда он вернулся в квартиру, которую снимал с другим студентом из института, распоряжения о переводе для них обоих уже пришли по почте.


Киров в оцепенении изучал документ. До этого момента он никогда даже не слышал о Бюро специальных операций.


Сосед Кирова по комнате, толстый и розоволицый мальчик по фамилии Бельдугов, сидел на его кровати и тихо плакал, вытирая щеки рукавом своей белой поварской туники.


"Что они с тобой сделали?" - спросил Киров.


"Кажется, я поступил на службу во флот, " ответил Бельдугов, " но я не умею плавать. Я даже парить не умею!"


На следующее утро двое мужчин, каждый с небольшим чемоданом, пожали друг другу руки возле жилого дома. В тщетном жесте неповиновения Бельдугов все еще был одет в свою белую поварскую тунику, когда они разошлись в разные стороны.


К концу того дня Киров начал учиться на комиссара Красной Армии. Хотя Киров, будучи помощником Пеккалы, преуспевал в Бюро специальных операций, дослужившись до звания майора, он никогда не забывал о своей мечте стать шеф-поваром.


Доказательством отказа Кирова отказаться от своей мечты стало то, что их крошечный офис на пятом этаже полуразрушенного здания недалеко от Дорогомиловского рынка был превращен в зверинец трав, овощей и экзотических фруктов, которые росли в глиняных горшках на всех поверхностях в комнате, кроме стола Пеккалы. Вот где Пеккала подвел черту, но правда заключалась в том, что его стол был так завален папками, карандашами, точилками для карандашей, чернильницами и россыпью патронов к револьверу "Уэбли", что на нем не было места для листвы.


Стало традицией, что по пятницам после обеда Киров готовил для них еду, используя небольшую плиту, которую он установил в офисе. Он готовил курицу, тушеную в сливочном масле и подаваемую с начинкой из каштанов, или лосося, запеченного в вине Мадера с креветками и лимонным соусом, или сибирские пельмени с говяжьими отбивными с начинкой из лесных грибов и зеленого лука. Травы, которые он использовал в своих рецептах, были тщательно срезаны с растений на подоконнике. Это блюдо было не только лучшим блюдом недели для Пеккалы. В совокупности это была лучшая еда, которую он когда-либо ел. Вот почему Пеккала терпеливо относился к необычности этих сладких и мускусных растений, зная, что Киров был одним из немногих людей, которых он когда-либо встречал, кто мог мириться со своей эксцентричностью.


Без Кирова и без кафе "Тильзит" Пеккала, возможно, умер бы с голоду.


Валентина принесла миски с грибным супом, приготовленным из картофеля, лука и сморчковых грибов, которые она выращивала под грядками из листьев ольхи в оконных ящиках в задней части кафе. Она поставила миски на стол, затем выудила из своего фартука с цветочным узором две оловянные ложки, сделанные в русском стиле, с ручкой длинной и тонкой, как карандаш, и миской круглой и неглубокой. Собрав в горсть свой фартук, она вытерла ложки. Не обращая внимания на презрительное выражение на лице Кирова, она вручила по одному каждому из мужчин. Когда Валентина повернулась, чтобы уйти, жестом настолько легким, что он казался почти случайным, она положила руку на плечо Пеккалы. Валентина не смотрела на него и не говорила. И затем она ушла, шаркая ногами обратно на кухню.


Там, где его коснулась рука Валентины, Пеккала почувствовал, как медленное и тяжелое тепло разливается по его крови, как будто на эту долю секунды их тела переплелись.


Киров ничего этого не заметил, на мгновение отвлекшись на грибы в супе, чей пряный и землистый аромат проникал прямо в его мозг. "Одна женщина или другая. В море полно рыбы, - прокомментировал он, отправляя в рот ложку супа. "Это моя философия".


"И все же ты оставался одиноким все эти годы", - заметил Пеккала. "Так в чем же разница между нами?"


"Я намеренно оставался холостяком", - Киров погрозил Пеккале ложкой. "То есть до сих пор".


Пеккала оторвал взгляд от своего супа. "Что ты имеешь в виду?"


"Я кое-кого нашел".


Пеккала непонимающе уставился на него.


"И ты такой и есть. . Киров медленно вращал ложкой по кругу, поощряя Пеккалу закончить предложение.


Пеккала моргнул.


"Счастлив", - подсказал Киров.


"Счастлив!" - Эхом отозвался Пеккала, приходя в себя. "Я рад за тебя, Киров". Он уронил ложку в тарелку, расплескав суп по груди, хотя, казалось, ничего не заметил. Затем он тяжело откинулся на спинку стула. "Это хорошие новости".


"Не похоже, что ты думаешь, что это хорошие новости".


"Ну, и как я должен выглядеть?"


- Ты хотел бы знать, как ее зовут? - спросил я.


" Да! Конечно, я бы так и сделал."


"Ее зовут Елизавета Капанина. Она работает в архиве в штаб-квартире НКВД."


"И где ты нашел эту женщину?"


"В офисе архива!" Киров поднял руки и позволил им тяжело упасть на стол. "Как ты думаешь, где я ее нашел?" Он покачал головой. "Я знал, что ты не справишься с этим должным образом".


"Я прекрасно с этим справляюсь", - раздраженно ответил Пеккала. "Я просто не думал... "


"Что? Что я когда-нибудь найду кого-нибудь?"


"Это не то, что я имел в виду. Я просто не думал, что ты ищешь кого-то, с кем можно быть."


"Я не был", - сказал Киров. "Это просто случилось".


"Что ж, поздравляю. Когда я смогу с ней встретиться?"


"Ответ скоро, и тебе лучше быть милым".


"Конечно, я буду милым. Я буду самим собой, как обычно."


"Нет, вы этого не сделаете, инспектор! Твое обычное "я" - это именно то, чего я боюсь."


"Я буду милым", - пробормотал Пеккала, доставая ложку из миски. "Теперь я могу доесть свой суп?"


После ужина Киров и Пеккала поехали через город и вскоре подъехали к воротам Лубянки. В царские времена здание было одним из самых роскошных отелей Москвы, но во время Революции его апартаменты были превращены в камеры, а чуланы для метел - в карцеры, известные как дымоходы, где заключенных заставляли сутками стоять, сгорбившись, прислонившись лбами к металлическим решеткам, за которыми горели мощные электрические лампочки, которые никогда не выключались.


Охранник, узнав "Эмку" Пеккалы, распахнул ворота, чтобы пропустить их.


Киров припарковался внутри двора с высокой стеной, бледно-желтые стены которого отражали утреннее солнце.


Направляясь ко входу, Пеккала остановился, чтобы взглянуть на оконные проемы, из которых когда-то открывались одни из лучших видов в Москве. Самих окон давно не было, их заменили длинные металлические навесы, которые опускались, как сонные веки, закрывая все, кроме самого слабого дневного света, просачивающегося из внешнего мира.


Внутри Пеккала и Киров расписались в огромной книге записей, в которой все остальные места, кроме тех, в которых они записали свои имена, были скрыты тяжелой металлической табличкой.


Охранник за стойкой был новеньким, выражение его лица было свирепым и сосредоточенным. Он еще не приобрел слегка ошеломленный вид других охранников Лубянки, которые, как и заключенные, за которыми они наблюдали, проводили свои дни в такой удушающей рутине, что их чувства притупились ко всему, кроме боли.


Пеккала открыл свою идентификационную книжку и, как положено, поднес ее к своему лицу.


Охранник едва взглянул на него. "Какова цель вашего визита?" - резко спросил он.


"Я здесь, чтобы допросить заключенного".


- Как тебя зовут? - спросил я.


"Семыкин, Валерий".


"Подождите", - ответил охранник. Сверившись с книгой, в которой было указано местонахождение всех заключенных, он снял тяжелую черную телефонную трубку со своего стола. "Приведите Семыкина, блок 4, камера 6".


" Оставь Семыкина там, где он есть, " перебил Пеккала. "Я пойду к нему".


"Заключенных нельзя посещать. Они должны быть доставлены в одну из камер предварительного содержания. Никаких исключений!"


"Я понимаю", - сказал Пеккала, перекладывая свою сберкнижку через стойку.


Охранник схватил книгу и заглянул внутрь. Мужчине потребовалось мгновение, чтобы понять, что он смотрит на Теневой Проход. Его губы дрогнули. " Приношу свои извинения, инспектор. Охранник осторожно закрыл книгу и вернул ее Пеккале.


Был сделан еще один звонок, вызван другой охранник, который привел их прямо в камеру Семыкина.


Ботинки охранников, работающих в тех частях Лубянки, которые занимали заключенные, имели специальные войлочные подошвы, позволяющие охранникам бесшумно передвигаться по коридорам, которые были устланы серым промышленным ковровым покрытием. Стены тоже были серыми, как и десятки дверей в камеры, которые располагались вдоль каждого коридора внутри этого лабиринта.


После ареста на финской границе сам Пеккала находился здесь в заключении, прежде чем его перевели в Бутырскую тюрьму, а оттуда в Сибирь. Даже больше, чем тишина этой тюрьмы, которая, казалось, высасывала воздух из его легких, это был запах - отбеливателя и новой краски и особый кисло-металлический привкус пота от перепуганных людей, - который отбросил Пеккалу обратно в кошмар наяву его дней в этом месте. Когда Пеккала шел позади охранника, не сводя глаз с его бритого затылка, едва видневшегося из-под фуражки, он вспоминал приказы этих людей каждый раз, когда они выводили его из камеры. "Не смотри налево. Не смотри направо. Не подчинишься, и тебя пристрелят." Это произносили так часто, что слова, казалось, сливались воедино и становились бессмысленными, усиливая ощущение этой тюрьмы, что все они, как охранники, так и заключенные, оказались в ловушке сна, от которого они не могли пробудиться.


Чувствуя, как в висках стучит сердце, Пеккала молился, чтобы их пребывание здесь не продлилось долго, поскольку он знал, что это всего лишь вопрос времени, когда воспоминания о его собственном заточении в этой тюрьме захлестнут его.


В камере 6 блока 4 охранник остановился и отодвинул засов. Прежде чем открыть дверь, он повернулся к Пеккале. "Это бесполезно, инспектор. Ты ничего от него не добьешься. Валерий Семыкин - самый упрямый старый дурак, которого мы когда-либо запирали в этом месте."


"Тем не менее", - сказал Пеккала.


Охранник широко распахнул дверь. Мимо них пронеслось дуновение затхлого воздуха, приправленного кислым аммиачным запахом немытого тела.


"Только не снова!" - воскликнул охранник.


В маленькой комнате, стены которой были глянцево-коричневыми до пояса и кремово-белыми оттуда до потолка, кто-то засуетился. Почти всю стену покрывала сеть из сотен пятнышек размером с ноготь, цвет которых варьировался от черного до красного. Сначала Пеккала не мог понять, на что он смотрит. Он не смог найти никакого рисунка в отметинах. Казалось, что они были нанесены совершенно случайно. Но пока он продолжал смотреть, его глаза сфокусировались, и он понял, что смотрит на картину, изображающую нескольких полуодетых людей, отдыхающих на берегу реки, и других, стоящих в воде. Один мальчик поднес руки ко рту, как будто делал глоток. Вдалеке несколько маленьких парусных лодок сновали по реке, а из трубы фабрики поднимался дым. В тот же момент он понял, что каждое из этих сотен пятен было оставлено кончиком пальца, покрытым кровью.


На другой стороне комнаты, прислонившись лицом к стене, стоял дородный мужчина с толстой шеей. На нем была стандартная тюремная пижама из тонкого бежевого хлопка, низ которой не имел завязок, что вынуждало мужчину постоянно придерживать их одной рукой.


Пеккала мог видеть, что кончики пальцев мужчины представляли собой массу незаживающих ран, некоторые из них все еще кровоточили.


"Я предупреждал тебя, чтобы ты больше так не делал", - сказал охранник. "Когда я вернусь, тебе придется все здесь прибрать, и тогда я собираюсь посадить тебя на половинный рацион на неделю".


Мужчина не ответил. Он оставался неподвижным, прижавшись лбом к стене.


" Привет, Валери, " сказал Пеккала.


Ответа по-прежнему не было.


"Почему он не говорит?" - спросил Киров.


"Новые правила", - ответил охранник. "Заключенные в одиночной камере должны стоять лицом к стене в присутствии посетителя и не могут говорить без разрешения сотрудника Лубянки".


"Тогда, может быть, ты дашь ему разрешение?"


Охранник нахмурился. "И слушать, как он проклинает нас черным по синему? Потому что это то, что он сделает, ты знаешь, что бы мы ни бросили в него."


Пеккала молча ждал, пока охранник закончит свою тираду.


"Как вам будет угодно", - ответил охранник. "Заключенный может говорить!"


Семыкин вздохнул. Его тело, казалось, осунулось.


"Дай мне знать, когда закончишь тратить свое время на этого старого дурака". Сапоги охранника на войлочной подошве прошуршали по ковровому покрытию, когда он направился к концу коридора.


Семыкин медленно повернулся. Его лицо обрамляли темные брови, мясистые губы и трехдневная щетина. До поступления на Лубянку он был дородным, но внезапная потеря веса привела к тому, что его кожа свободно обвисла на теле. Его лицо было похоже на ищейку, с которой сняли шерсть.


" Пеккала! " Выражение лица Семыкина выражало смесь удивления и враждебности. "Чего хочет от меня великий Изумрудный Глаз?" И зачем ты привел этого комиссара, если только это не для того, чтобы подразнить меня чем-то еще, о чем я могу пожалеть, "помимо того, что оказался здесь взаперти".


Вместо ответа на вопрос Киров повернулся к массе кровавых пятен на стене. "Сера?" - сказал он.


Семыкин пробормотал что-то неохотное в знак одобрения. "Это называется Une Baignade , насколько я помню, во всяком случае, поскольку мне не разрешают читать книги или рисовать. Учитывая нехватку материалов, я нахожу стиль пуантилизма наиболее доступным. Здесь красота на вес крови, " Семыкин поднял свои искромсанные пальцы, похожие на лапы льва, у которого вырвали когти, " но этого не так много, как может позволить себе один человек.


"Охранник думает, что ты сошел с ума, " сказал Пеккала, " и легко понять почему".


"Но человек, который знает, что он сошел с ума, все еще достаточно вменяем, чтобы понимать разницу между безумием и нормальным умом. Поэтому, когда я соглашаюсь с этим обывателем в войлочных ботинках, вы можете считать это доказательством того, что я все еще в здравом уме."


"Мне так не кажется", - сказал Киров.


Семыкин сложил руки на груди. Кровь продолжала капать с его пальцев. "Вы хотя бы знаете, почему я здесь, товарищ майор?"


"Не совсем, нет", - признался Киров.


" Скажи ему, Валери, " сказал Пеккала. "Важно, чтобы он услышал это от тебя".


"Очень хорошо", - сказал Семыкин. "Несколько месяцев назад ко мне обратился некий народный комиссар государственных железных дорог по имени Виктор Бахтурин".


"Бахтурин!" - воскликнул Киров. "Ты определенно знаешь, как выбирать себе врагов".


"Как я выяснил". Семыкин оглядел пределы своей камеры.


Несколько раз за последние несколько лет пути Пеккалы и Кирова пересекались с Виктором Бахтуриным. Он был гордым, мстительным, мелочным человеком, чье имя всплыло в связи с несколькими убийствами. В каждом случае четко прослеживалась связь между жертвой, убийцей и Бахтуриным, но никогда не было достаточно доказательств, чтобы обвинить его в фактическом участии в преступлении. Он также был связан с политическими доносами на правительственных чиновников, которые закончились либо казнью этих людей, либо их высылкой в Сибирь.


Предыдущий народный комиссар государственных железных дорог был передан НКВД его собственной женой за поездку в железнодорожном вагоне, предназначенном для перевозки чиновников по правительственным делам, чтобы путешествовать туда и обратно из Москвы на свою дачу на Черном море. Хотя эта практика была широко распространена и обычно игнорировалась НКВД, тот факт, что собственная жена комиссара донесла на него, вызвал неловкость, которую нельзя было не заметить. Комиссар получил двенадцатилетний срок в ГУЛАГе на границе Монголии.


Причина, по которой жена комиссара выдала своего собственного мужа, заключалась в том, что она подозревала его в интрижке. Источником этого слуха, который оказался ложным, как полагали, был Виктор Бахтурин. В то время Бахтурин был младшим комиссаром государственных железных дорог, но он быстро поднялся, чтобы занять место человека, который сейчас находится в Сибири.


Были и другие примеры. Менеджер банка, которому угрожали разоблачением за то, что он предложил Бахтурину ссудить деньги по процентной ставке ниже установленной правительством, пришел на работу с цветами для своей секретарши, затем заперся в своем кабинете и вышиб себе мозги. Расследование показало, что менеджер первоначально отклонил заявку Бахтурина на получение кредита на том основании, что он вообще не хотел платить проценты. Когда менеджер предложил компромисс между отсутствием интереса и тем, что было установлено правительством, Бахтурин обвинил его в коррупции. Обвинить Бахтурина в соучастии в этом преступлении оказалось невозможным, поскольку не было найдено никаких документов о преступлении, а единственный свидетель, секретарь управляющего банком, отказался давать показания против Бахтурина.


Хотя Виктор Бахтурин последовательно избегал судебного преследования, его брату Сержу, который также был чиновником на государственных железных дорогах, повезло меньше. Было хорошо известно, что должность Сержа на государственных железных дорогах была устроена для него его братом, и, независимо от того, насколько некомпетентным и коррумпированным показал себя Серж, все попытки чиновников Государственных железных дорог сместить его с занимаемой должности были безуспешными из-за влияния Виктора на министра транспорта.


Именно Пеккала в конце концов свалил Сержа Бахтурина.


Он работал над делом, связанным с преднамеренным дублированием коносаментов, что позволило перевозить вагоны, груженные товарами черного рынка из Китая, Польши и Турции, в Советский Союз, а затем через него. В этой схеме использовались специальные вагоны с подогревом, известные как теплушки, которые после герметизации нельзя было открывать до прибытия в конечный пункт назначения, чтобы поддерживать температурный режим.


Расследование Пеккалы проследило за отправкой дубликатов коносаментов в офис Сержа, и интервью с железнодорожным персоналом, который также был осужден за участие в схеме, подтвердили то, что Пеккала подозревал с самого начала, а именно, что Серж сам позаботился о том, чтобы вагоны с этими товарами черного рынка были перенаправлены, прежде чем они достигли места назначения, на железнодорожные станции, работники которых были замешаны в схеме. Там вагоны были разгружены и быстро перенаправлены на другие транспортные работы. Между тем, когда первоначальные составы поездов прибыли в свои конечные пункты, количество вагонов и их содержимое соответствовали всем коносаментам.


Это был прибыльный бизнес, но также сложный в обслуживании, поскольку он включал исчезновение десятков фургонов одновременно, и даже если это исчезновение было временным, обнаружение даже одного фургона, груженного шелком, опиумом или алкоголем, вероятно, привело бы к краху всей операции.


Тот факт, что Серж выписывал фальшивые коносаменты более трех лет к тому времени, когда его поймали, заставил Пеккалу поверить, что за этой схемой стояли более великие умы, чем Серж. Хотя Пеккала с самого начала подозревал причастность Виктора, он так и не смог ничего доказать.


Обвинения против Сержа были очень серьезными, и только благодаря вмешательству Виктора его не отправили в Сибирь или даже не казнили. Вместо этого Серж получил очень мягкий приговор - два года без каторжных работ, которые он должен был отбывать в тюрьме Тулкино в Котласе. Тулкино было местом, известным снисхождением, которое могли купить более состоятельные заключенные, и Виктор, не теряя времени, добился лучшего обращения для своего заключенного брата.


Хотя расследование Пеккалы положило конец торговле вагонами на черном рынке, по крайней мере временно, он нажил постоянного врага народному комиссару государственных железных дорог, который не скоро забудет вид своего брата за решеткой.


Как именно ты


"Как именно вы оказались не на той стороне этого человека?" - спросил Киров.


"У Бахтурина была картина, " объяснил Семыкин, " которую он лично забрал из дома железнодорожного чиновника в Польше после вторжения 1939 года. Это была картина польского художника Станислава Выспянского. Он показал мне его фотографию и спросил, не продам ли я его для него. Я согласился при условии, что он получит документы, легализующие его право собственности на картину. Пока Департамент культуры составлял эти документы, я связался с человеком, который, как я думал, мог бы заинтересовать меня, правительственным министром по имени Осипов. Картина, которую я показал ему, настолько захватила Осипова, что мы договорились о цене еще до того, как картина попала к нам в руки. Когда я сказал Бахтурину, что, по моему мнению, я мог бы получить за картину, он был очень доволен. Но когда прибыла картина. . " Его голос затих.


"Что?" - требовательно спросил Киров. "Что случилось? Это была подделка?"


"Технически, это была копия. Это не подделка."


"В чем разница?"


Выспянски всегда подписывал свои работы, но у него была эксцентричность - он подписывал оборотную сторону, а не переднюю. Итак, когда я посмотрел на фотографию и увидел, что работа не подписана, это меня не обеспокоило, потому что я предположил, что работа была подписана на обороте."


"Но это не было подписано?" - спросил Киров.


Семыкин покачал головой. "Кто-то просто сделал копию картины Выспянски. Он часто создавал несколько картин на одну и ту же тему, и я предположил, что это просто часть серии. Кем бы ни был этот художник, он или она не пытались никого обмануть. Если бы они создавали подделку, они бы написали имя Выспянски на обороте."


"Если бы они сделали это, вы бы все равно знали, что это подделка?"


"Конечно!" - Возмущенно ответил Семыкин. "Определять, какое искусство настоящее, а какое нет, вот для чего я был послан на землю".


"Это все, что мне сказал инспектор", - сказал Киров.


Семыкин удовлетворенно фыркнул. "Иначе зачем бы тебе здесь быть? А зачем еще мне быть здесь, если не потому, что я сообщил Бахтурину, что его картина была копией и что мне придется пересмотреть условия с Осиповым?"


" И вы перезаключили условия?


"Прежде чем у меня появился шанс, мой старый коллега, профессор Урбаньяк" вызвал меня в Екатерининский дворец. Бедняге была поставлена невыполнимая задача упаковать сотни выставленных там произведений искусства до прихода немцев. Он знал, что это невозможно сделать за отведенное ему время, поэтому попросил меня помочь ему расставить приоритеты, какие сокровища следует перевезти в первую очередь. Мы знали, что остальное, возможно, придется оставить позади. Уверяю тебя, это была мрачная задача, все равно что быть вынужденным выбирать, кто из твоих друзей должен жить, а кто из них умереть."


"А когда вы вернулись из дворца, " спросил Киров, " что случилось с картиной Выспянского?"


"Я надеялся, что Бахтурин решит забыть обо всем этом, но у комиссара были другие идеи. Он приказал мне держать рот на замке по поводу того, что Выспянски - копия. Он сказал мне продать его Осипову как подлинный, даже подделать подпись Выспянски на обороте, если я думаю, что это принесет деньги."


"И ты отказался?"


"Естественно. А потом Бахтурин арестовал меня."


"По какому обвинению?" потребовал Киров.


"Пытаюсь продать поддельные произведения искусства".


"Но ты не пытался продать это!"


"Тонкость, которая была упущена судом, их умы, без сомнения, были поколеблены тем фактом, что человек, выдвинувший против меня обвинения, был высокопоставленным народным комиссаром".


"Тебе повезло, что ты остался в живых", - сказал Киров. "Как долго ты здесь пробудешь?"


"Мой приговор - пять лет. В моем бизнесе вы должны часто спрашивать себя - какова цена честности? И теперь я знаю. Пять лет одиночного заключения. Что возвращает меня к моему первоначальному вопросу. Что ты здесь делаешь и что тебе от меня нужно?"


На этот раз ответил Пеккала. "Мне нужно, чтобы ты взглянул на кое-что и сказал мне, что ты думаешь".


"И почему я должен помогать тебе- " - он раздраженно взмахнул рукой, забрызгав кровью тунику Кирова, - "или кому-нибудь еще там?"


"Я предполагал, что благодарности вашей страны может оказаться недостаточно, чтобы расположить вас к себе".


"Которые я принимаю как доказательство твоего собственного здравомыслия!" - бушевал Семыкин.


Пеккала показал завернутый в бумагу сверток, который он достал из портфеля перед тем, как войти в камеру. "В награду за твою помощь" Я принес тебе это. Чтобы исследовать. На две минуты."


Семыкин подозрительно оглядел посылку. "Ну, и что же это?"


"Сначала ты поможешь, а потом я покажу тебе, что находится под этой бумагой".


"Для финна ты торгуешься совсем как русский".


"Твой народ научил меня нескольким вещам".


В комнате стало очень тихо.


Семыкин издал низкое рычание. "Очень хорошо", - прошептал он. "Что ты хочешь, чтобы я сделал?"


Киров протянул ему кожаный портфель.


Семыкин сел на скамейку и тщательно вытер окровавленные пальцы о колени тюремной пижамы. Открыв латунную задвижку, он вытащил картину с изображением мотылька. Первое, что он сделал, это изучил обратную сторону холста. "Остубафенгель", - сказал он, зачитывая слово, которое было написано на обороте. Он начал водить большими пальцами по деревянным подрамникам, как будто искал какой-то скрытый дефект в древесине. После этого, с не меньшей осторожностью, Семыкин медленно провел ногтями по холсту, сосредоточенно закрыв глаза и прислушиваясь к издаваемому ими звуку. Только после этого он перевернул картину и рассмотрел саму картину. "Это любопытно", - сказал он. "Холст был сделан в спешке, но сама картина демонстрирует значительную точность. Рисунок на крыльях был нанесен кисточкой, содержащей всего несколько прядей волос. Художнику пришлось бы пользоваться большим увеличительным стеклом, вроде тех, которыми пользуются те, кто привязывает мушки для ловли форели. Это не подделка, если вы пришли спросить меня об этом, или если это так, то я никогда не видел и не слышал об оригинале, но если вы здесь, чтобы спросить меня, сколько он стоит, боюсь, что этот портфель ценнее, чем его содержимое."


"А как насчет художника?" - спросил Киров. "Ты когда-нибудь слышал о ком-нибудь по имени Остубафенгель?"


Семыкин покачал головой. "Но это не значит, что его или ее нет где-то там. По-моему, звучит как одно из тех сложных габсбургских имен. Возможно, венгерский. Откуда он взялся?"


Пеккала рассказал ему эту историю.


"Тогда это, очевидно, чего-то стоит, " сказал Семыкин, " но его ценность не в самой картине. Это многое я могу сказать тебе наверняка."


"Как вы думаете, может быть, внутри рамки спрятано послание?" - спросил Киров.


Семыкин пожал плечами. "Возможно. Или же под краской может быть что-то еще. Это может выявить рентген или, возможно, ультрафиолетовый свет." Он наклонил картину набок и, прищурившись, посмотрел вдоль плоской поверхности холста, как человек, прицеливающийся в прицел. "Но я сомневаюсь, что ты что-нибудь найдешь. Краска очень тонкая, и я не верю, что под ней что-то есть. Проблема в том, что как только вы начнете разрывать его на части, сама картина будет уничтожена. Ты готов пойти на такой риск?"


"Пока нет", - ответил Пеккала.


"Двое мужчин погибли, защищая эту картину", - запротестовал Киров. "Они, очевидно, думали, что это ценно".


"Они не погибли, защищая картину", - возразил Семыкин. "Причина, по которой они умерли, заключалась в том, чтобы защитить его тайну. Каким бы ни был этот секрет, он находится за пределами моего опыта. Я рассказал тебе все, что мог."


"И если рентген ничего не покажет, " сказал Киров, - мы вернемся к тому, с чего начали".


"Есть кто-то еще, кому ты мог бы это передать", - предложил Семыкин.


"И кто это?" - спросил Пеккала.


"Ее зовут Чурикова. Полина Чурикова. До начала войны она была студенткой Московского государственного института искусств. Она провела лето 1940 года в качестве моего ассистента. Ее специальностью была судебная экспертиза."


"Но специализация в криминалистике делает ее студентом криминалистики, а не искусства", - сказал Пеккала.


"На самом деле, " сказал ему Семыкин, " это сделало ее студенткой обоих направлений. Подделка произведений искусства - чрезвычайно прибыльный бизнес. Она также распространена шире, чем большинство людей могут себе представить. Возможно, например, что до трети картин в крупнейших художественных музеях мира могут быть подделками. Проводя химический анализ картины, используя микроскопические частицы краски, дерева, холста и так далее, специалисты по судебной экспертизе могут определить, является ли произведение искусства подлинным. Но Полина Чурикова была не только моей ученицей. Она также была моим другом. Она была единственным человеком, который приходил навестить меня до того, как я начал отбывать свой срок здесь, на Лубянке."


- Когда это было? - спросил я.


"Всего несколько недель назад".


"И ты знаешь, где мы можем найти ее сейчас?"


Семыкин пожал плечами. "Спроси у Красной Армии. Когда Чурикова пришла ко мне, она была в форме, как и все остальные. В то время, по ее словам, она работала в Москве, но где она может быть сейчас, можно только догадываться. Она рассказала мне, что присоединилась к отделению армейской связи в конце июня, сразу после нападения немцев, и впоследствии стала шифровальщиком. По-видимому, она уже сделала себе имя, взломав нечто, называемое шифром Фердинанда, который фашисты использовали для связи между Берлином и их прифронтовыми штабами."


"Как тот, кто изучает криминалистику, становится криптографом?" - спросил Киров.


"Эти два поля очень похожи", - объяснил Семыкин. Криминалисты научили ее находить вещи, которые были спрятаны в произведениях искусства, чтобы определить, были ли они оригиналами или подделками. Фальсификатор всегда оставляет следы, иногда случайно, иногда намеренно. Теперь, вместо картин или скульптур, она находит то, что было спрятано в лабиринте слов и цифр."


"Почему ты думаешь, что она может нам помочь?" - спросил Киров.


"Я не даю никаких гарантий, что она сможет, только то, что когда два человека смотрят на произведение искусства, они редко видят одно и то же. Вот что делает это искусством."


"Все это очень хорошо, - проворчал Киров, - за исключением того, что ее местонахождение является такой же загадкой, как и эта картина!"


"Реши одно, " сказал ему Семыкин, " и ты сможешь решить другое. Для этого вы должны полагаться на свое собственное искусство, товарищ комиссар."


"Спасибо тебе, Семыкин", - сказал Пеккала, передавая первый пакет, завернутый в бумагу. "Мы ценим вашу помощь".


Затем он и Киров подождали, пока Семыкин осторожно развязал бечевку. Откинув слои архивной ткани, он ахнул, когда в поле зрения появилось лицо спасителя с огненными глазами. "Теперь это. . - пробормотал Семыкин, - это подлинник. " Так осторожно, словно это был новорожденный младенец, Семыкин вынул икону из колыбели из коричневой бумаги. Дотронувшись только до крайних краев рамки, он поднял ее и восхищенно вздохнул. "Это Балканский?"


"Так мне говорили", - сказал Пеккала.


" Конец тринадцатого века? В начале четырнадцатого?"


"Где-то здесь".


"Темпера по дереву. Обратите внимание на асимметричные нос и рот, глубокие борозды на его лбу и то, как свинцово-белая подкладка оживляет зеленовато-охристый оттенок его кожи. Напряжение! Какая выразительность!" Внезапно выражение ужаса промелькнуло на лице Семыкина. " Подожди, " медленно сказал он. "Где-то я это уже видел". Он резко поднял голову и вопросительно уставился на Пеккалу. "Разве нет?"


"Да", - признал Пеккала. "Ты видел его висящим на стене Музея Кремля, и ты найдешь его там снова, когда выйдешь отсюда, Валерий".


Глаза Семыкина выпучились. "Вы взяли это из Кремлевского музея?"


"Позаимствовал", - поправил его Пеккала.


"Тогда проследи, чтобы он нашел дорогу домой, " сказал Семыкин, аккуратно заворачивая икону, " пока у Фабиана Голяковского не случился сердечный приступ".


"Возможно, для этого уже слишком поздно", - пробормотал Киров.


"Возможно, я потерял веру в страну, которой принадлежит это произведение искусства, - сказал им Семыкин, " но само искусство священно и останется таковым еще долго после того, как вы, я и мясники с Лубянки обратятся в прах".


Когда они шли через двор


Когда они шли через двор к своей машине, к Лубянке подъехал фургон. Эти транспортные средства, которые доставляли заключенных в тюрьму и обратно, были замаскированы под грузовики для доставки. На их боках была нарисована реклама несуществующих пекарен, сигаретных компаний и производителей водки. Внутри, в помещениях, едва достаточных для того, чтобы вместить человека, заключенных теснили бок о бок, согнув вдвое, приковав за запястья к прутьям, прикрепленным на уровне пола к стенкам грузовика, так что заключенным приходилось ехать, опустив головы до уровня колен.


Только самые забывчивые москвичи верили, что в этих фургонах действительно было то, что обещали их жизнерадостные логотипы. Стремясь скрыть свой реальный груз, когда они мчались по улицам Москвы, созданная ими иллюзия стала еще более зловещей, чем правда.


" С вами все в порядке, инспектор? " спросил Киров, когда они садились в машину.


"Что ты имеешь в виду?" - спросил Пеккала.


"Ты неважно выглядишь. Ты вспотел."


Ударом ладони Пеккала стер влагу со лба. "Я не могу этого там выносить".


"Есть ли какой-нибудь способ освободить Семыкина, инспектор?"


"Возможно, но каким бы несчастным Семыкин ни был в этой камере, там он все равно в большей безопасности, чем на улице этого города".


" Я не понимаю."


"Как вы сами упомянули, у Семыкина талант выбирать себе врагов. Бахтурин - один из худших. Наш визит в Семыкин не остался незамеченным комиссаром. Как только до него дойдут известия, вы можете быть уверены, Бахтурин нанесет нам визит. А что касается Семыкина, он и недели бы не продержался за пределами этой тюремной камеры, пока Бахтурин наблюдает. И если мы успешно подадим петицию об освобождении Семыкина, как вы думаете, сколько времени потребуется Бахтурину, чтобы придумать другую причину для его ареста?"


"Я об этом не подумал", - прошептал Киров.


"И вот еще кое-что, о чем ты не подумал", - продолжил Пеккала. "Бахтурин проследил бы за тем, чтобы Семыкин не вернулся в тюрьму. В лучшем случае, он окажется в поезде, направляющемся на восток. В худшем случае охранники с Лубянки затащили бы его в подвал, и мы с вами оба знаем, что там происходит. Есть вещи похуже, чем сидеть в тюрьме. Пять лет могут показаться Семыкину очень долгим сроком, но это один из самых коротких сроков, выдаваемых осужденным на Лубянке. Ты не хуже меня знаешь, что есть люди, которые провели за этими стенами десять или пятнадцать лет или даже дольше."


Последовало долгое молчание, во время которого каждый мужчина ушел в свои мысли.


Для Пеккалы вид Семыкина, пропитанного собственной кровью в той камере без окон, пробудил воспоминания, яркость которых не потускнела со временем. Он также не мог найти способ выразить в рамках строительных лесов слов то, что сделало с ним его собственное время в тюрьме. Правда заключалась в том, что он не знал ответа. Хотя он мог вспомнить каждую деталь своей жизни на службе у царя, в этих воспоминаниях он больше не узнавал себя. Это было все равно, что смотреть на анонимные фотографии, которые он видел грудой на столах на Сухаревском рынке, вместе с отбитыми тарелками и разномастными столовыми приборами, которые были всем, что осталось от тех, кого смела Революция.


Тишину нарушил Киров. "Как вы думаете, выжили бы вы, - спросил он, - если бы Сталин заставил вас отбыть полный срок?"


Пеккала вздрогнул, когда к нему вернулся образ человека, которого он знал в лесу. Его звали Татищев, и когда-то он был сержантом в царских запорожских казаках. После его побега из близлежащего лагеря, который был известен как Мамлин-Три, поисковые группы прочесали лес в его поисках. Но они так и не нашли Татищева по той простой причине, что он спрятался там, где они с наименьшей вероятностью стали бы его искать - в пределах видимости лагеря Мамлин-Три. Здесь он и остался, влача существование, еще более спартанское, чем у Пеккалы.


Пеккала и Татищев встречались два раза в год на поляне на границе территориальных границ Бородок и Мамлин. Татищев был осторожным человеком и счел слишком опасным встречаться чаще, чем это.


Именно от Татищева Пеккала узнал, что именно происходит в Мамлине. Он узнал, что лагерь был отведен под исследовательский центр по человеческим предметам. Эксперименты с низким давлением проводились с целью определения воздействия на ткани человека высотного воздействия. Людей погружали в ледяную воду, приводили в чувство, а затем снова погружали, чтобы определить, как долго может продержаться сбитый пилот после крушения в арктических морях над Мурманском. Некоторым заключенным вводили антифриз в сердце. Другие проснулись на операционных столах и обнаружили, что их конечности были удалены. Это было место ужасов, сказал Татищев, где человеческая раса погрузилась в свои предельные глубины.


Пеккале старый казак Татищев казался несокрушимым, но на третий год их встреч Пеккала появился на поляне и обнаружил кости Татищева без костного мозга и скошенные кости, разбросанные по поляне, и металлические втулки от его ботинок среди помета волков, которые сожрали его.


"Возможно, я смог бы выжить, прожив так долго в лесу, - сказал Пеккала, - но сомневаюсь, что хотел бы этого".


Измученный своей пробежкой


Измотанный пробежкой стрелок Стефанов вернулся в Александровский парк. До этого момента он был настолько ошеломлен безжалостным и смертоносным ритуалом отступления, рытья окопа, улучения нескольких часов сна под дождевой накидкой, а затем повторения процесса снова на следующий день, что у него едва хватало сил испытывать нечто большее, чем смутное чувство замешательства при обнаружении себя в Царском Селе, или Детском Селе, или Пушкинской деревне, или как они там это называют в эти дни. Только теперь фокус вернулся к его разуму, и когда он окинул взглядом неухоженную территорию, заросшую такой густой травой, что местами она доходила до колена, Стефанов, наконец, столкнулся с прошлым, которое он с таким трудом скрывал от всех окружающих.


Он провел первые десять лет своей жизни здесь, в пределах видимости Екатерининского и Александровского дворцов, будучи сыном главного садовника Агрипина Добрушиновича Стефанова, чья семья работала в этом поместье на протяжении нескольких поколений. Со времен революции он жил в ужасе, что эта простая связь с Романовыми, какой бы невинной она ни была, могла в глазах его товарищей или, что еще хуже, батальонного комиссара каким-то образом представлять собой преступление против государства. Вот почему, когда сержант Рагозин неправильно прочитал карту, которую ему дали, настаивая, что они были в Александровском парке, а не в Екатерининском, Стефанов не предложил свою помощь. Также, когда Рагозин указал на здание, которое он назвал Японской пагодой, Стефанов не внес поправку, что на самом деле оно известно как Китайский театр, поскольку он сразу узнал его по окнам в форме пули и остроконечным крышам, подстриженным, как усы у старых царских генералов. Только сейчас, когда он, спотыкаясь, прошел через огромные ворота Северного входа, Стефанов испытал благоговейный трепет, снова увидев огромные дубы и вязы, росшие у Ламского пруда, заплесневелые стены заброшенной конюшни для пенсионеров и маленький коттедж с маслянисто-желтыми стенами и голубыми ставнями, где жил сам Изумрудный Глаз, пока однажды зимней ночью 1917 года не исчез в снегу, чтобы никогда не вернуться.


Вскоре последовал уход самого Стефанова. Его отец продолжал работать в Царском Селе, даже после ареста царя и заключения царской семьи в границах их поместья, пока, наконец, большевистские охранники, патрулировавшие территорию, не предупредили его, чтобы он уезжал и забирал свою семью, если ему дороги их жизни.


В ту же ночь отец Стефанова вывел из конюшни одну из призовых лошадей царя, запряг ее в повозку и отправился со своей семьей в дом своего брата, мясника в далеком городе Боровичи.


Последним, что Стефанов увидел в Царском Селе, был Екатерининский дворец, его крыша блестела в лунном свете, как рыбья чешуя.


Он никогда не думал, что снова увидит это место, не говоря уже о том, чтобы мчаться по Подкапризовой дороге в шумном армейском грузовике с приказом защищать это место от нападения с воздуха.


Хорошо, что отец Стефанова умер много лет назад. Старик годами сгребал листья с дорожек для верховой езды, чтобы они не прилипали к копытам царского коня, когда тот проезжал галопом мимо, или компостировал спаржу, картофель и морковь, которые Романовы оставляли после трапез, или подрезал можжевеловые изгороди, чтобы царица, которая любила проходить мимо них с вытянутой рукой, плоской, как лезвие ножа, скользящей чуть выше темно-зеленых иголок, могла восхищаться точностью его лезвия. Увидеть такую густую траву, дикие и разросшиеся изгороди, вероятно, разбило бы сердце старика.


Место, которое они выбрали для установки 25-мм зенитного орудия, находилось на краю Александровского парка, недалеко от Красносельских ворот. Здесь широкое пространство открытой местности предоставляло хорошее поле обстрела для любых самолетов, низко пикирующих над усадьбой Пушкина. Колеса лафета были оторваны от земли, что позволило разместить орудие на четырех выносных стойках, которые обеспечивали стабильную базу для стрельбы.


Защитный экран был разрисован грязью и опавшими листьями. Это приходилось делать с нуля каждый раз, когда они устанавливали оружие. Он не мог полагаться на старую, засохшую грязь, чтобы добиться успеха. Цвет грязи отличался каждый раз, когда они останавливались, и тип листьев также мог выдать местоположение орудия, если они не были должным образом подобраны к окружающей среде. Если оружие было замечено и подвергалось атаке с воздуха, они мало что могли сделать, кроме как беспощадно палить по пикирующему самолету в дуэли, которая редко заканчивалась хорошо для экипажей 25-мм пушек, самых маленьких в арсенале зенитного вооружения Красной Армии.


Когда Стефанов вернулся под укрытие деревьев' другие члены огневой группы 'проявив необычный такт' воздержались от расспросов о том, чему он только что был свидетелем. Выражение его лица сказало им все, что им нужно было знать. Взяв лопату, которая служила его отделению из трех человек одновременно окопчиком и уборщиком, Стефанов начал выдалбливать убежище для себя.


Он работал быстро и тихо повторял молитву из двух слов, которую придумал для себя, когда копал ямы. Никаких камней. Никаких камней. Никаких камней. Чтобы быть эффективным, отверстие должно было быть глубиной по колено и достаточно большим, чтобы вместить его тело, свернувшееся в позу эмбриона. Выложены несколько полосок из картона от коробки из тушонка мяса пайки и покрыты его плащ-палатка плащ дождя, правильно выкопанное отверстие обеспечит ему не только защиту, но место, чтобы урвать несколько часов сна, прежде чем пришел приказ снаряжение оружие для транспорта еще раз.


Когда окоп был закончен, Стефанов провел рукой взад-вперед по краям, рассеивая темную землю, которая могла выдать его местоположение с воздуха. Когда он выполнял этот ритуал, его рукав зацепился за что-то, что разорвало ткань и укололо его в запястье. Сначала он принял это за веточку, но, подняв руку, понял, что это игрушечный солдатик. Солдат застыл в походной позе. На его плече была винтовка, крошечный штык которой прорезал рубашку Стефанова.


Стефанов осторожно вынул солдатика из рукава, плюнул на него и стер грязь, скопившуюся на металле. Он все еще мог видеть цвета на кителе: темно-зеленый с красным кантом, который, как Стефанов, кажется, помнил, был униформой кавалерийской гвардии царя.


Он сразу узнал этого маленького солдата, который когда-то принадлежал царевичу Алексею. Стефанов вспомнил тот день, когда он помогал своему отцу толкать тачку, полную гнилых яблок, предназначенных для компостной кучи, и они вдвоем наткнулись на царевича, игравшего в игру с тем, что, как показалось Стефанову, было сотнями этих солдат, шеренги которых выстроились вдоль дорожки. Там были пехотинцы и солдаты на лошадях, и солдаты с горнами, и другие с флагами и пушками, и один высокий мужчина на прекрасном белом жеребце, которого Стефанов, судя по его отделанному золотом мундиру, принял за самого царя. Рядом с этой фигурой ехала другая, поменьше, но одетая в идентичную форму. Прошло мгновение, прежде чем Стефанов понял, что это, должно быть, Цесаревич. Быть в игре, изумлялся Стефанов, и даже не нужно притворяться.


Солдат вывезли наружу в деревянных ящиках, в которых были установлены специальные подносы, обшитые бархатом, для размещения каждого предмета. На штабеле коробок высотой по колено сидел и курил трубку с коротким черенком телохранитель цесаревича, матрос по фамилии Нагорный. У него были высокие скулы и длинный, острый нос. Его уши слегка загнуты кверху, придавая моряку слегка озорное выражение. У Алексея было два телохранителя. Другим мужчиной был великан по имени Деревенко. Оба мужчины были моряками и часто несли Цесаревича, когда гемофилия мальчика не позволяла ему ходить самостоятельно.


Когда началась Революция, великан Деревенко набросился на Алексея, приказав мальчику выполнять поручения, точно так же, как мальчик когда-то приказывал ему делать. Но Нагорный был на стороне Романовых, сопровождая их в ссылке в Сибирь. Стефанов слышал, что его застрелили за то, что он пытался помешать большевистской охране забрать золотую цепь, принадлежавшую царевичу.


Цесаревич, стоя на коленях посреди своей игрушечной армии, поднял глаза, когда Стефанов и его отец прошли мимо, оставляя за собой след из гнилого яблочного сока, который просочился сквозь деревянные борта тачки.


Оказавшись в присутствии цесаревича, отец Стефанова снял шапку и поклонился, затем сорвал шапку и с головы своего сына.


Царевич моргнул, глядя на них, и ничего не сказал. Не было никаких признаков гнева или нетерпения. Он просто ждал, когда они пройдут мимо, как человек мог бы ждать, когда пройдет облако, закрывшее солнце.


Как только они оказались вне пределов слышимости, отец Стефанова повернулся к нему. "О чем ты думал, мальчик?" - рявкнул он. "Ты знаешь, что в присутствии Романова тебе следует снять кепку!"


Ответ на вопрос отца, который Стефанов был достаточно умен, чтобы не произносить вслух, заключался в том, что он не думал ни о чем, кроме вида этой армии игрушечных солдатиков. Он бы все отдал за шанс присоединиться к этой игре, создать свою собственную армию в этой желтой пыли.


Снова отправившись в путь со своим грузом гнилых яблок, они в конце концов добрались до компостной кучи, которая была скрыта от посторонних глаз высокой живой изгородью из плотного падуба и заперта деревянными воротами, крепко удерживаемыми длинной ржавой цепью.


Отец Стефанова приходил к этой куче гниющей растительности всякий раз, когда хотел побыть один, потому что вонь компоста гарантировала его одиночество. Он называл это место местом своих размышлений, хотя о чем думал старик, если вообще о чем-либо, оставалось загадкой для его сына.


Компостная куча представляла собой черную горку листьев, картофельных очистков, ботвы репы, к которой Стефанов теперь добавил свою тачку, полную яблок. Хотя запах был сильным, он не был совсем неприятным, поскольку в компосте содержалась только растительность, а не кости или кусочки мяса. Отец, казалось, никогда этого не замечал, но этот запах наполнил чувства юного Стефанова таким образом, что он нашел его совершенно ошеломляющим. Он был тяжелым, острым и, казалось, искрился вдоль ответвлений его нервов, как будто он был каким-то живым.


Отец Стефанова сел на пустую бочку, в которой когда-то находилась партия сливовицы, сливового бренди, столь любимого царем, что он купил фруктовый сад на Балканах специально для того, чтобы снабжать его. "Ты можешь отдохнуть минутку", - пробормотал он своему сыну.


"Ты видел?" - спросил Стефанов. "Один из этих солдат был раскрашен так, чтобы выглядеть точь-в-точь как сам царевич!"


Отец Стефанова хмыкнул, не впечатленный, как не впечатляло его большинство вещей, которые не служили никакой практической цели. "В прошлом году, " сказал он, " цесаревичу была предоставлена возможность командовать группой настоящих солдат. И ты знаешь, что он сделал? Он повел их в море."


"И они сделали то, что им было сказано?"


"Конечно! Их долгом было повиноваться."


Стефанов сжал руки вместе, чувствуя жжение в ладонях оттого, что держался за ручки тачки. "Я бы хотел отправить несколько человек в море. Они, должно быть, выглядели глупо, стоя там, в волнах."


Отец наклонился и шлепнул его по затылку. "Нет ничего такого, чем можно гордиться, высмеивая людей, которые поклялись отдать свои жизни, чтобы защитить вас!"


Отец Стефанова, казалось, всегда выходил из себя, и молодой Стефанов никогда не знал, когда наступит этот момент. Он жил в постоянном страхе пересечь невидимые границы терпения своего отца. "Но царевич всего лишь мальчик", - нерешительно заметил он.


"Это все равно что сказать, что царь - всего лишь мужчина!" - рявкнул отец.


Их разговор был прерван тихим шорохом на гравийной дорожке, которая проходила рядом с живой изгородью.


Отец вскинул голову. "Это он", - прошептал он.


Сердце Стефанова заколотилось в груди. " Кто? " прошептал он в ответ.


Поднявшись со своего бочкообразного сиденья, его отец заглянул сквозь изгородь.


- Кто это? - спросил я. Снова спросил Стефанов, все еще боясь повысить голос выше шепота.


Отец поманил его к себе, настойчиво оскалив зубы.


Стефанову было трудно что-либо разглядеть сквозь завесу из листьев падуба, игольчатые кончики которых упирались ему в лоб, когда он пытался проследить за взглядом отца.


Темная фигура прошла мимо по другую сторону изгороди.


Стефанов затаил дыхание. Необъяснимое ощущение страха пронеслось в его сознании.


Когда странная фигура ушла, отец повернулся к своему сыну. "Это был он", - прошептал он. "Это был Изумрудный глаз".


Стефанов слышал об инспекторе Пеккале. Все в поместье знали о его существовании, хотя немногие когда-либо видели его во плоти. Много раз в компании своего отца он проходил мимо маленького коттеджа, где, как говорили, жил Изумрудный Глаз. Оба искали какие-либо признаки знаменитого исследователя, но, казалось, никто никогда не приходил и не выходил из этого одинокого маленького здания. Среди его школьных друзей ходили слухи, что Изумрудный Глаз на самом деле не существовал, а был всего лишь плодом царского воображения. В последнее время Стефанов начал задаваться вопросом, могут ли эти слухи быть правдой.


Охваченный любопытством, Стефанов подошел к воротам, которые отделяли компостный двор от дорожки, лежащей за ним. Поставив ноги на нижнюю перекладину калитки, он высунулся из-за изгороди, надеясь мельком увидеть инспектора.


То, что он увидел, было высокой фигурой в темном пальто, руки в перчатках были сцеплены за спиной. Мужчина шел с необычно прямой спиной, и каждый его шаг казался обдуманным, как у человека, который отсчитывал свои шаги.


Мгновение спустя рядом с ним появился отец Стефанова. "Видишь, как он двигается? Как призрак. Он даже не человек, ты знаешь."


"Тогда кто он?" - спросил Стефанов.


"Демон или ангел. Кто может сказать, кроме царя, который вызвал его?"


Даже в том возрасте Стефанов знал, что они с отцом живут в разных мирах. Они могли дышать одним и тем же воздухом и в конце каждого дня счищать одну и ту же грязь со своей обуви, но для отца Стефанова все было не так, как казалось. Каждый порыв ветра, или раскат грома вдалеке, или тело мертвой птицы, лежащее на тропинке, которое следовало убрать до того, как царь или кто-либо из его семьи сможет мельком увидеть его смятые очертания, представляли собой знак того, что должно было произойти. Царскосельское поместье, за землей, камнями и деревьями которого этот человек ухаживал так долго, что знал территорию лучше, чем когда-либо могли бы сделать их владельцы, было всего лишь тенью для отца Стефанова. Реальны были только содержащиеся в нем знамения, и расшифровка их была единственной защитой его отца от ужасной случайности жизни и смерти, свидетелями которой он был в окружающем его мире.


Молодой Стефанов уже научился смотреть другими глазами. Для него иногда гром был просто громом, ветер - всего лишь ветром, а тело птицы - не более чем трофей кошки.


"Вызвал его откуда?" - спросил Стефанов тоном, который почти издевался над стариком, прекрасно понимая, что такой вызов может снова привести к тому, что терпение его отца лопнет, и что тогда его оттащат от забора и потащат за компостную кучу для наказания. Но Стефанову было наплевать на вялые взбучки, которые устраивал его отец, шлепая мальчика так, словно пытался выбить пыль из ковра.


"Я скажу тебе, откуда он взялся". Отец поднял руку, тыча грязным ногтем в сторону Екатерининского дворца. "Оттуда. Из той комнаты!"


Стефанов в замешательстве уставился на сотни окон, каждое из которых безучастно отвечало на его взгляд, скрывая десятки комнат, которые находились за ними.


Почувствовав замешательство сына, отец продолжил. "Комната, стены которой сделаны из огня".


Стефанов никогда не слышал о такой комнате и не верил, что она существует. Он был уверен, что это принадлежало тому миру полуреальностей, с помощью которого его отец придавал смысл Вселенной. Нога его отца никогда не ступала внутрь Екатерининского или Александровского дворцов. Для садовника их полированные мраморные полы выходили за рамки его работы. Ближе всего, к чему он, или Стефанов, когда-либо подходил, была задняя дверь кухни Александровского дворца, где он собирал обед, на который имел право.


Внезапно Пеккала остановился как вкопанный. Единственным движением было облачко пыли, которое кружилось вокруг его начищенных ботинок.


"Он разворачивается!" - прошипел отец. "Он возвращается!"


Стефанов и его отец юркнули обратно за изгородь и стали ждать. Стефанов приложил руку к груди, как будто для того, чтобы приглушить стук своего сердца.


Темная фигура прошла мимо, наполовину скрытая кустами, но всего на расстоянии вытянутой руки.


В этот момент Стефанов услышал голос, который, казалось, исходил из его собственной головы.


"Добрый день", - сказал инспектор Пеккала.


А потом он исчез.


При первом взгляде на Пеккалу Стефанов подумал, что, возможно, в великом инспекторе нет ничего более волшебного, чем в экстраординарном человеке, который изо всех сил старается вести обычную жизнь, выходя прогуляться в конце тяжелого рабочего дня. Но теперь, когда Пеккала заговорил, Стефанов не был так уверен. В Изумрудном Глазу было что-то такое, что, казалось, не было привязано к миру плоти и костей.


Когда воспоминание испарилось из его головы, Стефанов снова оказался в грязном коконе своего окопа. Осознав, что игрушечный солдатик все еще у него в руке, Стефанов поставил крошечного воина вертикально в грязь, затем откинулся назад, скрестив руки на груди, и изучал фигурку, как будто в любой момент мог отправиться на собственные сражения.


Дверь в кабинет Пеккалы распахнулась


Дверь в кабинет Пеккалы распахнулась.


Пеккала склонился над своим столом, изучая набросок, который он сделал с картины "Красный мотылек", прежде чем Киров забрал его, чтобы просвечивать холст рентгеном "вместе с иконой", которую он планировал вернуть в музей. Сначала Пеккала подумал, что майор вернулся, надеясь сообщить новости не только о значении картины, но и, возможно, о местонахождении Полины Чуриковой. Но его глаза враждебно сузились, когда он увидел, кто только что ворвался.


Это был высокий мужчина с черными усами и бледным, покрытым испариной лбом, который был одет в форму высокопоставленного правительственного чиновника.


" Бахтурин, " пробормотал Пеккала.


"Народный комиссар государственных железных дорог Бахтурин!" Он погрозил Пеккале кулаком. "Вложи немного уважения в свой голос!"


"Я не обязан уважать тебя, - ответил Пеккала, - и даже если бы уважал, сомневаюсь, что ты нашел бы меня убедительным. Вы пришли по поводу моего визита к Семыкину?"


"На самом деле, да, и спросить, что, по вашему мнению, вы делали, разговаривая с человеком, приговор которого предусматривает содержание его в одиночной камере в течение всего срока его пребывания на Лубянке. Это означает, что посетителей не будет. Даже вы, инспектор!"


"Мне было жаль слышать, что картина Выспянски оказалась подделкой".


"Не подделка!" - рявкнул Бахтурин. "Это было сделано в стиле Выспянски, вот и все".


"А подпись Выспянски тоже была выполнена в стиле Выспянски?" - спросил Пеккала.


Бахтурин издал слабый сдавленный звук. "Я потратил много времени и энергии на то, чтобы привезти эту картину из Польши, и я привез ее Семыкину, потому что слышал, что он был самым уважаемым арт-дилером в Москве. Тебе так трудно это понять?"


"Нет, " ответил Пеккала, " но почему вам так трудно понять, товарищ Бахтурин, что причина, по которой у Семыкина такая хорошая репутация, заключается в том, что он не занимается продажей картин, которые не являются подлинными?"


Бахтурин начал расхаживать взад-вперед, как кот, запертый в клетке. "Он мог бы держать рот на замке. Вместо этого он практически публично объявил, что я пытался обмануть министра Осипова."


"Ты хочешь сказать, что ты не был?"


"Я тот, кого обманули! Я не знал, что картина была неправильной."


" И когда Семыкин объяснил тебе это...


"К тому времени было уже слишком поздно! Я уже занимал деньги, чтобы заплатить за дачу к северу от города. Мне пришлось расторгнуть контракт. Я потерял кучу денег из-за этого напыщенного торговца произведениями искусства."


"Итак, вы посадили его в тюрьму".


"Я мог бы поступить и хуже!" - взревел Бахтурин. Затем он на мгновение замолчал, а когда заговорил снова, в его голосе звучало зловещее спокойствие. "Я пришел сюда не для того, чтобы объясняться с тобой, Пеккала, а только для того, чтобы посоветовать тебе держаться подальше от Семыкина. Вспомни, что ты видел сегодня в той тюремной камере."


Пеккала никогда бы не забыл. Больше, чем залитые кровью стены, или рваные обрубки пальцев Семыкина, или удушающее ощущение заточения в той камере, именно взгляд Семыкина свидетельствовал о полной мере жестокости Бахтурина. Но Бахтурин был неправ, когда сказал, что мог бы сделать хуже. Для такого человека, как Семыкин, привыкшего проводить свои дни в окружении искусства, пять лет созерцания пустых стен тюремной камеры были хуже, чем смерть других жертв Бахтурина.


Выходя из офиса, Бахтурин обернулся и ткнул пальцем в Пеккалу. "Ты знаешь, что значит быть запертым на Лубянке, и ты знаешь, что это может случиться с кем угодно. Кто угодно, инспектор."


Пеккале удавалось сдерживать свое раздражение, пока Бахтурин не спустился к подножию лестницы, прежде чем пробормотать кажущуюся бесконечной череду финских непристойностей.


Это было после наступления темноты


Было уже темно, когда Киров вернулся в офис.


К тому времени Пеккала так долго смотрел на рисунок, что, когда он закрыл глаза, очертания крыльев мотылька остались отпечатанными в его поле зрения, как если бы он смотрел на солнце. Затуманенным взором он сосредоточился на майоре. "Есть успехи?"


Киров снял пояс с пистолетом и повесил его на крючок для одежды у двери. "NVKD считает, что картина, возможно, была доставлена в посольство Германии в Стокгольме в дипломатической посылке, отправленной из шведского консульства в Турции. Учитывая его размеры, картина легко могла быть провезена контрабандой через наши границы. Наши агенты в посольстве Германии в Стокгольме сообщают, что нечто размером примерно с картину прибыло дипломатической почтой примерно за неделю до того, как самолет упал над нашими границами, хотя они не смогли просмотреть содержимое и в то время не понимали, что это имеет какое-либо значение, поскольку дипломатические посылки прибывают туда каждый день со всего мира."


"Но что насчет самой картины?" - спросил Пеккала. "Вы определили, было ли что-нибудь спрятано внутри рамы?"


"Я сделал рентген картины в Московской центральной больнице, но в раме не было ничего, кроме дерева, из которого она была изготовлена. Затем я принесла его в сельскохозяйственную школу и подвергла холст воздействию ультрафиолетовых лучей, которые они используют для обработки некоторых тропических растений."


" Там тоже ничего нет?


Киров покачал головой. "Это всего лишь картина, инспектор, и если бы сам товарищ Сталин позвонил прямо сейчас и спросил меня, что я думаю, я бы сказал ему, что мы зря тратим время".


Пеккала взял сделанный им набросок и поднес его к свету. На мгновение в свете лампочки, пробивающемся сквозь бумагу, показалось, что мотылек ожил. "Одна вещь, которую я узнал о Сталине, - сказал он, - это то, что его инстинкты обычно верны, даже если он не знает почему. Наша задача - дать ему ответ, который в данном случае, " он скомкал листок и швырнул его в угол комнаты, " может оказаться невозможным."


"Особенно без помощи Полины Чуриковой".


"Ты не смог ее найти?"


"НКВД сейчас ведет поиск", - ответил Киров. "Если кто-нибудь сможет ее найти..."


В этот момент зазвонил телефон. Громкий звон колокольчика напугал обоих мужчин.


Киров поднял трубку. "Да, это майор Киров. У тебя есть?" Последовала долгая пауза, пока он слушал голос на другом конце провода. "Где? Когда? Я понимаю. Тогда не обращай внимания." Он положил трубку на рычаг.


"Еще плохие новости?"


" Боюсь, что да, инспектор. Час назад лейтенант Полина Чурикова села в поезд на железнодорожной станции Останкинского района, направлявшийся на фронт вместе с остальной частью ее батальона связи. Теперь мы ее никогда не догоним."


"Вы говорите, она села в поезд?"


"Да, это то, что они мне только что сказали".


"Но они сказали вам, что поезд действительно отправился?"


"Ну, нет, но... "


" Им требуется вечность, чтобы загрузить эти транспорты, " перебил Пеккала. "Позвони на Останкинский вокзал. Скажи им, кого мы ищем, и прикажи им задержать поезд до нашего прибытия."


На мгновение Киров застыл, как будто все еще подыскивал слова, чтобы урезонить Пеккалу.


"Сейчас!" - крикнул Пеккала. "И как только вы это сделаете, спускайтесь к машине так быстро, как только сможете!"


Звук голоса Пеккалы подтолкнул Кирова к действию. Он схватил телефонную трубку и набрал номер оператора.


Пеккала тем временем схватил ключи от "Эмки" и затопал вниз по лестнице. Прежде чем он исчез на улице, по разбитой лестнице эхом разнеслась последняя команда. "И захвати с собой эту проклятую картину!"


"Эмку" занесло


"Эмка" затормозила на Останкинской железнодорожной станции как раз в тот момент, когда последний вагон войскового транспорта с грохотом скрылся в темноте.


"Черт!" Киров ударил кулаком по рулевому колесу.


"Ты позвал их?" - спросил Пеккала.


"Конечно, я так и сделал, инспектор. Я говорил с начальником станции. Он спросил, кого я ищу, и я сказал ему. Тогда я попросил его отложить отправление поезда."


"И что он ответил?"


" Что он сделает все, что в его силах."


Оба мужчины замолчали, наблюдая, как красный огонек кабины становится все меньше и меньше, пока, наконец, не исчез в темноте.


Киров заглушил двигатель.


Затем они оба вышли и оглядели пустынную платформу, на которой единственным следом от сотен солдат, всего несколько минут назад набившихся в вагоны, были несколько сигаретных окурков, тлеющих на бетоне. Свет масляной лампы мерцал в здании участка - длинном приземистом здании, построенном из тяжелых бревен и покрытом рубероидной черепицей.


"Может быть, мы сможем узнать, где будет следующая остановка поезда", - вслух поинтересовался Пеккала. "Возможно, мы сможем добраться туда до того, как он прилетит".


"Движение воинских эшелонов засекречено, " напомнил ему Киров, " даже для НКВД. К тому времени, когда мы натянем достаточно ниточек, чтобы выяснить, поезд будет впереди. Мы могли бы также признать факт, инспектор. Мы потеряли ее. Но, возможно, мы все еще можем обойтись без ее помощи."


Ветер шелестел в соснах на дальней стороне путей.


В этот момент дверь в здание вокзала распахнулась, и на грязный железнодорожный двор вышел солдат. Закутанная в пальто от ночного холода фигура приближалась к двум мужчинам.


Только когда солдат остановился перед ними, Пеккала заметил, что это была женщина. Она была высокой, с длинными волосами, которые выбивались из-под ее пилотки без полей, но больше Пеккала ничего не мог сказать, поскольку ее лицо оставалось скрытым в тени.


"Начальник станции приказал мне сойти с поезда, " прорычала она, " и сказал мне ждать здесь кого-то по имени Киров".


"Это был бы я", - признал майор.


"Ну, лучше бы для этого была веская причина!" - Она указала вниз по рельсам. "Весь мой батальон только что отбыл на фронт. У меня есть работа, которую нужно сделать. Я нужен там, куда они направляются. И у меня даже не было времени снять свой рюкзак с поезда!"


"Ты тоже нужна здесь, " проинформировал ее Киров, " Бюро специальных операций".


"Специальные операции! Вы, мужчины, из НКВД?" Негодование исчезло из ее голоса.


"Я", - сказал майор Киров.


"Чего ты хочешь от меня?" - спросила она, "внезапно в ее голосе прозвучал страх.


Это Пеккала объяснил. "Мы получили в свое распоряжение картину, которая, по нашему мнению, может иметь значение. Валерий Семыкин посоветовал нам поинтересоваться вашим мнением по этому поводу."


"Валерий Семыкин в тюрьме".


"Именно там мы его нашли, " подтвердил Пеккала, " и он передает тебе привет".


"Ну, если Валери не смог сказать тебе, важно ли это, поверь мне, никто не сможет".


"Важность может заключаться не в его художественной ценности", - сказал ей Пеккала. "Вот почему он сказал, что вы могли бы нам помочь".


"Теперь ты говоришь загадками".


"Это загадка, которую мы просим тебя разгадать".


"Картина у нас здесь". Киров поднял портфель. "Если бы вы могли просто взглянуть на это и сказать нам, что вы думаете".


"Я тоже мог бы". Она кивнула на пустые рельсы. "Похоже, что какое-то время я никуда не собираюсь".


Они подошли к зданию участка и вошли внутрь, стряхнув грязь со своих ботинок на грубую пеньковую циновку, расстеленную на полу маленькой комнаты, которая служила каналом между внутренним помещением участка и наружным воздухом. Оба конца этого узкого прохода были перекрыты дверью. Зимой посетители следили за тем, чтобы одна из дверей была закрыта, а другая открыта, чтобы уберечься от холода. Сейчас, поскольку было лето, окна были открыты, а внутренняя дверь широко подперта старым армейским ботинком. Даже при усиленной вентиляции воздух все еще был густым и затхлым и горько пах российским армейским табаком.


Только сейчас, при мягком свете керосиновых фонарей, которые висели на железных крюках вдоль стен, Пеккала впервые рассмотрел высокие скулы Чуриковой и глаза того же темно-синего цвета, что и на делфтской керамике. Пока он изучал женщину, его лицо внезапно побледнело.


"Инспектор Пеккала, что-то случилось?" - спросил Киров.


" Пеккала? " эхом повторила Чурикова. - Изумрудный глаз? - спросил я.


" Да. " Пеккала повертел в руках лацкан своего пиджака. Драгоценный камень мерцал в радужной оболочке из чистого золота. "Так они меня раньше называли".


"Тогда это, должно быть, очень важно". Пока Чурикова говорила, она сняла свою громоздкую шинель, которая была стандартной выдачей как для мужчин, так и для женщин в Красной Армии. Куртки были сшиты из толстой оливково-коричневой шерсти и застегивались на черные металлические пуговицы, каждая из которых украшена серпом и молотом, расположенными внутри контура звезды.


"Это может быть важно", - сказал ей Пеккала. "И это может вообще ничего не значить. Мы полагаемся на то, что ты расскажешь нам."


Двое мужчин сели напротив лейтенанта Чуриковой за шаткий стол, на котором была расстелена скатерть в красно-белую клетку, рисунок которой был испачкан пятнами и сигаретным пеплом.


Киров достал картину из кожаного портфеля и протянул ей.


"Где ты это взял?" - спросила она, обводя взглядом холст.


В течение следующих нескольких минут Киров рассказал ей все, что они знали.


Когда он закончил объяснять, Чурикова медленно откинулась на спинку стула. "Что Семыкин сказал по этому поводу?"


"Что картина, по сути, ничего не стоила", - сказал Киров.


Слабая улыбка скользнула по ее губам. "Семыкин был прав. Во всяком случае, отчасти."


"Что ты имеешь в виду?" - спросил Пеккала.


"Это бесполезно как картина, " ответила она, " потому что это, по сути, карта".


" Карта? " хором спросили двое мужчин.


"Вы, должно быть, ошибаетесь", - сказал Киров. "Я просвечивал холст рентгеном и даже прогонял его под ультрафиолетовым светом на случай, если использовались специальные чернила. Мы не нашли ничего похожего на карту, товарищ Чурикова."


"Я не говорила, что в нем есть карта", - объяснила Чурикова. "Сама картина - это карта. Это известно как диаграмма Бадена-Пауэлла. Он был назван в честь британского офицера Роберта Баден-Пауэлла, который иногда действовал как шпион, выдавая себя за эксцентричного коллекционера бабочек, в комплекте с пробковым шлемом, сачком для ловли бабочек и альбомом для рисования. Он даже шпионил за нашей собственной крепостью в Красном Селе в 1886 году и сбежал, прихватив детали наших аэростатов наблюдения и сигнальные ракеты нового типа, которые только что были выпущены для российских военных. Он часто использовал рисунки этих бабочек как способ кодирования своей информации, содержащейся в структуре крыльев бабочки. В случае с Красным Селом "крапинки на его крыльях указывали, где были установлены пушки", в то время как линии создавали форму крепостных стен. В следующий раз, когда вы увидите сумасшедшего англичанина с сачком и альбомом, полным бабочек, послушайтесь моего совета и арестуйте его, "инспектор".


"Карта", - прошептал Пеккала, когда начал обдумывать это. "Но кто это сделал? И почему? Люди в том самолете забирали его или доставляли?"


"И почему, " вслух поинтересовался Киров, " в век электронных сообщений кто-то стал бы прибегать к такой устаревшей технике, как эта?"


"Иногда самые простые техники труднее всего взломать, " Чурикова постучала ногтем по грубой деревянной раме картины, - и, к несчастью для вас, эту картину практически невозможно сломать. Даже если бы вы могли расшифровать матрицу символов, у вас нет способа узнать, к чему относятся эти символы, или где находится объект, или масштаб карты. Это может быть размером с то, что вы держите в кармане, или это может быть размером с Москву. Без какого-либо ранее существовавшего кодекса, который был бы согласован двумя людьми, совместно использующими карту, нет никакого способа определить , что скрыто на этой картине." Чурикова медленно поднялась на ноги. "Возможно, вы можете утешиться тем фактом, что при тех темпах, с которыми продвигаются немцы, местоположение, указанное на этой карте, где бы оно ни находилось, вероятно, уже находится в тылу у них".


Они вышли на железнодорожную станцию. Млечный Путь дугой пересекал небо, словно дымный след самолета, направляющегося в другую галактику.


"Мы можем отвезти вас обратно в ваши казармы в Москве", - предложил Киров.


"Там никого нет", - ответила Чурикова. "Весь мой батальон был на борту того поезда. Я бы предпочел остаться здесь и дождаться следующего."


Несколько минут спустя, когда "Эмка" выехала на дорогу, Пеккала оглянулся на станцию. В темноте он мог разглядеть силуэт Чуриковой. Она стояла одна посреди пустынной железнодорожной станции, глядя на звезды, словно пытаясь разгадать значение их расположения во Вселенной.


Стрелок Стефанов резко вдохнул


Стрелок Стефанов резко вдохнул и сел, отбрасывая в сторону оливково-коричневую дождевальную накидку, которую он использовал в качестве одеяла. У него сильно болела спина от лежания в окопе. Голос Барката разбудил его.


На другой стороне поляны заряжающий стонал о потерянной любви женщины по имени Екатерина, которая, как он признался, на самом деле была одной из его двоюродных сестер. "Я собирался жениться на ней!" - объявил он.


"Вы не можете этого сделать!" - кричал Рагозин, у которого после призыва остались жена и трое детей. Казалось, что он всегда был на грани истерики, хотя на самом деле это была не истерика.


"Не могу сделать что?" - спросил Баркат. Он жарил хлеб в почерневшем кухонном комбайне, полном жира от бекона, который он собирал в течение нескольких недель.


"Жениться на своей кузине, вот что! В итоге вы получите маньяков для детей."


"Я не думаю, что правильное слово "маньяк", - сказал Стефанов.


"Что ж, простите меня, профессор!" Рагозин поднял руку в притворном почтении.


"Я могу придумать лучшее применение слову "маньяк", - ответил Стефанов.


"Я не собираюсь жениться на ней сейчас", - сказал Баркат. Кончиком штыка он поводил хлебом по сковороде, собирая пузырьки кипящего беконного жира. "Я передумал".


"Раньше я беспокоился, что моя жена не справится без меня". Рагозин вздохнул и потер лицо. "Теперь я беспокоюсь, что она может. Они все давно ушли, " пробормотал он. "Твой. Мой." Он погрозил пальцем в направлении Барката. "Его сестра, или кто она там. Каждый проходящий день - это один шаг от того, чтобы начать с того места, на котором мы остановились. В конце концов, мы все достигнем точки, когда уже никогда не сможем ничего исправить. Нам придется начинать все сначала."


В этот момент они услышали раскаты грома вдалеке.


"О, нет, не дождь", - простонал Рагозин. "Мы утонем в этих окопах, если пойдет дождь".


"Это не может быть дождь", - возразил Стефанов. "Небо чистое".


"Он прав", - сказал Баркат.


Трое мужчин в замешательстве огляделись.


"Вот так!" Стефанов указал на север, где дикий, мерцающий свет танцевал вдоль горизонта.


"Они бомбят Ленинград", - печально пробормотал Рагозин. "Этот бедный город. Раньше им нравились мои радиопередачи."


На обратном пути в Москву


На обратном пути в Москву Пеккала хранил молчание. Впереди них сходящиеся фары "Эмки", казалось, вырывали грунтовую дорогу из черной скалы ночи.


"Инспектор, " спросил Киров, - почему вы казались таким нервным там, сзади?"


"В последний раз я видел глаза такого цвета на вокзале в Петрограде, в далеком 1917 году".


"Твоя невеста".


Пеккала кивнул.


Киров был не в настроении сочувствовать. "Я вас не понимаю, инспектор. Девять лет ты жил как дикарь! Девять лет сибирских зим! По всем законам природы, ты уже должен был быть мертв. Иногда я думаю, что причина, по которой Сталин дает вам худшие задания, не только в том, что никто другой не может их выполнить, но и в том, что никто другой не смог бы их пережить. И, несмотря на все, что ты пережил, именно глаза женщины побеждают тебя."


К этому' Пеккала только пожал плечами и отвернулся.


Теперь они снова были в черте города, мчась по неосвещенным улицам.


"Высадить вас у вашей квартиры, инспектор?" Знаешь, нам обоим не помешало бы немного поспать."


"Нет. Мы должны продолжать работать."


"Но ты слышал, что сказал лейтенант. Без кодекса расшифровка карты становится невозможной."


Практически невозможно. Это то, что она сказала."


Со вздохом Киров свернул на изрытую выбоинами улицу, которая проходила рядом с Дорогомиловским рынком, и начал знакомую ухабистую поездку к своему офису.


Было уже за полночь. Рыночные прилавки были пусты. Несколько потрепанных навесов хлопали на холодном, сыром ветру. Вдалеке бледные сабли прожекторов зенитных батарей, размещенных в парке Кусково, беспокойно царапали ночное небо.


Несколько минут спустя они поднимались по лестнице на пятый этаж, подошвы их ботинок скрипели по истертым деревянным ступеням.


Оказавшись в офисе, Киров повернул выключатель света, но ничего не произошло.


Пеккала ждал в коридоре, зажав картину подмышкой, прислушиваясь к щелчку метронома, пока Киров нетерпеливо щелкал выключателем взад-вперед. "Должно быть, наша очередь отключаться", - проворчал он.


За последние недели таких случаев было несколько, в основном ночью, они накатывали на город, как волны тьмы. Первоначально московские власти отрицали существование каких-либо отключений. Эти опровержения привели только к предположению, что эти сбои в подаче электроэнергии были делом рук немецких шпионов. С тех пор официальная линия была изменена, чтобы заверить жителей Москвы, что все отключения были преднамеренными, но в это тоже никто не верил.


Пока Киров зажигал масляную лампу, Пеккала убрал все клочки бумаги с большой доски объявлений, которая занимала одну из стен их офиса, оставив на пробковой подложке множество чертежных булавок.


Затем Пеккала убрал со своего стола все, кроме картины, масляной лампы и рулона воскового пекарского пергамента, который Киров иногда использовал для выпечки пирошек .


Киров развел огонь в старой железной печке в углу их офиса и зажег самовар, чтобы вскипятить воду для чая. Какое-то время единственным звуком было потрескивание растопки, когда она горела в печи.


Склонившись над своим столом, Пеккала положил лист пергаментной бумаги поверх холста. Затем карандашом он проследил каждую линию на картине, включая ветви дерева на заднем плане и цветные вкрапления, нанесенные на крылья мотылька. Он протянул кальку Кирову. "Приколи это к стене", - сказал он.


После этого Пеккала сделал трассировку только фона, оставив форму бабочки в виде двойного сердца пустой в центре рисунка. Это тоже попало на стену.


Далее Пеккала проследил только линии внутри крыльев мотылька. "Приколи это".


Затем он нарисовал только крапинки и вслед за этим нарисовал эскиз, содержащий только горизонтальные линии, а другой - только вертикали. Все это он повесил на стену. Наконец, когда Пеккала не смог придумать другого способа разрушить рамки картины, он отступил назад и оглядел теперь уже переполненную пробковую доску. Странные, похожие на скелеты изображения, казалось, порхали в воздухе, оживаемые движением пламени масляной лампы.


"Вам что-нибудь из этого кажется похожим на карту?" - спросил он Кирова, который отошел к креслу за своим столом и теперь сидел, положив пятки на промокашку.


"Честно? Нет."


Позади него из медного носика самовара поднимались слабые струйки пара, как будто он тоже обдумывал ситуацию.


Пеккала подошел к книжному шкафу, откуда достал сложенную карту всей страны. "Это единственный, который у нас есть?"


"У нас было бы больше места, если бы вы избавились от этих железнодорожных расписаний", - ответил Киров.


Это было правдой, двадцать четыре тома действительно занимали половину полки, но Пеккала предпочел проигнорировать комментарий. Он потратил минуту, распутывая карту, которая, как какая-то сложная деталь оригами, поначалу сопротивлялась всем попыткам развернуться. Наконец выполнив задание, Пеккала разложил карту на полу и встал посреди нее, как великан, одной ногой на Украине, а другой в Сибири, глядя вниз на артерии рек - Волги, Днепра, Енисея - и на плотную мускулатуру Урала и Становых гор. "Где-то, - пробормотал он, - линии на этой стене пересекаются с контурами на этой карте".


"Если то, что спрятано, есть даже в России. И даже если это "вы никогда не найдете это, потому что линии на этой картине могут представлять единственную улицу в такой маленькой деревне, что ее даже нет в списке". С этим заявлением Киров встал со своего стула и направился к самовару, чья ровная струя пара добралась до окна, окрасив его капельками конденсата. Затем он принялся за приготовление чая. С подоконника, между двумя кумкват-деревьями, чьи оранжевые плоды выделялись на фоне черноты ночи за оконным стеклом подобно метеорам, несущимся к земле, Киров достал старую жестяную банку, в которой хранился его драгоценный запас чая, из которого он выбрал щепотку черных крошек и насыпал их в самовар. " Немного осталось, " пробормотал он, глядя на уменьшившееся содержимое банки.


Торговцы на рынке привыкли пожимать плечами, когда Киров выкрикивал названия чаев - Мудань, Цзиньзань, Караван, - изобилие которых он когда-то считал само собой разумеющимся.


Пока заваривался чай, оба мужчины стояли перед стеной с эскизами.


"У немцев уже есть карты нашей страны", - заметил Киров. "Может быть, вместо того, чтобы пытаться выяснить, где должна быть эта карта, нам следует спросить себя, зачем им нужна карта, которой у них еще нет".


Слова Кирова зацепились, как рыболовный крючок, блеснув в мозгу Пеккалы. "Итак, что это такое, - начал он, подходя к стене и прикасаясь кончиками пальцев сначала к одному рисунку, затем к другому, - это место, для которого раньше не было карты".


"Или еще место, которое было изменено", - предположил Киров.


"Возможно, план крепости, точно такой же, как тот, что нарисовал британский шпион".


"Возможно, " согласился Киров, " но какие крепости существуют на пути немецкого наступления?"


"Никаких", - признался Пеккала.


Двое мужчин вздохнули, когда ход их мыслей остановился.


Чай к этому времени уже заварился. Киров достал из ящика своего стола два чайных стакана, каждый в латунном держателе. Он налил в каждый немного чая и добавил немного кипятка, чтобы разбавить крепкую смесь, которая иначе была бы слишком горькой для питья.


Протянув руку через карту, он протянул один стакан Пеккале.


"Без сахара?" - спросил Пеккала.


"Это у нас тоже закончилось", - мрачно ответил Киров.


Когда Пеккала вдохнул запах чая, его дымный аромат напомнил ему о его хижине в Сибири, куда зимой он иногда возвращался с охоты таким замерзшим, что сворачивался калачиком у камина и грелся, лежа у тлеющих углей.


Когда три часа спустя взошло солнце, брызгая, как расплавленная медь, на шиферные крыши Москвы, Киров и Пеккала все еще смотрели на стену, такие же беспомощные, как и тогда, когда впервые увидели картину.


"Должен быть какой-то способ взглянуть на них, который мы еще не пробовали", - сказал Пеккала.


Киров склонил голову набок и, моргая, уставился на стену.


"Я сомневаюсь, что вы нашли решение", - сказал Пеккала.


"Я не искал ни одного", - ответил Киров. "Я просто слишком устал, чтобы держать голову прямо".


Не менее измученный, Пеккала на мгновение прикрыл глаза. Все карты, которые он когда-либо видел, теснились у него в черепе. Линии улиц, русла рек и контуры гор, оставленные отпечатками больших пальцев, мелькали перед его глазами, как колода перетасованных игральных карт. "Иди домой, Киров", - сказал он. "Иди немного поспи".


Киров слишком устал, чтобы спорить. "Очень хорошо, инспектор. Но как насчет тебя?"


"Я не устал", - солгал Пеккала.


"Я вернусь через несколько часов".


Пеккала прислушивался к тяжелой поступи ботинок Кирова, когда тот спускался по лестнице. Затем раздался хлопок тяжелой двери в передней части здания и, наконец, рокот "Эмки", когда заработал ее двигатель.


На мгновение Пеккала с тоской уставился на стул в углу. Два года назад Пеккала подобрал кресло с улицы, заметив его лежащим в снегу возле отеля Metropol. До Первой мировой войны отель был известен как место встречи игроков, шпионов и миллионеров черного рынка. Сам Пеккала часто встречался там с бывшим главой Московского бюро Охраны, плотным мужчиной по фамилии Зубатов. Хотя Зубатов был смещен со своего поста в 1903 году министром внутренних дел Вячеславом фон Плеве, он продолжал работать на Охранку в качестве полевого агента. Он часто тайно перебирался в соседние страны с помощью теневого подразделения Охраны, известного как Секция Медникова, которое специализировалось на внедрении в сети иностранных разведок. Используя различные маскировки и поддельные удостоверения личности, Зубатов выслеживал любые заговоры, которые могли поставить под угрозу жизнь царя. Редко он возвращался без новостей о каком-нибудь заговоре. Его паранойя оказалась заразной, и прошло совсем немного времени, прежде чем он убедил царицу отдать приказ о строительстве скрытых проходов внутри Екатерининского и Александровского дворцов. Эти туннели появились в рощах деревьев за пределами самих зданий или даже за пределами территории поместья. Но на этом дело не остановилось. По настоянию Зубатова во всех резиденциях Царского Села были построены тайные убежища. За невидимыми дверями лестницы, вырезанные в скале, вели в комнаты глубоко под землей. В этих похожих на гробницы помещениях члены семьи Романовых и все, кто на них работал, могли скрыться от пистолетов и ножей тех, кто мог прийти, чтобы причинить им вред.


Однажды вечером Пеккала вернулся в поместье и обнаружил царскую лошадь, привязанную к столбу забора возле его коттеджа, и самого царя, выходящего из парадной двери.


"Pekkala! Я оставил тебе подарок внутри."


"Это очень любезно с вашей стороны, ваше величество".


Царь улыбнулся. "Возможно, ты так не подумаешь, когда увидишь, где я его оставил".


"Это не в коттедже?"


"Это под хижиной", - ответил царь, отвязывая лошадь и забираясь в седло, - "в твоем личном убежище от безумцев этого мира".


Пеккала не ответил.


"Я знаю, как ты относишься к замкнутым пространствам, - сказал ему Царь, - и что у тебя нет намерения спускаться в это тайное место, если ты можешь этого избежать".


"Это было бы правильно", - ответил Пеккала.


"Итак, в качестве награды или, если хотите, называйте это испытанием, я сам спустился туда и оставил вам бутылку моего лучшего сливовичного бренди "сливовица". Все, что тебе нужно сделать, это пойти и забрать это."


Строительство этих убежищ мало помогло усмирить страхи Зубатова.


Хотя многие современники Зубатова считали его параноиком, Охранка усвоила, что лучше проявлять осторожность, на случай, если непредставление сообщения о законной угрозе падет на их головы.


Слухи неизбежно дошли бы до царя.


Затем царь призывал Пеккалу.


"Поезжай в Москву", - говорил он. "Посмотри, что Зубатов придумал на этот раз".


Зубатов настаивал на том, чтобы все его встречи проходили с глазу на глаз, поскольку он не доверял телефонной системе. Будучи главой Охраны, Зубатов прослушивал все телефонные станции в стране, так что у его недоверия были веские причины.


"Найду ли я его в "Метрополе"?" - спросил Пеккала, его глаза остекленели при мысли о еще одной долгой поездке на поезде из Санкт-Петербурга.


"Конечно", - ответил царь. "Это единственное место, где он чувствует себя в безопасности, хотя будь я проклят, если знаю почему".


"Это потому, что анархисты тоже встречаются там, ваше превосходительство. Им слишком нравится еда, чтобы взрывать ее, и Зубатов убежден, что когда-нибудь они планируют превратить ее в свою штаб-квартиру."


Царь рассмеялся. "Я знаю, что ты думаешь о Зубатове, Пеккала, но, пожалуйста, не суди его слишком строго. В конце концов, он всего лишь пытается спасти мне жизнь."


Но Пеккала знал, что это не совсем так. Самым большим страхом Зубатова была не смерть царя, а скорее отстранение царя от власти. По холодному размышлению Зубатова, самого царя можно было заменить. Но если царь откажется от власти, Зубатов точно знал, кто захватит власть во имя Революции. Большинство этих мужчин и женщин он знал по именам, поскольку всю свою карьеру пытался их убить.


В 1917 году, когда царь отрекся от престола, кошмар Зубатова стал явью. После ужина со своей семьей Зубатов, извинившись, встал из-за стола и вышел на балкон их московской квартиры, чтобы выкурить сигару. Когда сигара была докурена, "вместо того, чтобы вернуться внутрь", он прыгнул навстречу своей смерти на улицу внизу.


Хотя гобеленовая обивка кресла была выцветшей и порванной, Пеккала сразу узнал декоративную резьбу по дереву на подлокотниках, которая когда-то украшала вестибюль "Метрополя".


Верный своему слову, Центральный комитет большевиков использовал отель в качестве своей штаб-квартиры в 1920-х годах, за это время большая часть его оригинальной обстановки, включая хрустальные люстры, полированную медь и темно-синие ковровые покрытия, пришла в негодность. Теперь, когда его снова превратили в гранд-отель, часто посещаемый иностранными дипломатами, журналистами и актерами, оригинальная, обветшалая мебель часто оказывалась на улице.


Проезжая мимо отеля одним унылым зимним днем, Пеккала заметил стул, занесенный снегом и оставленный для того, чтобы санитарный отдел убрал его или кто-нибудь разбил на куски и использовал дрова для растопки.


"Остановись!" Пеккала сделал заказ.


Киров резко затормозил. - В чем дело, инспектор? - спросил я.


Без слов объяснения Пеккала вышел из машины и взял стул. Донеся его до "Эмки", он грубо запихнул его в багажник.


Несмотря на первоначальный стон неодобрения Кирова, Пеккала часто с тех пор возвращался с собраний и заставал Кирова крепко спящим в кресле, сложив руки на животе и положив пятки на край своего стола.


Пеккала не мог не задаться вопросом, мог ли он сам когда-то сидеть в этом же кресле, склонив голову к Зубатову, в то время как мужчина излагал свои страхи.


Теперь Пеккала обосновался


Теперь Пеккала устроился всем телом на потрепанной обивке, чувствуя, как шелестит набивка из конского волоса, принимая на себя его вес. Он так долго не спал, что его мозг начал работать с перебоями. Его сознание угасало. Последнее, что он увидел, когда его глаза закрылись, были рисунки на стене. Они, казалось, скользили взад и вперед, один над другим, как будто головоломка красного мотылька пыталась собрать себя воедино.


Пока эти образы прокручивались в голове Пеккалы, что-то привлекло его внимание.


Медленно его глаза вновь открылись.


Поднявшись на ноги, Пеккала подошел к стене и удалил рисунок, который он сделал с фона на рисунке, в результате чего сам мотылек остался пустым местом на рисунке. Затем он снял сделанный им рисунок, на котором прослеживались только диагональные линии внутри рамки мотылька.


Он аккуратно наложил один рисунок на другой.


Затем он отступил, выжидающе сложив кончики пальцев вместе, и изучил комбинацию линий.


Что заметил Пеккала, так это то, что некоторые линии фона, которые были сделаны похожими на ветви, соответствовали некоторым линиям, которые были нарисованы в виде узоров на крыльях мотылька.


Теперь Пеккала сделал третий набросок, используя только те линии, которые совпадали.


С ворчанием предвкушения, как будто опасаясь, что строки могут в любой момент перестроиться и исчезнуть, Пеккала бросился к книжной полке и начал вытаскивать тома "железнодорожных таблиц". В двадцати четырех томах "Советской железнодорожной системы" каждому району было присвоено по букве. В пределах этого района располагалась пронумерованная сетка, которая разбивала район на более мелкие участки. Первая страница каждого тома содержала карту этой сети, в остальной части тома перечислялись все поезда, прибывающие в нее или отбывающие из нее. Пеккала пролистал один и, не найдя того, что он хотел, позволил ему упасть на пол. Тринадцать томов спустя он, наконец, наткнулся на таблицу, которая вспыхнула у него под веками, как будто он смотрел на солнце.


Том, который выбрал Пеккала, содержал планировку Ленинградского района.


Вернувшись к своему столу, Пеккала положил страницу с таблицей рядом с картиной. На мгновение его глаза пробежались по двум изображениям. Затем его спина внезапно выпрямилась. "Там!" - крикнул он, на мгновение испугавшись звука собственного голоса.


Его внимание привлекли не железнодорожные пути. Вместо этого, это были две кривые дорожки, в самом широком месте в верхнем левом углу изображения, и сужающиеся, пока они почти не соприкасались, когда опускались вправо. Что заметил Пеккала, так это то, что направление этих двух линий, превращающихся из ветки дерева в узор на крыльях мотылька, в точности соответствовало очертаниям Финского залива, сужающегося в реку Неву, которая резко поворачивала вправо, прежде чем спуститься к нижней части изображения, где она снова трансформировалась в фон изображения, но теперь он мог видеть это, как мелькающие кости под кожей полупрозрачной глубоководной рыбы.


Он мог ясно различить остров Кронштадт, изображенный в виде цветного пятна на крыле мотылька. И там был мыс, на котором стояла крепость Ораниенбаум. Его палец нервно постукивал по широкому участку земли, который отмечал местоположение Петергофа.


К этому моменту у Пеккалы кружилась голова от концентрации, но он не мог оторвать глаз от диаграммы. Картину пересекало так много других линий и крапинок, что он задался вопросом, было ли то, что он нашел, не более чем совпадением, или же, возможно, эти другие линии были просто размещены там, чтобы замаскировать очертания города.


Он потерял счет времени.


Пеккала понятия не имел, как долго он смотрел на картину, когда в его голове начала оформляться другая идея. Что, если, подумал он, диаграмма содержит не одну карту, а две.


В течение часа он изолировал все, что соответствовало очертаниям Ленинграда. Это дало ему странную, сегментированную форму, которая на первый взгляд напоминала продолговатый кусочек пчелиных сот, разделенный линией посередине. Однако сегменты не были симметричными, и не все они были одинакового размера.


Эта вторая карта представляла собой узкую улицу с домами, отмеченными на противоположных сторонах. Очевидно, это был застроенный район, судя по близости зданий друг к другу.


Если раньше его разум блуждал в лабиринте точек и линий, то теперь его мозг кипел на грани перегрузки, когда слои смысла появлялись подобно миражам из некогда неразборчивого пятна.


Следующее, что он осознал, это как в его ухе зазвенел колокольчик.


Пеккала сел, фыркнув. Он заснул на полу. Усталость, наконец, настигла его. Он не помнил, чтобы принимал решение отдохнуть. На мгновение он подумал, не потерял ли он сознание, когда сидел там за своим столом. Ко лбу у него был прилеплен кусочек вощеной бумаги. Он снял его и моргнул, пытаясь прояснить свое затуманенное зрение.


Звонок прозвенел снова.


Киров, должно быть, забыл свой ключ и звонит мне снизу, подумал Пеккала, вставая и направляясь к двери.


Небо на востоке светилось. Скоро солнце взойдет над крышами Москвы.


Звонок прозвенел в третий раз, и он понял, что это не дверной звонок. Это был телефонный звонок.


Пеккала развернулся, прошел в дальний конец комнаты и схватил черную трубку с подставки.


"Ты понял это?" - спросил отрывистый и враждебный голос.


Пеккале не нужно было спрашивать, кто это был. Только Поскребычев, извращенно эффективный секретарь Сталина, мог позвонить так рано утром, и только Поскребычев начал бы разговор, не потрудившись представиться.


"Мы близко", - ответил Пеккала.


" Насколько близко? " спросил Поскребычев. "Сталин хочет точно знать, где вы находитесь в связи с этим".


"Это карта", - объяснил Пеккала.


"Что такое?" Голос Поскребычева повысился в замешательстве. "Я спрашивал о картине, той, на которой изображена бабочка, или мотылек, или что там еще".


"Картина - это карта", - сказал ему Пеккала. "На самом деле, похоже, что это две карты, одна накладывается на другую".


- Карта? - спросил я. - Повторил Поскребычев. - Ты уверен? - спросил я.


" Да! Это где-то в районе Ленинграда. Я надеюсь сузить круг поисков в течение следующих нескольких часов."


"Хорошо, что тебе в конце концов не понадобилась помощь той женщины. Как ее звали? Чурикова?"


"Но она действительно помогла. Лейтенант Чурикова очень помогла."


"Невозможно. Женщина мертва!"


Пеккала почувствовал толчок, как будто в его груди захлопнулась дверь. "О чем ты говоришь, Поскребычев?"


"Ее поезд разбомбили прошлой ночью. Разорванный на куски. Я слышал, что они нашли одно из колес паровоза более чем в полукилометре отсюда."


Пока Пеккала изо всех сил пытался усвоить информацию, голубые глаза Чуриковой, казалось, сияли внутри его черепа, подобно огням, поднимающимся из глубокой воды.


"Весь криптографический отдел был уничтожен", - продолжил Поскребычев. "Это позор. Мы могли бы..."


"Подожди минутку!" Пеккала прервал его. "Чуриковой не было в криптографическом отделе. Ей было приказано покинуть транспорт после того, как мы позвонили в участок. Она опоздала на тот поезд, Поскребичев!"


"Тогда она обязана тебе своей жизнью, Пеккала. Если бы не ты, она бы уже разбрелась по всей российской глубинке."


"И где она сейчас?" - спросил Пеккала.


"Будь я проклят, если знаю. Либо она в другом поезде, либо все еще сидит там, на Останкинском вокзале."


"Я сейчас на пути туда. Передайте товарищу Сталину, что мы получим для него ответ, как только сможем."


"Скоро" может оказаться недостаточно скоро, Пеккала. Вермахт почти у ворот Ленинграда."


"Когда ожидается, что они войдут в город?"


"Это не так", - сказал Поскребычев. "Похоже, что у немцев есть что-то еще на уме в отношении Ленинграда".


"Что ты имеешь в виду?" - спросил Пеккала.


Донесения разведки указывают на то, что они окружают город. Они ведут осаду, Пеккала. Если то, что вам нужно найти, находится внутри Ленинграда, вам лучше попасть туда и выбраться обратно до того, как немцы завершат окружение. К Рождеству жители Ленинграда будут есть крыс. Если это продлится еще немного, они начнут поедать друг друга". С этими словами Поскребычев закончил разговор.


Пеккала положил трубку, услышав характерный щелчок, когда подставка приняла свой вес, звук, похожий на то, как ребенок щелкает зубами.


Несколько мгновений спустя Киров вернулся в офис. "Ты не спал, не так ли?" - спросил он, снимая пояс с оружием и вешая его на вешалку для пальто у двери. "Я заключил небольшое пари сам с собой, что ты даже не закроешь глаза..."


"Это Ленинград".


Киров остановился как вкопанный. "Ты догадался об этом?"


Пеккала показал ему карту железной дороги, затем наложенные друг на друга карты, которые он нарисовал на картине.


"Я вижу, что твое запоминание этих расписаний, в конце концов, не было полным безумием".


"Мы должны снова поговорить с Чуриковой", - сказал Пеккала. "Она могла бы помочь нам определить точную улицу быстрее, чем если бы мы работали самостоятельно. Позвони в участок. Спроси, там ли она все еще."


"Инспектор, это практически невозможно. Вы видели, как ей не терпелось догнать свою часть, и в эти дни через Останкинский каждую ночь проходит, должно быть, с полдюжины воинских эшелонов. Она бы просто запрыгнула на следующий, направлявшийся на запад."


"Немцы разбомбили поезд, в котором она должна была быть. Весь ее отдел был уничтожен. Они, вероятно, также уничтожили следы. Возможно, она все еще на станции."


"Очень хорошо, инспектор. Я думаю, это стоит попробовать."


Через несколько минут они были в дороге.


На этот раз за рулем сидел Пеккала. Как всегда, он вел машину быстро и безрассудно. Каждый раз, когда они были вынуждены остановиться, он ждал до последнего момента, прежде чем ударить по тормозам. Затем он нажал на акселератор, чтобы Эмка снова завелась.


Киров, тем временем, изучал картину так пристально, что, казалось, едва замечал, как раскачивается взад-вперед на своем стуле. На сиденье у его ног были разбросаны многочисленные наброски, сделанные Пеккалой. Наклонившись, Киров схватил один и положил рядом с красным мотыльком. Закрыв один глаз, а другой прищурив, как будто он целился в дуло пистолета, Киров сравнил картину с эскизом, на котором были изображены ветви дерева. "Я вижу Неву!" - воскликнул он. "Я вижу Финский залив!"


"Но как насчет рисунка на крыльях?" - спросил Пеккала. "Какую улицу она изображает? В Ленинграде не может быть слишком много мест, где дома так тесно прижаты друг к другу."


Киров хорошенько покопался на сиденье, пока не придумал эскиз, который хотел. "Инспектор, " сказал он, - я не думаю, что это карта улиц".


"Что? Это должно быть! Эти маленькие квадраты и прямоугольники - это дома."


"Нет". Киров покачал головой. "Есть два слоя этих фигур по обе стороны от того, что вы называете улицей".


"Тогда это, должно быть, сады за домами".


"Инспектор, в домах, расположенных так плотно в городе Ленинграде, не было бы садов".


"Но что еще это могло быть?"


К этому времени они оставили центр Москвы позади и ехали через район складов и фабрик, некоторые из которых были достроены лишь наполовину и строительство которых было прекращено в начале войны. Щели, оставленные для окон в кирпичной кладке, приняли форму пустых глазниц в черепах.


"Это многоквартирный дом", - сказал Киров. "Так и должно быть. То, что вы называете улицей, на самом деле является чем-то вроде коридора, с комнатами, выходящими из него по обе стороны. Как минимум. . "Сомнения Кирова начали овладевать им. Нахмурившись, он повернулся сначала в одну сторону, а затем в другую.


"Они неправильной формы. Где все входящие?" И даже когда Пеккала заговорил, слова замерли у него на губах.


Он ударил по тормозам.


"Эмку" занесло, пока она не оказалась почти боком, наконец остановившись посреди дороги.


"Почему мы остановились?" - крикнул Киров. "Ты не заметил еще один из тех гостиничных стульев, не так ли?"


"Отдай мне картину", - сказал Пеккала.


Киров передал его.


К ним подъехала машина, двигавшаяся в противоположном направлении. Проезжая мимо, водитель замедлил ход, подозрительно разглядывая их, но не остановился.


" Послушайте, инспектор, " начал Киров, " возможно, вы правы. Я не настолько хорошо знаю Ленинград. Я полагаю, это могли бы быть сады."


" Это не так, " пробормотал Пеккала. "Это комнаты".


"Комнаты? Что это за многоквартирный дом, в котором так много комнат, расположенных вот так рядами?"


"Дворец", - ответил Пеккала.


"Но в Ленинграде много дворцов. Вот Зимний дворец, Строгановы, Меншиковы, Таврида. . . ."


"Это макет Екатерининского дворца. Я уверен в этом. Вот, " сказал он, указывая кончиком пальца на соты с ячейками. "Холл в арабесках, Голубая гостиная, Стасовская лестница. Все размеры совпадают. Пространства, которые вы считали садами, - это комнаты на втором этаже." Пока он говорил, глаза Пеккалы метались взад и вперед по холсту. Это было так, как будто насекомое распалось, и из размытости цветов на его месте вырос скелет дворца.


Поначалу казалось, что однородность каждого крошечного голубого, красного и зеленого пятнышка краски, отраженного на обоих крыльях, исключает какую-либо корреляцию между цветами и помещениями. Но затем он заметил ошибку. Одна из ячеек на правом крыле была окрашена в оранжевый цвет, тогда как такая же отметина на левом крыле была красной. "Вот", - сказал он Кирову, указывая на крошечные мазки краски. "Это единственные два, которые не совпадают. Красный цвет присутствует в других элементах дизайна, но это единственное место, где художник использовал оранжевый."


"Что это за комната?" - спросил Киров.


Пеккала закрыл глаза, сосредотачиваясь, пока он дрейфовал, как призрак, по каждой комнате вдоль этого коридора. "Белая столовая. Малиновая столовая. Зеленая столовая. Портретная галерея." И затем он сделал паузу. Его глаза резко открылись. "Янтарная комната", - сказал он.


Как лунный свет блеснул


Когда лунный свет отразился от разбитых окон Екатерининского дворца, Стефанов оценил причиненный им ущерб. Он разбил не только окна, стреляя из зенитного орудия. Стены, двери и перила также имели шрамы от попаданий пуль. Он ожидал, что комиссар Сирко скажет что-нибудь по этому поводу, но все, что комиссар сделал, это запретил вход в здание. Мужчина казался гораздо более обеспокоенным самолетом, который сбил Стефанов, и даже раздобыл маленькую баночку с краской и кисть для Стефанова, чтобы нарисовать белую полосу на стволе своего пистолета, означающую их первое убийство.


Завернувшись в заляпанное маслом одеяло от дождевика, Стефанов выбрался из своего окопа. В темноте он мог видеть маленькие костры, на которых готовили еду другие орудийные расчеты, и отблески горящих сигарет. В тихом ночном воздухе до него донесся резкий запах табака "махорка".


Он подошел к крошечному кратеру, который Баркат вырыл для себя. " Баркат, " прошептал Стефанов.


- Что это? - спросил я.


"Я подумал, что мы могли бы осмотреть дворец".


"Что? Сейчас?"


"Почему бы и нет?"


"Ты имеешь в виду, прогуляться снаружи?"


"Возможно, мы могли бы заодно заглянуть внутрь".


Теперь Рагозин появился из своего окопа, где, также не в силах заснуть, подслушивал разговор. "Что это? Ты не можешь войти во дворец. Комиссар Сирко запретил это."


Баркат раздраженно вздохнул. "Рагозин, ты был таким в детстве?" Ты доносил на людей на школьном дворе?"


" Комиссар Сирко... " начал Рагозин.


Баркат не дал ему закончить. Его здесь нет! Он забрел куда-то и нашел себе кровать, в которой можно поспать. Итак, ты идешь осматривать дворец или нет? " требовательно спросил он, как будто это была его идея с самого начала.


"Там может быть еда", - добавил Стефанов, доставая из своего набора для столовой кусок русского армейского хлеба, который был пропитан жиром и которому дали застыть, придав ему форму воскового брикета. Он презрительно швырнул его на колени Рагозину. "Лучше, чем эта дрянь".


"Еда", - подзадоривал Рагозина Баркат. "Держу пари, у них там есть все". Он задумчиво зажал в зубах пучок травы. Он свисал у него изо рта, как язык змеи.


"Заткнись", - сказал ему Рагозин. "Ты знаешь, я умираю с голоду".


"Романовы могли получить все, что хотели", - заверил его Баркат.


Рагозин раздраженно фыркнул. "Их уже давно нет".


"Но кто знает, что они оставили после себя, а?" Вмешался Баркат.


"О, прекрасно!" Рагозин развел руками. "Ты понимаешь, что мы все, вероятно, закончим в штрафном батальоне из-за этого. И все же "это стоило бы того, если мы сможем раздобыть что-нибудь получше консервированной свиной кожи, которой я питаюсь с тех пор, как вступил в Красную Армию!"


Окутанные темнотой, трое мужчин направились через парк.


Киров и Пеккала


Киров и Пеккала сели в "Эмку", которая все еще стояла посреди дороги.


"Вы были в Янтарной комнате, не так ли?" - спросил Киров.


"Конечно", - ответил Пеккала. "Я много раз встречал там царя".


"Тогда не могли бы вы сказать мне, почему фашисты были бы так озабочены тем, чтобы заполучить это в свои руки?"


"Если бы ты когда-нибудь видел это сам, " сказал ему Пеккала, " тебе не нужно было бы задавать этот вопрос. И если одного вида этого было недостаточно, чтобы убедить тебя, тогда подумай, что янтарь в той комнате стоит в десять раз больше своего веса в золоте."


"И сколько янтаря в комнате?"


"Семь тонн этого", - ответил Пеккала.


"Что они планируют делать?" - спросил Киров. "Разнести стены на части?"


"Им и не пришлось бы, " проинформировал его Пеккала, " потому что янтарь на самом деле не вмурован в стены. Он встроен в панели, некоторые из которых примерно в два раза выше человеческого роста, а другие доходят вам до пояса. Как только их уберут, комната превратится в пустую оболочку."


"Я начинаю понимать", - сказал Киров. "Мы должны отправиться прямо в Кремль. Теперь, когда вы выяснили назначение карты, товарищ Сталин захочет узнать об этом немедленно."


"Не раньше, чем я получу подтверждение от лейтенанта Чуриковой, что мои предположения верны. Есть еще много вопросов, на которые еще предстоит найти ответы. Например, почему эти двое мужчин перевозили карту, когда было уже слишком поздно заполучить янтарь."


"Почему уже слишком поздно?"


Содержимое комнаты, включая янтарь, было эвакуировано в безопасное место вместе с большинством других сокровищ во дворце. Все было упаковано и отправлено к востоку от Уральских гор. Янтарная комната сейчас находится где-то в Сибири. Я услышал об этом по государственному радио более двух недель назад, но прошло всего семьдесят два часа с тех пор, как двое мужчин, которые несли картину, перешли наши рубежи."


"Возможно, они не слышали трансляцию", - предположил Киров. "Я знаю, что я этого не делал".


"Немцы следят за российским государственным радио, точно так же, как мы следим за всеми их радиостанциями. Они бы знали наверняка. И есть кое-что еще, чего я не могу понять."


- Что это, инспектор? - спросил я.


Местонахождение Янтарной комнаты не является секретом. Он был там двести лет. Зачем кому-то понадобилось утруждать себя подготовкой тщательно закодированного сообщения, чтобы проинформировать немцев о том, что они могли узнать из любого учебника по истории искусств?"


"Жаль, что у нас нет товарища Остубафенгеля, с которым мы могли бы поговорить", - сказал Киров, вспомнив слово, которое они нашли нацарапанным на обратной стороне холста. "Я уверен, что он мог бы рассказать нам все".


"Будем надеяться, что у лейтенанта Чуриковой есть ответы", - заметил Пеккала, включив передачу и направляя машину обратно к железнодорожной станции.


Во время своего предыдущего визита в Останкинский они нашли это место почти безлюдным. Теперь сотни солдат заполнили железнодорожную станцию. Некоторые спали на земле, используя свои рюкзаки в качестве подушек. Другие сидели тесными кружками, играли в карты или доводили до кипения формочки для каши, полные воды, на кострах, разведенных из веток.


Многие подняли головы, когда услышали рычание двигателя "Эмки", надеясь, что, возможно, наконец прибыл какой-то другой вид транспорта. Увидев только один четырехместный автомобиль, оптимизм исчез из их глаз.


"Все поезда, должно быть, задержаны из-за бомбежки прошлой ночью", - сказал Пеккала. "Возможно, она все еще здесь".


"Но как мы собираемся найти ее в этой толпе?" - удивился Киров.


Пеккала повернулся к нему. "Я полагаю, у меня есть решение".


Пять минут спустя Киров пробирался вдоль хребта с крутым углом крыши, раскинув руки в стороны и неуверенно раскачиваясь, как канатоходец высоко над большой ареной цирка.


К этому моменту каждая пара глаз на железнодорожной станции следила за его продвижением.


"Продолжайте, комиссар!" - крикнул солдат, одетый в грязную шинель такой длины, что она волочилась по земле, когда он шел к зданию участка. "Прыгай! Прыгай!"


Добравшись до центра крыши, Киров остановился. Он медленно повернулся лицом к толпе и сложил ладони рупором у рта. "Я ищу женщину!"


Сначала солдаты просто смотрели на него в замешательстве.


Затем, один за другим, пришли ответы.


"Дай мне знать, когда найдешь ее!" - крикнул солдат, медленно поднимаясь на ноги, сжимая в кулаке веер из игральных карт.


"Я тоже ищу женщину!" - прогремел другой мужчина, поднимая винтовку в воздух. "Она должна немедленно доложить мне!"


"Спуститесь сюда, товарищ комиссар", - позвал широколицый мужчина с поросячьими глазками, его голова была так тщательно выбрита, что скальп блестел на солнце. В отличие от других, этот человек не улыбался, осыпая оскорблениями фигуру на крыше. "Спускайся сюда и... "


На вокзальном дворе прогремел выстрел.


Сотни людей одновременно вздрогнули. Смех резко оборвался.


Киров подождал, пока из ствола его "Токарева" не выветрится последняя струйка дыма, прежде чем вложить оружие в кобуру. "Ее зовут, " крикнул он в тишине, " лейтенант Чурикова!"


Раздался скрипящий звук, который, казалось, исходил прямо из-под ног Кирова. Ему пришло в голову, что крыша, возможно, рушится под ним.


Но звук исходил от двери полицейского участка, которая теперь со стуком распахнулась, ударившись о покосившуюся раму.


Солдат спустился по трем ступенькам здания вокзала в пыль железнодорожной станции, затем остановился и обернулся. Это была Чурикова. Она прищурилась на Кирова, наполовину ослепленная солнцем за его спиной. "Я не думала, что видела вас в последний раз", - сказала она.


Снова оказавшись на земле, Киров повел Чурикову к "Эмке", где Пеккала передавал ей один эскиз за другим, объясняя, что они узнали о карте.


Чурикова внимательно и молча осмотрела каждый из них.


" Ну? - спросил я. Спросил Пеккала, не в силах скрыть свое нетерпение. "Что ты думаешь?"


Прошло мгновение, прежде чем она ответила. "Я думаю, вы правы, - сказала она наконец, " но даже если вы расшифровали эту диаграмму Баден-Пауэлла, содержащаяся в ней карта больше не имеет смысла. Вы, должно быть, слышали передачу по Государственному радио, в которой сообщалось, что Янтарная комната была вывезена из Дворца. Более того, даже если Кремль еще не признал этого, каждый солдат на этой железнодорожной станции знает, что немцы скоро будут у ворот Ленинграда. Екатерининский дворец находится прямо на пути их продвижения. Какая бы информация ни была предоставлена этой картой, она сейчас бесполезна . С таким же успехом ты мог бы его выбросить."


"Прежде чем я смогу это сделать, " ответил Пеккала, - есть кое-кто, кто захочет услышать мнение эксперта. Для этого я должен вернуть тебя в Москву."


"Кто этот человек?"


"Ты узнаешь его, когда увидишь".


"Но мне нужно успеть на поезд", - запротестовала Чурикова. "Я должен вернуться в свой батальон".


Киров и Пеккала обменялись взглядами, понимая, что результаты ночной бомбардировки либо были замалчиваемы властями, либо еще не достигли Останкинской железнодорожной станции.


Пеккала открыл дверцу "Эмки", жестом приглашая Чурикову сесть. " Пожалуйста, лейтенант, " мягко сказал он.


Возвращаясь в Москву, Пеккала рассказал мрачные подробности о сбитом поезде.


Чурикова с трудом переваривала информацию. "Конечно, они не все были убиты, инспектор? Должно быть, были выжившие."


Пеккала подумал о том, что Поскребичев рассказал ему о колесе, которое было найдено более чем в полукилометре от места крушения. Он представил себе это, тлеющее в грязи, как метеорит, который только что столкнулся с землей. "Мне сказали, что их не было".


Пересекший


Пересекши широкое пространство Александровского парка, трое мужчин наконец остановились перед входом в Екатерининский дворец.


Стефанов попробовал открыть двери, но обнаружил, что они обе заперты.


"Ну, а чего ты ожидал?" прошипел Рагозин. "Мы должны немедленно возвращаться!"


Но Баркат уже забрался внутрь через разбитое окно. Мгновение спустя раздался грохот, когда он отодвигал засов. "Ваши величества", - сказал он, широко распахивая двойные двери и экстравагантно кланяясь, когда двое других прошли мимо него во дворец.


Перед ними величественная лестница поднималась в темноту верхнего этажа. У основания лестницы, балансируя на короткой колонне из белого мрамора, стояла огромная фарфоровая ваза, странно неуместная в пустом коридоре.


Трое мужчин подошли к вазе, их тянуло к ней, как мальчишек к пирогу, оставленному остывать на подоконнике. Баркат обхватил вазу руками. "Может быть, я смогу погрузить это в грузовик".


"Тебе не следовало этого делать", - пробормотал Стефанов, но, даже говоря это, он пожалел, что не подумал об этом первым.


Баркат хмыкнул. "Я даже не могу его поднять!"


"Дай я попробую", - сказал Рагозин, отталкивая Барката в сторону. Ему тоже не повезло. "Эта штука тяжелая!" - прошептал он.


Теперь настала очередь Стефанова. Обхватив вазу руками, он прижал ее к груди, расставил ноги и поднял. Ваза, казалось, сдвинулась с места, как будто это было живое существо, решившее остаться прикованным к месту. И тогда он понял, почему никто из них не мог сдвинуть его с места. Ваза была наполнена водой.


"Зачем им это делать?" - спросил Рагозин.


"Может быть, в нем были цветы", - предположил Баркат.


"Нет", - сказал Стефанов. "Это для того, чтобы ваза не разлетелась вдребезги от сотрясения разорвавшегося снаряда. Моя семья жила прямо у железнодорожных путей. Иногда от этих поездов сотрясался весь дом. Если вибрация достигнет определенной высоты, это может привести к разбитию окна, стекла в шкафу или вазы. Дома мой отец обычно наполнял водой нашу единственную цветочную вазу, чтобы она могла смягчить удар. Кто бы это ни сделал, " Стефанов постучал ногтем по вазе, - он думает, что здесь будет битва. Давай. Мы должны поторопиться. Дело вот в чем."


Хотя Рагозин принес армейский фонарик, "снаружи проникало достаточно лунного света, чтобы они могли передвигаться без него.


Вместо того, чтобы подниматься по лестнице, трое мужчин прошли через дверной проем справа и вошли в помещение, которое когда-то было кинозалом. Сейчас там не висело ни одной картины, а зияющие рамы, в которых они когда-то находились, были разбросаны по полу среди охапок соломы и груды пустых, пахнущих плесенью чемоданов.


Из мебели, которая когда-то украшала холл, остался только один буфет, его ящики выдвинуты и отсутствуют, как будто это место уже было разграблено. На серванте, выглядевшем странно неуместно, лежал сломанный радиоприемник Sylvania американского производства, из задней стенки которого свисали обрывки проводов. Рагозин осторожно взял рацию обеими руками и поднял ее так, чтобы динамик прижался к его уху. "Они выслушали меня в этом вопросе", - прошептал он. "Мой голос доносился отсюда. Я чувствую это."


Плотные бархатные шторы все еще висели перед окнами, лунный свет мерцал сквозь разрывы ткани в тех местах, где выстрелы Стефанова разбили окно и усеяли пол острыми осколками стекла.


"Где все?" - спросил я. - прошептал Баркат. "Куда они все это положили?"


Стефанов ничего не сказал. Он слышал истории, собранные по крупицам, о том, что стало с сокровищами Царского Села. В годы после революции управление внутренней государственной безопасности, известное таким людям, как Стефанов, просто как "Органы", заняло одно крыло Александровского дворца, чтобы использовать его в качестве дома отдыха для своих старших офицеров. На самом деле, это было просто место, куда они приводили своих любовниц. Вскоре вещи начали исчезать не только из Александровского, но и из Екатерининского дворца. Вначале это были всего лишь мелкие предметы, вроде открывалок для писем и авторучек. Позже пропали целые картины, наряду с иконами, лампадами и даже статуями в натуральную величину, только для того, чтобы вновь появиться для продажи в аукционных домах Лондона, Парижа и Рима.


Они подошли к закрытой двери.


Стефанов взялся за латунную ручку, но замер, как будто внезапно испугался продолжать.


"Чего ты ждешь?" - требовательно спросил Баркат.


Стефанов знал, что за этой дверью находилась Янтарная комната, которую его отец однажды описал ему как место, где горели стены.


Сначала Стефанов отмахнулся от описания старика как от очередного вымысла его примитивного и суеверного ума. Но затем, одним летним вечером, когда многие окна дворца были открыты, чтобы выпустить дневную жару, Стефанов мельком увидел то, что сначала он принял за языки пламени, вырывающиеся из стен внутри.


На следующий день в школе объяснение предоставила его учительница, мадам Симонова, по слухам, невеста инспектора Пеккалы. Тысячи кусочков янтаря, каждый из которых был обработан в виде огромных панелей, отражали свет таким образом, что иногда казалось, что они светятся, как тлеющие угли.


Стефанов страстно желал увидеть Янтарную комнату, но дворец был закрыт для посещения всем, кроме специально назначенного персонала, к которому его отец, садовник, не относился. И если шансы отца Стефанова попасть внутрь были равны нулю, то его собственные казались еще меньше. Несмотря на это, он не мог оставить это в покое. Мысли о янтаре поглотили его, и вскоре он разработал план, как заглянуть внутрь комнаты.


На следующей неделе он как бы невзначай упомянул своему отцу, что декоративная живая изгородь, окаймляющая основание Екатерининского дворца, выглядит так, как будто ее нужно подстричь. Он хорошо знал, что эта работа требует использования стремянок и что его отцу не нравилось лазать по стремянкам, поэтому для него не стало неожиданностью, когда несколько дней спустя отец поручил ему подстричь живую изгородь.


К десяти часам следующего утра, когда Стефанов приехал на работу, он уже все спланировал. Он был бы там раньше, если бы не было разрешено начинать работу где-либо в поместье раньше этого времени, на случай, если царица все еще спит и ее может разбудить шум.


Янтарная комната находилась почти в центре дворца, на первом этаже, между Залом картин и Портретной галереей. Для Стефанова "самым простым способом действий было бы начать работу над живой изгородью прямо под окнами Янтарной комнаты, но он рассудил, что это вскоре насторожило бы любого постороннего о его истинных мотивах. Вместо этого, начав с передней части хора с левой стороны здания, Стефанов направился через переднюю часть дворца. Было трудно балансировать на шаткой, забрызганной краской лестнице, и повторяющиеся движения ножниц вскоре вызвали судороги в мышцах его предплечий. Его единственным утешением был тот факт, что живая изгородь не нуждалась в стрижке так сильно, как он говорил своему отцу, и старик поверил сыну на слово, вместо того чтобы ждать и рисковать, выполняя работу самому.


Наконец, молодой Стефанов оказался под большими двойными окнами Янтарной комнаты, основания которых находились примерно в два человеческих роста над уровнем земли. Его рубашка от пота прилипла к спине. Его голова кружилась от неподвижной, душной жары того июльского дня. Он установил лестницу, тщательно расположив ее таким образом, чтобы, оторвавшись от своего черенка, он мог заглянуть прямо в комнату.


Стефанов медленно взобрался по лестнице и приступил к своей работе, смаргивая пот с глаз, пока обрезал те отдельные ветви живой изгороди, которые осмелились вырасти выше уровня остальных. Звук ножниц заполнил его мозг, этот звук был похож на лязг кинжалов. Сначала он не осмеливался поднять глаза, окаменев от мысли, что кто-то может наблюдать.


Наконец, Стефанов решил, что момент настал. В этот момент он все еще стоял спиной к окну. Взглянув из-под полей своей кепки, он осмотрел территорию, на случай, если кто-то еще мог наблюдать. Он так долго планировал этот момент, что его разум начал играть с ним злые шутки. Акт простого заглядывания в комнату, по мнению Стефанова, приобрел масштабы великого преступления, наказание за которое лежало за пределами его понимания.


Территория была пуста. Любой, у кого была хоть капля здравого смысла, спал в тени. Тепловая дымка сплеталась и мерцала на щебенке дорожки для верховой езды, как будто мимо галопом проносились призрачные лошади.


Он начал поворачиваться, его движения были отработанными и точными. Большие стеклянные панели скользнули в поле зрения. Сначала все, что он мог видеть, было его собственным отражением: мокрая, растрепанная фигура, неузнаваемая даже для него самого. Однако медленно, как человек, смотрящий на рябь на пруду, его глаза начали различать интерьер комнаты. Он увидел письменный стол, стул и еще столик, на котором он мог разглядеть фигуры шахматного набора. Стены выглядели грязными и пятнистыми, как будто они были покрыты слоем сажи. Он сосредоточенно оскалил зубы, наклоняясь к стеклу, пока его дыхание не сконденсировалось на его Поверхность. Теперь он начал видеть цвета. Стены приобрели глубокий коричневато-оранжевый оттенок, и он не мог отделаться от мысли, что они на самом деле в огне, и что его отец все это время был прав. Теперь цвет изменился, одновременно посветлев и углубившись. Казалось, что вся комната теряет свои очертания, расширяясь в то странное и параллельное измерение, о котором его отец всегда знал. Янтарь, казалось, задрожал, как будто солнечный свет, который струился в комнату, пробудил древний сок к жизни.


В этот момент Стефанов наконец понял, почему нежный янтарь был так ценен, и его не удивило, что Романовы научились ценить вещество, происхождение которого до сих пор оставалось для него загадкой. На самом деле, это казалось идеальным сокровищем для царя и его семьи. Стефанову всегда казалось, что все, связанное с Романовыми, существует в отдельном измерении, чья сверкающая хрупкость не могла выдержать грубый и неотесанный мир, в котором он жил.


Внезапно в комнате материализовалась фигура. Он приближался к нему, дрейфуя по полу, казалось, окутанный белым дымом. Еще один ангел, объявил его затуманенный жаром разум, жаждущий мести за мои преступления.


Его ноги начали дрожать. Его левое колено подогнулось. Он не совсем упал. Это было больше похоже на медленный, неуклюжий, болезненно контролируемый спуск, натыкаясь на перекладины локтями, коленями и подбородком, пока он не остановился на земле. Высоко над ним ручки ножниц торчали, как уши деревянного кролика, с верхушки живой изгороди.


Раздался дребезжащий звук, и двойные окна распахнулись. Он увидел две руки, обернутые тонкой тканью белого летнего платья, а затем лицо. Он ахнул. Это была княгиня Ольга. Или она была великой герцогиней? Внезапно он понял, что не может вспомнить. Все дочери царя были чем-то похожи на него. Обычно они носили одинаковую одежду и имели более или менее одинаковые прически. Стефанов мало что мог отличить их друг от друга, но лицо Ольги всегда казалось ему самым характерным. Ее миндалевидные глаза и пристальный взгляд сделали бы ее внешность слишком суровой, если бы не полнота губ. Он влюблялся в нее и разлюбливал уже несколько раз.


Она уставилась на него сверху вниз, выражение ее лица было смесью веселья и беспокойства. "Ты ранен?" - спросила она.


Стефанов знал, что правильным ответом в присутствии романова было снять фуражку, подержать ее в руке и посмотреть в землю, прежде чем отвечать на любой вопрос. Но его кепка слетела, и казалось глупым пялиться на землю, когда он уже лежал на ней. Итак, он уставился на Ольгу, широко раскрыв глаза от благоговения и страха. " Я не ранен, " наконец смог вымолвить он.


"Как тебя зовут?" - спросила принцесса.


Стефанов. Я сын главного садовника, Агрипина Добрушиновича Стефанова."


"Что ж, Стефанов, сын главного садовника, тебе следует быть более осторожным в будущем". Она улыбнулась ему, затем закрыла окна, и откуда-то из комнаты донесся мужской и женский смех.


Слишком пристыженный, чтобы чувствовать свою боль, Стефанов подобрал ножницы, нашел свою кепку и, чувствуя, как пот заливает глаза, отнес лестницу обратно в рабочий сарай, где хранились садовые инструменты.


По пути Стефанов размышлял о последствиях, которые, как он был уверен, вскоре последуют. Без сомнения, подумал он, принцесса без колебаний рассказала бы историю о том, как он лежал там в грязи и путался в словах, называя себя. Сам царь услышал бы об этом. Или что похуже. Царица. Возможно, они уже знали. Возможно, это был их смех, который он услышал после того, как Ольга закрыла окно. Но что теперь? Накажут ли они его? Накажут ли они его отца? И каким будет наказание? Будет ли вызван Изумрудный Глаз?


Несколько дней Стефанов жил в ужасе от того момента, когда сам Пеккала постучится в дверь коттеджа его семьи.


Но этого так и не произошло. Постепенно Стефанов перешел от уверенности в катастрофе к разумной уверенности, а оттуда он перешел к подозрениям и, наконец, в конце этого странного путешествия он пришел к состоянию облегчения и замешательства, в котором он более или менее пребывал с тех пор.


Он увидит принцессу Ольгу только один раз, очень холодной ночью в марте 1917 года.


Петроград пал от рук революционеров. До Царского Села дошли слухи, что толпа солдат численностью 8 000 человек, дезертиров из армии, направляется к поместью с намерением разрушить дворцы и убить всех, кто в них находится.


Поскольку царь все еще находился в пути на поезде из военной ставки в Могилеве, царица Александра призвала все войска, все еще верные Романовым, включая экипаж гвардии, военный эскорт королевской яхты, занять оборонительные позиции вокруг Александровского дворца, который был резиденцией царя и его семьи во время их пребывания в Царском Селе. В общей сложности эти солдаты насчитывали около 1500 человек, включая отца Стефанова, который привел с собой своего сына, чтобы предложить свою помощь.


Столкнувшись со старым садовником и его сыном, которые были слишком поражены рядами униформ и винтовок со штыками, чтобы даже говорить, солдаты прогнали их. Услышав это, отец Стефанова отдал себя на милость войск, указав им, что ему больше некуда идти и у него мало шансов выжить, если тысячи вооруженных хулиганов ворвутся в поместье.


После краткого совещания среди офицеров Стефанову и его сыну разрешили остаться при условии, что они не будут путаться под ногами.


Весь день, держа пальцы на спусковых крючках своих ружей, верные солдаты ждали прибытия революционеров. Но толпа так и не материализовалась, и к тому вечеру нервы мужчин были измотаны почти до предела.


Всю ту ночь солдаты несли вахту.


Хотя несколько царских дочерей заболели корью, царица несколько раз выходила из дворца, прогуливаясь по двору в своей черной меховой накидке и умоляя солдат сохранять бдительность. Костры не зажигались, чтобы лишить врага преимущества освещения.


Во время одного из таких посещений царица в сопровождении своей дочери Ольги случайно наткнулась на Стефанова и его отца, которые сидели на ступеньках, прикрываясь от камня только куском картона. К тому времени они так замерзли, что старик и его сын лишь с трудом смогли подняться на ноги.


"Что ты здесь делаешь?" - спросила Ольга, узнав сына садовника. Несмотря на холод, ее лицо блестело от пота, вызванного болезнью.


- Кто это? - потребовала ответа царица, прежде чем кто-либо из них смог ответить. Ее лицо, обрамленное мехом плаща с капюшоном, выглядело бледным и изможденным.


За них ответила Ольга. " Это садовник, Агрипин, и его сын." Несмотря на свою болезнь, Ольга улыбнулась Стефанову.


"И что ты здесь делаешь?" - спросила царица. Ее голос звучал резко и нетерпеливо.


" Ваше величество, " объяснил Агрипин, - мы пришли, чтобы помочь."


Тон царицы внезапно изменился. "Но солдаты здесь. Твои обязанности не лежат на них. Ты ничего не можешь сделать."


Агрипин выпрямился во весь свой небольшой рост. "Был бы, если бы у меня был пистолет", - сказал он.


Услышав этот комментарий, некоторые солдаты начали смеяться.


"Возможно, у тебя бы лучше получилось с лопатой", - сказал один.


"Или грабли!" - добавил другой.


Видя, как солдаты издеваются над его отцом, юный Стефанов почувствовал стыд. Он беспомощно посмотрел вниз, на свои ноги.


Агрипин свирепо посмотрел на солдат. Затем он снова повернулся к царице. "Ваше величество", - сказал он торжественно, - "Я предпочел бы помочь вам сейчас, чем провести остаток своей жизни, зная, что мог бы и не сделал этого".


На мгновение царица ничего не сказала. Затем она повернулась к солдатам. "Дайте этому человеку винтовку", - приказала она.


Две недели спустя, по приказу самого царя, Стефанов и его отец погрузили свои пожитки на телегу и покинули территорию поместья, направляясь в дом родственника. Но они не задержались надолго. В последующие годы Агрипин и его сын путешествовали из города в город, работая в полях, ремонтируя стены, выполняя любую работу, которая гарантировала бы им еду и крышу над головой. Опасаясь репрессий со стороны революционных комитетов, которые держали в ежовых рукавицах каждую деревню в России, Агрипин никогда не упоминал о своих годах службы царю, и, аналогичным образом, его сын хранил молчание.


Теперь, глубоко в пустынных коридорах Екатерининского дворца, Рагозин оттолкнул Стефанова с дороги, открыл дверь, и трое мужчин ввалились в комнату.


Рагозин включил свой фонарик. Слабый свет играл на высоком потолке и гладких голых стенах, которые были того же бледно-сине-зеленого цвета, что и утиное яйцо.


"Но это же Янтарная комната!" - ахнул Стефанов.


" Ты, должно быть, неправильно понял, " прошептал Баркат. Его шаги эхом отдавались в пустом пространстве


"Это Янтарная комната", - настаивал Стефанов. "Я уверен в этом".


"Может быть, так и было", - съязвил Рагозин. "Но этого больше нет".


Затем они услышали голос, доносившийся от главного входа: "Кто там?"


"Это комиссар Сирко!" Баркат зашипел. "Если он поймает нас здесь... "


Трое мужчин запаниковали. Они подбежали к окну, открыли его и спрыгнули в сад. Это было сильное падение, но их остановила та же декоративная изгородь, которую Стефанов подстригал в тот летний день, много жизней назад.


"Есть здесь кто-нибудь?" - Крикнул Сирко.


Стефанов, Рагозин и Баркат побежали через Александровский парк, их длинные тени, лазурно-голубые в лунном свете, преследовали их по территории. К тому времени, как они добрались до своей огневой точки, все трое запыхались. Оглядываясь назад, они увидели, как лезвие факела скользит по пустым стенам Портретного зала, когда комиссар Сирко продолжил свою охоту на незваных гостей.


Их момент облегчения был прерван скрежещущим металлическим звуком, похожим на звук огромной машины, движущимся частям которой требовалось масло, который донесся до них с ночным бризом откуда-то с запада.


" Танки, " сказал Баркат.


"Вы можете сказать, наш это или их?" - спросил Стефанов.


Это был Рагозин, который ответил. "Кому бы они ни принадлежали, они направляются прямо к нам".


Пока Пеккала докладывал


Пока Пеккала делал доклад о карте Сталину, Киров и Чурикова ждали в приемной.


"Ты должен был сказать мне, что мы едем сюда!" - настойчиво прошептала она Кирову.


"Имело бы это какое-нибудь значение, если бы я это сделал?"


"Возможно, она сказала бы вам "нет", - заметил Поскребичев, - "как, возможно, она уже сказала". Он не только подслушивал их разговор, но и подслушивал их в соседней комнате через интерком, соединявший внутренний и внешний офисы.


Киров бросил на него враждебный взгляд. "Ты раздражающий маленький человечек, Поскребычев".


"И ты не первый, кто говорит мне об этом".


За закрытыми дверями Сталин сидел в своем красном кожаном кресле, зажав между пальцами сигарету. Несколько стопок бумаг были сдвинуты в сторону, чтобы освободить место для холста, который Сталин внимательно рассматривал, пока Пеккала, стоя по другую сторону стола, объяснял, где на картине скрыты карты. "Замечательно", - пробормотал Сталин. Не отрывая глаз от фотографии, он зажал сигарету между губами. Кончик загорелся красным, слегка потрескивая, и Сталин втянул дым в легкие. "Хитрый. Дьявольский!"


"Возможно, все это так, - сказал ему Пеккала, " но сейчас это также бесполезно, как вам объяснит лейтенант Чурикова". Пеккала указал на дверь. " Если ты позволишь мне привести ее сюда.


"Прежде чем вы пригласите этого эксперта, скажите мне, что вы думаете. Расшифровали ли мы полное значение карты или нет?"


"Не на все мои вопросы были даны ответы, - признался Пеккала, - например, кто это сделал и кто был его предполагаемым получателем", но я действительно думаю, что карта больше не служит той цели, для которой она была предназначена. Как вы помните из передачи по Государственному радио, сам янтарь был перевезен в безопасное место в Уральских горах вместе со всеми другими сокровищами во дворце. , ,"


"А". Сталин откинулся на спинку стула, поглаживая усы пожелтевшими от табака кончиками пальцев. "Тогда, возможно, у нас все-таки проблема".


"Какого рода проблема, товарищ Сталин?"


"Вывоз этих сокровищ был проведен не так эффективно, как подразумевалось в новостях".


"Вы хотите сказать, что они не перемещали произведения искусства?"


"О, они переместили некоторые из них." Сталин небрежно провел рукой по воздуху, "но там было слишком много предметов и слишком мало времени. У кураторов закончились упаковочные материалы. В конце концов, они прибегли к использованию царской коллекции багажа, которая сама по себе была чрезвычайно ценной, для вывоза вещей из Пушкина. Огромные статуи должны были быть защищены. Их нельзя было переместить, поэтому инженеры взорвали воронки в земле дворца и похоронили их. Это была монументальная задача, но, в конце концов, десятки картин, бесценные вазы и целые комнаты с мебелью остались позади."


"А как же Янтарная комната, товарищ Сталин? Конечно, это было бы главным приоритетом."


"Действительно, так оно и было. Панели должны были быть включены в первую транспортировку, и, если бы все прошло по плану, к настоящему времени они были бы в безопасности от лап фашистов. Но когда кураторы попытались снять панели со стен, они оказались слишком хрупкими. Кураторы быстро поняли, что янтарь никогда бы не пережил путешествие в Сибирь."


"Так что же они сделали вместо этого?" - спросил Пеккала.


"Кураторы решили, что их единственным вариантом было оставить панели там, где они были, но скрыть их под слоями муслиновой ткани, которые затем были оклеены обоями, чтобы создать впечатление, что пространство было преобразовано в обычную комнату".


Пеккала попытался представить янтарь, приглушенный обоями, но в его воображении продолжал пробиваться его медовый свет, как будто весь дворец пылал.


"Впоследствии, " продолжал Сталин, - я одобрил объявление по нашему национальному радио о том, что янтарь был перевезен далеко от дворца. Мы знали, что немцы будут слушать трансляцию, и сделали ставку на то, что они могут поверить в то, что они слышали, особенно когда все, что они нашли, была обычная бумага на стенах. Усилив иллюзию, я также объявил Янтарную комнату незаменимым государственным достоянием, рассчитывая на то, что немцы никогда бы не поверили, что я бы сделал такое, если бы не знал, что янтарь находится вне их досягаемости. Если авантюра окупится, и Янтарная комната не будет обнаружена, то на самом деле было бы безопаснее оставаться на своем первоначальном месте, чем если бы мы попытались переместить ее через всю территорию России."


"Итак, кто бы ни нарисовал эту картину, - сказал Пеккала, - он должен был знать, что сообщения по радио были ложными. Они пытались предупредить немцев, что янтарь все еще во дворце. Нам повезло, что мы перехватили карту до того, как ее смогли доставить."


Сталин злобно затушил сигарету в уже переполненной пепельнице на своем столе. "Но это все равно означает, что среди нас есть предатели!"


Их разговор был прерван громкими голосами, доносящимися из приемной. Мгновение спустя дверь распахнулась, и в комнату вошла Чурикова.


Вплотную за ней шел Поскребычев. "Товарищ Сталин, я приношу извинения! Я пытался остановить ее!"


Сталин пристально посмотрел на женщину. "Ты, должно быть, эксперт", - сказал он.


"Товарищ Сталин, " объявил Пеккала, " это лейтенант Чурикова из армейского криптографического отдела. Она помогала нам в этом расследовании."


" Остубафенгель, " выпалила Чурикова. "Я только что понял, что это значит!"


Сталин взглянул на Пеккалу. "О чем она говорит?"


"Слово на обратной стороне холста. Остубафенгель."


Нахмурившись, Сталин взял картину, перевернул ее и прищурился на буквы. "Ну?" - спросил он.


"Это представляет собой имя", - объяснила Чурикова. "Человека, которому это должно было быть доставлено, зовут Энгел".


- А остальное? - спросил я.


"Остубаф - это сокращение, обозначающее звание в немецкой армии, в частности в СС. Это означает оберштурмбанфюрер. Остубаф."


"Какого ранга этот человек?" - спросил Сталин.


"Эквивалент подполковника в наших вооруженных силах", - ответила Чурикова. С тех пор, как началась война, мы перехватили много подобных сокращений, особенно от СС, в которых система ранжирования не только отличается, но и сокращается людьми, которые ее используют. Например, они используют слово "Устуф" для обозначения унтерштурмфюрера, "Штубаф" для обозначения штурмбанфюрера и так далее. Я никогда раньше не сталкивался с Остубафом, но когда Инспектор произнес это слово вслух, пока мы ехали сюда, я начал складывать кусочки воедино в своей голове. Простите меня за вторжение, товарищ Сталин, но смысл только сейчас стал мне ясен, и я предположил, что вы захотите узнать немедленно."


"Я не понимаю, как это помогает", - прямо сказал он ей. "Теперь мы знаем, что в СС есть какой-то полковник, у которого нет его картины. Какая нам от этого польза?"


"Это не принесло бы нам никакой пользы, товарищ Сталин, " сказала Чурикова, " если бы я не знала этого человека".


Выражение лица Сталина застыло. "Продолжай", - тихо сказал он.


"До того, как я пошла в армию, " объяснила она, " я была студенткой художественного факультета Ленинградского института. В рамках моей учебы меня послали работать с аутентификатором Валерием Семыкиным, чтобы узнать об обнаружении подделок. У него было много контактов в мире искусства, и его часто приглашали оценить целые музейные коллекции. Одной из таких коллекций были картины семьи Романовых, находящиеся в Екатерининском дворце."


"Ах, да". Сталин кивнул. "Я помню. Это было в июле 1939 года, незадолго до того, как мы подписали пакт Молотова-Риббентропа с Германией. В качестве жеста доброй воли немцы предложили вернуть несколько картин, которые были украдены у нас во время прошлой войны. Взамен их Министерство культуры запросило возможность ознакомиться с коллекциями произведений искусства Екатерининского и Александровского дворцов. Мы удовлетворили просьбу, чтобы смазать колеса предстоящих дипломатических переговоров."


Чурикова рассказала остальное. "Директору отдела древностей в Пушкине профессору Урбаньяку было поручено официально принять от немцев эти картины, которые должны были быть представлены во время их посещения дворцов. Нас с Семыкиным пригласили осмотреть картины, как только они были переданы."


"Ты имеешь в виду, на случай, если они попытаются передать тебе подделки?" - спросил Пеккала.


"Да, но, как оказалось, картины были подлинными. Все они."


"Только договор был фальшивым", - проворчал Сталин. "Как мы теперь узнали, Пакт Молотова-Риббентропа, который должен был гарантировать мир между нашими странами на следующие десять лет, не стоил бумаги, на которой он был написан".


"Продолжай", - убеждал Пеккала лейтенанта. "Что произошло, когда ты прибыл во дворец?"


"Мы добрались туда до того, как состоялась презентация картин. Пока мы ждали, Семыкин попросил у профессора Урбаняка разрешения осмотреть произведения искусства, которые уже были частью коллекции Екатерининского дворца. Он дал нам добро, и так получилось, что мы рассматривали произведения искусства одновременно с делегацией Министерства культуры Германии. Большинство из них выглядели для меня просто как аспиранты, но один человек явно был главным. Он был старше остальных и носил плотный костюм-тройку. Мы с Семыкиным воспользовались возможностью лично осмотреть коллекции дворца . Это было, когда мы столкнулись с человеком, ответственным за немецкую делегацию. Он представился нам как профессор Густав Энгель, главный хранитель музея замка Кенигсберг. Казалось, он уже многое знал о картинах в Екатерининском дворце и, казалось, был особенно очарован Янтарной комнатой."


Сталин повернул голову к двери. " Поскребичев! " прогремел он.


В приемной послышался звук отодвигаемого по полу стула. Мгновение спустя дверь открылась, и в комнату вошел Поскребычев. "Товарищ Сталин!" - крикнул он, стукнув каблуками в приветствии.


"Посмотри, есть ли у нас досье на Густава Энгеля, главного хранителя музея в Кенигсбергском замке. Если у нас есть такой, принеси его мне сейчас."


"Да, товарищ Сталин". Двигаясь с уверенностью и изяществом, которые он довел до совершенства за долгие годы работы секретарем Сталина, Поскребычев вышел из комнаты. Но в ту секунду, когда за ним закрылась дверь, секретарь пришел в движение. Он протиснулся мимо Кирова, который благоразумно оставался в приемной, когда Чурикова нанесла свой необъявленный визит Сталину, и быстрым шагом направился к отделу документации. Размахивая руками и запрокинув голову, он мчался по длинному коридору, как человек, преследуемый волками.


За дверями кабинета Сталина Чурикова все еще отвечала на вопросы.


"Когда вы столкнулись с этим человеком Энгелем, " продолжал Сталин, " Семыкин уже знал его?"


"По слухам, я полагаю, хотя не думаю, что они когда-либо встречались".


Сталин повернулся к Пеккале. "Иди к Семыкину. Посмотрим, сможет ли он рассказать вам, чем куратор музея занимается в СС."


Мысль об очередном визите на Лубянку вызвала у Пеккалы приступ страха, потрескивающий, как статическое электричество, в голове.


Несколько мгновений спустя Поскребычев вернулся, с красным лицом и тяжело дыша, сжимая в руке тускло-серую папку. У папки была зеленая полоса, идущая вертикально вниз по центру, указывающая на то, что в ней содержались документы, относящиеся к иностранному гражданину, который представлял интерес для внутренней государственной безопасности. Он вздернул подбородок, глубоко вздохнул, затем открыл дверь и вошел. Неуклюже подойдя к столу Сталина, Поскребычев положил папку перед своим хозяином.


Даже не взглянув на Поскребичева, Сталин открыл досье. Склонившись над своим столом, его лицо находилось всего на расстоянии вытянутой руки от отпечатка, он прищурился на документы. "Где фотография этого человека?" - спросил он.


"Никакого снимка получено не было", - ответил Поскребычев.


"У каждого, у кого есть досье, должна быть фотография", - тихо сказал ему Сталин. "Как мы должны найти этого человека, если мы даже не знаем, как он выглядит?"


Поскребычев нервно прочистил горло. " Никакой фотографии не было...


"Должно быть, он выпал".


"Нет, товарищ Сталин. В файле совершенно ясно сказано, что ни одна фотография ..."


"Меня не волнует, что там написано!" - взревел Сталин, с грохотом обрушивая кулак на стол. "Все файлы должны содержать фотографию объекта. Иди и найди это. Ну вот, ты дурак!"


На другом конце комнаты Чурикова вздрогнула, как будто ярость в голосе Сталина поразила ее физически.


Но Пеккала присутствовал при многих подобных разговорах между Сталиным и Поскребичевым. Теперь он стоял рядом, стиснув зубы, молча ожидая обычного подобострастного поклона Поскребичева, за которым последовало быстрое возвращение мужчины в лабиринт кремлевского архива. Но на этот раз что-то было по-другому. Поскребычев застыл на месте, его глаза были прикованы к Боссу. Выражение недоверия появилось на лице секретаря Сталина, но на этот раз источником постоянного беспокойства Поскребичева, похоже, был не Сталин. Вместо этого, казалось, что это исходило от самого Поскребичева, как будто он внезапно засомневался, сможет ли контролировать тайные мысли, которые проносились через его череп.


"Что с тобой?" - требовательно спросил Сталин. "Ты что, не слышал, что я сказал?"


Не говоря ни слова, Поскребычев развернулся на каблуках и вышел из комнаты.


Глядя ему вслед, Пеккала задавался вопросом, сколько сталинских издевательств мог выдержать Поскребичев, прежде чем раскололся. Такой человек, как он, двигающийся почти незамеченным по коридорам власти, мог в одно мгновение превратиться из безобидного, пресмыкающегося слуги в того, кто мог бы разрушить Империю.


"Что не так с этим человеком?" Сталин пробормотал себе под нос.


Пеккала почувствовал, как капля пота скатилась по его щеке, задаваясь вопросом, насколько близко Сталин только что подошел к тому, чтобы быть убитым человеком, слепую преданность которого он принимал как должное со слепотой еще большей, чем у его слуги.


Сталин вернулся к изучению досье. "Среднего роста, правильные черты лица, темные волосы. Примерно пятьдесят пять лет. Известно, что он работает в Кенигсбергском замке, где он был хранителем древностей с 1937 года. Член Национал-социалистической партии с 1936 года. Обратился за разрешением посетить Екатерининский и Александровский дворцы. Разрешение предоставлено министром культуры. Прибыл в августе 1939 года. Вылетел в августе 1939 года. Оказалось, что он свободно говорит по-русски." Он резко остановился.


"Что еще там говорится?" - спросил Пеккала.


"Ничего", - ответил Сталин. "Досье на него было открыто только тогда, когда он приехал посетить Екатерининский дворец. До этого он как будто не существовал."


" А после его визита?


"Он исчез обратно в Германию, и это последнее, что мы о нем слышали".


"До сих пор".


Сталин закрыл папку, отодвинул ее на угол своего стола и обратил свое внимание на Полину Чурикову. "Это если эти двое мужчин - один и тот же человек, а я начинаю думать, что это не так. Мужчине в этом досье пятьдесят пять лет, что делает его немного староватым для человека в звании подполковника. Кто-то в этом возрасте либо получил бы повышение, либо уже вышел бы на пенсию. Итак, вы видите "товарища Чурикову", ясно, что вы ошибаетесь.'


"Но, товарищ Сталин. . " начала она, но затем слова, казалось, покинули ее.


Сталин принял решение. Теперь он вел себя так, как будто Чуриковой больше не было в комнате. Он потянулся за пачкой сигарет, а затем начал похлопывать себя по карманам в поисках зажигалки.


Пеккала тронул Чурикову за руку. "Нам пора уходить", - тихо сказал он.


"Это это он", - настаивала Чурикова, обращаясь к Пеккале, когда они вышли на узкую боковую улицу, где Киров оставил свою машину в ожидании. "Это Густав Энгель. Этот Густав Энгель' Я тебе говорю."


"Даже если бы это было так, " сказал Киров, " что хорошего нам сейчас дало бы это знание?" Он открыл заднюю дверь "Эмки" для Чуриковой, которая забралась на заднее сиденье. Затем он открыл дверь со стороны пассажира для Пеккалы.


"Я должен вернуться на Лубянку, " сказал Пеккала, " для еще одного разговора с Семыкиным".


"Это может оказаться трудным", - ответил Киров. "Было достаточно сложно разговорить его во время нашего первого визита. Тебе повезет, если ты хоть что-нибудь вытянешь из него на этот раз."


Пеккала кивнул. "Это наверняка будет нелегкий подъем, но я думаю, что смогу убедить его. Не нужно меня подвозить. Я пойду пешком."


"Всю дорогу до Лубянки?"


"Есть одно дело, которым я должен заняться в первую очередь".


По тону голоса Пеккалы Киров понял, что бесполезно пытаться убедить его в обратном. "Очень хорошо, инспектор".


Пеккала кивнул в сторону Чуриковой. - Куда ты ее отведешь? - спросил я.


"Полагаю, обратно в казармы", - ответил Киров. "Должен быть кто-то, кто может перевести ее в другое криптографическое подразделение".


Пеккала бросил взгляд на Чурикову, в его голове царила путаница из жалости и раскаяния, затем повернулся и пошел прочь через Красную площадь.


"О, это снова ты",


"О, это снова ты", - сказал Фабиан Голяковский, хранитель Музея Кремля, когда увидел Пеккалу, бродящего среди икон.


Пеккала остановился перед Спасителем Огненного Глаза, который теперь благополучно снова висел на стене. "Я вижу, что он нашел дорогу домой".


"Да". Хранитель нервно рассмеялся и протянул руку к иконе, как будто хотел провести пальцами по длинным темным волосам пророка. Но как раз перед тем, как он прикоснулся к произведению искусства, его пальцы сами собой сжались. "Должен признать, вы заставили меня поволноваться, инспектор".


"И я сожалею, что собираюсь снова побеспокоить тебя".


"О", - еле слышно ответил он.


"Вы знаете человека по имени Валерий Семыкин?"


"Конечно! Все в мире искусства знают Семыкина, и я могу сказать вам с равной уверенностью, что все его тоже ненавидят. Он самый напыщенный, высокомерный, самодовольный. . куратор задохнулся и продолжил бы свою тираду, если бы Пеккала не наклонился к дергающемуся Голяковскому и, понизив голос, не объяснил причину своего визита.


Краска отхлынула от лица Голяковского, как будто кто-то выдернул пробку из его сердца. " О нет, инспектор, " выдохнул он. "О, пожалуйста. Я умоляю тебя... "


" Значит, ты позаботишься об этом?


На мгновение Голяковский посмотрел так, как будто он мог отказаться. Его глаза начали выпучиваться. Его кулаки сжались по бокам. Затем до него, казалось, дошла тщетность всякого сопротивления. Плечи Голяковского поникли, и он вздохнул, как лопнувший воздушный шарик. "Я позабочусь об этом". Затем, в последнем порыве негодования, он выкрикнул: "Но в знак протеста!"


Час спустя дверь в камеру Семыкина на Лубянке захлопнулась, оставив Пеккалу взаперти с заключенным.


Семыкин сидел лицом к стене в соответствии с тюремными правилами. Теперь, когда он медленно обернулся, его брови удивленно изогнулись, когда он увидел, кто пришел в гости. "Инспектор! Пришел на очередную консультацию?"


Пеккала заметил свежий слой крови, размазанный по стене, на которой, казалось, были изображены две женщины, каждая в сопровождении ребенка, стоящие на пологом поле с высокой травой и домом среди деревьев вдалеке.


"Это "Коклюшки" Моне", - объяснил Семыкин. "Я увлекся импрессионизмом. Во мне осталось недостаточно крови, чтобы быть пуантилистом. Итак! " он хлопнул в ладоши своими изуродованными руками. "Что привело тебя сюда на этот раз, Пеккала?"


"Говорит ли вам что-нибудь имя Густав Энгель?"


"Возможно".


Пеккала медленно кивнул. "Ваше чувство гражданского долга не изменилось".


"Гражданский долг?" Семыкин злобно рассмеялся. "Мое чувство долга ни больше, ни меньше, чем должно быть".


"Вы подумали о том, что может случиться с вами, если немцы доберутся до Москвы?"


"У меня есть, " ответил Семыкин, - и я подозреваю, что любой, кого считали врагом Советского государства, скорее всего, будет принят с распростертыми объятиями людьми, которые разнесли его вдребезги. И люди, которые управляют этой тюрьмой, могли бы сами узнать, каково это - быть заключенными. Это случалось раньше, Пеккала, и ты сам был тому свидетелем. И если там все так плохо, как я думаю, то мало что может помешать этому повториться."


"Это может быть правдой, Валери, но ты не проживешь достаточно долго, чтобы увидеть это".


Семыкин нахмурился. "Что ты имеешь в виду, Пеккала?"


"Прежде чем ваши тюремщики пустятся наутек, они убьют каждого заключенного в этой тюрьме". Увидев выражение лица Семыкина, Пеккала понял, что задел за живое. "Ты не думал об этом, не так ли?"


Семыкин ответил не сразу. Он уставился на свое последнее произведение искусства, как будто на мгновение поверил, что может пройти сквозь стену и исчезнуть в багровой вселенной за ее пределами. "Густав Энгель, - сказал он, - куратор Кенигсбергского музея" и мировой эксперт по янтарю".


"Почему такой эксперт оказался в Кенигсберге?"


"Этот город - древняя столица торговли янтарем. На протяжении веков побережье Балтийского моря было одним из самых надежных источников янтаря, но правда в том, что его трудно найти, где бы вы ни находились."


"И почему это так?"


"Потому что, в отличие от золота или серебра, оно, как правило, не содержится в больших залежах. В конце концов, это окаменелый сок, и поскольку значительная его часть попадает на открытые всем ветрам пляжи, местоположение определяется движением волн, а не тем, где он первоначально сформировался в янтарь. Специалист по минералогии может посмотреть на образец почвы и вычислить, может ли в этом месте быть найдено золото, но вы не можете смотреть на волны и знать, где под ними залегает янтарь."


Пеккала подумал о длинных, продуваемых всеми ветрами пляжах Балтийского побережья, о вздымающейся пене и седобородых волнах, откашливающих свое сокровище по кусочку.


"Так!" - воскликнул Семыкин. "Раскрыл ли красный мотылек свои секреты?"


"Некоторые, - ответил он, - но не все". Пеккала продолжил объяснять о карте, которую они нашли встроенной в его крылья.


"Ты был в Испании?" Неожиданно спросил Семыкин.


- Что? - спросил я.


" Испания, " повторил он. "Ты когда-нибудь был там?"


"Нет. Возможно, однажды, но. .' Пеккала ответил' смущенный резкой сменой темы.


"Когда ты отправишься, " сказал ему Семыкин, " ты должен посетить город Гранада".


"Какое это имеет отношение к Густаву Энгелю или Янтарной комнате?"


"Все, - заверил его Семыкин. "В городе Гранада есть дворец, который называется Альгамбра. Он был построен во времена, когда Испанией управляли мавры, и внутри этого дворца находится мечеть, стены которой украшены такой изысканной резьбой, что если вы попытаетесь охватить их одним взглядом, вы неизбежно потерпите неудачу. У вас нет выбора, кроме как вместо этого изучить детали. Мавры верили, что так обстоит дело с идеей Бога. Ты пытаешься увидеть его всего сразу, и у тебя ничего не получится. Итак, вы сосредотачиваетесь на деталях, зная, что не можете постичь картину в целом. То же самое и с Янтарной комнатой. Ты видел это своими глазами, не так ли?"


"Конечно", - ответил Пеккала.


"Тогда ты знаешь, что невозможно охватить необъятную сложность этих тысяч фрагментов янтаря. С таким же успехом ты мог бы попытаться постичь саму структуру Вселенной. Раз в тысячу лет мы забываем об уничтожении друг друга ровно на столько, чтобы создать произведение искусства, настолько превосходящее нас самих, что оно становится символом достижений для всей человеческой расы. Янтарная комната - это такая вещь."


Хотя Пеккала много раз посещал это помещение во время своей службы царю и лично видел панели, украшенные янтарем, он так и не узнал историю этого помещения. У царя были тысячи вещей, большинство из них бесценны, и все они сопровождались подробными рассказами о происхождении. Царя всегда расстраивало, что Пеккала придавал так мало значения этим произведениям искусства или даже тысячам золотых слитков, которые он прятал в камере, вырытой глубоко в земле под Александровским дворцом.


Царь попеременно высмеивал и восхищался простотой существования Пеккалы и сделал виртуальным хобби попытки соблазнить Пеккалу богато украшенными и дорогими подарками, чтобы увлечь его тем, как многие восхищаются образом жизни Романовых.


Царь всегда терпел неудачу в этом начинании. Однако, потерпев неудачу, он пришел к пониманию, что Пеккала был одним из единственных людей на этой земле, которым он мог действительно доверять, поскольку на тех, кто был обманут богатством и исключительностью, никогда нельзя было рассчитывать, когда приходило время выбирать между тем, что правильно, и тем, что питало зверя их одержимости.


"Откуда взялась Янтарная комната?" - спросил Пеккала.


"Это было сделано по заказу короля Фридриха Прусского, еще в 1701 году. Работа была выполнена мастерами, обученными искусству резьбы по слоновой кости, поскольку до использования янтаря никогда не выполнялся проект, подобный этому. К сожалению, сын короля, Вильгельм, не разделял вкусов своего отца и подарил комнату царю Петру I в качестве подарка. Согласно легенде, это было в обмен на телохранителя русских великанов. Питер не только не испытывал особого увлечения янтарем, он понятия не имел, как обставить комнату, и быстро оставил попытки. В результате только полвека спустя панели были установлены в Екатерининском дворце по приказу Екатерины Великой. Это был ее сын, Петр Великий, который стал одержим комнатой и ее содержимым. В 1715 году он совершил поездку по Балтийскому побережью под видом офицера регулярной армии, скупая янтарь везде, где мог его найти. Позже он включил в панно кусочки из своей собственной коллекции янтаря, в том числе одно, содержащее прекрасно сохранившееся тело крупного мотылька' Я подозреваю, что такой же изображен на картине."


"Как он оказался в янтаре?"


"В доисторические времена мотылек попал в ловушку сока, сочащегося из дерева. Чем больше он боролся, тем больше его обволакивало, пока он буквально не забальзамировался в соке. За тысячи лет сок превратился в янтарь, а насекомое сохранилось внутри. Много подобных вещей было обнаружено в кусочках янтаря - камнях, сосновых иголках, даже рыбьей чешуе."


"Откуда взялся этот кусочек янтаря?"


"Согласно легенде, - ответил Семыкин, " он был продан викингу американским индейцем на острове Ньюфаундленд около семисот лет назад. Этот предмет вернулся в Норвегию и в 1700 году был продан купцу в Кенигсберге норвежским моряком, которому нужны были деньги для ремонта своего корабля, который был поврежден во время шторма. И Кенигсберг - это то место, где Петр Великий выследил его. Он заплатил на вес золота за этот фрагмент и установил его в одну из панелей, высоко под потолком. На самом деле вы не сможете увидеть насекомое, пока не заберетесь на стремянку. Петр Великий считал его слишком ценным, чтобы на него смотрели те, кто не ценил его так, как он. Даже среди тех, кто всю свою жизнь проработал во дворце, большинство людей не знали о существовании этого насекомого."


"На вес золота?" - ахнул Пеккала.


"Он заплатил бы за это в десять раз больше своего веса", - объяснил Семыкин. "Такова природа коллекционера. Он должен обладать тем, чего он жаждет, независимо от того, какой ценой. Это одна из величайших неудач нашего вида. Как война. Нравится, как готовят в этой тюрьме."


"Насколько большим был кусок янтаря?" Пеккала представил себе огромную желтую плиту размером с автомобиль.


Семыкин поднял свою искалеченную руку, как бы показывая насекомое, въевшееся в его плоть. "Не больше этого". До сих пор он улыбался, забавляясь изумлением Пеккалы. Но внезапно его лицо стало серьезным.


"Как Энгель замешан в этом?" - спросил Семыкин.


"По-видимому, картина была на пути к нему, когда у самолета, на борту которого она находилась, закончилось топливо над нашими линиями. Вы были там, в Екатерининском дворце, не так ли, " спросил Пеккала, " когда кураторы упаковывали произведения искусства?"


" Да. Как я уже говорил вам ранее, я помог расставить приоритеты, какие произведения искусства следует убрать в первую очередь, на случай, если у нас не будет времени перевезти их все в безопасное место."


"Тогда ты знаешь, что им пришлось оставить янтарь".


Семыкин мрачно кивнул. "Мы поклялись хранить тайну", но, думаю, сейчас все это не имеет значения. Панели были слишком хрупкими. Мы попытались сдвинуть один из них, но янтарь начал отслаиваться от панели. Он падал вокруг нас, как град. Нашим единственным вариантом стало заклеивание его под обои. Это, и передача по радио о том, что все это было перевезено в безопасное место."


"Итак, кто бы ни отправил эту картину Энгелу, он пытался сообщить ему истинное местоположение янтаря".


"Да", - согласился Семыкин. "Только тот, кто очень хорошо знаком с историей Янтарной комнаты, мог знать значение этого мотылька. И поверь мне, Энгел бы знал. Но это не меняет того факта, что панели по-прежнему нельзя сдвинуть, не повредив их, и даже если Энгель больше всего на свете хотел бы заполучить янтарь, он не может просто войти под носом у немецкой армии и стащить его, как мальчишка, ворующий конфеты из магазина. Он директор провинциального музея, а не Герман Геринг. У Энгеля просто нет полномочий, чтобы провернуть такой трюк."


"Мы считаем, что он, возможно, вступил в армию".


"Что? Нет, ты, должно быть, ошибаешься, Пеккала. Энгель не молод, и он, конечно, не солдат! Может наступить день, когда фашисты настолько отчаются, что будут призывать мужчин этого возраста в свою армию, но, насколько я знаю, этого еще не произошло."


"У нас есть основания полагать, что он вступил в СС, " сказал Пеккала, - хотя мы не можем понять, почему он мог это сделать. Товарищ Сталин убежден, что человек, которому должна была быть доставлена картина, вовсе не тот Густав Энгель, а совершенно другой человек, у которого просто случайно такая же фамилия."


Казалось, тень промелькнула за глазами Семыкина. - Вы говорите, СС? - спросил я.


"В чем дело, Семыкин? Что тебя беспокоит?"


"Возможно, это ничего не значит".


"Что бы это ни было, скажи мне сейчас, пока не стало слишком поздно".


"Задолго до войны, " начал Семыкин, " Гитлер говорил о своей мечте построить художественный музей в городе Линц. Он должен был стать крупнейшим в своем роде в Европе, возможно, во всем мире. Когда я впервые услышал о проекте, который немцы назвали Sonderauftrag Linz, я был рад. Многие коллекции переходили бы из рук в руки, и возникла бы потребность в аутентификаторах вроде меня. Но потом до меня дошел слух, что нацисты начали посылать людей по всей Европе, выдававших себя за студентов-искусствоведов, но на самом деле являвшихся членами секретной организации, задачей которой было составлять каталог названий и мест расположения произведений искусства в каждой стране, которую немцы планировали оккупировать. Тогда я понял, что, если бы этот слух был правдой, нацисты не покупали бы произведения искусства. Они бы украли это. Задачей этой секретной организации было бы следовать в тылу немецкой армии, захватывая целые коллекции из частных домов, галерей и... "


"... и дворцы. Эта организация. Ты знаешь, как это называлось?"


"Он известен под инициалами ERR, что означает рейхсляйтера Айнзатцштаба Розенберга. Но о его существовании ходили только слухи, а слухов ходило так много, что никто не знал, чему верить. Все это казалось слишком дьявольским, чтобы быть реальным, но если вы говорите мне, что Густав Энгель работает на СС, я думаю, это должно быть правдой. Этому новому музею в Линце скоро потребуется куратор. Что может быть лучше удостоверения, чем передача Янтарной комнаты Адольфу Гитлеру, которое могло когда-либо понадобиться такому человеку, как Густав Энгель?"


"Вы забываете, что мы перехватили картину до того, как он смог увидеть ее сам. Все еще есть шанс, что он будет одурачен обоями и объявлением по радио."


"Если и есть кто-то на земле, кто может разгадать эту шараду, то это Густав Энгель. Он жаждет заполучить этот янтарь, точно так же, как Петр Великий до него, по той простой причине, что янтарь существует вопреки времени, сохраняя свою красоту даже тогда, когда его владельцы рассыпаются в прах. Каждая вещь уникальна и вечна - качества, которыми мечтают обладать все мужчины. Вот почему царь заплатит свой вес золотом за плиту размером не больше моей ладони. И вот почему такой человек, как Густав Энгель, не прекратит поиск этого янтаря, пока не свяжет свое имя навсегда с величайшим сокровищем в мире."


"Спасибо тебе, Семыкин", - сказал Пеккала, поворачиваясь, чтобы уйти. "Ты был мне очень полезен".


"Куда мне послать счет?" саркастически спросил он.


"Счет уже оплачен", - ответил Пеккала. "Будь терпелив, Семыкин. Твоя награда уже в пути."


Поздним августовским днем


Ближе к вечеру того августовского дня военнослужащие 5-го зенитного отделения сидели в нижнем белье возле своих окопов, проводя пламенем свечи вверх и вниз по швам своих рубашек и брюк, чтобы избавиться от вшей, которыми они завелись. Пламя свечи затрепетало, когда яйца вшей взорвались от жары, наполнив воздух запахом паленых волос.


Шум танков, который они слышали прошлой ночью, прекратился. Поскольку никаких предупреждений не прозвучало, мужчины предположили, что это, должно быть, был звук российских транспортных средств.


Только Стефанов остался при своем мнении. Стиснув зубы, он осмотрел деревья, которые зубчато-пилообразными очерчивали горизонт.


Начал накрапывать мелкий дождь. По Александровскому парку плыл туман, собираясь на деревьях к северу от павильона "Ламской".


Комиссар Сирко лежал в кузове их грузовика, затягиваясь одной сигаретой за другой. Из отверстий в брезентовой крыше валил дым. Время от времени он отмахивался от комаров свернутой газетой из своего родного города Пскова, которую он носил с собой, читая и перечитывая, с момента вторжения в Польшу почти два года назад. Бумага к этому времени стала такой хрупкой, что каждый раз, когда он задевал насекомое, фрагменты разлетались в воздух, как семена, сорванные с одуванчика.


Этот момент относительного спокойствия был прерван грохотом грузовиков, направляющихся на восток по Парковой дороге, которая проходила вдоль южной окраины Царского Села.


"Что происходит?" - спросил Рагозин.


"Идите и выясните, сержант", - приказал комиссар Сирко.


Рагозин повернулся к Баркату. "Иди и узнай", - сказал он.


"Да, товарищ сержант". Все еще в нижнем белье, Баркат бежал через лес, пока не увидел проезжающие грузовики. Некоторое время он стоял там, вцепившись руками в металлические перила, наблюдая за проезжающими машинами и вдыхая наполненный выхлопными газами воздух.


Затем он развернулся и побежал обратно в хижину.


"Все эти машины наши", - сказал Баркат. "Похоже, что вся дивизия отступает".


"Нам тоже пора идти", - сказал Стефанов группе.


"Не так быстро", - прорычал Сирко. "Никто не давал нам разрешения".


"Но кого, по-твоему, они будут винить, - требовательно спросил Стефанов, - если кто-то другой забыл отдать приказ, а ты ничего не сделал, кроме как лежал там на своей жирной заднице, даже не позвонив, чтобы подтвердить?"


Баркат и Рагозин уставились на Стефанова, у которого отвисла челюсть от изумления тем, как он только что разговаривал с комиссаром.


Сирко колебался. "Сделай звонок", - приказал он.


Стефанов уже был в движении. Забравшись в кузов грузовика, он включил их полевой радиоприемник "Голуб", тяжелую, неуклюжую штуковину, черные циферблаты которой напоминали невыразительные глаза рыбы. Стефанов прижимал к уху один наушник, пытаясь связаться со штаб-квартирой. После нескольких минут разговоров о помехах он снял наушники и доложил комиссару Сирко. "Там никого нет".


"Совсем не отвечает?"


"Никаких, товарищ комиссар".


Рагозин начал одеваться, морщась, когда опаленная свечой ткань обожгла его кожу. "Вот и все. Я не могу поверить, что говорю это, но я согласен со Стефановым. Мы должны уйти, пока еще можем."


"Ты хоть представляешь, что они со мной сделают, если я позволю нам уехать отсюда без разрешения?" - спросил Сирко.


"Смотри!" - крикнул Баркат. "Остальные тоже уходят".


Это было правдой. По всему парку орудийные расчеты собирали свое оружие. Двигатели грузовиков взревели, возвращаясь к жизни.


"Возможно, вы предпочли бы рискнуть с немцами", - сказал Рагозин Сирко.


Комиссара не требовалось больше убеждать. "Грузитесь!" - проревел он бесполезно, поскольку это было то, что уже делали мужчины.


Из леса к северу от Александровского парка доносились выстрелы. Минуту спустя появились русские солдаты, которые, отступая, побросали свое оружие. "Немцы прямо за нами!" - кричали мужчины, пробегая мимо. "Они убивают все, что движется!"


Стефанов подтащил пулемет "Максим" к задней двери грузовика. "Кто-нибудь может мне помочь?" - спросил он.


"Максим", чей приземистый ствол был покрыт слоями бамбуково-зеленой краски, был слишком тяжел для того, чтобы один человек мог поднять его самостоятельно из-за железного противовзрывного щита, предназначенного для защиты человека, стреляющего из оружия, и трехколесного крепления лафета, которое позволяло буксировать его через поле боя.


"Просто снимите возвратную пружину, а остальное оставьте немцам!" - приказал Рагозин, забираясь в кузов ЗиС-5. "Пусть они сломают себе хребты, пытаясь повсюду таскать эту штуку!"


Тем временем Баркат сел за руль. Он нажал на ключ зажигания, но двигатель не заводился.


Звуки стрельбы становились все громче.


Двигатель грузовика кашлянул.


"О, пожалуйста!" - Рагозин обхватил голову руками.


Стефанов схватился за буксировочную штангу "Максима" и начал тащить ее обратно к окопу.


"Что ты делаешь?" - рявкнул Сирко. "Я сказал тебе бросить это!"


"Я знаю", - сказал Стефанов. Он втащил пулемет "Максим" в окоп и направил его в направлении наступления немцев.


Рагозин уставился на него, пытаясь осмыслить. "Стефанов, ты что, с ума сошел?"


"Они появляются слишком быстро", - ответил он, нервно проводя большим пальцем по стволу "Максима", где под краской образовалась линия пузырьков, похожих на варикозные вены. "Кто-то должен их притормозить, иначе ты никогда не выберешься из парка".


Шальная пуля попала в капот ЗиС-5, оставив на металле бледную полосу.


Двигатель грузовика снова кашлянул. На этот раз это началось.


Баркат завел мотор. Из выхлопной трубы валил густой черный дым.


Они услышали голоса, кричащие по-немецки, где-то среди густых зарослей деревьев.


"Стефанов!" В отчаянии Баркат хлопнул ладонью по двери, издав глухой звук, который эхом разнесся среди деревьев. "Пусть кто-нибудь другой их притормозит".


"Больше никого нет", - сказал Стефанов, открывая коробку с патронами и вставляя ленту с патронами в "Максим". "Уходи. Я найду тебя."


Комиссар Сирко высунулся с пассажирской стороны, взглянул на Стефанова, затем снова сел в грузовик и крикнул: "Поехали!"


Еще секунду Баркат колебался. Затем он вдавил акселератор в пол, и автомобиль начал двигаться, разворачиваясь на мокрой траве. Через несколько секунд он исчез на заросшей сорняками тропинке, которая вела к южному входу в поместье.


Впереди Стефанова, среди деревьев, сапоги хрустели по упавшим веткам. Он услышал шепот и нагнулся за пистолетом. Стефанов с удивлением обнаружил, что ему не страшно. Позже, если будет "позже", он знал, что страх придет, и, однажды придя, он, возможно, никогда не уйдет, но сейчас он чувствовал только дрожащую энергию, пробегающую по его телу, и его мысли носились взад и вперед внутри его черепа, как косяк рыбы, пойманной в сеть.


Несколько секунд спустя он увидел движение в тумане. Их нельзя было узнать безошибочно - серо-зеленая униформа, остроугольные шлемы. Немецкие солдаты были выстроены в линию. Они продвигались прогулочным шагом, держа винтовки перед собой, как будто намеревались разогнать туман, используя только стволы своих ружей.


Рядом с его ботинком сквозь листья сухо скользнула подвязочная змея.


Глаза Стефанова наполнились потом. Он попытался сглотнуть, но не смог. Один солдат шел прямо к нему. Казалось, он материализовался из тумана.


Теперь Стефанов ясно видел небритое лицо мужчины, серые пуговицы мундира в камушках, толстый, засаленный кожаный ремень, складки на коже вокруг лодыжек его сапог, обескровленную плоть под грязными руками, сжимавшими винтовку "Маузер".


Мужчина продолжал идти.


Еще несколько шагов, и он бы рухнул в окоп Стефанова.


Стефанов сам чувствовал себя замороженным, неспособным понять, почему его до сих пор не заметили.


Внезапно солдат, спотыкаясь, остановился. Мгновение он просто моргал, глядя на фигуру, скрытую в подлеске. Затем он открыл рот, чтобы закричать.


Сентенция, казалось, сработала сама по себе. Все перед Стефановым превратилось в размытое пятно дыма и мерцающей меди от пустых гильз, которые взмыли в воздух и дождем посыпались обратно на него, отскакивая от ствола пистолета. Березовые и сосновые ветки каскадом посыпались вниз. Все это время матерчатый ремень, в котором были патроны, вываливался из пистолета сбоку, как сброшенная кожа змеи. Руки Стефанова болели от вибрации пистолета. Его легкие наполнились пороховым дымом. Он понятия не имел, попал ли он во что-нибудь.


Затем лязгающий звук "Максима" внезапно прекратился. Все, что Стефанов мог слышать, это звон последних нескольких пустых гильз, упавших на землю.


Стефанов посмотрел вниз на ящик с боеприпасами. Он был пуст. Земля, на которой он стоял на коленях, была ковром из стреляных гильз, крошечные струйки дыма все еще вылетали из их открытых ртов. Ствол "Максима" щелкнул и вздохнул, когда он начал остывать.


В оцепенении Стефанов встал из-за пистолета и, спотыкаясь, вышел из-за скрюченных мертвецов. Он насчитал их двенадцать. Их тела были ужасно изорваны. Еще больше залегло среди изрешеченных пулями деревьев. Он увидел блестящие подковки на их ботинках.


Затем он увидел, что один из солдат остался на ногах. Туника мужчины была разорвана. Под этим, из большой раны в животе, внутренности солдата вывалились на землю. Он медленно снял шлем, его зеленая краска была измазана камуфляжной грязью. Он опустился на колени, как будто собирался помолиться, затем осторожно собрал свои кишки в оболочку шлема. Его губы шевелились, но он не издавал ни звука. Мужчина поднялся на ноги и направился обратно к немецким позициям. Он прошел всего несколько шагов, прежде чем упал лицом вниз на сосновые иголки.


Крики эхом разносились среди сосен. Все больше солдат продвигалось по лесу.


Стефанов повернулся и побежал, петляя, как заяц, между деревьями, и догнал грузовик в южной части парка, как раз в тот момент, когда он проезжал мимо мемориала Крымской войны. Он повалился на заднее сиденье среди рации "Голуб", боеприпасов к 25-мм пушкам и перепуганного сержанта Рагозина.


Несколько секунд спустя они проехали под Орловскими воротами и выехали на главную дорогу.


Последнее, что Стефанов видел в Царском Селе, была крыша Екатерининского дворца, ее серая черепица, мерцающая сквозь туман, "совсем как это было, когда он бежал со своим отцом от приливной волны революции.


Позже в тот же день


Позже в тот же день Пеккала доложил об этом Сталину. "Я говорил с Семыкиным. Человек, которого мы ищем, на самом деле, похоже, тот самый Густав Энгель, который упоминается в вашем досье."


Сталин открыл рот, чтобы заговорить.


"Боюсь, это еще не все", - сказал Пеккала. "Специальная оперативная группа была создана СС с целью вывоза тысяч произведений искусства из стран, оккупированных Германией".


"Я уже в курсе этого", - ответил Сталин. "Со времени нашего последнего разговора я узнал от одного из наших агентов в сети Red Orchestra, женщины, базирующейся в Кенигсберге, что две недели назад Густав Энгель отдал приказ очистить и перекрасить галерею Секендорфа, которая является самой большой галереей в замке, чтобы освободить место для янтарных панно, которые они планируют выставлять там до тех пор, пока не будет завершен музей в Линце. Энгель провел последние две недели в Кенигсберге, наблюдая за ремонтными работами, и вчера, по словам нашего агента, отбыл из Кенигсберга на грузовике, который был специально оборудован для перевозки панелей обратно в Кенигсберг. По словам агента, Энгель является стержнем всей операции Розенберга на Востоке, и Янтарная комната является их главным приоритетом."


"Немецкая армия уже у ворот Ленинграда. Мы не можем помешать им добраться до дворца. ."


"Это верно, - согласился Сталин, - но, может быть, мы сможем положить конец Густаву Энгелю".


"Как это возможно?"


"Это возможно, " ответил Сталин, " потому что я посылаю вас за ним".


Сначала Пеккала был слишком ошеломлен, чтобы ответить. " Я не убийца, " наконец сумел произнести он.


"Я не прошу тебя убить его, Пеккала. Я хочу, чтобы ты привез его обратно в Москву."


"И какой в этом был бы смысл? Если бы мы избавились от него, они бы просто назначили кого-нибудь другого."


"Вот тут ты ошибаешься, Пеккала. Нацисты выбрали Энгеля именно потому, что никто другой не знает того, что знает он. С Энгелем во главе эта организация будет систематически отнимать у нашей страны ее культурное наследие, после чего, если мы не сможем найти способ остановить их, они уничтожат все, что осталось. Энгель составил список того, что они украдут, что проигнорируют и что уничтожат. Мне нужно знать, что в этом списке, Пеккала, наряду с именем предателя, который помогал ему. Густав Энгель может предоставить эту информацию, и он это сделает, если вы сможете привести его ко мне. Мы не можем спасти все, но мы можем, по крайней мере, лишить их сокровищ, которые они пришли украсть. Благодаря вам и майору Кирову мы установили личность виновного в том, что все еще может стать величайшей кражей в истории, "если вы не привлечете преступника к ответственности".


"И тот факт, что он в тылу врага... "


"Это всего лишь препятствие, которое нужно преодолеть, как ты преодолевал другие препятствия в прошлом. Вы - идеальный выбор для этой задачи. В конце концов, вы знаете планировку этого дворца и, согласно вашему досье, " Сталин поднял потрепанный серый конверт, " вы даже говорите по-немецки.


"Это было частью моей подготовки в Охранке, но, товарищ Сталин, даже если бы было возможно арестовать Энгеля и вернуть его в Москву, достаточно ли времени для выполнения миссии?"


" Да, если мы будем действовать быстро. Энгелю потребуется неделя, чтобы добраться из Кенигсберга до Екатерининского дворца. Когда он обнаружит обои вместо панелей, он может быть убежден, что янтарь был удален. Тогда, опять же, он может и не быть. В любом случае, Энгель, скорее всего, останется в Царском Селе до тех пор, пока не проведет тщательный обыск. Это даст вам время задержать его, а затем тайно переправить обратно через наши границы."


"Я могу найти дорогу по дворцу, товарищ Сталин, но какое бы преимущество это мне ни давало, оно теряется из-за того, что я не знаю, как выглядит этот человек, Энгель".


"Я не забыл эту деталь, и лейтенант Чурикова тоже. Вот почему она пойдет с тобой во дворец."


"Ты не можешь просить ее взять на себя подобную миссию!"


"Я не был обязан", - ответил Сталин. "Она сама вызвалась".


"Когда?"


"После того, как ты ушел искать Семыкину, Киров отвез ее обратно в Кремль".


"Зачем ему это делать?"


"Она сказала ему. Когда они прибыли в казарму, где была расквартирована рота Чуриковой, в надежде найти кого-нибудь, кого угодно, оставшегося из ее подразделения связи, они обнаружили, что там никого нет. Все, с кем она работала, погибли на борту того поезда, когда его разбомбили. Когда Киров спросил Чурикову, куда она хочет пойти, она попросила вернуться в Кремль. Она вернулась в этот офис и предложила помочь всем, чем сможет. Я восхищаюсь этой женщиной, Пеккала. Без нее задача становится невыполнимой. Она знает это. Вот почему она вызвалась добровольцем, и почему вы должны быть благодарны ей за помощь."


"Пошли меня", - сказал ему Пеккала. "Пошлите Кирова, если нужно, но... "


"Но не Полина Чурикова?" Откинувшись на спинку стула, Сталин сложил руки на животе. "Интересно, действительно ли это тот, кого ты пытаешься спасти".


"Что вы имеете в виду, товарищ Сталин?"


"Это она или кто-то, кого она тебе напоминает?"


Пеккала почувствовал, как у него перехватило дыхание.


"Я видел фотографии товарища Симоновой. Сходство поразительное, тебе не кажется? Как, должно быть, трудно было с ней попрощаться в ту ночь, когда она села в поезд."


"Не впутывай ее в это".


"У меня есть, Пеккала. А ты?"


Пеккала стоял там в тишине. Комната кружилась вокруг него - красные шторы, красный ковер - как водоворот, наполненный кровью. "Как, черт возьми, вы ожидаете, что я пройду через немецкие позиции, с Чуриковой или без нее?"


"Тебе, конечно, понадобится помощь. В отличие от остальной части населения, я не верю, что вы можете просто раствориться в воздухе и вновь появиться в выбранном вами месте."


"Но ты не знаешь, кто предатель", - ответил Пеккала. "Это мог быть кто-то из персонала, который упаковывал сокровища в Екатерининском дворце. Или из НКВД. Даже кто-то из Кремля. Если об этой миссии станет известно, фашисты будут ждать нас, когда мы прибудем."


"Я обдумал это, " сказал Сталин, - и я согласен, что мы должны выбрать кого-то, не связанного с нашими текущими операциями, кто сможет провести вас и лейтенанта через линию фронта".


"Но единственные люди, обладающие такого рода талантами, уже работают на НКВД". Он подумал о Зубкове, бывшем руководителе царского московского бюро Охраны, который перемещался между странами, как во время, так и после последней войны, с помощью призрачных фигур из Особого отдела Мидникова.


"Я знаю, о чем ты думаешь, Пеккала. Вы думаете, что если бы большевистская секретная служба не выследила и не убила каждого члена Секции Медникова, включая самого Медникова, эти люди могли бы оказаться очень полезными в такое время, как это."


Пеккала вспомнил главу большевистской секретной службы, польского убийцу по имени Феликс Дзержинский. Он был худым, лишенным чувства юмора человеком с резким лицом и постоянно прищуренными глазами, который лично отправил тысячи людей на смерть.


"Дело в том, - сказал Сталин, - что Дзержинский был не так эффективен, как он утверждал".


"Я не понимаю", - сказал Пеккала.


"Не все люди Середникова мертвы. Один из них выжил, твой старый друг по имени Шулепов."


"Вы, должно быть, ошибаетесь, товарищ Сталин, я не знаю никого с таким именем".


Сталин улыбнулся. "Конечно, нет. Шулепов - это имя, которое он использовал со времен Революции. Возможно, вы знаете его лучше как Валерия Николаевича Ковалевского."


Пеккала моргнул, как будто ему в глаза бросили горсть пыли. "Это не может быть правдой. Валерия Ковалевского нет уже много лет."


Когда Пеккала произнес имя мертвеца, лицо его старого друга всплыло на передний план в его сознании.


На царской секретной службе


В царской секретной службе Пеккала и Ковалевский оба проходили подготовку под руководством старшего инспектора Васильева.


Но через несколько дней после завершения их курса обучения Ковалевский исчез. Однажды он был там, в душном подвале с каменными стенами штаб-квартиры Охраны, где Васильев проводил свои уроки, а на следующий день он ушел, не сказав ни слова на прощание, ни адреса для пересылки.


"Что с ним случилось?" - спросил Пеккала, уставившись на пустой стол Ковалевского.


"Он был выбран для особого отдела Медникова", - ответил Васильев.


"Я никогда не слышал об этом".


"Большинство людей этого не сделали", - сказал Васильев и продолжил объяснять.


Секция Медников готовила людей для выполнения обязанностей настолько секретных, что само их существование отрицалось. Они жили на закате российского общества, без признания, без семейных контактов, даже без собственных имен, чтобы отслеживать уход их жизней.


"Что это за люди? Убийцы?"


"Конечно", - ответил Васильев. "Они убийцы, когда это необходимо. Но это не все, чем они являются. В рамках секции Медникова Ковалевский будет обучен передвигаться незамеченным по улицам этого города и всех городов мира. В Лондоне, Нью-Йорке, Риме и Париже есть квартиры, где всегда платят арендную плату, но, кажется, никто никогда не приходит и не уходит из них. Адреса известны только Середникову, и именно там его люди найдут не только еду и кров, но и деньги, оружие, паспорта и все, что им нужно для смены личности, поскольку легко, как змеи, сбрасывают свою кожу. Они путешествуют по всем стенам и проводам мира, воздвигнутым правительствами, чтобы создать иллюзию безопасности. Для таких людей, как вы и я, прутья таких клеток выдержат. Но они не могут остановить Медникова или любого, кто обучен им. Он подобен лодочнику на реке Стикс. Когда-нибудь каждый из нас совершит путешествие, но не без проводника, который приведет нас к нашему конечному пункту назначения. Для некоторых из нас эти проводники - люди Медникова."


"Увижу ли я его когда-нибудь снова?" - спросил Пеккала.


"Сомнительно", - ответил Васильев. "Вы можете пройти мимо старика на улице, или сидеть рядом с солдатом в поезде, или опустить монету в руку нищему, и любой из них может оказаться вашим старым другом Ковалевским. Ты никогда не узнаешь, если только он не будет рядом, чтобы спасти твою жизнь или же положить ей конец."


В последующие годы, после того как Пеккала приступил к своим обязанностям личного следователя царя, до него время от времени доходили слухи о человеке, который, как известно, был лучшим учеником Середникова. Однажды' Царь доверительно сообщил Пеккале, что Ковалевский прибыл на рыбацкой лодке в город Тронхейм в Норвегии, чтобы спасти агента Охранки, чье прикрытие было раскрыто.


"И он даже наполнил лодку рыбой, " засмеялся царь, " которую ему удалось выгодно продать!"


В другой истории, которая произошла в отеле "Президент" в Париже, Ковалевский появился, одетый в короткую красную тунику посыльного, у дверей испанского дипломата, который выполнял роль курьера по передаче военных секретов между российским агентом и правительством Японии. Когда дипломат открыл дверь, Ковалевский брызнул мужчине в лицо цианистым калием, используя испаритель женских духов. Яд сжал кровеносные сосуды, снабжающие мозг кислородом, что привело к немедленной потере сознания и смерти в течение двух минут. Смертельный пар гарантировал, что дипломат не выживет, но это также подвергло самого Ковалевского риску воздействия цианида. Предвидя это, Ковалевский захватил с собой противоядие, которое состояло из флакона с амилнитратом и двух шприцев, один из которых содержал нитрит натрия, а другой - тиосульфат натрия.


Вдохнув флакон, Ковалевский вонзил себе в грудь два шприца, шатаясь вышел из служебного входа в отель, по пути сбросив красную тунику, и растворился в толпе на Елисейских полях. К тому времени, когда дипломат был обнаружен мертвым на полу своей комнаты, действие цианида прошло, не оставив никаких следов. Вскрытие показало, что единственной вероятной причиной смерти был сердечный приступ.


После штурма Зимнего дворца красногвардейцами в октябре 1917 года Ковалевский исчез, вероятно, по приказу самого Медникова.


Вскоре после этого список агентов Середникова был обнаружен в печально известной Синей папке, в которой содержались документы, хранившиеся царем для его личного пользования, содержание которых было известно только ему. В Синем файле большевистские агенты обнаружили имена и прикрытия оперативников, работающих в условиях высочайшего уровня секретности, включая людей Медникова. После того, как их личности были раскрыты, члены организации были быстро выслежены и ликвидированы недавно созданной большевистской секретной службой, ЧК. Его директор Феликс Дзержинский лично организовал охоту на Ковалевского.


Дзержинский был настолько полон решимости поймать и убить человека, которого он считал самым опасным из всех агентов Середникова, что, когда большевистский оперативник, дислоцированный в Париже, сообщил, что официант в знаменитом пивном ресторане Lipp имеет сходство с Ковалевским, которого агент знал ребенком, Дзержинский застрелил официанта на улице, не проводя никакого дальнейшего расследования относительно личности официанта.


Дзержинский рискнул вызвать международный инцидент, который мог бы разрушить и без того хрупкие отношения между Францией и только что сформировавшимся советским правительством. Но инстинкты Дзержинского оказались верными. Французские власти, выражая свое недовольство целенаправленным убийством на их собственной территории, признали, что опыт Ковалевского мог представлять серьезную угрозу для новой России. Смерть Ковалевского была официально подтверждена, и его досье было отправлено на склад, известный как Архив 17, кладбище советской разведки.


- Товарищ Сталин, - сказал Пеккала


"Товарищ Сталин, " сказал Пеккала, " Валерий Ковалевский был убит по приказу самого Дзержинского. Ты знаешь это так же хорошо, как и я."


"Что я знаю, " ответил Сталин, - так это то, что когда Дзержинский приказал убить невинного француза и приказал его ликвидировать средь бела дня на бульваре Сен-Жермен, он совершил самую большую ошибку в своей карьере".


"Вы хотите сказать, что тем официантом был все-таки не Ковалевский?"


"Он не был", - подтвердил Сталин. "Ошибка едва не стоила Дзержинскому карьеры. Если бы правда стала известна, это вызвало бы такой переполох, что Ленин был бы вынужден заменить его. По всей вероятности, сам Дзержинский был бы расстрелян. Единственное, что он мог сделать, это заявить, что Ковалевский на самом деле мертв. Дзержинский не мог даже рискнуть продолжать тайные поиски Ковалевского. Единственное, что мог сделать Дзержинский, это закрыть дело на него. Вот как Ковалевский сбежал!"


"И как ты рассчитываешь найти его сейчас, после всех этих лет?" - спросил Пеккала.


"Его уже нашли, - ответил Сталин, - он прятался в последнем месте, где Дзержинский когда-либо стал бы его искать".


- И где же это? - спросил я.


Но Сталин слишком наслаждался беспомощностью Пеккалы, чтобы прямо сейчас дать ему ответ. "Если бы вы знали, что Дзержинский не успокоится, пока не выследит вас и не убьет, куда бы вы направились?"


"Как можно дальше от него".


Сталин поднял короткий палец. "Вот именно! Это то, что ты сделал бы. Это то, что я бы тоже сделал. Дзержинский также предполагал, что ваш друг поступил бы именно так. Он ходил взад-вперед по моему кабинету, потрясая костлявым кулаком и клянясь выследить Ковалевского. Он был поглощен охотой. Вот почему, когда этот агент ЧК пришел к нему с какой-то теорией о том, что человек, которого он не видел двадцать лет, работал в кафе в Париже, Дзержинский не стал тратить время на проверку рассказа этого человека. Вместо этого Дзержинский держал руку на телефонной трубке, готовый отправить каждого наемного убийцу из ЧК во Францию еще до того, как агент покинет комнату. Гениальность Ковалевского заключалась в том, что он понимал Дзержинского даже лучше, чем Дзержинский понимал самого себя. Вот почему Ковалевский не поехал на Таити, или остров Пасхи, или в любое другое место, где, как предполагал Дзержинский, он мог быть. Этот человек, который мог бы исчезнуть в самых дальних уголках мира, даже не покидал страну. Ковалевский сделал то, о чем Дзержинский никогда не думал. Он остался прямо здесь, в Москве."


"Прячься на виду", - пробормотал Пеккала, вспоминая одну из сентенций их бывшего учителя, Васильева.


"Ковалевский стал учителем истории в московской школе No 554. Он тренирует команду по бегу по пересеченной местности. Он входит в советы по питанию и общественным работам. Трижды он был удостоен премии "Учитель года" по результатам голосования студенческого сообщества."


"Все на имя Александра Шулепова", - сказал Пеккала.


Сталин кивнул. "И "как Александр Шулепов, он прожил бы свою жизнь как образцовый советский гражданин, если бы..."


"Кроме чего, товарищ Сталин?"


"За исключением того, что профессор Шулепов привык проводить свои обеденные перерывы во сне за своим столом, ритуал, который он соблюдает с впечатляющей регулярностью, не забывая поручать студенту будить его вовремя для следующего занятия. К несчастью для профессора, он иногда кричит во сне. И то, что ему довелось выкрикнуть однажды, было именем Середникова. Чего он не осознавал, так это того, что студент, который пришел его будить, уже стоял в комнате. Студент ничего не сказал профессору Шулепову, но из любопытства упомянул это имя своим родителям, когда вернулся домой в тот день. Отец, ныне исполнительный директор Московского городского газового завода, был бывшим сотрудником ЧК и слышал это имя раньше. Подозревая, что это может быть ценной информацией, он немедленно сообщил об этом в мой офис. Поскребичев сам записал детали, включая просьбу о повышении с его нынешнего места работы в пригороде в Центральный офис "Газпрома". Предприимчивый человек даже выбрал многоквартирный дом, где, как он надеялся, ему предоставят подходящее жилье, как только он получит повышение."


"И ты удовлетворил эту просьбу?"


Сталин откинулся на спинку стула и рассмеялся. "Конечно, нет! Я поручил Поскребычеву разобраться в этом деле, и, как только он вернулся ко мне с подтверждением, что этот профессор Шулепов был не только агентом Медникова, но и фактически тем самым человеком, на поиски которого Дзержинский потратил последние годы своей жизни, я осудил информатора и его жену за не связанное с делом и вымышленное преступление, а затем отправил в Мамлин-Три."


- А что насчет ребенка? - спросил я. потребовал ответа Пеккала.


"Он в сиротском приюте. Не беспокойтесь, инспектор. Молодой человек хорошо накормлен. Он образован. Он ни в чем не испытывает недостатка."


"Кроме его семьи".


"Я хочу сказать, Пеккала, что лучшим способом защитить его было сохранить в тайне его прошлое, а это значит, что единственные люди, которые знают истинную личность Ковалевского, - это ты, я и Поскребичев. Я сохранил это таким образом, потому что слишком много людей хотели бы смерти такого человека, как Ковалевский. Где бы этот предатель ни находился в наших рядах, можно с уверенностью сказать, что он не знает о существовании Ковалевского."


"Но почему вы защищали его, товарищ Сталин?"


"Потому что, в отличие от Дзержинского, я верю, что изучение такого человека, как Ковалевский, принесет больше пользы, чем простое стирание его с лица земли. Ковалевский подобен животному в зоопарке, который не понимает, что он в зоопарке. Те, кто знает, что они в неволе, уже не те. Всегда лучше изучать существ в их естественной среде обитания."


"И что вы узнали из вашего изучения Ковалевского?"


"Этот профессор Шулепов стал образцовым советским гражданином. Гениальность этого человека заключается в безупречной обыденности его повседневной жизни." Сталин подвинул через стол к Пеккале небольшой листок бумаги для заметок. "Это адрес, по которому ты можешь его найти. Теперь я предоставляю тебе убедить своего старого друга выйти из тени и помочь нам."


"Прошло много лет с тех пор, как он работал в секции Середникова", - сказал Пеккала, взяв листок бумаги и засунув его в карман своего пальто. "Что заставляет тебя думать, что навыки, которым он научился тогда, пригодятся нам сейчас?"


"То, что человек перестает быть убийцей, не означает, что он разучился убивать".


"И что я могу предложить ему взамен за его помощь, товарищ Сталин?"


"Шанс спокойно дожить свои дни в качестве профессора Шулепова, учителя года в московской школе No 554. У тебя есть сорок восемь часов, Пеккала. Через три дня ты, Киров и Чурикова отправляетесь на фронт, с Ковалевским или без него."


Прежде чем пойти на встречу с Ковалевским


Прежде чем отправиться на встречу с Ковалевским, Пеккала вернулся в офис, чтобы сообщить Кирову, куда он направляется.


Когда он пришел, он был удивлен, обнаружив молодую женщину, сидящую за его столом.


Она бросила один взгляд на Пеккалу и вскочила на ноги. "Простите, инспектор!" - сказала она.


Женщине было около двадцати пяти, она была на голову ниже Пеккалы в плечах, с круглым и слегка веснушчатым лицом, маленьким подбородком и темными пытливыми глазами. На ней была темно-синяя юбка и серый свитер ручной вязки, но Пеккала догадался по едва заметному, но характерному следу от пореза на горле, что недавно она носила тунику-гимнастерку с узким воротником, а сама юбка была того же покроя и цвета, что и у женщин, служащих на административных и медицинских должностях в Красной Армии. Его предположение подтвердилось, когда он заметил темно-синий берет со звездой из латуни и красной эмали, который выдавали женщинам в советской армии. "Вы, должно быть, друг майора Кирова", - сказал Пеккала.


"Елизавета Капанина".


Пеккала почувствовал, как напряглись мышцы его шеи, когда он вспомнил свой неудачный разговор с Кировым в кафе "Тильзит".


"А это, " объявил Киров, удобно развалившись в кресле из отеля "Метрополь", - инспектор Пеккала". Позади него послеполуденный свет просачивался сквозь дерево кумквата и другие растения в горшках, выстроившиеся вдоль подоконника, отбрасывая на пол густые тени джунглей.


Он сказал мне просто быть собой? Пеккала изо всех сил пытался вспомнить. Или это было не для того, чтобы быть собой? И если я не должен быть самим собой, то кем, черт возьми, я должен быть?


"Приятно познакомиться с вами, инспектор", - сказала Елизавета. "Юлиан все рассказал мне о тебе".


Пеккала кивнул. "Юлиан", - медленно повторил он.


"Это мое имя", - сказал Киров, - "которое вы бы знали, если бы когда-нибудь использовали его".


"Юлиан, " продолжала Елизавета, - говорит, что твой отец управлял похоронным бизнесом, когда ты жила в Финляндии".


"Да, в вашей семье есть гробовщики?"


"Нет, но я подумал, как, должно быть, странно было расти в окружении мертвых людей в твоем доме все время".


"Это действительно заставляло мою мать нервничать", - признался Пеккала. "Она беспокоилась, что их души останутся там, когда тела заберут для захоронения. И, кроме того, мой отец разговаривал с ними."


"За мертвых?"


"Это верно", - сказал Пеккала. "Я обычно сидел на верхней площадке лестницы и слушал, что он говорил".


" Какие вещи? " спросила Елизавета.


"Он рассказывал о своей жизни. Иногда это было просто о том дне, который у него был."


" И тебя это никогда не беспокоило?


"Дело в том, " объяснил Пеккала, - что он верил, что они говорили и с ним тоже. Единственное, что меня беспокоило, это то, что я тоже в это верил."


"Вот как ты представляешься?" пробормотал Киров.


"Прости, я не могу остаться", - сказал Пеккала. "У меня встреча, на которую я должен попасть. Я просто зашел кое-что занести." Он снял пальто и убрал "Уэбли" в наплечную кобуру. Затем он положил оружие на свой стол.


"Я никогда раньше не видел, чтобы ты это делал", - сказал Киров.


"Сделать что?" - спросил Пеккала.


"Покиньте эту комнату без оружия".


Снова застегивая пальто, Пеккала пытался привыкнуть к непривычной легкости в груди и лопатке. "Для этой конкретной встречи мое единственное оружие - это беззащитность".


Когда Пеккала ушел, Елизавета Капанина откинулась на спинку стула. У нее перехватило дыхание. Кончики ее пальцев дрожали.


"Зачем ты это сделал?" - спросил Киров.


"Сделать что?" - ответила она.


"Из всех вещей, о которых нужно его спросить... "


"Мне жаль. Я просто пытался завязать разговор. Кроме того, это было все, о чем я мог думать. Он одевается как гробовщик!"


"Я знаю", - простонал Киров. "Он покупает себе одежду у Лински".


" Он очень странный человек, " сказала Елизавета, - на случай, если ты не заметила.


"Странно или нет, но я думаю, ты ему нравишься".


Елизавета саркастически рассмеялась. "И я думаю, что вы лжец, майор Киров".


"Нет, я серьезно. Я никогда раньше не слышал, чтобы он рассказывал эту историю, ни мне, ни кому-либо еще."


" Ты говоришь так, словно почти ревнуешь."


"Возможно, я и есть, немного".


"Вы такой же странный, как и он, майор Киров", - сказала ему Елизавета. "Может быть, даже больше, поскольку ты притворяешься, что это не так".


Из укрытия своего кумкват-дерева Киров бросил на нее вопросительный взгляд.


В тот же самый момент


В тот же самый момент, где-то в недрах Лубянки, охранник распахнул дверь в камеру Семыкина. "Пойдем с нами", - сказал он.


Выйдя в коридор, Семыкин попал между двумя охранниками, которые молча повели его в камеру на другой стороне тюрьмы. Обе руки Семыкина были обмотаны бинтами, из-за чего ему было практически невозможно поддерживать свои тюремные пижамные штаны. Неуклюже пробираясь между выпрямившимися охранниками, Семыкин задавался вопросом, что происходит, но знал, что не может спросить.


Продвигаясь по коридору, внешне ничем не отличающемуся от того, который они покинули всего несколько минут назад, охранники остановились перед камерой. Охранник впереди отодвинул запирающий засов и повернулся лицом к осужденному. "У тебя необычные друзья, Семыкин, необычные и могущественные друзья".


Когда Семыкин вошел в камеру, он ахнул от изумления. Стены были полностью увешаны произведениями искусства из Кремлевского музея. Он сразу узнал их - вышитое шелком и дамасом покрывало пятнадцатого века с изображением откровения Девы Марии святому Сергию, деревянное панно семнадцатого века с изображением святого Феодора Стратилата, выполненная темперой по дереву картина шестнадцатого века "Вход Христа в Иерусалим". И там, снова глядя на него, был Спаситель с Огненным Оком .


Семыкин повернулся и медленно повернулся снова. Когда слезы застилали его зрение, цвета произведений искусства расплылись и заискрились, как будто краска на них была свежей, шелк только что смотался с катушки, а дыхание художников, умерших веками, все еще витало над их творениями.


Поднимаюсь на один пролет


Поднимаясь по бетонным ступеням ко входу в московскую школу No 554, Пеккала уловил сухой сладковатый запах меловой пыли, доносящийся из одного из открытых окон на первом этаже. Когда он вошел в трехэтажное здание через двойные двери с металлическим фасадом, запах дезинфицирующего средства ударил по его чувствам. К этому добавился запах вареной пищи, пота и влажной шерсти, пробудивший в Пеккале воспоминания о его собственных школьных днях в Финляндии.


Он оказался в длинном коридоре с дверями по обе стороны, тянущимися вдоль каждой стены. По своей структуре это пространство мало чем отличалось от залов Лубянки, но в том месте царила тишина. Здесь все было наоборот. Пеккала шел по коридору, слыша громкие голоса учителей за закрытыми дверями их классных комнат, щелканье мела по классным доскам и случайный скрежещущий скрип, когда стул отъезжал назад по полу.


Стены между дверями класса были увешаны плакатами с изображением Ленина и Сталина, всегда видимых снизу, всегда смотрящих в сторону. На плакатах были различные лозунги, такие как "Родина-мать зовет!" и "Солдат Красной Армии, спаси нас!" На одном из них была иллюстрация шеренги солдат, стоящих по стойке "смирно", на которой были видны только сапоги до колен. Рядом с этими ботинками солдаты держали свои длинные пистолеты Мосина-Нагана, прикладами к земле. Верхнюю половину плаката занимал слоган "Винтовки к ногам!"


Наконец, ориентируясь по запаху табачного дыма и звуку тихого смеха, он добрался до места, которое искал.


Развалившись на потрепанном на вид диване в преподавательской гостиной, преподаватель читал Известия за тот день . Его пиджак лежал, скомканный, у него под головой вместо подушки, и все пуговицы жилета, кроме верхней, были расстегнуты.


В другом углу комнаты за маленьким столом сидел учитель, поправляя бумаги короткими злобными взмахами ручки. Только что зажженная сигарета дрожала у него во рту, когда он высказывал свои невнятные суждения о работе.


"Я ищу профессора Шулепова", - сказал Пеккала.


Учитель прижал газету к груди и взглянул на посетителя. "Через две двери вниз и налево", - сказал он.


"Однако будь осторожен", - заметил другой учитель, не отрываясь от своих бумаг. "Это время, когда Шулепов отдыхает, и будить его до того, как он будет готов, может быть совершенно опасно".


Больше, чем вы думаете, подумал Пеккала, поблагодарив их и пройдя по коридору.


Мгновение спустя он обнаружил комнату. Дверь была закрыта, а перед стеклянным окном, которое выходило из классной комнаты в коридор, была задернута штора. Открыв дверь так тихо, как только мог, Пеккала вошел внутрь.


Мужчина в сером шерстяном пиджаке с деревянными пуговицами на манжетах сидел за своим столом и спал, положив голову на сложенные руки.


Пеккала узнал вьющиеся волосы Ковалевски, хотя огромная копна, которой он щеголял в дни тренировок, поредела до тонкой массы, бледной, как облачка из кобыльего хвоста.


Он оглядел класс, на кусочки мела в лотке под доской, на потрепанные стулья и половицы, разлетевшиеся в щепки под партами.


Ковалевский вздохнул во сне, не обращая внимания на радостные крики детей на игровой площадке прямо снаружи.


"Профессор?" - спросил Пеккала мягким голосом. Он задавался вопросом, вспомнит ли его старый друг о нем после стольких лет.


Ковалевский пошевелился, но его голова оставалась опущенной на стол.


"Профессор Шулепов?"


Ковалевский застонал. Его пальцы разжались, когда он протянул руку. Он медленно сел, моргая, чтобы прояснить зрение. "Неужели уже время?" Он покосился на Пеккалу. "О, боже мой", - пробормотал он, потянувшись за очками. "Я забыл о родительском собрании с учителями?"


"Нет, профессор", - сказал Пеккала. " Я хотел спросить, могу ли я перекинуться с вами парой слов?


Изо всех сил пытаясь прийти в себя, Ковалевский потер лицо, кончики пальцев скользнули под линзы его очков, когда он массировал веки. "Конечно. Не могли бы вы закрыть дверь?"


"Конечно", - ответил Пеккала. Поворачиваясь, он услышал сухой скрип выдвигаемого ящика стола. Затем он услышал слабый металлический щелчок, в котором он сразу узнал спускаемый крючок пистолета. Пеккала остановился, положив руку на потертую латунную дверную ручку. "В этом нет необходимости, Валерий", - тихо сказал он.


"Заткнись и закрой дверь", - ответил Ковалевский.


Пеккала сделал, как ему сказали. Убедившись, что Ковалевский мог видеть, что его руки пусты, Пеккала медленно повернулся. Он ожидал обнаружить, что смотрит в дуло пистолета, но был удивлен, увидев вместо этого, что пистолет в руке Ковалевского, Браунинг модели 1910 года, был прижат к собственному черепу мужчины.


"Они сейчас там, Пеккала?" На лбу Ковалевского выступил слой пота. "Ради Бога, не дай им застрелить меня на глазах у детей".


"Никто не пришел, чтобы причинить тебе вред, Валери".


"Ты знаешь, каково это, Пеккала, просыпаться каждый день, пораженный тем, что ты все еще дышишь?"


"Хочешь верь, хочешь нет, но да, хочу".


"Тогда бы ты знал, почему я скептически отношусь к твоим заверениям".


"Либо пристрели меня, " сказал Пеккала, " либо опусти пистолет и дай мне шанс убедить тебя".


Ковалевский колебался. Затем он сунул пистолет в карман своего пальто. "Если ты пришел не убивать меня, тогда что ты здесь делаешь?"


"Мне нужна твоя помощь".


Ковалевский презрительно рассмеялся. "Вы говорите с профессором Шулеповым или с последним из людей Середникова?"


"Я думаю, ты уже знаешь ответ на этот вопрос".


Ковалевский подошел к окну классной комнаты и посмотрел вниз на игровую площадку, где группа студентов играла с наполовину надутым футбольным мячом. "Теперь я преподаю историю. Я больше не занимаюсь его изготовлением. Что я мог бы сделать для тебя?"


"Мне нужно, чтобы ты провел меня через немецкие позиции".


"Ты вернешься снова?"


"Да".


"Один?"


"Нет. Четыре человека, включая тебя, на выходе, и пятеро на пути домой."


"Этот пятый человек, " спросил Ковалевский, " придет ли он или она добровольно?"


"Он этого не сделает".


В этот момент раздался тихий стук в дверь. Детский голос пробормотал сквозь замочную скважину. "Профессор! Пора просыпаться!"


"Войдите", - позвал Ковалевский.


Вошел рыжеволосый мальчик. Его карие глаза немедленно остановились на Пеккале.


Ковалевский одобрительно кивнул. "Как всегда, вовремя, Зев".


Мальчик улыбнулся и выпрямился. "Спасибо вам, профессор Шулепов!"


"Прежде чем ты скажешь остальным входить, " сказал профессор, - расскажи мне, как у тебя дела в твоем новом доме. Ты получаешь достаточно еды? Они предоставили тебе удобную кровать?"


"Да, профессор. Я устраиваюсь."


" У тебя появились какие-то новые друзья?


"Да, профессор. Немного."


Ковалевский положил руку на макушку мальчика. "Очень хорошо. А теперь выйди и скажи остальным, что пора."


Мальчик улыбнулся ему в ответ, затем резко развернулся на каблуках и вышел из комнаты.


"Он в сиротском приюте", - объяснил Ковалевский.


Пеккала вспомнил, что сказал Сталин о мальчике, родителей которого отправили в ГУЛАГ в Мамлин-Три.


Мгновение спустя в комнату вошли остальные ученики. Когда они заняли свои места, каждый осторожно взглянул на Пеккалу.


"Это мой старый друг", - сказал Ковалевский, кладя руку на плечо Пеккалы. " Его зовут инспектор Пеккала. Давным-давно, да и по сей день, он известен как Изумрудный Глаз."


"Почему тебя так называют?" - спросил мальчик по имени Зев.


"Из-за этого", - ответил Пеккала, приподнимая лацкан, чтобы показать золотой значок. Изумруд блеснул в бледном свете классной комнаты.


Студенты издали звук, нечто среднее между стоном и вздохом, как будто они только что наблюдали, как фейерверк вдалеке разлетелся на звезды.


"Я тебя знаю!" - воскликнул мальчик сзади, взволнованно постукивая носками своих ботинок на деревянной подошве. "Мой отец говорит, что ты - тень прошлого".


Пеккала нервно улыбнулся. "Я думаю, он имеет в виду, что я обладатель Пропуска Теней."


"Нет", - ответил мальчик. "Это не то, что он сказал".


"А". Пеккала кивнул и оглядел комнату.


"Откуда ты?" - спросила девушка с красным шарфом Коминтерна.


"Я родом из Финляндии", - ответил Пеккала, радуясь смене темы.


"Ты можешь творить магию? Все финны могут творить чудеса."


"Возможно, я знаю пару карточных фокусов", - сказал ей Пеккала, бросив отчаянный взгляд на Ковалевского.


" Инспектор как раз собирался уходить! " объявил Ковалевский.


"Да!" - согласился Пеккала. "Да, был".


Ковалевский провел его в холл.


"Если хочешь моего совета, Пеккала, то самым безопасным и простым, что можно сделать, было бы убить этого человека, а не пытаться вернуть его обратно, а затем убраться из страны так быстро, как только сможешь. Таким образом, у вас есть, по крайней мере, разумный шанс снова добраться до дома."


"Я должен вернуть его живым".


"Тогда шансы против тебя, старый друг".


"Не обращай внимания на шансы", - сказал Пеккала. "Ты можешь мне помочь?"


"Я могу попробовать", - ответил Ковалевский. "Давай поговорим об этом сегодня вечером за ужином в кафе "Тильзит". Это твое любимое место, не так ли?"


"Да", - ответил Пеккала в замешательстве, - "но как...?"


Его прервал громкий и дребезжащий звонок, раздавшийся в коридоре, означающий, что начался следующий урок.


"Шесть часов!" Ковалевский вернулся в свой класс. "Убедитесь, что вы пунктуальны", - сказал он с улыбкой, начиная закрывать дверь. "Учителям не нравится, когда их заставляют ждать".


К тому времени, когда их просьба


К тому времени, когда их просьба уйти с территории Екатерининского дворца была удовлетворена, остатки 5-й зенитной батареи 35-й стрелковой дивизии отступали уже два дня. Их новым приказом было следовать в Ленинград, где три оставшихся грузовика попытались бы въехать в город до завершения немецкого окружения. В случае успеха они должны были быть развернуты против бомбардировок, которые теперь продолжались круглосуточно.


Баркат ехал в хвосте колонны, когда, когда они проезжали через деревню, такую маленькую, что она даже не была отмечена на их картах, пожилая женщина, одетая в синее платье до щиколоток и белую шаль, поманила их к себе от калитки своего сада.


"Чего хочет эта женщина?" - рявкнул комиссар Сирко, сидящий рядом с Баркатом и курящий две сигареты одновременно.


"Похоже, что она держит бутылку", - ответил Баркат.


" Бутылку? Останови грузовик!"


Баркат послушно съехал на обочину, и Сирко спрыгнул на дорогу. Он подошел к женщине. "В чем дело, бабушка? Что у тебя есть для меня?"


Она протянула ему богато украшенный стеклянный сосуд из тех, что используются для хранения домашней водки.


Сирко перегнулся через белый штакетник сада, увитый фиолетовыми цветами цикория, и поцеловал женщину в загорелую морщинистую щеку.


Пожилая женщина кивнула, улыбнулась и похлопала ладонью по воздуху на прощание, когда Сирко шел обратно к ожидавшему его грузовику, торжествующе подняв бутылку над головой. "Они любят меня!" - объявил он Стефанову и Рагозину, которые высунули головы из-под брезентового брезента в задней части грузовика, чтобы посмотреть, почему они остановились. "Даже несмотря на то, что мы оставляем их на неопределенную судьбу среди фашистов, они не держат на нас зла. Видишь ли, Стефанов... "


"Ты собираешься поделиться этим?" - спросил Рагозин.


"Иди, найди свою бабушку, которая сама делает водку", - ответил Сирко. Он выпил половину бутылки еще до того, как дом женщины скрылся из виду.


Когда час спустя они остановились, чтобы поменять спущенное колесо, Сирко вырвало на обочину. "Я выпил это слишком быстро", - заметил он, вытирая рот рукавом.


С трудом догнав два других грузовика, которые уехали вперед, Баркат в конце концов обнаружил, что их съехали с дороги в лесу, где они устраивались на ночлег. Густые заросли белой березы с рыхлой корой, завитой, как свитки, на костяно-белых стволах, головокружительно простираются в глубь леса.


Вместо того, чтобы распаковывать грузовик, они залегли под ним, завернувшись в свои коричневые дождевики, с рюкзаками вместо подушек.


Сирко снова вырвало.


Стефанов, лежавший рядом с ним, почувствовал по запаху рвоты, что Сирко выпил не водку, а древесный спирт.


"Эта ведьма убила меня", - прошептал Сирко, касаясь кончиками пальцев своего лица. "Я думаю, что я слепой".


Он умер до рассвета.


Они завернули Сирко в его дождевик и похоронили его на поляне в сосновом лесу, повесив его шлем на палку, чтобы отметить могилу.


С тех пор сержант Рагозин был главным.


Позже тем же утром три грузовика конвоя отправились через болото, двигаясь по вельветовым дорогам, сделанным из тысяч древесных стволов, уложенных бок о бок на болотистой почве.


На полпути, когда Баркат все еще ехал сзади, ЗиС-5 съехал с вельветовой дороги, и их машина застряла в грязи. Остальная часть конвоя двинулась дальше, пообещав прислать помощь, как только они достигнут Ленинграда.


"Но ты не можешь оставить нас здесь!" Рагозин умолял. "Только не в этом жалком месте!"


Его единственным ответом была волна от водителя второго грузовика, когда он, покачиваясь, удалялся через болото.


"Если бы этот эгоистичный ублюдок не выпил отравленный алкоголь, я бы никогда не оказался в таком затруднительном положении!" - причитал Рагозин.


"И если бы он не был так эгоистичен с этим, то и остальные из нас тоже", - ответил Баркат.


Двое других мужчин наблюдали за Рагозиным, когда он безумно маршировал вверх и вниз по дороге из сгнивших стволов деревьев, топча землю, как будто сама земля требовала наказания. "Я цивилизованный человек! Раньше у меня была самая популярная радиопрограмма во всем Советском Союзе!" Он потряс узловатым кулаком в небо. "Люди со всего мира писали мне. Однажды я получил письмо из Вануату, а я даже не знаю, где оно находится!"


"Я знал, что в конце концов он сломается", - сказал Баркат, почесывая свою недельную щетину.


Рагозин сердито посмотрел на мужчин налитыми кровью глазами. "На что ты смотришь? Ты что, никогда раньше не видел, как мучается человек?"


"Не такой цивилизованный, как ты", - ответил Стефанов.


Проснувшись на следующий день, они обнаружили, что 25-мм пушка так глубоко увязла в грязи, что грозила утянуть за собой грузовик. В отчаянии они отцепили пушку от грузовика, и менее чем за минуту 25-мм орудие полностью исчезло в вонючей черной жиже.


Им потребовалось три часа, прежде чем они, наконец, вывели свой грузовик и вывели его обратно на вельветовую дорогу, к тому времени у них было опасно мало топлива.


Им удалось добраться до деревни Винуск на другой стороне болота, прежде чем полностью кончился бензин. Они нашли это место заброшенным, но нетронутым. На тот момент трое мужчин понятия не имели, по какую сторону баррикад они находились.


Осеннее небо светилось мучнисто-голубым, а воздух мерцал от поздно вылупившихся насекомых в странном золотистом свете. Ветерок благоухал тополиными листьями, которые желтыми каскадами падали на обломки поля боя.


Для их командного пункта Рагозин выбрал дом, в котором ранее был вырыт глубокий бункер под полом. В бункер можно было попасть по лестнице, вырубленной в глине и укрепленной железными плитами танковой гусеницы. Танк, который заменил гусеницы, массивный советский КВ-2, лежал со снесенной башней в неглубоком пруду через дорогу.


Судя по снаряжению, которое они нашли, включая винтовки, коробку с пайками и рацию "Голуб", ненадежно балансирующую на складном армейском столе, бункер был построен русскими солдатами. Предыдущие жильцы даже оставили карту, приколотую штыками к земляным стенам бункера. Линии красным и синим жирным карандашом, которые отмечали позиции противостоящих сил, были нарисованы, стерты, затем нарисованы снова столько раз, что местами карта была неразборчивой.


Взгромоздившись на ящик, в котором когда-то хранились фугасы, Стефанов включил радио и сквозь завесу помех слушал, как командующий российской артиллерией сообщает координаты цели для заградительного огня, который вот-вот должен был начаться.


Рядом с ним, на кровати, сделанной из деревянных досок с матрасом из проволочной сетки, дремал Баркат.


"Седьмая сетка, - сказал голос по радио, - точка Н-12".


Довольный тем, что кто-то в Красной Армии делает больше, чем просто отступает от немцев, Стефанов вытащил слегка подгнившую грушу из одного кармана и складной нож с оленьей рукояткой из другого. Он нажал кнопку на боковой стороне ножа, и лезвие выскочило со звуком, как будто кто-то высосал зубы.


Баркат внезапно сел. "Чувствую ли я запах еды?"


Стефанов вздохнул. Груша была не очень большой, и он надеялся съесть ее сам. Но теперь он отрезал ломтик, наколол его на кончик ножа и предложил Баркату.


Баркат протянул руку, снял ломтик с ножа и отправил в рот. Затем он снял с шеи маленький белый полотняный мешочек, в котором был его паек табака махорка. Затем Баркат достал аккуратно сложенную страницу из Известий . Он не читал новости, но в армейских табачных пайках не выдавалось рулонов бумаги, а тонкая, как вафля, пачка "Известий" лучше всего подходила для сигарет. Баркат оторвал полоску бумаги длиной с палец и вытер ее о свои спутанные жирные волосы, прежде чем свернуть ее в сигарету с несколькими хлопьями махорки из пропитанного потом пакета. "О чем ты выглядишь таким задумчивым?" - спросил Баркат.


"По правде говоря, - признался Стефанов, " мне трудно понять разницу между фашизмом и коммунизмом".


"Ты слишком много думаешь. Они фашисты. Мы - коммунисты. Что еще нужно знать?"


Стефанов недовольно хмыкнул.


"Что по радио?" - спросил Баркат. " Есть какая-нибудь музыка?


"Только если считать орган Сталина".


"Почему бы тебе не подняться наверх и не подышать свежим воздухом?"


"Может быть, позже", - сказал он.


- Где Рагозин? - спросил я.


"Он пошел к перекрестку в конце деревни".


"Почему?"


"Он сказал, что заметил немного дикой земляники, растущей на обочине дороги, когда мы ехали сюда".


"Идиот! Клубника не растет в это время года. Вероятно, это были ядовитые грибы." Поднимаясь по лестнице, Баркат бормотал песню под названием "Катюша". "Яблони и груши в цвету..."


Стефанов вполголоса подпевал: "... над рекой утренний туман... "


Когда Баркат ушел, Стефанов поднялся на ноги и прошел по грязному полу, чтобы взглянуть на карту. Приложив палец к каждому краю карты, где начинались привязки к сетке, он проследил координаты, которые услышал по радио. "Сетка 7, H-12", - пробормотал он себе под нос. Кончики его пальцев сомкнулись на скоплении черных веснушек на прорезиненном холсте, каждая из которых изображала дом. Название деревни было едва различимо, его буквы были почти скрыты складками на холсте. Он уставился на пятно, пока, наконец, не смог расшифровать слово. Вино. Дыхание застряло у него в горле. Его пальцы оторвались от карты.


"Баркат", - прошептал он, а затем его голос поднялся до крика. "Лаять!"


Его голос потонул в визге приближающихся советских ракет, как будто поезд на полной скорости пронесся прямо над домом. Стефанов двумя широкими шагами пересек комнату и нырнул под стол, на котором было установлено радио. Когда он подползал к стене, он услышал грохочущий рев, когда снаряд попал в дорогу, а затем долгое шипение, когда другой упал в пруд. Третий приземлился где-то за домом.


Стефанов закрыл глаза, заткнул пальцами уши и стиснул зубы, когда взрывы начали следовать друг за другом так быстро, что он не мог отличить один от другого.


Он почувствовал внезапное давление в ушах, как будто нырнул слишком глубоко под воду. Пол вздыбился. Затем крыша обрушилась. Воздух был наполнен металлическим дымом. Он вскрикнул, и его рот наполнился дымом. Радиоприемник соскользнул со стола, и его металлический угол ударил его по голове. Ошеломленный ударом, Стефанов услышал далекий звон, похожий на один удар по клавише пианино, тон которой отказывался затухать. И внезапно все прекратилось, кроме этой единственной ноты, которая, казалось, набирала высоту, пока он не почувствовал, что его череп вот-вот разлетится вдребезги, как хрустальный бокал. В тот момент Стефанов не чувствовал ни боли, ни страха, он был настолько отделен от искры своей собственной жизни, что казалось, будто его никогда и не существовало. Как долго это продолжалось, он понятия не имел. Возможно, прошло несколько секунд, прежде чем звук внезапно исчез, и на его месте он услышал потрескивание пламени.


Стефанов открыл глаза. Сначала он ничего не увидел. Он подумал, не ослепило ли его сотрясение мозга. Поднеся руку к лицу, он смог смутно разглядеть стенку приближающейся ладони. Он выполз из-под сломанного стола, сквозь лучи солнечного света, которые пробивались сквозь дым, наклоняясь, как кривые колонны, среди упавших балок крыши. Пошатываясь, он поднялся на ноги, сбрасывая с плеч гирлянду спутанных радиопроводов. Дым уже начал рассеиваться. Карты на стене были изодраны в клочья, словно когтями гигантских кошек. Там, где крыша провалилась, комья соломы устилали пол. На куче заплесневелой соломы перед ним лежала стайка мышат, глазки которых еще не открылись, их крошечные розовые тельца сплелись вместе, когда они обнюхивали серый воздух. Над ним, видимые сквозь дыры в крыше, в синеве проплывали толстые кучевые облака.


Стефанов поднялся по лестнице и вышел в мир, который он больше не узнавал. На дороге потрескивали и тлели воронки от взрывов. Языки пламени, вырвавшиеся из земли. Деревья, которые росли вдоль улицы, были расколоты на высоте груди. Там, где когда-то стояли дома, теперь он видел только фрагменты стен и трубы, из которых поднимались клубы густого черного дыма.


Их грузовик, который был спрятан за зданием, завалился вперед на проколотых шинах, у него оторвался двигатель.


Баркат лежал рядом с разрушенным транспортным средством. Через дыру в его груди могла бы залететь птица.


При виде крови своего друга, смешанной с сине-зелеными лужицами пролитой радиаторной жидкости, Стефанов упал на колени. Со слезами, затуманивающими его зрение, Стефанов взял Барката на руки. Перекинув тело через плечо, он направился к перекрестку, куда Рагозин отправился за клубникой. Когда он пошатнулся под тяжестью, свежий пот покрыл его одежду белыми солеными разводами застарелого пота. Лицо Барката ткнулось в спину Стефанова, и ботинки мертвеца задрожали в такт его шагам.


Стефанов достиг перекрестка. Здесь также артиллерия изрыла землю воронками.


Дождь капал на голову Стефанова, сливаясь с потом, стекавшим по его лбу. Он вытер его с лица и, взглянув на свои покрасневшие кончики пальцев, понял, что то, что на него упало, было кровью, а не водой. Изо всех сил стараясь стереть это как можно быстрее, он поднял глаза и увидел тело Рагозина, запутавшееся высоко в ветвях дерева, куда его отбросило взрывной волной. Спина Рагозина была сложена почти вдвое, его лицо странно деформировано, как у восковой фигуры, тающей на солнце.


Не было никакого способа сбить Рагозина с ног. Стефанову пришлось уйти от него. Все еще неся Барката, он, спотыкаясь, направился к городу, крыши которого были видны вдалеке.


Пройдя еще один километр по дороге, он встретил колонну русской пехоты, направлявшуюся на запад, чтобы остановить продвижение немцев. Стефанов взобрался на поросшую травой насыпь, в то время как солдаты гуськом проходили мимо.


Он осторожно опустил Барката на землю. Мертвец рухнул в сидячее положение, привалившись к ногам Стефанова, как сломанная марионетка.


Солдаты маршировали в строгом порядке, их лица были скрыты под расширяющимися краями шлемов. Через левое плечо у каждого мужчины было перекинуто свернутое одеяло, концы которого были засунуты в маленькие алюминиевые ведерки, служившие столовыми приборами. Несколько солдат нервно взглянули на труп.


Как только колонна проехала мимо, Стефанов взвалил тело на плечо и продолжил путь под серыми облаками с кисточками дождя.


Прибыл Пеккала


Пеккала прибыл в кафе "Тильзит" в 5.30, за полчаса до того, как должна была состояться встреча. У него был обычай приходить на собрания пораньше. Это дало ему время изучить свое окружение, даже такое знакомое ему, как Тильзит. По привычкам, которые были вбиты в него с первых дней обучения в Охране, он никогда не сидел спиной к окну или двери, но всегда располагался у стены у выхода, предпочтительно кухни, через который он мог сбежать в случае необходимости. Другим преимуществом нахождения рядом с кухней было то, что любой, кто входил в ресторан через служебный вход, неизбежно был бы остановлен персоналом. Изменение тона их голосов было таким же хорошим, как у любого сторожевого пса, даже если он не мог слышать, что они говорили. И если, что было вполне вероятно, злоумышленник в ответ наставлял пистолет на любого официанта или посудомойщика, которые пытались преградить ему путь, даже если он не нажимал на курок, внезапная тишина на кухне была столь же эффективным предупреждением о том, что что-то не так.


Независимо от того, насколько безопасным Пеккала считал свое окружение, всякий раз, когда обстоятельства вынуждали его сидеть лицом к окну или двери, он чувствовал, как мурашки бегут у него по затылку.


Эти правила выживания настолько укоренились в сознании Пеккалы, что он больше не придавал им значения.


В кафе было оживленно, как обычно для этого времени вечера. Большинство посетителей сидели за длинными столами, локоть к локтю, незнакомые люди бок о бок, наслаждаясь странным одиночеством, которое приходит с пребыванием в таком людном месте. Когда Пеккала направился к своему обычному столику в конце зала, он увидел, что он уже занят. Когда он повернулся в поисках альтернативы, фигура на выбранном им месте подняла руку и улыбнулась.


Только тогда Пеккала понял, что этим человеком был Ковалевский, который прибыл еще раньше, без сомнения, руководствуясь теми же инстинктами, что и Пеккала.


Двое мужчин сидели, склонившись над маленьким столиком, положив локти на голое дерево, не зная, с чего начать после стольких лет разлуки.


Несмотря на годы, прошедшие с тех пор, как они виделись в последний раз, Пеккала сразу почувствовал себя непринужденно с Ковалевским. Их общее прошлое дало им особый угол зрения на мир, который не могло притупить время.


"Ты думал, я не приду?" - спросил Ковалевский.


"Теперь ты здесь", - ответил Пеккала. "Это то, что имеет значение".


"Я вижу, ты не носишь своего оружия".


"Я знал, что мне это не понадобится".


Ковалевский с улыбкой распахнул пальто, показывая, что он тоже пришел без оружия. "С тех пор, как ты вошла в мой класс сегодня днем, я задавался вопросом, как ты разыскала меня".


"Ты разговариваешь во сне", - ответил Пеккала.


"Я что?"


Не предлагая никаких дальнейших объяснений, Пеккала задал свой собственный вопрос. "Как, черт возьми, ты узнал, что я приехал сюда, в Тильзит?"


"Я сам прихожу сюда время от времени. Я видел тебя здесь."


Теперь уже Пеккала казался сбитым с толку. "Как получилось, что я тебя не заметил?"


"Одна вещь, которую я не забыл за те дни, что провел с Середниковым, - это как исчезнуть в переполненной комнате. Кроме того, когда человек мертв, вы не ищете его. По крайней мере, в этом смысле Дзержинский оказал мне услугу."


Валентина, хозяйка, подошла к их столику с двумя деревянными мисками супа из щавеля и шпината, в каждую из которых было налито по ложке сметаны. "А, " сказала она Пеккале, - я вижу, у тебя появился новый друг". И с этими словами она наклонилась и поцеловала Ковалевского в щеку. "Профессор - мой любимый клиент. Не так ли, профессор?"


"Я пытаюсь быть", - ответил он.


Пеккала вежливо улыбнулся, наблюдая за этим обменом репликами, но он не мог не вспомнить свой последний визит в Тильзит, когда Валентина коснулась его плеча. И теперь он был смущен тем, что это прикосновение заставило его почувствовать, пусть даже всего на мгновение.


"Итак, мы должны отправиться на задание вместе", - сказал Ковалевский, когда двое мужчин снова остались одни.


"Последнее, что тебе когда-либо нужно будет сделать".


Ковалевский кивнул, отправляя в рот ложкой немного ярко-зеленого супа. "Достойный конец моей карьеры, поскольку ты также был моим спутником в первой миссии, которую мы когда-либо выполняли".


"Унизительный опыт, " заметил Пеккала, " благодаря старшему инспектору Васильеву".


В процессе


В ходе их обучения в Охранке Васильев ознакомил двух молодых рекрутов с использованием секретных кодов, маскировки, обезвреживания бомб и огнестрельного оружия, что включало в себя так много часов, проведенных за стрельбой из револьверов Nagant в подземном тире под штаб-квартирой Охранки, что Пеккала и Ковалевский каждый день перед началом занятий окунали указательные пальцы в расплавленный свечной воск, поскольку кожа на подушечках пальцев была стерта из-за спусковых крючков пистолетов.


Однако любимой темой Васильева была охота на подозреваемых. Он, несмотря на то, что потерял одну из своих ног при взрыве бомбы, по-прежнему считался лучшим практиком искусства слежки и преследования во всей России.


Поэтому двум мужчинам показалось особенно странным, когда всего через час подготовки Васильев поручил им следовать за курьером по имени Ворунчук от телеграфного отделения, которое он посещал каждый день, до того места, где он пересек мост Поцулеева.


"Но вы не должны идти дальше моста!" - скомандовал Васильев.


Озадаченные этим загадочным приказом, Ковалевский и Пеккала не знали, что и думать.


" Инспектор. . " Нерешительно начал Пеккала.


" Да? Что это?"


"Ты уверен, что мы готовы к этому?" Мы стреляли по мишеням месяцами, но потратили меньше дня на то, чтобы научиться следить за подозреваемыми."


"Ты готова ровно настолько, насколько мне нужно, чтобы ты была! А теперь вперед!" Он выгнал их из комнаты. "За работу!"


Следуя инструкциям Васильева, Ковалевский и Пеккала ждали на трамвайной остановке через дорогу от телеграфного отделения. Каждый раз, когда трамвай останавливался, чтобы позволить пассажирам войти или выйти, двое мужчин отступали назад, пока трамвай не отъедет, и возобновляли наблюдение за телеграфным отделением. Это было небольшое здание, выкрашенное в белый цвет, за исключением красной вывески, обведенной черным и золотым, над входом, которая гласила: "Бюро правительственной связи".


"Я не думаю, что он когда-нибудь придет", - пробормотал Ковалевский после того, как они простояли там целый час.


"Васильев учил нас быть терпеливыми", - ответил Пеккала, хотя у него самого начинали возникать сомнения.


Прошло три часа, прежде чем Ворунчук, наконец, прибыл. Описание внешности, которое предоставил им Васильев, позволило легко идентифицировать подозреваемого. Он был мужчиной плотного телосложения с оливковым цветом лица, острым, покатым носом и черными усами. На нем было черное пальто до колен с бархатными лацканами, которое обычно носят юристы, банкиры и офис-менеджеры.


Ворунчук выбрал время суток, когда большинство предприятий закрывалось, и улицы были заполнены людьми, возвращающимися с работы домой.


Вместо того, чтобы рисковать потерять его в толпе, Ковалевский и Пеккала поспешно перешли дорогу, в то время как Ворунчук нырнул в здание телеграфа. Они ждали через две двери, у магазина женской одежды, пока Ворунчук не появился несколько минут спустя, засовывая конверт в нагрудный карман своего пальто.


Он быстрым шагом направился по дороге, которая пролегала вдоль реки Мойки. Несколько раз он переходил улицу, а затем снова переходил обратно без видимой причины, вынуждая Пеккалу и Ковалевского менять направление движения посреди дороги. Однажды он остановился перед мясной лавкой, разглядывая мясные нарезки, выставленные за большой стеклянной витриной.


Вскоре Ворунчук пересек мост Поцулеева, оставив своих преследователей потеть от напряжения, когда они смотрели, как он исчезает среди пассажиров. Как только он скрылся из виду, Ковалевский и Пеккала поспешили обратно к Васильеву.


Они нашли его сидящим за своим столом, вырезающим внутреннюю часть своей деревянной ноги большим перочинным ножом с костяной ручкой. "Вы нашли его?" - спросил Васильев, даже не подняв глаз, чтобы посмотреть, кто вошел в комнату.


"Да". Ковалевский достал из кармана носовой платок и промокнул пот со лба. "Он двигается быстро!"


- И он перешел Поцулеев мост? - спросил я.


"Это верно, инспектор, " подтвердил Пеккала, " и с этого момента мы его отпустили, как вы и приказали".


"Хорошо!" Васильев положил свою деревянную ногу на стол. "Завтра ты снова сделаешь то же самое. Следуйте за ним до моста Поцулеева."


" Да, инспектор, " хором ответили оба мужчины.


Васильев ткнул в них пальцем. "Но не дальше. Это приказ!"


На следующий день, и еще через, и еще через, двое мужчин заняли свое место на трамвайной остановке.


Ворунчук придерживался жесткого графика, приходя на телеграф без трех минут пять каждый день. Маршрут, которым он воспользовался, чтобы добраться до моста Поцулеева, также остался неизменным и менялся только в тех местах, где он бездумно переходил дорогу зигзагами. Но он всегда заходил в мясную лавку, останавливался перед ее большой стеклянной витриной, чтобы изучить куски мяса.


"Почему он ничего не покупает?" пробормотал Ковалевский. "Если он может позволить себе такое пальто, он может раскошелиться на несколько ломтиков колбасы!"


Когда Ворунчук в очередной раз исчез на мосту Поцулеева, Ковалевский сердито развернулся и зашагал обратно к кабинету Васильева.


Пеккала изо всех сил старался не отставать.


"Это ни к чему хорошему не приводит!" - голос Ковалевского был полон разочарования. "Насколько я могу видеть, он не делает ничего плохого".


"Пока".


Ковалевский остановился и повернулся лицом к Пеккале. "Что ты сказал?"


"Я сказал "пока". Он пока не сделал ничего плохого."


"Этот город полон людей, которые еще не сделали ничего плохого. Ты предлагаешь, чтобы мы следовали за ними всеми?"


"Нет, - ответил Пеккала, - только тот, кого инспектор Васильев приказал нам преследовать".


Ковалевский неодобрительно хмыкнул, затем снова направился в сторону штаб-квартиры Охранки.


На следующий день, по приказу Васильева, они снова были на трамвайной остановке, напротив телеграфного отделения.


Ковалевский был в еще более отвратительном настроении, чем накануне. "Это не то, на что я подписывался". Он сердито посмотрел на Пеккалу. "Ты подписался на это?"


"Нет", - сказал ему Пеккала. "Я вообще не регистрировался. Это был царь, который послал меня сюда."


В две минуты шестого, когда Ворунчук, как обычно, вышел из телеграфной конторы, Пеккала и Ковалевский отправились за ним, следуя на безопасном расстоянии.


Как он делал каждый день, Ворунчук остановился перед мясной лавкой.


"Ради бога, " прорычал Ковалевский, " зайдите и купите что-нибудь сегодня!"


Внезапно, как будто предложение Ковалевского само собой пришло ему в голову, Ворунчук вошел в магазин.


" Наконец-то! - простонал Ковалевский.


Двое мужчин замедлили шаг и остановились через одну дверь от мясной лавки.


"Мы не должны останавливаться на этом", - сказал Пеккала. "Мы медленно пройдем мимо магазина и подождем его с другой стороны. Он обязательно скоро выйдет."


Когда двое мужчин проходили мимо мясной лавки, они были потрясены, обнаружив Ворунчука, стоящего в дверях.


Он вообще не заходил в магазин, а только стоял у входа, ожидая, когда мужчины пройдут мимо.


Ошеломленные Пеккала и Ковалевский встретились с ним взглядом, не в силах скрыть свою истинную цель.


В гневе Ворунчук протиснулся мимо них и направился к мосту Поцулеева. Он не убежал. Он также не обернулся, чтобы посмотреть назад. Он как будто знал, что они не смогут его тронуть.


Пеккала сделал всего один шаг в направлении убегающего человека, прежде чем почувствовал руку Ковалевского на своем рукаве, удерживающую его.


"Это бесполезно", - прошептал Ковалевский. "Он создал нас. Каким-то образом он понял это. С таким же успехом мы могли бы вернуться и сказать Васильеву, что мы потерпели неудачу."


Двое мужчин мрачно смотрели, как он исчезает в толпе.


Полчаса спустя Пеккала и Ковалевский явились в офис Васильева.


Васильев сидел за своим столом и курил сигарету, которую он достал из золотисто-красной коробки с надписью "Марков". " Ну? " требовательно спросил он, задирая подбородок и выпуская тонкую струю дыма к потолку.


"Он заметил нас", - объяснил Пеккала.


- Как? - спросил я. На лице Васильева не отразилось никаких эмоций.


После глубокого вздоха Ковалевский продолжил их рассказ. "Он ждал нас в дверях мясной лавки. Он останавливался там каждый день, но никогда не заходил внутрь. В этот день он, наконец, вошел, по крайней мере, мы думали, что он вошел ... "


- В магазине была витрина? - спросил я.


"Да, для демонстрации мяса. Каждый день он ходил посмотреть, что они приготовили. Но он никогда ничего не покупал!"


"Он не смотрел на мясо", - сказал Васильев. "Он изучал ваши отражения в окне".


Когда правда стала очевидной, Пеккала опустил голову от стыда и уставился в пол.


Губы Ковалевского начали подергиваться. "Но когда он переходил дорогу, туда и обратно, он ни разу не оглянулся. Тогда он нас не видел."


"Ему не нужно было. Он проверял, кто поспевает за ним. Любой, кто не следует за ним, сохранит свою скорость на тротуаре, но вы вернетесь на точно такое же расстояние позади него. И все подтверждения, в которых он нуждался, были бы там, чтобы он мог увидеть в витрине магазина, когда остановится."


"Я сожалею", - пробормотал Ковалевский,


"Нам очень жаль", - добавил Пеккала.


Еще мгновение лицо Васильева оставалось каменным. Затем, совершенно неожиданно, он начал улыбаться. "Вы оба очень хорошо справились".


Двое мужчин уставились на него в замешательстве.


"Ты сделал именно то, на что я надеялся", - объяснил Васильев.


"Вы хотите позволить ему увидеть нас?" - спросил Ковалевский.


"Ты не позволил ему", - сказал Васильев. "Он перехитрил тебя. Вот и все."


"И это было то, чего ты хотел?" - спросил Пеккала. " Я не понимаю, старший инспектор."


"Ворунчук не тот человек, за которым мы охотимся. Как я уже говорил вам, "он всего лишь курьер".


"Тогда кого вы пытаетесь арестовать?" - спросил Ковалевский.


"Создатель бомбы по имени Кребс. Мы считаем, что он, возможно, был тем, кто создал устройство, убившее царя Александра III. У него нет политики, нет убеждений. Он просто создает бомбы для тех, кто может позволить себе заплатить ему. Мы узнали от агента охранки на телеграфе, что начали регулярно приходить сообщения для некоего Джулиуса Крэбба, известного под псевдонимом Кребс. Разумеется, сообщения зашифрованы. У нас нет возможности точно узнать, для кого он сейчас создает, или что будет сделано с бомбой, когда она будет готова. Наш единственный шанс - арестовать Кребса до того, как у него появится шанс доставить бомбу."


"Но почему бы просто не последовать за Ворунчуком к месту, где он доставит телеграмму?" Раздраженно спросил Ковалевский.


"О, мы это сделали". Васильев отклонил предложение взмахом руки. "Он живет в квартире через дорогу от Петербургского завода духовых инструментов".


"А почему бы не арестовать его там?" - спросил Пеккала.


Васильев терпеливо улыбнулся. "Потому что мы случайно знаем, что Кребс подготовил взрывные устройства, достаточно мощные, чтобы разрушить все здание вместе с половиной других на улице, если кто-нибудь попытается силой проникнуть в его квартиру. Нам нужно поймать его, когда он выйдет сам по себе. В противном случае он убьет столько же или даже больше людей, чем было бы убито бомбой, которую он сейчас конструирует."


"Но Ворунчук, должно быть, уже сказал ему, что за ним следила Охранка. Наверняка он уедет из города следующим поездом."


Васильев покачал головой. "Ворунчук - профессионал. Он, вероятно, понял, что вы следили за ним, в первый же день, когда вы появились у здания телеграфа."


"Тогда зачем ему возвращаться на следующий день, и на следующий, и на следующий после этого?"


"Он изучал вас, " сказал Васильев, - видя, как хорошо вы могли следить за ним, оставаясь незамеченным".


"По-видимому, совсем не в порядке", - сказал Пеккала.


"Вот именно! И Ворунчук быстро пришел бы к выводу, что он имеет дело не с агентами Охранки, которые прошли бы многомесячную подготовку. Кого бы он увидел, так это парочку дилетантов. Простите меня, ребята, но то, что мне было нужно от вас в последние несколько дней, - это не ваш опыт, а скорее его отсутствие."


"Тогда за кого он нас примет, если не за агентов правительства?" - спросил Ковалевский.


Васильев поджал губы и разжал руки. "Скорее всего, просто пара местных головорезов, которые хотят его вытрясти. Тот факт, что вы последовали бы за ним только до моста Потсулеева, убедил бы его в этом, поскольку банды в этом городе сосуществуют, действуя на определенных территориях. Мост является одним из таких пограничных знаков, и черту, которую члены банды не осмелились бы пересечь."


"Мы могли бы его достать", - сказал Ковалевский. "Он стоял прямо перед нами".


"Тебе повезло, что ты не попытался", - ответил Васильев. "Он бы убил вас обоих ради забавы".


"Так что же нам теперь делать?" - спросил Пеккала. "Мы что, просто придем завтра на телеграф и начнем следить за ним снова?"


"В этом не было бы смысла", - сказал ему Васильев. "Ворунчука там не будет. Тот факт, что за ним следили, даже если это была всего лишь пара головорезов, таких как вы, означает, что он больше не может выполнять функции курьера для Кребса. Как только он проинформирует Кребса о ситуации, он исчезнет, возможно, в другой город. Без сомнения, когда-нибудь мы снова с ним столкнемся. Но на данный момент это оставляет Кребса без курьера, который получал бы его сообщения. У него нет времени нанимать другого курьера."


"Ему придется собирать их самому", - сказал Пеккала.


Васильев кивнул. "И когда он это сделает, мы будем ждать".


"А как насчет человека, который платит за бомбу?"


"В городе Киеве есть еще одна столь же униженная пара молодых агентов Охранки и курьер, который думает, что он взял над ними верх. Пройдет совсем немного времени, и человек, заказавший бомбу, столкнется лицом к лицу с забвением, которое он планировал для многих других." Васильев затушил сигарету и тут же полез в коробку за другой. "Поздравляю, мальчики. Вы только что завершили свою первую успешную миссию."


"И в чем будет заключаться это последнее задание?" - спросил Ковалевский, аккуратно зачерпывая ложкой суп.


Пока Ковалевский ел, Пеккала все объяснил.


К тому времени, как он закончил, миска Ковалевского была пуста. Со вздохом он отодвинул тарелку на середину стола, откинулся назад и сложил руки на животе. "Чего я не понимаю, Пеккала, так это зачем тебе вообще нужна моя помощь. Прошло много лет с тех пор, как я занимался своим старым ремеслом. Несомненно, у Сталина есть свои люди для выполнения этой работы!"


"У него есть, но нет никого, кому он мог бы доверять. Где-то в рядах НКВД или даже в самом Кремле есть предатель. Если этот человек, кем бы он ни был, узнает о нашем плане вернуть Густава Энгеля, как только мы пересечем границу, мы прямиком попадем в ловушку. Вы единственный, кто обладает необходимыми навыками, и мы уверены, что вы не причастны."


"Пока".


Пеккала кивнул.


"Вы упомянули, что это будет моя последняя миссия", - сказал Ковалевский. "Я не хочу показаться меркантильным" Пеккала", но что именно ты предлагаешь в обмен на мою помощь в этом деле?"


"Ничего".


"Ты заключаешь нелегкую сделку, Пеккала".


"Нет, старый друг. Я не думаю, что ты понимаешь. Когда я ничего не сказал, я имел в виду, что твое прошлое будет официально забыто. Ты бы просто вернулся к своей жизни профессора Шулепова."


"Это более чем щедро", - сказал Ковалевский. "Кроме того, было бы трудно уйти с работы, которую я полюбил. Я тоже устал от бега. Но мне интересно, понимаешь ли ты, насколько трудной может оказаться эта миссия."


"Прорваться через немецкие позиции никогда не казалось мне легким делом".


"Это не самое сложное", - объяснил Ковалевский. "Самая большая проблема, поскольку вы не можете просто убить этого человека и покончить с этим, будет заключаться в том, чтобы убедить его вернуться с нами".


" Убеждаешь его? Звучит почти так, как будто ты ожидаешь, что он придет по собственной воле."


"Именно это я и имею в виду", - ответил Ковалевский.


"Но наверняка есть способы переправить его контрабандой, даже если он не хочет идти?"


"Есть, но ни один из них не является надежным. Мы можем накачать его лекарствами, перевязать и попытаться вынести его как тяжело раненого солдата. Если бы это было делом нескольких часов, этот метод был бы практичным, но на возврат уйдут дни, и чем дольше мы пытаемся держать человека в отключке, тем больше риск того, что мы можем случайно убить его наркотиком, или что препарат может подействовать, и он проснется и поднимет тревогу. Если это случится, или если он сбежит от тебя, мы все равно что покойники."


"Есть ли какой-нибудь способ сделать это, не накачивая его наркотиками?"


"Если ты боишься, что он может убежать, ты можешь перерезать одно из его ахиллесовых сухожилий".


Пеккала поморщился от деловитого тона в голосе Ковалевски.


"Но травма имеет тенденцию вызывать подозрения, " продолжил Ковалевский, " и если вы не найдете способ заставить его замолчать, человек все еще может звать на помощь".


"За эти годы я взял под стражу многих людей, но ни одного при таких сложных обстоятельствах, как это". Неохотно Пеккала вернулся к первоначальной идее Ковалевского. "Как ты предлагаешь нам убедить человека отправиться с нами навстречу тому, что может стать его смертью?"


"В этом одном предложении, Пеккала, ты уже дал ответ".


"У меня есть?"


"Ты сказал "возможно". Как только мы возьмем его под прицел, Энгель быстро поймет, что его шансы выжить при попытке к бегству практически равны нулю. Он также поймет, что его шансы выжить в советском плену очень малы. Какими бы маленькими они ни были, однако, мы должны убедить его, что этот небольшой шанс на выживание действительно существует, при условии, что он будет сотрудничать. Добавьте к этому вероятность того, что, если по прибытии в Москву он согласится рассказать вам все, что знает, он не только выживет, но и будет процветать."


"Ты хочешь заставить его перейти на другую сторону".


Ковалевский пожал плечами. "Если альтернатива - это дыра в земле, смена стороны может быть простой формальностью. Помни, за что борется этот человек. Это не любовь к одной стране и не ненависть к другой. Это настоящие произведения искусства. Если мы сможем предложить ему участие в их будущем, а также в будущем для него самого, я думаю, что результат этого путешествия будет таким, какой задумал Сталин. Вы знакомы с этим человеком, Энгелом?"


"Нет. Вот почему мы приводим кого-то, кто может его опознать. Ее зовут лейтенант Чурикова."


"Еще лучше. Когда дело доходит до убеждения Энгела, женщина, вероятно, будет более убедительной, чем пара головорезов вроде нас."


"Даже если она сможет убедить Энгеля отправиться с нами по собственной воле, Энгелю будет гораздо труднее убедить Сталина оставить его в живых".


"Сталин и раньше заключал мир с врагами, при условии, что они достаточно полезны. Ты и я - живое доказательство этого. Если Энгель правильно разыграет свои карты, он еще может прожить долгую и счастливую жизнь."


Их трапеза закончилась' двое мужчин встали, чтобы уйти.


Моросил дождь, когда они вышли в мир движущихся теней. Из-за мер предосторожности в связи с воздушным налетом уличные фонари больше не горели. Свет исходил только от автомобилей, чьи фары, превращенные в прорези, напоминали огромных черных кошек, крадущихся по залитым дождем улицам. Многие люди все еще возвращались домой с работы, а поскольку трамвайное сообщение и подземное сообщение были сокращены из-за нехватки топлива, в это время суток на тротуарах было оживленнее, чем когда-либо до войны.


"Знаешь, какой была моя первая мысль, когда я увидел тебя в школе?" - спросил Ковалевский. Не дожидаясь ответа, он продолжил. "Я подумал про себя, что Середников был бы разочарован во мне".


"Но почему? В конце концов, ты единственный, кто выжил."


"Это была скорее удача, чем мастерство. Я пренебрег самым важным правилом, которому он когда-либо учил меня - иметь выход из любой ситуации, будь то выход из ресторана или маршрут из города или страны. И тогда есть выход, через который ты исчезаешь навсегда, после чего человек, которого ты знал как самого себя, больше не существует. Но это самый опасный из всех. После того, как ты пройдешь через эту дверь, останется только один выход."


- И что это такое? - спросил я.


"Для меня в тот день, когда я стал профессором Шулеповым, единственным выходом был Браунинг 1910 года выпуска".


"Я рад, что ты не взял его", - сказал Пеккала.


"Я тоже", - согласился Ковалевский. И какими бы навыками я ни обладал, какими бы устаревшими они ни были, теперь они в твоем распоряжении. Все, что я прошу взамен, это шанс вернуться в подполье."


"Даю тебе слово, старый друг".


"Сколько времени у нас есть на подготовку?"


"Три дня".


"Очень хорошо. Этого времени должно быть достаточно. Завтра я начну готовиться", - сказал Ковалевский. "Мне понадобится информация о точном перемещении войск, а также фотографии воздушной разведки, показывающие, какие дороги и мосты, возможно, все еще открыты".


"Я прослежу, чтобы ты их получил".


"Нам понадобятся деньги, " продолжил Ковалевский, " и не стандартная валюта. Лучше всего подойдут золотые монеты, предпочтительно немецкие, французские или британские."


"Я уверен, что некоторые из них можно найти".


"Спрятанные компасы".


"У НКВД есть такие, которые помещаются под стандартные пуговицы кителя Красной Армии".


"И нам понадобятся пузырьки с цианистым калием, по одному на каждого человека, на случай, если нас схватят".


На это Пеккала только кивнул, вспомнив о тонких стеклянных контейнерах, каждый из которых содержал примерно чайную ложку яда. Сам флакон хранился в латунном картридже, который можно было открутить посередине. НКВД выпускало эти флаконы в наборах по три штуки, обтянутых синим бархатом в маленьком кожаном футляре, точно таком же, какой можно найти в ювелирном магазине для демонстрации обручального кольца или набора жемчужных сережек.


Флаконы не имели инструкции по применению, в отличие от почти всего остального, выдаваемого НКВД, вплоть до шнурков и фонариков. У каждого человека, которому был выдан яд, был выбор, где именно и как хранить средства самоубийства. Одним из популярных методов было вшивание пузырька в воротник рубашки, в то место, где обычно находится воротник. Это было место, где арестованного человека вряд ли стали бы обыскивать. После того, как флакон был помещен в рот, пользователю нужно было только слегка прикусить, и яд высвобождался, вызывая смерть менее чем за четыре секунды.


Пеккале был выдан набор флаконов, но он никогда не носил их с собой. Никто никогда не настаивал и даже не спрашивал его почему, что было удачно, потому что ему было бы трудно объяснить. Это был не страх покончить с собой в то время, когда в противном случае его смерть была бы неминуемой. Метод был прост. Яд действовал быстро. Для Пеккалы это была реальная опасность владения пузырьками с цианидом. Чего Пеккала действительно боялся, так это того, что темнота в его разуме однажды может стать невыносимой, и он отдаст свою жизнь, всего лишь пожав плечами.


Хотя у него был револьвер, тот факт, что он был обучен его использованию и сам видел, какой ужасный вред он наносит человеческому телу, выстроил своего рода ментальную баррикаду против любого инстинкта направить "Уэбли" на себя. До сих пор баррикада держалась. Никто, даже Киров, не знал, что подобные мысли когда-либо приходили в голову Пеккале, потому что не было свидетелей того, как Пеккала сидел за пустым столом в своей квартире посреди ночи, положив перед собой пистолет с медной рукояткой, крепко прижав кулаки к груди, в то время как демоны в его черепе распевали свои гимны отчаяния.


"Ты слышал меня, Пеккала?" - спросил Ковалевский.


"Цианистый калий. Да. Пеккала сделал паузу, чтобы взглянуть на прожекторы, скользящие взад-вперед по ночному небу, словно гигантские метрономы, отсчитывающие время движения планет. Он вспомнил Северное сияние, которое он часто видел в небесах, когда был мальчиком. Он появлялся в ночи сильного холода, когда иней забивался в окна его спальни изнутри. Он лежал, завернувшись в свои одеяла, глядя сквозь покрытое коркой льда стекло на зеленые, розовые и желтые занавески, колышущиеся в темноте. Эти прожекторы тоже были по-своему прекрасны. Можно было забыть, хотя бы на мгновение, о мрачном факте их предназначения.


Мечты Пеккалы были прерваны звуком выхлопной трубы автомобиля на улице.


Оба мужчины вздрогнули, и Ковалевский, споткнувшись на тротуаре, упал бы, если бы Пеккала не протянул руку и не поймал его.


"Все в порядке!" - засмеялся Пеккала. "У меня есть ты".


Ковалевский выскользнул из его рук и бесформенной кучей рухнул на тротуар.


- Ковалевский? - спросил я. Медленно, как будто он все еще был в том сне о себе, давным-давно, с Северным сиянием, пульсирующим в небе, Пеккала осознал, что произошло. Это была не авария автомобиля. Инстинктивно он потянулся за своим "Уэбли", пальцы скребли по груди, но оружия там не было. Он оставил его в офисе. Прижавшись спиной к стене дома, Пеккала вглядывался в темноту в поисках стрелявшего. Люди продолжали идти по улице, их силуэты были черными, как слепота. Пеккала по опыту знал, что большинству людей требуется три выстрела, прежде чем они вообще осознают , что началась перестрелка. Если пистолет не был виден, большинство людей приняли звук первого выстрела за хлопанье двери. Или авария автомобиля. Никто не убегал. Никто не закричал. Мужчина обошел место, где лежал Ковалевский, взглянул на неподвижное тело и продолжил идти.


Пеккала опустился на колени рядом с Ковалевским, перевернул мужчину и уставился в его лицо, превратившееся в кровавую маску.


Ковалевский был ранен в горло. Он был уже мертв.


"Помоги мне!" Пеккала окликнул проходящие мимо тени.


Поначалу никто не останавливался.


"Дай ему выспаться", - посоветовал один мужчина.


"Пожалуйста!" - завопил Пеккала. "Кто-нибудь найдет полицию?"


Только тогда поток проходящих фигур, казалось, покрылся рябью. Голоса эхом разносились по ночи. Тени сгустились вокруг мертвеца. Протянулись руки. Крики превратились в вопли. Наконец, прибыла полицейская машина.


Два часа спустя Пеккала вернулся в свой офис. Когда он объяснял Кирову, кем был Ковалевский и почему он пошел на встречу с бывшим царским агентом, разбавленные брызги крови учителя стекали с толстой шерсти его пальто, покрывая пол.


"Это мог быть случайный выстрел", - предположил Киров. Солдат в патруле мог дать осечку в своем оружии. Это мог быть несчастный случай, инспектор. Такие вещи действительно случаются."


"Нет", - прошептал Пеккала. "Это не было случайностью. Должно быть, предатель последовал за мной."


"Но даже если вы правы, инспектор, зачем им было преследовать Ковалевского?" Что касается остального мира, он просто безобидный школьный учитель по имени Шулепов. Никто не знает, кто он на самом деле. В любом случае, никого, кто хотел бы его убить."


Пеккала не ответил. Осторожно, как будто для того, чтобы разбудить человека ото сна, Киров протянул руку и коснулся плеча Пеккалы. "Инспектор".


Пеккала вздрогнул, его глаза были дикими, как будто в этот момент он больше не узнавал своего коллегу. Это длилось всего секунду. " Прости, " пробормотал он. "Все эти годы я думал, что кости Ковалевского превратились в пыль. Я только-только начала привыкать к тому, что он снова жив. И сейчас. . Пеккала покачал головой, и его голос затих в тишине.


"Возможно, мы с Елизаветой сможем приготовить вам ужин сегодня вечером, инспектор", - сказал Киров. "Уже поздно, но время еще есть. Разве это не было бы лучше, чем возвращаться в свою квартиру одной?"


"Разве ты не понимаешь, Киров? Я должен побыть один. И тебе тоже следует."


Лицо Кирова побледнело в замешательстве. "Я не понимаю, инспектор. Я думал, тебе нравится Елизавета."


"Я верю! И я знаю, что ты тоже так думаешь. Вот почему я говорю, что тебе следует держаться от нее подальше. Посмотри, что произошло этим вечером. С таким же успехом в меня могли выстрелить. Или это мог быть ты, лежащий там в канаве с разорванным горлом. Наши жизни слишком хрупки, чтобы делиться ими, особенно с теми, кто нас любит. Я усвоил этот урок давным-давно, Киров, но к тому времени, когда я понял это, я был в железнодорожном вагоне, полном заключенных, пересекающих Уральские горы в Сибирь. А потом было слишком поздно. Если ты действительно любишь ее, Киров, или если ты даже думаешь, что мог бы, не поступай с ней так, как я поступил со своей невестой, когда поцеловал ее на прощание на Ленинградском вокзале и пообещал, что у нас все еще есть будущее."


Зазвонил телефон.


" Ответь на это, " приказал Пеккала.


Киров поднял трубку. "Да", - сказал он. "Сию минуту". Затем он повесил трубку и посмотрел на Пеккалу.


"Сталин?"


Киров кивнул. "Он говорит, что хочет видеть нас немедленно".


Они больше не говорили об Елизавете.


Когда они выходили из комнаты, Пеккала взял пояс с оружием с того места, где он лежал на его столе. Он пристегнул его под пальто, спускаясь по лестнице, следуя по следу крови Ковалевского, написанному азбукой Морзе, который тот оставил на истертых деревянных ступеньках.


Понятия не имея, как далеко ему пришлось зайти


Не имея ни малейшего представления, как далеко ему предстояло пройти, прежде чем он достигнет русских позиций, Стефанов направился на восток. Все еще неся тело своего друга, он бродил по дорогам, желтая пыль которых оседала на его одежде и в уголках глаз. Час за часом единственным звуком, который он слышал, были его шаги, жужжание шмелей и глухие раскаты далекой пушечной пальбы. Было жарко. Небо сияло безжалостной синевой.


Ближе к вечеру Стефанов пошел коротким путем через открытое поле. Трава была высотой ему до колен и усыпана полевыми цветами. К штанинам его брюк прилипли заусенцы.


Посреди поля, рядом со старым цинковым корытом для скота, которое было переполнено водой, покрытой водорослями, он наткнулся на куст ежевики, похожий на крошечные узловатые кулачки. Положив труп Барката на землю, он сорвал ягоды под прикрытием их острых, как копья, листьев и запихнул их в рот. По его губе потек лиловый сок. И после этого он погрузил руки в корыто, зачерпывая зеленую жижу водорослей, и стал пить.


Стефанов как раз собирался отправиться, снова взвалив Барката на плечи, когда услышал звук, который, по его мнению, должен был быть громом. Этого не может быть, подумал он. Но гром становился все громче и оглушительнее, пока он не почувствовал вибрацию земли у себя под ногами. В этот момент три немецких пикирующих бомбардировщика Stuka один за другим пролетели над хребтом, направляясь на запад. Из их брюхов торчали неподвижные стойки шасси, похожие на вытянутые когти огромных охотничьих птиц, а вдоль фюзеляжа, раскрашенного серыми и желтыми тигровыми полосами, тянулись толстые полосы выхлопной сажи.


"Штуки" летели так низко, что Стефанов мог видеть их пилотов, головы которых были скрыты кожаными летными шлемами. Один, в очках, надвинутых на глаза, взглянул на Стефанова сверху вниз. Солнечный свет отражался от линз, как будто глазницы этого пилота были набиты бриллиантами.


Стефанов знал, что ему некуда бежать. Поскольку они уже видели его, не было смысла даже прятаться, поэтому он просто стоял там, глядя на самолеты, с Баркатом, перекинутым через плечо, длинные руки мужчины свисали в высокую траву.


То ли люди в тех самолетах сжалились над ним, то ли у них кончилось топливо или боеприпасы, Стефанов мог только гадать.


Стуки продолжили свой путь. Через мгновение все, что Стефанов мог разглядеть, были их горбатые силуэты и слабое пятно дыма в небе.


Добравшись до дальнего конца поля, Стефанов обнаружил шесть свежевырытых могил. В изголовье каждой могилы была воткнута в грязь русская винтовка Мосина-Нагана со снятым затвором, что делало ее бесполезной. Деревянный приклад на одной винтовке сгорел, а кожаная перевязь, почерневшая, как дохлая змея, свисала с шарнира.


Грабители выкопали тела.


Мертвецы лежали с набитыми землей ртами, оттянутыми назад пурпурными губами и с ямочками на кончиках пальцев, похожими на плохо сидящие перчатки. Их ботинки и часы исчезли, а карманы были вывернуты наизнанку.


Двигаясь дальше, Стефанов испытал ни с чем не сравнимое ощущение того, что пересек невидимую границу между миром людей и миром монстров, и каждый шаг, который он делал, теперь уводил его все глубже в страну зверя.


Даже при том, что он не был уверен, почему он продолжал носить с собой Барката, или даже почему он вообще начал носить его, Стефанову никогда не приходило в голову бросить своего старого друга. Его разум остановился на каком-то пути, выходящем за пределы его понимания, и он мог не больше сомневаться в этом, чем мельком представлять, где это может закончиться.


Приближаясь к русским огневым точкам, Стефанов уловил запах махорки, напоминающий запах влажных листьев, тлеющих под дождем.


В те последние мгновения, когда дюжина пистолетов целилась ему в сердце, когда он входил в советский лагерь на окраине города, Стефанов был напуган больше, чем за все время, проведенное в тылу. К этому времени ливень превратил дорогу в грязь.


Первое здание, к которому он подошел, было школой, переоборудованной в полевой госпиталь. Вглядываясь сквозь зубы акулы в разбитое оконное стекло, Стефанов наблюдал, как раздетый по пояс врач оперировал человека, лежащего на двух школьных партах. Позади них на черной грифельной доске мелом все еще был изображен урок арифметики.


На школьном дворе в задней части здания Стефанов нашел армейского повара, сидевшего в повозке с продуктами, запряженной лошадью. Дождь стучал по брезентовой крыше фургона. Стефанов понял, что проголодался. Он осторожно положил Барката на землю и потянулся за его столовым набором. Только когда его пальцы ни за что не ухватились, он вспомнил, что оставил все свое оборудование в бункере.


Повар кивнул в сторону кучи полевого снаряжения, которое сняли с раненых солдат перед тем, как занести их внутрь. Из мокрой путаницы ремней, фляг и патронташей, все еще набитых пулями, Стефанов извлек жестянку для каши.


Повар протянул ему ломтик черного хлеба. Затем он налил немного капустного супа из большой эмалированной банки. Горячая, жирная жидкость стекала по металлическим стенкам.


Дождь лился через дыру в груди Барката, заливая школьный двор под ним.


"Матерь Божья", - сказала кухарка.


Стефанов сидел на бетоне и пил суп, хлебом вытирая внутренности из банки для каши.


Повар наблюдал за ним из-под брезентовой крыши фургона. Лошадь тоже уставилась на него, с ее подбородка капала вода.


Вдалеке прогрохотала артиллерия.


Два санитара появились в дверях на верхней площадке лестницы. Увидев Барката, медики поспешили вниз, чтобы помочь ему, но они даже не были у подножия лестницы, когда поняли, что мужчина мертв. Они оглянулись на Стефанова, на их лицах было замешательство. "Вы ранены?" - спросил один из медиков.


Стефанов не ответил, потому что не был уверен.


"Не прикасайся к нему", - прошептал другой медик.


Двое мужчин поднялись обратно по ступенькам и закрыли за собой дверь.


Стефанов лег на землю рядом с Баркатом. Он положил руку на грудь Барката, как бы защищая его от дождя. Нити сознания обрывались одна за другой тихими пыльными затяжками в его мозгу. А потом он уснул.


Была середина ночи


Была середина ночи, когда Пеккала прибыл в Кремль.


Поскребычев все еще был за своим столом. Он мотнул головой в сторону двойных дверей. "Босс ждет".


В комнате Сталина было темно, за исключением лампы на его столе. Босс сидел в своем красном кожаном кресле. Перед ним лежала пепельница, переполненная смятыми окурками. Еще один, все еще горящий, лежал, зажатый между его пальцев. "Я слышал, что случилось с Ковалевским".


"Позволь мне пойти за ними", - сказал Пеккала. "Пусть кто-нибудь другой арестует Энгела. Дай мне неделю, и я выслежу того, кто убил Ковалевского."


"Мне все равно, кто убил Ковалевского". Сталин глубоко вздохнул. Кончик сигареты яростно светился в полумраке.


"Но я верю!" Пеккала взорвался. "Ковалевский был моим другом!"


"Что бы сказал твой друг о том, что ты только что предложил?"


"Он бы ничего не сказал. Он мертв."


Сталин внезапно подался вперед, затушив сигарету в кованой латунной пепельнице. "Вот именно! Ему все равно, кто его убил. Ему все равно, придет месть сейчас или позже, или она вообще никогда не придет. Мертвые не стремятся к мести. Это проклятие, которое живые навлекают на себя."


"Я ищу справедливости, а не мести".


"Интересно, понимаешь ли ты еще разницу".


"Без Ковалевского миссия..."


Сталин стукнул кулаком по столу. "Миссия уже началась! Мы должны предположить, что тот, кто убил Ковалевского, был либо подослан предателем в наших рядах, либо сам является предателем. Я согласен с вами, что найти этого человека важно, но не настолько, чтобы отстранить вас от дела. Вот почему я поручаю это задание майору Кирову. Он останется здесь, в Москве, и будет расследовать убийство Ковалевского, в то время как вы с лейтенантом Чуриковой будете преследовать Энгела."


Несмотря на то, что нам будет очень не хватать Кирова' Пеккала знал, что Сталин принял правильное решение разделить команду, "чтобы и Энгеля, и его сообщника здесь, в Москве, можно было преследовать одновременно.


"Был выделен самолет, чтобы доставить вас двоих из Москвы на аэродром рядом с фронтом", - продолжал Сталин. "Как только вы прибудете, вас передадут в Главпур, военную разведку. Они сделают все возможное, чтобы провести вас через немецкие позиции. Я знаю, о чем прошу тебя, Пеккала. Даже с помощью Ковалевского это было бы самой трудной задачей, которую я когда-либо ставил перед тобой. Но мы можем победить их, Пеккала, потому что они уже совершили роковую ошибку."


- И что это было? - спросил я.


"Когда они застрелили Ковалевского, они не убили и тебя тоже". Поставив локти на рабочий стол, Сталин сложил руки вместе, надавливая кончиками пальцев на костяшки. "Когда вы вернетесь в Москву со своим заключенным, вы сделаете больше, чем просто поможете остановить грабежи Густава Энгеля и ему подобных. Ваши действия в ближайшие дни наполнят их сердца сомнением и страхом, потому что они будут знать, что нигде для них не безопасно и что, даже когда наша страна окажется на грани краха, мы все равно нанесем ответный удар любым доступным нам способом."


"Что, если Энгель уже обнаружил янтарь?"


"Это зависит", - ответил Сталин. "Если они решат оставить панели там, где они есть, вам приказано оставить их нетронутыми до тех пор, пока мы не сможем вернуть утраченные позиции. Но если вы обнаружите, что фашисты решили перенести эти панели в какое-то свое собственное место, несмотря на ущерб, который это может причинить, чтобы выставить Янтарную комнату напоказ перед всем миром как символ нашего поражения, тогда я приказываю вам уничтожить ее."


"Но, товарищ Сталин, " наконец смог вымолвить он, " вы только что объявили Янтарную комнату незаменимым государственным достоянием. Теперь ты говоришь мне уничтожить его?"


"Мы должны быть готовы пожертвовать всем, " ответил Сталин, " иначе столкнемся с забвением. С этого момента единственный способ выжить для нас - не считать ничего священным. Кроме того, держу пари, что ваше отвращение к кричащей демонстрации богатства царя сегодня ощущается не менее сильно, чем когда вы были у него на службе. Разве ты втайне не приветствовал бы шанс избавить этот мир от такого памятника человеческим излишествам?"


"У человеческих излишеств много памятников, товарищ Сталин, ГУЛАГ в Бородке, например. Но даже если ты был прав в моем мнении о Янтарной комнате, как именно, по-твоему, я должен ее уничтожить? " спросил Пеккала.


"Когда придет время, " ответил Сталин, " вы будете обеспечены средствами".


" А лейтенант Чурикова? Она знает об этом заказе?"


"Она согласится, когда ты ей скажешь. Но ты должен действовать быстро, Пеккала. Вместо того, чтобы дать этому предателю еще один шанс снова напасть на нас, я решил перенести время начала операции."


"На сколько?" - спросил Пеккала. "Я думал, у нас все еще есть три дня, чтобы спланировать миссию".


"Ваш самолет вылетает меньше чем через двенадцать часов".


В приемной Поскребычев перегнулся через свой стол, его ухо почти касалось забитой пылью сетки динамика внутренней связи.


При упоминании Пеккалой ГУЛАГа в Бородке, которое, должно быть, поразило Сталина, как удар тыльной стороной ладони по лицу, Поскребичев затаил дыхание, ожидая извержения вулканического гнева Сталина. Поскребычев всегда был озадачен Пеккалой и так и не решил, уважать ли Изумрудный Глаз за его самоубийственную прямоту или жалеть его за цену, в которой, Поскребычев был уверен, финну когда-нибудь придется заплатить за всю свою наглость.


Но прошел еще один момент, когда гнев Сталина не смог разгореться, как, Поскребычев был уверен, это произошло бы с кем угодно, кроме Пеккалы. Он подумал, может быть, в сказках, которые он слышал в детстве, в которых финны постоянно исчезали, или произносили заклинания, чтобы изменить погоду, или общались с духами леса, есть доля правды. Несомненно, подумал Поскребычев, Сталин, должно быть, был околдован.


Услышав, как поворачивается дверная ручка, Поскребычев откинулся на спинку стула и занялся бумагами.


Пеккала пронесся мимо, сопровождаемый скрипом его ботинок на двойной подошве и шорохом его тяжелых вельветовых брюк.


Двое мужчин не обменялись ни словом.


Только когда Пеккала прошел мимо, Поскребычев поднял голову. Взглянув на широкие плечи инспектора, он подумал, может быть, правда проще, чем он думал. Возможно, все сводилось к тому, что Сталин слишком сильно нуждался в Пеккале и поэтому позволил себе откровенность, которая, Поскребичев не сомневался, стоила бы ему жизни, если бы он когда-нибудь осмелился произнести эти слова сам.


Лейтенант Чурикова


Лейтенант Чурикова вернулась в казарму, из которой она и ее батальон покинули всего несколько дней назад.


Когда Пеккала нашел ее, она была одна в общежитии, в котором обычно размещалось шестнадцать человек. Бледный солнечный свет проникал сквозь пыльные окна, чьи рамы в клеточку ложились на тускло-красный линолеумный пол.


Чурикова раздобыла несколько одеял, скатав одно из них в качестве подушки. Остальные пятнадцать кроватей были пусты, за исключением тонких, набитых конским волосом матрасов, металлические пружины под которыми в сине-белую полоску были испачканы, поскольку матрасы ежемесячно переворачивались.


Чурикова складывала свою одежду. "Я услышала, как ты идешь", - сказала она, когда Пеккала вошел в комнату. "Здесь сейчас так тихо. Прошлой ночью я услышал шаги мыши, когда она пробегала по полу."


"Сталин сказал мне, что вы вызвались помочь вернуть Густава Энгеля".


" Да. Это верно. Я так и сделал."


Пеккала объяснил инструкции Сталина.


Слушая, Чурикова продолжала складывать свою одежду, аккуратно укладывая ее в холщовую спортивную сумку, но внезапно она остановилась. "Он действительно хочет, чтобы мы уничтожили янтарь?"


"Это его приказ, на случай, если Энгель решит переместить панели в какое-нибудь место внутри Германии. Чем скорее мы сможем добраться до Царского Села, тем больше у нас шансов спасти Янтарную комнату.'


"Когда мы отправляемся?" - спросила Чурикова.


"Завтра. Машина приедет за тобой до рассвета. Пеккала повернулся, чтобы уйти.


- Инспектор? - спросил я.


Он остановился и оглянулся. " Да? - спросил я.


"Спасибо тебе".


"Для чего?"


"Когда я вызвался отправиться на это задание, товарищ Сталин сказал, что вы попытаетесь отговорить меня от этого. Но ты этого не сделал."


"Я бы так и сделал, - ответил Пеккала, - если бы думал, что это может принести какую-то пользу".


Солнце еще не взошло


Солнце еще не взошло, когда Киров отвез Пеккалу на аэродром.


Опоры двухмоторного грузового самолета Лисунова уже ревели, как гром.


С того момента в офисе, когда Пеккала говорил о бремени их хрупких жизней, между ними как будто выросла стена.


Любой, кто посмотрел бы на них издалека, когда они вышли из машины и с чопорной официальностью пожали друг другу руки, подумал бы, что эти двое мужчин незнакомы.


Один из членов экипажа самолета, закутанный в летный костюм с меховой подкладкой, подошел к "Эмке". - Инспектор? - спросил я.


"Да", - ответил Пеккала. " Где лейтенант Чурикова? - спросил я.


"Она уже на борту. Мы взлетаем через две минуты. Следуй за мной."


Не сказав больше ни слова Кирову, Пеккала отправился в путь вместе с членом экипажа. Но на полпути к самолету он остановился.


" Что-то случилось, инспектор? " спросил член экипажа.


"Да", - ответил Пеккала, повернулся и побежал обратно к машине.


Киров уже сидел за рулем. Он только что завел "Эмку", когда Пеккала появился из темноты и постучал костяшками пальцев в окно.


Киров опустил окно. - В чем дело, инспектор? - спросил я.


"Я был неправ", - сказал Пеккала. "О Елизавете. Несмотря на риск, на который мы идем, " было бы еще большим риском отвернуться от чего-то, что могло бы принести вам счастье, даже если вы знаете, что это может продлиться недолго. Я не могу изменить то, что случилось со мной, но я знаю, что бы я сделал, если бы мог. Я бы сел с ней на тот поезд в Петрограде и никогда бы не оглянулся назад. Возможно, это последний приказ, который я когда-либо отдавал тебе, Киров, и, возможно, он самый важный. Не совершай ту же ошибку, что и я. Ты можешь мне это пообещать?"


"Конечно, инспектор, но давайте не будем говорить об окончательных выводах". Он сжал руку Пеккалы, и внезапно они больше не были чужими. "Я увижу тебя снова достаточно скоро".


- Инспектор! - крикнул я. Член экипажа стоял в дверях грузового самолета. "Мы должны уходить сейчас!"


Пеккала развернулся и направился к самолету. На этот раз он не оглянулся.


Вместо того, чтобы вернуться


Вместо того, чтобы вернуться в тишину своего офиса, Киров сразу же приступил к работе.


Его первой остановкой было управление муниципальной полиции по 4-му центральному округу Москвы, в границах которого произошло убийство Ковалевского. Чтобы не привлекать внимания к значимости смерти Ковалевского, дело не было передано в НКВД. Истинная личность Ковалевского не была раскрыта даже полиции или врачам, которые констатировали его смерть, когда его тело доставили в больницу. В городе, где стрельба не была редкостью, само убийство даже не упоминалось в газетах. За исключением нескольких случайных прохожих, которые видели, что произошло, мало кто даже знал, что произошло убийство.


Когда Киров вошел в муниципальный офис, дежурный сержант бросил один взгляд на красные звезды комиссара, пришитые к предплечьям кителя майора, и встал по стойке смирно, отчего его стул с шумом отъехал назад по деревянному полу.


В воздухе сильно пахло сигаретами и потом. Также чувствовался запах уксуса и чеснока, исходивший из банки с маринованными огурцами, которую сержант открыл на своем столе. Когда мужчина поднялся, чтобы отдать честь, он изо всех сил пытался доесть свой кусок.


"Я пришел по поводу убийства профессора Шулепова", - сказал Киров, убедившись, что использовал псевдоним, под которым жил Ковалевский.


- А откуда вы взялись, товарищ майор? - спросил я.


"Специальные операции".


Сержант кивнул. "Я знал, что в этом человеке что-то есть".


"Что ты имеешь в виду?"


"Тот, кого убили. В нем были пулевые отверстия."


"Конечно, он это сделал. Он был застрелен насмерть."


Сержант покачал головой. "Я не говорю о пуле, которая прикончила его. Я говорю о старых шрамах, которые у него остались от тех, которые его не убили."


- И где сейчас тело? - спросил я.


"Я сам позвонил в больницу через несколько часов после стрельбы и задал им тот же вопрос. Они сказали мне, что его кремировали." Сержант пожал плечами. "Говорю вам, майор, как будто всего этого никогда не было. И это еще не все."


" Да? - спросил я.


"Люди на месте происшествия сказали нам, что с этим профессором Шулеповым гулял еще один мужчина, но к тому времени, когда мы прибыли, он исчез. Прежде чем я смог даже начать проводить надлежащее расследование, появляется этот маленький лысый человечек, размахивающий кремлевским удостоверением личности... "


Поскребичев, подумал Киров про себя.


"... и говорит мне, что расследования не будет".


"Могу я взглянуть на ваш отчет об инциденте?" - спросил Киров.


"Докладывай! Кажется, вы не понимаете, майор. У этого человека были приказы непосредственно от Сталина. Отчета нет. Отчета никогда не будет."


"Было ли что-нибудь найдено на месте преступления?"


"Официально - нет".


" А неофициально?


Сержант поднял палец, как человек, проверяющий ветер. "Неофициально" Думаю, я могу тебе помочь. " Поднявшись из-за стола, он прошел по короткому коридору в комнату, закрытую металлической дверью, похожей на клетку. Он отпер дверь, вошел, а затем заперся изнутри. Мгновение спустя сержант повторил процедуру в обратном порядке и вернулся к Кирову с маленьким белым матерчатым мешочком, перетянутым красной бечевкой. Вернувшись к стойке регистрации, сержант открыл пакет и высыпал его содержимое себе на ладонь. Там было шесть пистолетных пуль, из которых была выпущена только одна.


"Наверное, мне следовало бы их выбросить, " сказал сержант, " но старые привычки, знаете ли, умирают с трудом".


- Где они были? - спросил я.


"Разбросан по дороге, примерно в двадцати шагах от места, где произошла стрельба".


Киров поднял один из патронов и осмотрел его. Маркировка на основании была спилена, поэтому он не мог сказать, где это было сделано или какой точный калибр, хотя ему показалось, что это 9 мм. По краю были другие отметины от напильника, а также углубления там, где каждая пуля была зажата в тисках. "Это все из них?"


" Да. Я тщательно обыскал местность."


"Судя по номеру, это выглядит так, как будто оружие было револьвером".


"Я тоже так думал, но зачем тратить столько сил на разрядку барабана, когда не было необходимости перезаряжать и большинство патронов даже не были выпущены?" Странно, не правда ли?"


"Да", - пробормотал Киров, убирая пули в матерчатый пакет для улик. "Можно мне подержать это?"


"Учитывая, что они из несуществующего расследования, я бы сказал, что этого маленького пакетика с уликами тоже не существует. Ты вполне можешь взять это, раз уж брать нечего."


Киров положил патроны в карман. " Благодарю вас, сержант."


По пути на осмотр места, где был убит Ковалевский, Киров заехал в штаб-квартиру НКВД. Он спустился на два лестничных пролета к подземному стрельбищу в поисках Главного оружейника, капитана Лазарева; краснолицего человека с водянисто-голубыми глазами и рябыми щеками, чей частый смех вызывал у него спазмы жидкого кашля из-за испорченных табаком легких.


"Я тебя знаю", - сказал Лазарев. "Ты тот, кто положил глаз на ту женщину из отдела документации, Елизавету Капелеву".


" Капанина, " поправил его Киров.


"Да, хорошо, как бы ее ни звали, тебе лучше схватить ее, пока можешь. Половина мужчин в этом здании тоже положили на нее глаз."


"Спасибо, капитан", - натянуто ответил Киров. "Я обязательно последую твоему совету".


Лазарев издал один из своих булькающих смешков. "Но я не ожидаю, что ты спустился сюда, в недра земли, за советом по поводу женщин".


Киров передал маленький пакет для улик, содержащий пули. "Что ты об этом думаешь?" - спросил он.


Из кармана своего потрепанного, заляпанного маслом халата Лазарев достал на удивление чистый носовой платок и аккуратно развернул его на прилавке, усыпанном деталями от пистолета. Вытряхнув патроны из сумки, он выстроил патроны в ряд, как будто расставляя их для игры в шахматы. " Девятимиллиметровый, - сказал он, - предназначен для "Маузера" модели 1896 года. Знаменитая модель с ручкой от метлы. Но это любопытно."


"Что такое?"


"Эти пули не подходили к стандартной модели, которая была калибра 7,63. 9-миллиметровые были изготовлены только для экспортных моделей."


"Куда это экспортировалось?"


"Азия. Африка. Некоторые из них отправились в Южную Америку. Во время Революции их было несколько, но сейчас наши собственные военные считают их несколько устаревшими, и, конечно, в 9-мм версии. Наши собственные "Токаревы" и "Наганы" берут патроны калибра 7,62. Что делает это интересным, - одним пальцем Лазарев нажал на одну из пуль, как человек, опрокидывающий своего короля, когда он признает поражение, - так это то, что эти патроны были модифицированы."


"Я тоже это заметил", - заметил Киров. "Но зачем кому-то идти на все эти неприятности?"


"Чтобы приспособить их к другому оружию, конечно", - ответил Лазарев.


"Немецкое ружье?" Подозрение Кирова с того момента, как он узнал о стрельбе, заключалось в том, что убийца был либо немецким агентом, либо был поставлен ими.


Лазарев скривил лицо. "В наши дни любой, кто держал в руках немецкий пистолет, скажем, "Люгер" или, возможно, "Вальтер", скорее всего, солдат, побывавший на фронте. И любой, кто схватил немецкий пистолет, почти наверняка также нашел боеприпасы. Это сложнее, потому что эти пули, " он указал на патроны, разложенные перед ним, - не потребовали бы модификации для использования в пистолетах, которые я упомянул." Он медленно покачал головой. "Нет. Ваше оружие - не "Люгер" и не "Вальтер", и уж точно не "Маузер"."


- Поджаривание? - спросил я.


"Нет!" - крикнул Лазарев. "Для этого нужен короткий 9-миллиметровый патрон". Он поднял одну из пуль и поднес ее к лицу Кирова. "Тебе это не кажется коротким?" Не дожидаясь ответа, Лазарев продолжил. "Это что-то другое. Нечто более необычное. Я хотел бы быть вам полезен, майор, но для того, чтобы я мог это сделать, вам придется принести мне еще несколько кусочков головоломки."


После трехчасового перелета


После трехчасового перелета из Москвы в неотапливаемом грузовом отсеке "Лисунова" Пеккала и лейтенант Чурикова приземлились на аэродроме в Тихвине, к востоку от Ленинграда. Грузовик ждал их у края взлетно-посадочной полосы. Его ветровое стекло было разбито, и водитель носил мотоциклетные очки, чтобы защитить глаза от грязи и песка, которыми была забрызгана верхняя половина его тела. "Садитесь на заднее сиденье, " сказал он им, " если не хотите выглядеть как я".


"Куда мы идем?" - спросил Пеккала, изо всех сил пытаясь говорить, так как его челюсть была почти заморожена.


"В город Чертова, но нам лучше поторопиться. Я знал, где был фасад, когда уезжал этим утром, но понятия не имею, где он сейчас." Говоря, водитель снял очки, обнажив бледные круги кожи вокруг глаз. Он слизал грязь с линз, сплевывая после каждого удара языком по стеклу, затем снова надел очки на лицо.


Чурикова и Пеккала поспешно забрались в кузов грузовика.


Водитель опустил брезентовый клапан, и вскоре они снова тронулись в путь.


" Что будет, когда мы доберемся до Чертовы? " спросила Чурикова, когда они тронулись в путь. Во время полета она пыталась расспросить Пеккалу о плане переброски их в тыл немецких войск, но шум в грузовом самолете, не говоря уже о холоде, препятствовал какому-либо разговору.


Пеккала достал из кармана своего пальто приказ о транспортировке. "Согласно этому, нас доставляют в штаб 35-й стрелковой дивизии, которая должна базироваться в Чертове. Как только мы прибудем, полковник Горчаков из Главпура, Военная разведка, предоставит нам дальнейшие инструкции."


"Но как он проведет нас через границы?" Чурикова надавила на него.


"Я не знаю", - ответил Пеккала. "На данный момент я сомневаюсь, что он тоже знает".


На окраине Чертова грузовик остановился рядом с кладбищем. Водитель вышел и расстегнул брезентовый клапан. "Мы на месте", - сказал он.


Не было слышно ни пения птиц, ни лая собак, ни шмелиного гудения тракторов на полях за городом. Все, что они могли слышать, был грохот артиллерии вдалеке.


Пеккала вгляделся в противоположный конец кладбища. "Военная разведка?"


"Приезжайте и посмотрите сами", - сказал водитель, его лицо за забрызганными грязью очками ничего не выражало.


Оставив Чурикову в кузове грузовика, Пеккала спрыгнул в грязь и последовал за водителем на кладбище. Пока Пеккала тащился вперед, он смотрел на кривые ряды надгробий. На некоторых был изображен наклоненный крест православной церкви, другие были увенчаны древними плачущими ангелами, сделанными из бетона. Самые старые были ничем иным, как притупленными каменными плитами, наклоненными под странными углами, как зубы ведьм.


Пеккала не мог видеть никаких признаков командного пункта. Как раз в тот момент, когда он начал задаваться вопросом, ушел ли уже полковник Горчаков, он заметил, как солдат вышел из каменной хижины семейного мавзолея и исчез под землей, где среди костей был вырыт бункер.


Пеккала нашел Горчакова, круглолицего мужчину с ушами, такими же мясистыми, как лепестки орхидеи, сидящим на каменной скамье внутри мавзолея. В стенах были встроенные ниши для гробов. Некоторые из них все еще были на месте, кисточки из старой черной ленты были привязаны к латунным ручкам для переноски. Другие гробы вынесли наружу и свалили в кучу. Кости и изодранная одежда были разбросаны в грязи. Люди из персонала Главпура спали в пустых помещениях, используя шинели вместо одеял и свои шлемы в качестве подушек.


Горчаков сидел за маленьким складным столиком. Перед ним стояла открытая банка мясного рациона тушонка, завернутого в желатиновую лягушачью икру, и почти пустая бутылка домашнего алкоголя под названием самахонка . " Пеккала? " спросил Горчаков, деловито выковыривая пальцами серовато-красное мясо и отправляя его в рот.


"Да, товарищ полковник".


" Для меня большая честь познакомиться с вами, инспектор. Он взял бутылку и протянул ее мне. " Могу я предложить вам что-нибудь выпить? спросил он, его губы блестели от жира.


Пеккала посмотрел на мутные остатки самахонки . "Возможно, позже".


Полковник пожал плечами и допил остатки алкоголя, его язык извивался, как раздутая пиявка, вокруг горлышка бутылки. Затем он швырнул пустой контейнер в дверной проем. С глухим, мягким стуком бутылка упала среди надгробий. "Теперь то, что здесь написано. . он начал рыться в каких-то бумагах на своем столе, в конце концов схватив мясистый желтый бланк входящего радиосообщения. . "заключается в том, что я должен предоставить вам способ добраться до Екатерининского дворца, который, по состоянию на два дня назад, больше не находится под нашим контролем".


"Это верно".


Горчаков кивнул, отложил послание в сторону и начал выковыривать еще один кусок мяса. "Только ты?"


"Нет. Еще один. Женщина."


Горчаков сделал паузу, его пальцы погрузились в банку тушенки . "Женщина?"


"Это усложнит твою работу?" - спросил Пеккала.


" Не обязательно." Горчаков высосал из зубов кусочек мяса. "Женщину хорошо иметь рядом. Они колеблются, прежде чем застрелить женщину."


Горчаков вытащил пальцы из банки, слизнул масло с большого пальца и вытер руки грязным носовым платком. "Я могу доставить тебя до самой линии фронта. После этого вы должны продолжить путь пешком. Вам придется держаться подальше от главных дорог, а это значит, что вам понадобится проводник, чтобы добраться туда."


"Я знаком с некоторыми участками местности", - сказал Пеккала.


"Это не вопрос местности", - ответил Горчаков. "Вопрос в том, чтобы знать, кто им управляет". Он встал и подошел к одной из ниш, где спал армейский врач. "Что случилось с тем солдатом, который забрел в город прошлой ночью, которого вы нашли лежащим возле полевого госпиталя?"


Глаза доктора распахнулись. "Я привел его обратно сюда".


- Как его зовут? - спросил я.


" Стефанов, я думаю. Он был в той зенитной батарее, которую мы случайно обстреляли в Януске."


"Не напоминай мне об этом!" - рявкнул Горчаков. "Просто скажи мне, где он сейчас".


Затуманенными глазами доктор огляделся вокруг. "Там!" - он указал коротким пальцем на кладбище.


Пеккала и Горчаков подошли к дверям Мавзолея.


"Стрелок Стефанов!" - крикнул полковник сгорбленной, растрепанной фигуре, одежда которой прилипла к телу смесью крови и грязи. Сидевший на одном из гробов, которые были вынесены из мавзолея, мужчина, казалось, не замечал ничего вокруг.


В то утро


В то утро Стефанов проснулся рядом с телом своего друга, "чья кожа приобрела цвет старой кедровой гальки, слишком долго пролежавшей на солнце. Медленно, как будто он поднимался из тумана анестезии, сознание Стефанова вернулось к тому месту, где боль становится реальной. Утреннее солнце отливало медью на скользких от росы булыжниках. Было холодно, и фургон с едой исчез. С трудом поднявшись на ноги, Стефанов выпил дождь, который собрался в его жестянке для каши.


В дверях появился мужчина, одетый в пальто, защищающее от утренней прохлады. Это был доктор, которого Стефанов видел прошлой ночью. "Мы уходим", - сказал доктор. "Не хватает транспорта, чтобы перевезти раненых. Они останутся позади." Он полез в карман пальто и вытащил серебряный портсигар с выгравированными серпом и молотом спереди. "Ты можешь идти?" - спросил он.


"Да, товарищ доктор".


"Тогда я предлагаю тебе пойти со мной." Он коснулся маленького зеленого камня, вделанного в боковую стенку портсигара, и открыл его, обнажив аккуратный ряд сигарет. Доктор не предложил Стефанову ни одного. "Отряд пограничной полиции прибыл в Чертову два часа назад. Теперь, когда у них не осталось границ, которые нужно охранять, их используют в качестве блокирующих подразделений, собирая отставших и дезертиров. Ты знаешь, что они сделают, если найдут тебя. " Доктор сунул сигарету в рот, но не зажег ее.


"Я не отставший", - запротестовал Стефанов. "Я единственный, кто остался!"


"Им будет наплевать на твои доводы". Сигарета покачивалась у него во рту. "Оставь своего спутника здесь. Он только замедлит тебя. С этими словами он направился к кладбищу. Мгновение спустя белое облачко дыма поднялось над головой мужчины, и его рука опустилась в сторону, зажав зажженную сигарету между пальцами.


Стефанов уставился на Барката сверху вниз. Дождь скопился в его глазницах. Все, через что они прошли вместе за последние месяцы, промелькнуло в голове Стефанова, как будто перед его глазами тасовалась колода игральных карт. Картинки исчезли так же внезапно, как и появились, и внезапно он снова оказался в городе Чертова, с удивлением почувствовав, что его сердце все еще бьется в груди.


Когда Стефанов бежал, чтобы догнать доктора, он уже мысленно нес воспоминание о Баркате, как тело на носилках, по длинному темному коридору к склепу, где лежали другие, чьи пути пересеклись с его собственным, их безжизненные лица мерцали, как опалы.


- Стефанов!


" Стефанов! " взревел Горчаков. "Ты что, оглох?"


Стефанов поднял голову. - Полковник? - спросил я.


"Иди сюда".


Стефанов проковылял к Горчакову и отдал честь. Засохшая грязь прилипла к его ботинкам, как рыбья чешуя. Его взгляд упал на Пеккалу. Этого не может быть, подумал Стефанов.


"Послушай меня", - сказал Горчаков. "Ты только что из Екатерининского дворца, не так ли?"


"Я был там, товарищ полковник, но это было несколько дней назад".


Стефанов продолжал пристально смотреть на Пеккалу. "Мои глаза играют со мной злую шутку", - пробормотал он. "Я мог бы поклясться, что ты был... "


" Поздоровайся с Изумрудным Глазом, " сказал Горчаков.


Стефанов открыл рот, но не издал ни звука. Внезапно его отбросило назад во времени, в тот день, когда он стоял со своим отцом на заборе у компостной кучи в Царском Селе. Он торжественно склонил голову в сторону Пеккалы. "Я сын Агрипина Добрушиновича Стефанова, садовника из Царского Села".


" Не обращай на это внимания! " прорычал Горчаков. "Вы знаете, где враг сосредоточил свои силы между этим местом и Екатерининским дворцом?"


"Я не могу сказать наверняка, товарищ полковник".


"Но ты прокрался прямо сквозь их ряды прошлой ночью". Горчаков повернулся к Пеккале. "И несущий мертвеца на спине. По крайней мере, это то, что я слышал."


"Это правда, что я прорвался через их ряды", - пробормотал стрелок. "Но мне просто повезло. Вот и все."


"Удача здесь дорогого стоит, " сказал ему Горчаков, " и поскольку ты уже сделал это однажды, тебе не составит большого труда сделать это снова".


- Что делаете, товарищ полковник? - спросил я.


" Ты будешь провожать инспектора обратно."


"Вернулся? Ты имеешь в виду Екатерининский дворец?"


"Это то, что я сказал".


Стефанов переводил взгляд с одного мужчины на другого, уверенный, что тот, должно быть, неправильно понял. "Товарищи, фашисты добрались до Царского Села. Мы не можем вернуться."


" Соберите свои вещи, " как ни в чем не бывало ответил Горчаков, " и будьте готовы отправиться в путь через пять минут.


"У меня нет вещей, товарищ полковник".


Горчаков протянул руку и ткнул пальцем в грудь Стефанова, как будто хотел проделать дыру в его сердце. "Значит, теперь ты готов!"


Когда приказ полковника наконец дошел до сознания, первой реакцией Стефанова было развернуться и убежать. Что помешало ему сделать это, так это не страх перед немедленной казнью от рук людей Горчакова, а скорее присутствие инспектора Пеккалы, рядом с которым он чувствовал особую уверенность в том, что ему не причинят вреда.


Теперь Пеккала повернулся к Стефанову. "Перед нападением немцев вы заходили в Екатерининский дворец?"


" У нас был приказ не вторгаться на чужую территорию, " начал Стефанов.


"Это не то, о чем он спрашивает", - рявкнул Горчаков. "Что он хочет знать, так это заходили ли вы внутрь, а не было ли у вас на это разрешения".


"Да", - признал Стефанов. "Я зашел во дворец, но ничего не взял. Я клянусь!"


"Ты знаешь, где находится Янтарная комната?" - спросил Пеккала.


Эти слова пронзили мозг Стефанова. Он вспомнил, что говорил его отец о том, что Пеккала была вызвана из своих стен божественными силами Царя. Так много раз он представлял себе человека, который стоял перед ним сейчас, материализующегося из огненного коллажа на стенах той комнаты, что он больше не знал наверняка, было ли это чем-то, что он вообразил, или он каким-то образом увидел момент, который лежал за пределами его жизни. "Я знаю, где это, инспектор".


"И вы заходили туда?" - спросил Горчаков. Он понятия не имел, почему Пеккала заинтересовался Янтарной комнатой, но, тем не менее, чувствовал, что должен принять участие в этом допросе, и поэтому полковник придал своему лицу выражение полной осведомленности.


"Я так и сделал".


"И что ты нашел?" - спросил Пеккала.


" Ничего, инспектор. Комната была пуста. Все они были пусты, за исключением рамок для картин и кусков сломанной мебели. Итак, вы видите, " он попытался урезонить их, " не может быть смысла возвращаться."


"То, что вы нам только что рассказали, " сказал Пеккала, - и есть та причина, которая нам нужна".


Отвернувшись от сбитого с толку стрелка, Горчаков обратился к Пеккале. "Ваша поездка доставит вас на фронт, где вы встретитесь с капитаном Леонтьевым. Он был проинформирован о ситуации. Он сделает все, что в его силах, чтобы провести тебя через границы. Но ты должен поторопиться. Немцы будут здесь через несколько часов. Мы отступаем к новой линии обороны."


Выезжая из города, они проезжали мимо старого здания школы, которое было переоборудовано в полевой госпиталь, как раз в тот момент, когда к главным воротам подъехал грузовик. Брезентовый клапан был откинут. Отряд пограничников с характерными сине-зелеными нашивками на фуражках высыпал на грязную улицу и направился к зданию школы.


Стефанов вспомнил, что сказал ему врач - как раненых нельзя было перемещать. Он увидел вспышку первого выстрела, осветившую одну из комнат на первом этаже, а затем здание скрылось из виду позади них.


Они проезжали мимо ветхих домов на окраине Чертовы. Заглянув через дыру в брезентовой крыше грузовика, Пеккала увидел женщин в платках, одетых в платья в сине-белую полоску, похожие на ткань для матрацных чехлов. Женщины смотрели на грузовик, когда он проносился мимо, их глаза были полны презрения теперь, когда армия бросала их на произвол судьбы.


Киров ходил взад-вперед


Киров расхаживал взад-вперед по улице перед кафе "Тильзит". Он уставился в канавы и на кривую мощеную улицу, его взгляд цеплялся за каждый окурок, корешок автобусного билета и мятую обертку от леденцов от кашля.


Прохожие смотрели на него с подозрением, расступаясь с его пути.


После нескольких проходов по всей длине квартала Киров перестал смотреть на тротуар и переключился на стены и витрины магазинов. Он знал, что Ковалевскому выстрелили в горло с близкого расстояния, и в этом случае вполне вероятно, что пуля прошла через его шею и ударилась об одну из этих стен. Поскольку у Кирова уже была стреляная гильза от пули, которой был убит Ковалевский, он знал, что сама пуля мало что добавит к его знаниям. Что он хотел выяснить, так это угол, под которым попала пуля, и исходя из этого, экстраполировать, где в это время находился убийца.


Несколько минут спустя он обнаружил то, что, по его мнению, должно было быть следом от пули. Что-то ударилось об один из кирпичей возле мастерской сапожника. Кирпич был пробит снарядом, и от центра места удара расходилось несколько трещин. С помощью карандаша, вставленного в коническую выемку, оставленную пулей, Киров смог проследить путь пули до места примерно на полпути через дорогу. Выстрел был произведен с большего расстояния, чем он сначала предположил, что заставило его задуматься, был ли стрелок опытным стрелком. Киров вспомнил свои собственные дни, проведенные на тренировках в НКВД, когда ему говорили, что средний новобранец, даже после завершения обучения обращению с ручным пистолетом, может попасть в центр тяжести неподвижной мишени размером с человека только один раз из каждых пяти выстрелов на расстоянии тридцати шагов. Этот выстрел был сделан в темноте и по движущейся мишени. Он уложил человека одной пулей в ту часть тела, в которую так трудно попасть, что инструкторы НКВД по стрельбе на стрельбище не советовали даже целиться в нее, несмотря на то, что попадание в шею почти всегда приводило к летальному исходу. Тот факт, что стрелок был достаточно уверен в своей цели, чтобы прекратить стрельбу после первого выстрела, убедил Кирова в том, что они имели дело с профессионалом.


Продолжая идти по улице, Киров понял, что, скорее всего, он больше ничего не сможет узнать на месте преступления, тем более что оно не было оцеплено сразу после события.


Проходя узкий переулок, разделявший пекарню и прачечную, Киров заметил двух мальчиков, почти скрытых в тени, которые возились среди мусорных баков и облаков пара от горячей мыльной воды, льющейся из трубы в стене прямо в канализацию. У одного мальчика была охапка черствых булочек, и он бросался в другого, у которого был игрушечный пистолет, который, судя по звуковым эффектам, производимым этим мальчиком, он принял за автомат.


Киров отошел на пару шагов, задаваясь вопросом, где именно в его голове хранится образ этого мальчика, действующего в игре, так близко к месту, где всего день назад разыгралась ее смертоносная реальность.


Затем он замер.


Миниатюрная женщина в платке и платье, которое почти волочилось по земле, которая шла к нему, неся сверток с одеждой для стирки, изумленно остановилась, как будто их двоих только что превратили в камень.


Киров развернулся и бросился в переулок.


Увидев спускающегося на них Кирова, мальчики закричали, побросали булочки и уже собирались исчезнуть, один в пекарню, а другой в прачечную, когда Киров схватил их обоих за воротники пальто.


"Мы ничего не делали!" - закричал мальчик, который бросал булочки. На нем была кепка с короткими полями, края которой опускались на уши, делая его похожим на кролика.


Другой мальчик отчаянно пытался засунуть пистолет в карман, но он не помещался.


"Где ты это взял?" - потребовал Киров, поняв, что пистолет на самом деле не был игрушкой.


"Я нашел это!" - закричал мальчик. "Это мое!"


"Просто покажи это мне", - сказал Киров.


"Отпусти меня".


"Сначала покажи мне этот пистолет".


Когда мальчик протянул его, что-то бормоча себе под нос, Киров увидел, что это была всего лишь часть оружия, в частности, ствольная часть револьвера, включая цилиндр. Это был тип пистолета, который при перезарядке открывался на шарнире, что позволяло передней части качаться вперед, как у дробовика. У других револьверов были цилиндры, которые открывались в стороны. На цилиндре была маркировка, но она была очень маленькой, и он не мог разобрать, что она означала. Шарнир, соединявший две части пистолета, был с силой вывернут. За пистолетом не очень хорошо ухаживали. Воронение на стволе было в пятнах и поблекло, а внутри цилиндра были пятна ржавчины.


Хотя Киров видел подобные револьверы раньше - фактически, Webley Пеккалы действовал по тому же принципу, - он никогда не сталкивался с точно таким.


"Где ты это нашел?" Киров спросил мальчиков.


"Вон там", - мальчик указал туда, где водопровод из прачечной сливался в канализацию. "Он лежал прямо рядом с ямой".


"Был ли с ним еще один кусочек?"


"Нет. Может быть, остальное упало в канализацию."


"Когда ты это нашел?"


"Этим утром", - сказал мальчик в шапке с заячьими ушками.


" Там еще что-нибудь валялось поблизости?


"Нет. Могу я забрать его обратно?"


Киров опустился на одно колено. "Я не могу этого сделать", - сказал он, - "но я могу сделать тебя детективом в расследовании убийства".


Глаза мальчика стали большими и круглыми.


"А как же я?" - крикнул другой мальчик. "Я увидел это первым".


"Но я подобрал его. Вот что имеет значение!"


"Вы оба можете участвовать в расследовании", - заверил он их. Десять минут спустя, с остатками револьвера, завернутыми в носовой платок, Киров отправился в штаб-квартиру НКВД, оставив двух мальчиков, каждый из которых теперь носил звание почетного комиссара, лежать у слива, по самые подмышки погрузив руки в мыльную воду в поисках остатков пистолета.


Оставив позади город


Оставив позади город Чертова, грузовик с Пеккалой, лейтенантом Чуриковой и стрелком Стефановым ехал по прямой дороге, окаймленной высокими деревьями с пятнистой корой. За деревьями по обе стороны расстилались поля созревшего ячменя, оставленного гнить.


Теперь, когда до линии фронта оставалось всего несколько километров, сквозь рев двигателя грузовика была слышна сильная стрельба. Несмотря на брезентовую крышу, дорожная пыль наполнила воздух в кузове грузовика. Сквозь разрывы на ткани солнечные лучи вонзались в темноту.


Пока они тряслись по неровной поверхности дороги, Пеккала объяснил Стефанову их миссию.


Сын садовника из Царского Села слушал молча, его глаза расширились от изумления. "Под обоями?" он запнулся.


"Это верно", - ответил Пеккала, - "и если мы добьемся успеха, именно там он и останется".


ЗиС-5 двигался по пологому склону в направлении какого-то леса на горизонте. Они как раз достигли гребня густо поросшего лесом хребта, когда на дорогу вышел русский солдат. В одной руке он держал винтовку, а другую руку скрестил над винтовкой, изображая крест, показывая, что они должны остановиться.


Грузовик резко затормозил и остановился.


Теперь Стефанов увидел движение. Еще больше солдат, десятки из них, лежали на влажной земле, с накидками от дождя, натянутыми на их головы.


Солнце садилось, взрываясь тихими взрывами макового цвета сквозь облака на горизонте.


Человек на дороге опустил винтовку и направился к ним. У него был тяжелый подбородок с ямочкой и темно-карие глаза. Пара крошечных скрещенных пушечек на его выцветших оливковых петлицах на воротнике отмечали, что он сержант артиллерии.


Водитель вытащил свои ордена из-под нагрудного клапана плаща. Стряхнув с себя несколько пятнышек грязи, он передал свои документы солдату.


Пока сержант просматривал их, Пеккала спустился с кузова грузовика и встал на дороге.


Мимо него в противоположном направлении двигалась дюжина немецких солдат. Впереди маршировал офицер, его китель был расстегнут до толстого черного ремня на талии. За ним шли двое мужчин в длинных прорезиненных брезентовых пальто. Диски в форме полумесяца на цепочках вокруг их плеч имели надпись Feldgendarmerie, указывающую на то, что они были сотрудниками военной полиции. Остальные, судя по желтым кантам на их воротниках и погонах, были подразделением разведывательных войск. Все солдаты двигались, сцепив пальцы за шеей. Некоторые все еще были в шлемах, со смазанными потом кожаными ремешками для подбородка, свисающими по бокам их лиц. За исключением офицера, который на ходу смотрел прямо перед собой, остальные смотрели вниз на пыльно-желтые ботинки человека, идущего впереди.


По бокам от заключенных стояли два солдата с винтовками, что навело Пеккалу на воспоминания об охранниках на Лубянке и долгих, молчаливых, наполненных ужасом путешествиях, которые он совершил в качестве заключенного из своей камеры в комнату для допросов.


Солдаты промаршировали по грунтовой дороге к группе фермерских построек, чьи побеленные стены светились в сумерках, как лед на леднике. По-прежнему держа руки за шеями, солдат согнали в сарай с соломенной крышей.


" Пойдемте со мной, инспектор, " приказал сержант артиллерии.


Двое мужчин направились в сосновый лес. Свет мерцал сквозь капельки сока, сочащегося из зеленых сосновых шишек над их головами. Они миновали ряд из шести тяжелых минометов, замаскированных под зеленую сетку. Расчеты минометчиков сидели, скрестив ноги, прислонившись к стволам деревьев, поедая порции вареной гречневой каши и сосисок. Запах табака machorka , который для Пеккалы пах как новая пара обуви, смешивался со сладким сухим бальзамом сосен.


На опушке леса они наткнулись на мужчину, который вглядывался в большой артиллерийский бинокль в форме ножниц, установленный на треноге. Вокруг ножек были сплетены виноградные лозы, чтобы скрыть форму треноги. На мужчине был мешковатый халат цвета зеленого горошка, замаскированный коричневыми пятнами, похожими на капли уксуса в оливковом масле. Он методично вытаскивал из кармана брюк жареные семечки подсолнуха и запихивал их в рот. Осколки пережеванных раковин усеивали землю у его ног.


Сержант похлопал человека в камуфляже по руке. Они двое на мгновение о чем-то заговорили. Затем мужчина оглянулся на Пеккалу и руками в кожаных перчатках помахал ему, чтобы он подошел. У него был вид фронтовика - человека, который долгое время воевал. Это были глаза, которые выдавали фронтовика - никогда не останавливались, всегда нервно поглядывали из стороны в сторону. На протяжении многих лет Пеккала встречал много таких людей, ветеранов Великой войны. Не сумев вернуться к мирной жизни, они обратились вместо этого к преступности. Слишком часто эти люди оказывались загнанными в угол на задворках Москвы и смотрели в дуло "Уэбли".


Фронтовик снял одну кожаную перчатку и пожал Пеккале руку. " Леонтьев, - сказал он, - капитан. Главпур."


Издалека, с другого конца долины, донесся разрывающий звук тяжелых пулеметов и глухой грохот танков, ведущих огонь.


"Как близко мы находимся к Екатерининскому дворцу?" - спросил Пеккала.


Леонтьев указал на бинокль. "Посмотри сам".


Пеккала прижался лбом к засаленным бакелитовым окулярам. То, что он увидел, поразило его. Там, вдалеке, он мог разглядеть крыши Царского Села. На краю Александровского парка он заметил Белую башню и Детский павильон. Из-за Конюшни для Пенсионеров поднимался дым.


"Есть ли еще войска Красной Армии на территории поместья?" - спросил Пеккала.


"Ни один из тех, кто еще дышит", - ответил Леонтьев. "Основные штурмовые силы немцев уже двинулись оттуда".


- Куда они направляются? - спросил я.


"Прямо на нас", - сказал Леонтьев Пеккале. "Мы ожидаем атаки сразу после наступления темноты. Фашисты будут двигаться по главной дороге, которая пересекает этот хребет. Как только атака начнется, мы воспользуемся неразберихой, чтобы провести вас через линии."


- Как? - спросил я.


"Все было устроено", - вот и все, что сказал Леонтьев, возвращаясь к разглядыванию в бинокль.


Мимо прошел солдат, неся в черном носовом платке пригоршню крапивы. Он присел на корточки у тлеющего костра. Крестообразный штык его винтовки Мосина-Нагана балансировал на двух раздвоенных палках. К штыку был подвешен потрепанный кухонный набор, наполненный кипятком. Когда солдат посыпал крапиву, ее зазубренные бледно-зеленые листья превратились в пар.


Вечернее небо стало темно-синим, когда пейзаж погрузился в тени.


"Теперь я их вижу", - сказал Леонтьев.


Вглядываясь в сумерки, Пеккала мельком увидел громоздкие остовы танков, которые двигались по дну долины, за ними веером выстроились отделения пехоты.


"Пришло время". Леонтьев похлопал Пеккалу по руке, и двое мужчин направились сквозь деревья к побеленному дому.


Чурикова и Стефанов уже были там, ожидая в затоптанной грязи двора фермы.


Уперев подкованный сталью носок ботинка в дверь, Леонтьев распахнул ее, оставив на краске вмятины от подкованных гвоздей.


Они втроем последовали за ним внутрь.


Войдя в дом, Леонтьев снял керосиновый фонарь с гвоздя у двери. Прикурив, он подрезал фитиль. Теплое сияние разлилось по скудно обставленной комнате, отражаясь от почерневших металлических пуговиц кителя Стефанова, каждая из которых украшена скрещенными серпом и молотом.


На кухонном столе Леонтьев разложил карту Ленинградского сектора.


Поначалу путаница дорог и городов и контуры местности, очерченные отпечатками пальцев, сбивали Пеккалу с толку, но, как у человека, чьи глаза постепенно привыкали к темноте, в поле зрения выскользнули знакомые названия - Колпино. Тосно. Вырика. Волосов.


"Вот наша позиция", - объяснил Леонтьев, водя измазанным в грязи большим пальцем по гребню, пересекавшему карту. "Наши минометы откроют огонь по фашистам, когда они начнут взбираться на гребень. На север ведет небольшая тележная тропа. Этого нет на карте, поэтому я не верю, что они знают об этом. Если вы пойдете по этому пути, то к утру доберетесь до Екатерининского дворца. Мы раздобудем тебе кое-какую одежду у тех заключенных, которых мы подобрали. Как только вы окажетесь за линией фронта, если кто-нибудь спросит, вы можете сказать им, что возвращаетесь с ранеными."


Стефанов подумал о раненых русских, которых он видел, убегающих с фронта - на носилках, на позаимствованных велосипедах, взвалив на плечи своих друзей - любым доступным им способом, к перевязочным пунктам, настолько переполненным, что им пришлось бы ждать часами, прежде чем какой-нибудь врач хотя бы взглянул на них. "Товарищ майор, " взмолился он, " я едва ли говорю хоть слово по-немецки".


"Наша разведка сообщает, что среди наступающих войск также есть бельгийцы, датчане, голландские и финские добровольцы. Просто представь, что ты один из них."


"Но я тоже не говорю на их языках!"


"Как и большинство немцев, " ответил Леонтьев, - и не задерживайтесь ни на минуту дольше, чем необходимо. Как только вы получите своего пленника, возвращайтесь как можно быстрее. Вы будете солдатами, возвращающимися на фронт. Никто не встанет у вас на пути, если вы направляетесь к месту сражения. Как только вы пройдете через наши позиции, избавьтесь от своей немецкой формы как можно быстрее. Тогда найди себе какую-нибудь русскую одежду и сообщи в Главпур. ."


Серия приглушенных выстрелов заставила их подпрыгнуть.


Леонтьев отогнул рукав своего камуфляжного халата и покосился на часы. "Как только откроют огонь минометы, мы отправим вас восвояси. Ты что-нибудь ел?"


"Не в течение некоторого времени", - ответил Пеккала.


Леонтьев достал из кармана своего пальто горсть лепешек из черного хлеба, известных как сухави . Он раздал их по кругу.


Работая челюстями, Пеккала и другие измельчали кремниевое печенье в пасту, оставляя во рту привкус дыма от костра.


Раздался тихий стук в дверь. Вошли двое солдат, нагруженных частями немецкой формы. Сапоги, ремни, рубашки. Даже нижнее белье. За ним шел другой человек, нагруженный винтовками "Маузер" и двумя автоматами "Шмайссер", собранными на поле боя. Свалив одежду и оружие в кучу на полу, солдаты отдали честь и ушли.


Затем Стефанов наблюдал, как троих мертвых немцев за руки выволокли через открытую дверь на грязную улицу. В темноте их обнаженные тела выглядели непристойно белыми. Солдаты перетащили трупы через улицу на ячменное поле. Казненные мужчины с залитыми кровью лицами исчезли в колышущемся зерне.


К тому времени Киров


К тому времени, когда Киров добрался до штаб-квартиры НКВД, он был весь в поту. Он бежал всю дорогу, оставив "Эмку" в своем офисе. Размахивая своей сберкнижкой перед лицом охранника на входе, он с грохотом сбежал по лестнице в оружейную и обнаружил капитана Лазарева в разгар обеда. Среди деталей оружия, прутьев для чистки и незакрепленных патронов лежали ломтик сырого картофеля, кусочек вяленой рыбы и баночка соуса, приготовленного из изюма и сметаны.


"Ах!" Лазарев протянул руки и пошевелил пальцами, как ребенок, ожидающий, когда его возьмут на руки. "Что ты принес мне на этот раз?"


Киров развязал свой сверток с носовым платком и передал обломок пистолета Лазареву. "Это было в канализации, чуть выше по улице от того места, где произошла стрельба".


Взмахом руки Главный оружейник расчистил место на захламленной столешнице, свалив в кучу пули и сушеную рыбу. Он устремил взгляд на револьвер и вытер измазанные сметаной кончики пальцев о грудь своего грязного пиджака. Он медленно наклонился, поднял ствол и прищурился на крошечные символы, выгравированные по кругу на задней стороне цилиндра.


"Ну?" - спросил Киров, не в силах больше ждать ответа.


"Тип 26", - ответил Лазарев. "Арсенал Коисикавы".


"Койш...?"


". . икава. Это была стандартная выдача японским унтер-офицерам."


"Ты думаешь, они имеют к этому какое-то отношение?"


Лазарев улыбнулся. "Я могу сказать почти наверняка, что они этого не делали".


"И почему ты так уверен?"


"Потому что, " сказал Лазарев, " это не было стандартным выпуском с 1904 года. Он все еще использовался вплоть до 1920-х годов, но с тех пор был заменен на Nambu Mark 14."


Киров уставился на Лазарева, пытаясь разобраться в датах и цифрах, которые теперь вертелись у него в голове.


" То, что у вас здесь, майор, " объяснил Лазарев, " это сувенир с русско-японской войны, к тому же у него давным-давно закончились боеприпасы.


" Что значит "закончился"?"


"Для типа 26 требуется специальный картридж. Тот, кто использовал это, не имел доступа к таким конкретным боеприпасам. Вот почему те пули Маузера были модифицированы. Как вы можете видеть, он был в плохом состоянии еще до того, как кто-то попытался разбить его вдребезги. Выглядит так, как будто ее хранили где-то в сарае или сыром погребе. В последнее время ее не смазывали. Удивительно, что оружие вообще сработало."


"Я не понимаю", - сказал Киров. "В то время, когда десятки тысяч солдат проходят через этот город каждый день, каждый из них вооружен современным оружием, зачем кому-то рисковать, используя подобную реликвию, когда они могли позаимствовать или украсть ее у военнослужащего Красной Армии?"


"Вы правы в том, что все эти солдаты носят оружие, майор, но большинство из них - винтовки Мосина-Нагана, непригодные для целей наемного убийцы. Что хотел этот человек, так это пистолет, который, как правило, выдается только офицерам и сотрудникам службы безопасности. Это снижает шансы украсть такое оружие, а также шанс убедить кого-нибудь временно расстаться с ним."


"А также о шансах того, что убийца - офицер".


"Или сотрудник государственной безопасности. Такой, как ты."


"Вы говорите так, как будто думаете, что я убил этого человека", - возразил Киров.


"Нет, майор. Это не то, что я думаю, хотя я знаю, что ты мог бы это сделать. Ты шесть лет подряд получал награду НКВД за меткую стрельбу."


У Кирова дома на каминной полке были выстроены маленькие трофеи НКВД, но это были не единственные его награды. У него были десятки других: для стрельбы из винтовки, пистолета, пластилина. Киров не знал, почему он был хорошим стрелком. Он не проходил никакой специальной подготовки, кроме базовых курсов обращения с оружием, которые проходили все сотрудники НКВД. Было много вещей, фактически большинство вещей, в которых Кирову приходилось бороться даже за то, чтобы быть средним. Но наведение пистолета, размеренное дыхание и мягкое нажатие пальца на спусковой крючок - все это было для него естественно, как будто он был рожден с этим навыком.


"Вы можете быть удивлены, " продолжал Лазарев, - тем, сколько раз сотрудники НКВД консультировались со мной по поводу расстрелов, которые, как оказалось, были произведены сотрудниками нашего собственного подразделения. Однако в данном случае я не верю, что мы имеем дело с профессионалом."


"Возможно, здесь вы ошибаетесь, товарищ Лазарев. Я смог проследить путь пули, и могу сказать вам, что это был великолепный выстрел."


"Удача тоже может быть великолепной. Возможно, мы никогда не узнаем, какую роль сыграло мастерство, а какую случайность. Но спросите себя вот о чем, майор. " Лазарев поднял остатки пистолета за кончик ствола и покачал им взад-вперед, как будто это был маятник. "Зачем убийце доверять свою задачу такому старому и ветхому оружию, как это?"


"Возможно, у него не было другого выбора".


"Совершенно верно, и выбор тех, у кого нет другого выбора, неизменно остается за Черным рынком, который всегда был надежным, хотя и эксцентричным, источником оружия", - сказал Лазарев. Реликвии, подобные этому типу 26, - сироты войны. После того, как их подобрали с поля боя, их продают или обменивают, крадут или ставят не на место. В конце концов, они просто проваливаются сквозь трещины и остаются собирать ржавчину и грязь, пока, наконец, не попадают в руки людей, которые не могут выбрать инструменты для совершения своих преступлений. Я думаю, вы обнаружите, что стрелявший, кем бы он ни был, не был ни агентом иностранной страны, ни кем-то, для кого убийство является ремеслом."


Еще более озадаченный, чем раньше" Киров поднялся на первый этаж. Вместо того, чтобы покинуть здание, он продолжал подниматься по лестнице, пока не достиг офиса документации на четвертом этаже. Там он нашел Елизавету, сидящую с двумя другими женщинами в крошечном помещении без окон, которое служило им комнатой отдыха. Они сидели на старых деревянных картотечных ящиках и пили чай из темно-зеленых эмалированных кружек, которые были в каждом советском правительственном здании, каждой школе, больнице и привокзальном кафе в стране. Одна женщина крупного телосложения, с квадратным лицом и густой копной седых волос, курила сигарету, которая наполняла комнату клубами едкого дыма.


Женщины о чем-то смеялись, но замолчали, как только Киров появился на пороге. Заметив его ранг, они нервно уставились на него, все, кроме Елизаветы, которая улыбнулась и отставила свою кружку. Поднявшись на ноги, она перешагнула через ноги других женщин и обняла его.


Киров неловко, потому что он все еще не привык к тому, что его воспринимают как часть пары, ответил на объятие. В то же время он попытался улыбнуться другим женщинам, которые теперь изучали его с совершенно другими выражениями на лицах. Их страх исчез. Оценка началась.


"Это Юлиан", - сказала Елизавета. "Он из отдела специальных операций".


"Специальные операции". Женщина с сигаретой, скривив губы, со свистом выпустила струйку дыма. " Вы, должно быть, знаете инспектора Пеккалу.


"Я его очень хорошо знаю", - сказал Киров.


"Он действительно так красив, как о нем говорят?"


"Это зависит, - сказал ей Киров, - от того, насколько он красив, о нем говорят". Прежде чем женщина смогла придумать ответ на это, он переключил свое внимание на Елизавету. "Пойдем со мной", - сказал он.


"Но у меня есть работа! Мой перерыв почти закончился."


"Никто не заметит, если ты потратишь еще несколько минут".


"Я бы заметила", - сказала женщина с сигаретой.


" Это сержант Гаткина, " объяснила Елизавета, " хранительница архива."


"И ее начальник", - добавила сержант Гаткина, гася остатки сигареты о толстую подошву своего ботинка.


" А, " тихо сказал Киров. "Мои извинения, товарищ сержант".


Сержант Гаткина ответила ворчанием.


"Я также ее начальник", - сказала другая женщина, дородная фигура, на лице которой, казалось, застыло выражение постоянного неодобрения. "Я капрал Короленко, и я говорю..."


" Заткнись! " рявкнула сержант Гаткина.


Рот женщины захлопнулся, как мышеловка.


"Увидимся позже", - прошептал Киров Елизавете.


Он как раз собирался выйти из комнаты, когда голос сержанта Гаткиной снова прорезал прокуренный воздух.


"Вперед!" - скомандовала она.


"Я ухожу", - сказал ей Киров.


" Только не ты! " прорычала Гаткина. "Капанина!"


" Да, товарищ сержант? " ответила Елизавета.


"Ты вернешься через полчаса".


"Да, товарищ сержант".


"И тогда ты расскажешь нам все, что можно рассказать о твоей специальности". Говоря это, она бросила взгляд на Кирова, как бы призывая его заговорить.


Но Киров знал лучше. Торжественно кивнув, он откланялся.


Выйдя из здания, Киров и Елизавета пошли через Лубянскую площадь.


"Надеюсь, я не доставил тебе неприятностей", - сказал Киров.


"Пока сержант Гаткина знает, что она главная, и пока она знает, что вы знаете, тогда не о чем беспокоиться".


"Прости, что не зашел раньше", - сказал он. "С тех пор, как я видел тебя в последний раз, все были очень заняты".


- Это как-то связано с инспектором Пеккалой? - спросил я.


"Да".


"В конце концов, разве мы не будем готовить для него ужин?"


"Он выполняет какую-то работу за городом".


"Он скоро вернется?"


"Я не знаю. Когда я прощался с ним, он говорил со мной так, как будто знал, что он не вернется."


"Возможно, тебе это кажется".


"Я надеюсь на это". Киров глубоко вдохнул и улыбнулся. "Впрочем, он сказал мне кое-что еще. Это имело отношение к тебе."


" Да? - спросил я. В ее голосе неожиданно прозвучала нервозность.


"Он сказал, что будет ошибкой, если я когда-нибудь отпущу тебя".


Она остановилась и повернулась к нему лицом. "Ну, я все еще думаю, что он странный, но я также верю, что он прав".


"Знаете, его чуть не убили сразу после того, как вы впервые встретились с ним". Киров продолжал описывать стрельбу возле кафе "Тильзит". "Предполагается, что я расследую это дело, но улик недостаточно, а то немногое, что у меня есть, ни к чему не ведет. Я не могу избавиться от мысли, что, хотя погиб друг Пеккалы, в конце концов, Пеккала мог быть целью."


"При такой работе, - сказала Елизавета, - не должно быть недостатка в людях, которые хотели бы твоей смерти".


Пока ее слова просачивались в его сознание, Киров вспомнил, что Пеккала сказал ему после убийства Ковалевского- "На твоем месте мог бы быть ты, лежащий там в канаве с разорванным горлом".


Несмотря на то, что Пеккала взял обратно все, что он сказал, Киров задавался вопросом, мог ли он быть прав. Возможно, их жизни действительно были слишком хрупкими, чтобы делиться ими, особенно с теми, кто их любил.


"В таких людях недостатка нет", - признал Киров.


"Но, к счастью, - ответила Елизавета, - большинство из них, должно быть, сейчас в тюрьме".


"Большинство". Затем внезапно в голове Кирова оформилась идея. "Но не все". Он отступил назад. "Мне нужно идти".


"Я сказал что-то не так?"


"Нет! Совсем наоборот!" Киров шагнул вперед и поцеловал ее. "Я скоро с тобой поговорю". Затем он бросился через Лубянскую площадь, направляясь к Кремлю.


" Прощай! " крикнула она, но к тому времени он уже ушел. Возвращаясь к работе, Елизавета взглянула на четвертый этаж штаб-квартиры НКВД как раз вовремя, чтобы увидеть лица капрала Короленко и сержанта Гаткиной, пристально смотрящих на нее сверху вниз.


Пеккала наблюдал


Пеккала наблюдал, как тела казненных мужчин утаскивали с глаз долой в поле. "Почему ты должен был убить их?" - спросил он Леонтьева. "Тебе нужна была только их одежда. Наверняка можно было бы найти что-нибудь, что они могли бы носить вместо этого."


"Мы бы убили их в любом случае", - как ни в чем не бывало сказал ему Леонтьев. "Главпур не берет пленных".


Стефанов колебался. "Понимает ли товарищ капитан, что сделает враг, если захватит нас в этой форме?"


"Это ничем не отличалось бы, - ответил Леонтьев, - от того, что мы сделали бы с ними, если бы ситуация была обратной. Каковым он часто и является. Смена формы одежды также является привычкой немцев. У них даже есть специальная группа, известная как Бранденбургская команда. Они вошли в Смоленск перед основным наступлением немцев, все в форме Красной Армии. Они помешали нам взорвать мосты. Вот почему город пал так быстро. А что касается вас, то в наших отчетах указывается, что войска, в настоящее время занимающие деревню Пушкин, - это кавалерийская бригада, принадлежащая войскам СС. То, что они сделают, если тебя поймают, будет таким же жестоким, если ты носишь русскую форму, как и если бы ты был одет как немец, и они поняли, кто ты такой."


Чурикова с беспокойством посмотрела на кучу грязной одежды. " Здесь только две формы."


"Тебе лучше оставить свою одежду при себе", - посоветовал Леонтьев. "В Советской Армии служит много женщин - снайперами, санитарами или водителями грузовиков, и их форма почти такая же, как у мужчин. Но немцы не смешивают женщин со своими фронтовиками. Некоторые из этих мундиров принадлежат немецкой военной полиции. Путешествуя вместе, будет казаться, что вы пленник, которого возвращают для допроса." Леонтьев дернул подбородком в сторону кучи черных кожаных ремней и темно-серой шерсти. "Остальные, найдите что-нибудь подходящее. Оставьте все остальное, кроме ваших российских пропускных книжек. Они понадобятся вам, чтобы установить ваши личности, как только вы вернетесь на наши линии."


"А если они найдут у нас наши пропускные книжки?" - спросил Стефанов.


"Тогда я надеюсь ради твоего же блага, что ты уже будешь мертв".


Стиснув зубы, Пеккала рылся в одежде убитых мужчин. Он выбрал тунику, принадлежавшую одному из военных полицейских, несколько брюк и ботинок и отнес их в соседнюю комнату, которая была кухней. В воздухе повис запах вареного мяса. Пеккала собирался положить одежду на плитную плиту, когда по старой привычке плюнул на железные пластины, чтобы проверить, не горячие ли они.


Сняв с себя одежду, Пеккала переоделся в немецкую форму. Оно все еще было теплым от тепла мужского тела. Возясь с металлическими пуговицами с камешками, он почувствовал запах мужского пота и незнакомый запах машинного масла немецкой шерсти. Больше всего его беспокоили носки, поскольку он давно привык к русским портянкам, которые наматывались на ногу, как бинт. Затем Пеккала взял пару ботфортов и прижал грязные подошвы к своей ноге, пытаясь оценить их размер. Он примерил вторую пару и натянул их. Его собственная нога наступила на отпечаток ноги мертвеца.


В этот момент в дверях кухни появился Леонтьев, неся несколько немецких касок, которые он бросил в комнату. Тяжелый металл обрушился на деревянные доски пола. Он одобрительно кивнул Пеккале и Стефанову. "Превосходно!" - ухмыльнулся он. "Мне хочется пристрелить тебя".


"Возможно, эта одежда и впору, - сказал Пеккала, - но средний солдат в этой или любой другой армии намного моложе меня".


"Среднестатистический солдат, да, но не среднестатистический сотрудник военной полиции. В военное время этих людей часто набирают из регулярных полицейских сил. В результате большинство из них старше людей, которых их посылают арестовывать. Прикованные псы. Так немцы называют свою военную полицию. Если повезет, как только они увидят эти кольца у вас на шеях, они развернутся и пойдут в другую сторону. Военная полиция не смешивается с остальной армией. Они не спят в одной казарме. Они не едят за одними столами. Они не пьют в одних и тех же барах. Они предпочитают, чтобы их оставили в покое, а остальная часть армии, будь то русская, немецкая или любой другой национальности, чаще всего рада услужить."


Солдаты вернулись с поля боя. Они вымыли руки в луже на дороге. Затем они начали поджигать сарай.


" Бери, что можешь, и убирайся, " приказал Леонтьев. "Они также сжигают дом дотла".


"Но почему?" - спросил Стефанов. "Это русская ферма!"


"Мы сжигаем все", - ответил Леонтьев. "Кстати, инспектор, мне сказали передать вам это". Он поднял серую металлическую канистру, какие немецкие солдаты использовали для хранения своих противогазов, подвешенную на тяжелом брезентовом ремне. "Подарок от товарища Поскребичева. Он сказал, что ты знаешь, что с этим делать."


На мгновение сбитый с толку, Пеккала протянул руку и взял канистру. Это было тяжело. "Что в этом?" - спросил он.


"Достаточно взрывчатки, чтобы превратить нас всех в пар. В контейнере также находятся два карандашных таймера на случай, если вам понадобится разделить заряды."


"Карандашные таймеры?"


"Стеклянный пузырек с хлористой медью помещен в алюминиево-медную трубку вместе с детонатором и ударником, который удерживается крошечной проволокой, изготовленной из сплава свинца. Разбейте флакон, раздавив медный конец тюбика каблуком ботинка, затем потяните за предохранительную полоску сбоку тюбика, и таймер запустится. В наборе пять таймеров, каждый с лентой разного цвета, завернутых в бумажный сверток, на котором указано, сколько времени прослужит каждая цветная трубка, прежде чем она взорвется. У вас есть от десяти минут до часа, в зависимости от того, какой цвет вы используете. Как только выдернете предохранительную ленту, воткните острый конец таймера во взрывчатку и убирайтесь как можно дальше."


Пеккала осторожно перекинул канистру через плечо.


"Есть еще одна вещь, которую они вам передали, инспектор", - сказал Леонтьев.


- Что это? - спросил я.


" Моток проволоки и батарейка для изготовления взрывателя мгновенного действия. Просто разрежьте провод пополам, вставьте по одному с каждого конца во взрывчатку, а один из других концов подсоедините к отрицательной клемме аккумулятора. Как только вы прикоснетесь четвертым концом к положительной клемме, вы замкнете цепь, которая пошлет электрический заряд во взрывчатку и приведет ее в действие."


"Что означает, что у меня нет шансов спастись", - заключил Пеккала.


"Мне кажется, инспектор, что они придавали больше значения этой миссии, чем вашей жизни".


Солдаты Красной Армии прошли мимо них в дом. Через минуту все было охвачено пламенем. Они только что покинули здание, когда на гребне холма раздался тяжелый грохот минометов. Солдаты немедленно бросились бежать к своим огневым позициям.


"С минуты на минуту, " сказал Леонтьев, " фашисты начнут продвигаться вверх по склону. Когда услышите начало стрельбы, следуйте по пути тележки. Через пару километров он отклоняется к западу. Ты не должен разговаривать. Ты не должен курить. Если ты заблудишься, ты не должен кричать." Он ткнул двумя пальцами в глаза, как будто хотел ослепить себя. "Никогда не теряй из виду человека перед тобой. Через час вы придете к реке, рядом с которой находятся руины дома. Там тебя ждет мужчина. Он один из наших. Он покажет тебе, как перебраться через реку. Оттуда дорога ведет прямо в Царское Село."


Теперь горела соломенная крыша. Вихри искр взметнулись в небо. Громкий взрыв эхом прокатился по деревьям, когда огненная волна прокатилась по хребту. Последовали новые взрывы, каждый из которых представлял собой пыльно-красный столб, вырывающийся из темноты.


Пеккала повернулся, чтобы посмотреть на Леонтьева, но мужчина уже исчез в ночи.


Народный комиссар Бахтурин


Народный комиссар Бахтурин сидел за своим столом, изумленно моргая при виде майора Кирова, который только что ворвался в его кабинет.


Офис состоял из большой угловой комнаты на третьем этаже здания, которое до революции было домом графа Андроникова, царского министра сельского хозяйства. На полу были персидские ковры, на стенах картины из личной коллекции Бахтурина и богато украшенная мебель дореволюционной эпохи, привезенная из Англии и Франции. Все это было реквизировано со специальных складов, где хранилось имущество врагов государства до тех пор, пока оно не могло быть перераспределено между жителями города. Некоторые предметы обстановки, такие как стул из чиппендейловского дуба и письменный стол из мастерской мастера-плотника Густавуса де Лиля, также принадлежали графу Андроникову. Будучи конфискованными вместе с самим зданием, они впоследствии вернулись в свой первоначальный дом и теперь были переданы в личное пользование комиссару Бахтурину. Хотя первоначальный план состоял в том, чтобы такие товары раздавались всем, кто имеет хорошие отношения с Коммунистической партией, и таким образом распределялось богатство бывшего режима среди масс, вскоре стало очевидно, что только те, у кого есть нужные связи, такие как Виктор Бахтурин, когда-либо получат в свои руки предметы роскоши, подобные этим.


"Что, черт возьми, ты делаешь?" потребовал Бахтурин. "Ты не можешь просто войти сюда!"


"Где твой брат?" - спросил Киров. "Он вышел из тюрьмы, не так ли?"


"Он отбыл свой срок. Он не сбежал, если ты это имеешь в виду. Его освободили две недели назад."


"Я не спрашиваю, где он был", - сказал Киров. "Я хочу знать, где он сейчас".


Бахтурин колебался. "На самом деле, я понятия не имею. Предполагалось, что он связался со мной сразу после освобождения из Тюлькино, но я так и не получил от него известий. В конце концов, он появится. Он просто наслаждается первыми днями свободы, прежде чем я верну его к работе. В чем дело, майор Киров?"


"Две ночи назад был убит человек, друг инспектора Пеккалы".


"И вы думаете, что мой брат мог убить друга инспектора?" Бахтурин откинулся на спинку стула и пожал плечами. "Зачем бы ему хотеть это сделать?"


"Я полагаю, что Пеккала мог быть настоящей целью, но убийца застрелил не того человека".


"Послушайте меня, товарищ майор. Возможно, мой брат был достаточно глуп, чтобы угодить в тюрьму, но он не настолько глуп, чтобы попытаться убить самого ценного детектива Сталина."


"Твой брат в долгу перед тобой".


"Да, это так", - согласился Бахтурин. "Если бы не моя помощь, Серж никогда бы не закончил начальную школу, не говоря уже о том, чтобы найти высокопоставленную работу на государственных железных дорогах. Но это всегда был мой выбор - помочь ему. Он никогда не просил об одолжениях, а я никогда ничего не хотела взамен."


"Что делает долг еще более трудным для погашения, не так ли? Ты хотел уничтожить Пеккалу. Ты не делал из этого секрета."


"Если бы я действительно хотел убить Пеккалу, я бы нашел лучший способ сделать это, чем посылать моего собственного брата выполнять задание."


"А что, если Серж решил осуществить это самостоятельно? В конце концов, это Пеккала посадил его в тюрьму."


"Сам по себе?" Бахтурин фыркнул. "Серж бы не посмел!"


"А почему бы и нет?"


"Потому что тогда ему пришлось бы отвечать передо мной, так же как и перед вами, и я могу заверить вас, что отвечать мне - наименее привлекательный из этих вариантов для моего брата!"


"И тот факт, что вы ничего не слышали о Серже с тех пор, как он вышел из тюрьмы, вас не беспокоит?"


Бахтурин уставился в угол комнаты. "Я признаю, " тихо сказал он, " что это совсем на него не похоже".


"Тюрьма меняет всех".


Бахтурин кивнул. "Такая мысль приходила мне в голову".


"Тогда помоги мне найти его", - сказал Киров. "Пеккала научил меня, что оправдать невиновного человека так же важно, как и предать суду виновного".


Некоторое время Бахтурин оставался погруженным в свои мысли. Затем он взял карандаш и что-то нацарапал на листе бумаги. Он медленно поднялся на ноги и передал бумагу Кирову. "Вы могли бы найти его по этому адресу или, по крайней мере, кого-то, кто знает, где он. Я бы сам отправился туда, чтобы выяснить, если бы он не знал, что я в курсе его интереса к этому месту. И он не хотел бы, чтобы я знал. Когда увидишь моего брата, майора Кирова, пожалуйста, не говори ему, что тебя послал я."


"У тебя есть для него какое-нибудь сообщение?"


"Да", - ответил Бахтурин. "Скажи ему, что пора возвращаться домой".


С пожарами


С ревом пламени горящих фермерских домов по обе стороны от них Чурикова и двое мужчин спускались по грязной колее для телег. Пепел падал с неба, как пыль из грязного снега.


Пеккала подумал об одежде, которую он оставил, чтобы ее поглотил этот ад: его неофициальная униформа из плотных вельветовых брюк, ботинок на двойной подошве и толстого шерстяного пальто, сшитого для него портным по фамилии Лински, магазин которого находился на улице Варварка. Эти одежды стали его второй кожей, его броней против хаоса мира. С момента своего возвращения из ГУЛАГа в Бородке Пеккала жил своей жизнью как человек, которому в любой момент могли дать уведомление за полчаса, чтобы он покинул свой дом, своих друзей и все , что у него было, кроме содержимого карманов, и навсегда исчезнуть на другой стороне земли. Только Лински сшил одежду для такого путешествия.


Но Пеккала оставил не все, несмотря на инструкции Леонтьева взять с собой только свою сберкнижку. У него на груди был пристегнут "Уэбли" в кобуре, а под воротником туники из грубой шерсти Пеккала приколол золотой диск с Изумрудным Глазом. Те вещи, без которых он отказывался обходиться.


Белые стены фермерского дома вскоре растворились в ночи, и звуки стрельбы стали слабее. Когда Пеккала обернулся, чтобы посмотреть назад, все, что он мог видеть из боя, были ленивые дуги вспышек - красных, желтых, синих - поднимающиеся и опускающиеся над полем боя.


Главпур сделал свое дело. Теперь они были в тылу врага. Все, что произошло с этого момента и до тех пор, пока они не пересекли обратно российскую территорию, было его ответственностью. Даже если бы было время продумать каждую деталь предстоящей задачи, Пеккала по опыту знал, что немногие операции когда-либо проходили по графику. Чаще всего именно решения, принятые под влиянием момента, определяли конечный результат. Эти решения ' и их результат' будут лежать на его плечах.


Пока они втроем углублялись в темноту, каждый наедине со своими мыслями, стук их подкованных сапог отбивал ритм, подобный сердцебиению на старой грунтовой дороге.


Шагая во главе шеренги, Стефанов, прищурившись, вглядывался в темноту перед собой, прижимая к груди немецкий автомат. Он никогда раньше не держал в руках "Шмайссер" и надеялся, что, когда придет время, он будет знать, как им пользоваться. Единственный раз, когда он стрелял из автомата, был на начальной подготовке, когда ему и другим новобранцам вручили русские PPD-40 и сказали стрелять по бумажным мишеням, прибитым к телеграфным столбам на расстоянии тридцати шагов. Инструктор показал ему, как сильно ударять круглым барабанным магазином о переднюю часть шлема, чтобы пули застряли внутри, прежде чем вставлять его в пистолет. Когда Стефанов нажал на спусковой крючок в первый раз, оглушительный грохот пистолета, казалось, потянул его вперед, вместо того, чтобы отбросить назад, как он ожидал. Когда с металлическим звоном вылетел последний патрон, он понял, что инструктор кричал ему прекратить огонь - кричал прямо ему в ухо, - но он не слышал и разрядил весь магазин.


Стефанов забыл, насколько тяжелым было такое оружие, и этот немецкий пистолет не был исключением. Вес запасных магазинов в холщовом и кожаном чехле давил на его тазовые кости. Стрелок потер шею. Вскоре, несмотря на прохладный ночной воздух, рубашка Стефанова насквозь промокла от пота.


После часовой прогулки, как и сказал Леонтьев, они подошли к развалинам дома, который стоял на берегу реки. Но не было никаких признаков какого-либо моста или кого-либо, кто мог бы их встретить.


"Возможно, мы пошли по неверному пути", - сказала Чурикова.


"Может быть, нам следует вернуться", - предложил Стефанов.


"На это нет времени", - сказал ему Пеккала. Держа винтовку над головой, он спустился по крутому берегу к кромке воды. Он осторожно ступил в поток и поморщился, когда холодная вода залила голенища его ботинок. Он надеялся, что река окажется достаточно мелкой, чтобы перейти ее пешком, а течение достаточно слабым, чтобы их не унесло. Не было никакого способа узнать, кроме как попробовать это самому. Пеккала был уже по бедра, когда дно резко обрывалось, и он потерял равновесие. Течение оказалось сильнее, чем он думал, и пронесло его на небольшое расстояние вниз по течению, прежде чем ему удалось встать на ноги. Продрогший и промокший, Пеккала только вернулся на тропинку, когда заметил движение в темноте.


Он поднял винтовку к плечу и прищурился, прицеливаясь.


Вода капала из ствола, "как жемчужины, высыпавшиеся из разорванного ожерелья", когда он прищурился, глядя в прицел винтовки. Прошло несколько секунд. Как раз в тот момент, когда он начал задаваться вопросом, не мерещится ли ему, темнота обрела форму, и на тропинку вышел человек, подняв над плечами пустые руки. "Pekkala?"


Со вздохом он опустил пистолет. "Да".


"Я капрал Горинов. Майор Леонтьев приказал мне ждать здесь и убедиться, что вы перешли мост."


"Но там нет моста!"


Мужчина ухмыльнулся Пеккале, его зубы сверкнули белизной в полумраке. "Вот тут вы ошибаетесь, инспектор".


Возвращаясь к тому месту, где остальные ждали на тропинке, Горинов вошел в развалины дома.


"Он говорит, что там есть мост", - прошептал им Пеккала.


"Тогда он сошел с ума", - пробормотала Чурикова.


Пеккала последовал за мужчиной в дом, его подкованные сталью каблуки увязали в прогнивших деревянных досках.


Прямо впереди замигал фонарик. Прикрыв фонарь рукой так, что сквозь пальцы просвечивало только слабое розовое свечение, Горинов наклонился и поднял крышку люка.


"Где находится этот мост?" - спросил Пеккала.


"Иди посмотри сам".


Под люком была дыра глубиной по пояс, в которой Пеккала смог разглядеть предмет, похожий на большое колесо грузовика с куском металла, приваренным вертикально к ободу. Горинов взялся за штурвал и начал медленно поворачивать его.


Сопровождаемые лязгом металлических шестеренок, два кабеля змеились из грязи у кромки воды, прямо перед домом. С перекрученного металлического троса свисали усики речной травы. Теперь стеклянная поверхность реки начала дрожать. Горинов крутанул руль быстрее. Звук шестеренок превратился в постоянное металлическое гудение.


Чурикова резко вдохнула. "Смотри!" Узкий пешеходный мост появился из черноты и повис над водой, мягко покачиваясь в лунном свете.


"Кто построил это хитроумное устройство?" - спросил Пеккала.


"До вторжения осуществлялось множество подобных проектов. Было много тех, кто считал, что договор с Германией не продлится долго. Они приказали построить скрытые бункеры, системы туннелей и мосты. Это один из немногих, которые мы действительно закончили. Я рад, что это было построено не зря."


Один за другим Стефанов и Чурикова пересекли реку, крепко держась за тросы, когда они медленно продвигались вперед. Доски пешеходного моста были скользкими, но в нижнюю часть были вбиты гвозди, чтобы их ноги могли зацепиться за концы. Под ними река скользила, как разворачивающееся шелковое знамя.


Пеккала ушел последним.


Позади него Горинов стоял наготове с большим набором болторезов.


"Что ты с ними делаешь?" - спросил Пеккала.


"Мне приказано перерезать тросы, как только вы окажетесь на той стороне".


Когда Пеккала дошел до середины моста, он остановился и посмотрел на реку. Туман облепил берега. Длинное, нескладное тело цапли поднялось из тени и взлетело, пролетев так близко над головой Пеккалы, что он почувствовал, как воздух всколыхнулся от взмаха ее крыльев.


Когда Пеккала ступил на дальний берег, он обернулся и помахал Горинову.


Горинов поднял руку, его пальцы были черными, как вороньи перья. Секундой позже раздался скрежещущий звук болторезов, когда они перегрызали тросы моста.


Следуя инструкциям


Следуя инструкциям, данным ему народным комиссаром Бахтуриным, Киров прибыл в дом в подмосковном Кунцево.


Сначала помещение казалось пустым, но затем Киров заметил щель света в одном из окон и понял, что они закрыты плотными темными шторами. Приказ об установке затемняющих штор в качестве меры предосторожности на случай воздушных налетов вступил в силу несколько месяцев назад, но нехватка подходящего материала означала, что закон не соблюдался должным образом и не применялся эффективно. Киров был рад видеть, что, по крайней мере, в этом доме жители серьезно отнеслись к мерам предосторожности. Мелочи имели значение для Кирова. IT вот почему беспорядок на столе Пеккалы беспокоил его, что усугублялось тем фактом, что Пеккала, вопреки всем доводам разума, все еще, казалось, знал, где что лежит. Вот почему младший брат Кирова так эффективно мучил его, оставляя ящики слегка приоткрытыми по всему дому, ошибка, которую Киров чувствовал себя обязанным исправить, независимо от того, как сильно он пытался игнорировать их. Но Киров научился жить со своими эксцентричностями и даже извлекать из них выгоду. Именно это внимание к деталям сделало Кирова хорошим следователем. В любой другой сфере жизни его бы просто сочли сумасшедшим.


Мгновение спустя мужчина средних лет, его плечи ссутулились от усталости, вышел из дома. В руках у него был портфель, и он застегнул пальто на все пуговицы, спасаясь от вечерней прохлады.


Женщина, одетая для сна в этот поздний час, проводила его до двери, поцеловала в щеку и закрыла за ним дверь.


Даже в этой темноте Киров знал, что этот человек не Серж Бахтурин, которого он видел много раз в ходе судебного процесса, который привел к осуждению Сержа за выдачу фальшивых коносаментов. Серж был высоким и крепко сложенным, с широким лицом и толстой шеей. Этот человек был слишком маленьким, слишком старым, слишком хрупким.


Он, наверное, бухгалтер, идущий на работу в ночную смену, подумал Киров и, наблюдая, как мужчина направляется к железнодорожной станции, "он почувствовал прилив жалости к этой одинокой фигуре, дни которой канули во тьму, и подумал, каково это, должно быть, жене этого человека, которая так редко видит его при дневном свете.


Киров понял, что Бахтурин, должно быть, ввел его в заблуждение, и, вероятно, намеренно, но на всякий случай он последовал за мужчиной через улицу с намерением допросить его. Возможно, адрес, который записал Бахтурин, был неверен лишь частично, или, возможно, этот человек видел Сержа по дороге на работу или с работы. Он достал из верхнего левого кармана сберкнижку, готовый предъявить мужчине свои удостоверения.


Когда мужчина приблизился ко входу в пешеходный туннель, который проходил под дорогой и появился рядом с железнодорожной платформой для всех поездов, следующих в город, Киров крикнул ему остановиться.


Мужчина резко обернулся. При виде гимнастерки Кирова, сапог до колен и пистолетного ремня его глаза расширились от страха.


Киров ожидал, что мужчина может быть удивлен. Уже давно стемнело, и улица была в остальном пуста, но Киров предполагал, что, как только мужчина увидит его форму, он поймет, что это официальное дело.


"Все в порядке", - заверил его Киров. "У меня просто есть несколько вопросов".


Мужчина издал жалобный, бессловесный крик и отшатнулся назад, к бетонной стене пешеходного туннеля. Дрожащими руками он достал из кармана пальто бумажник и протянул его Кирову. " Возьми это, " прошептал он. "Просто отпусти меня".


"Что? Нет! " Киров раскрыл свою пропускную книжку. " Я майор...


"Возьми это!" - крикнул мужчина. Бумажник дрожал в его руке.


"Мне не нужны твои деньги. Все, что мне нужно от тебя... "


Мужчина снова закричал, выронил бумажник и убежал прочь по туннелю.


Решив не преследовать перепуганного мужчину, Киров наклонился и поднял бумажник. Затем он снова перешел дорогу и вернулся в дом, где, как он надеялся, жена еще не легла спать, чтобы он мог вернуть то, что было потеряно.


Киров постучал в дверь и, следуя инструкциям, сделал два шага назад и расстегнул клапан на кобуре своего "Токарева". Пока он ждал, он воспользовался моментом, чтобы взглянуть на свои ботинки, и удовлетворенно кивнул, оценив качество их полировки.


Дверь открылась, проливая теплый свет масляной лампы на стол в холле.


Женщина стояла перед ним. Она была сильно накрашена, и свет масляной лампы просвечивал сквозь ее ночную рубашку, которая, как теперь понял Киров, была совершенно прозрачной. Под ним она была обнажена.


Кирову потребовалась всего секунда, чтобы пересмотреть все, что он думал за последние несколько минут, включая его сочувствие к перегруженному работой бухгалтеру.


" Здравствуйте, комиссар, " сказала женщина голосом, от которого у него по спине пробежала дрожь. "Не хотели бы вы зайти?"


"Да", - коротко ответил он и вышел в коридор. Его легкие мгновенно наполнились удушливым туманом сигарет, духов и лака для ногтей. Краска на стенах была розовато-красной, что-то среднее между цветами свежего кирпича и мякоти лосося. Старые деревянные половицы были исчерчены каблуками-шпильками. Слева от него была комната, вдоль стен которой стояли уставленные диваны, на которых сидели женщины разного возраста и комплекции, читая журналы или куря. Справа от него лестница поднималась на второй этаж. Киров повернулся к женщине. "Я здесь из-за Сержа Бахтурина, - тихо сказал он, " Это единственная причина, по которой я здесь".


В отличие от бухгалтера, женщина не убежала и не запаниковала. Вместо этого она наклонилась к нему, положила руку ему на плечо и пробормотала на ухо. "Возможно ли будет избежать переполоха?"


"Это зависит, " ответил он шепотом, " всецело от товарища Бахтурина".


Она отступила и улыбнулась, заставляя его отвести взгляд от ее лица. "Верхний этаж. Комната в конце коридора."


"Есть ли другой выход из этой комнаты?"


"Нет, не сломав себе шею".


"Двери заперты?"


"Никогда".


Прежде чем направиться вверх по лестнице, Киров передал бумажник бухгалтера. "Это уронил один из ваших клиентов".


"Самое время ему оставить чаевые", - заметила она, забирая у него монету из пальцев.


Поднимаясь по скрипучим ступеням, Киров вынул "Токарев" из кобуры. Он тихо отвел затвор и дослал патрон в казенную часть. Он чувствовал, как его сердце пульсирует у него в шее. Киров подумал о Пеккале; о том, что этот человек никогда не казался нервным в такие моменты, как этот. Из всех навыков, которым он научился у Инспектора, подавление страха не входило в их число.


Холл на верхнем этаже был плохо освещен, с двумя дверями по обе стороны. Все двери были закрыты. У того, что в конце коридора, были признаки того, что его когда-то пинали в прошлом, и вмятина от отпечатка ноги в дереве была поспешно закрашена.


Зная, что будет невозможно дойти до конца зала, не производя шума, Киров решил вместо этого двигаться быстро. Он подошел к двери, повернул ручку и толкнул.


Внутри комната была освещена единственной лампочкой, свисающей с пыльного абажура в центре потолка. Большую часть комнаты занимала кровать с железной рамой, а маленькое окно выходило на залитые лунным светом крыши близлежащих домов.


Между кроватью и окном стоял Серж Бахтурин. Прижав к груди, он держал девушку лет шестнадцати, одной рукой обхватив ее живот, а другой сжимая горло.


На девушке было белое ночное платье с кружевами вокруг воротника и расстегнутыми пуговицами наполовину спереди. Ее глаза были полны ужаса.


Киров поднял "Токарев", но четкого кадра с девушкой, стоящей между ними, не было.


"Я услышал, как ты идешь", - сказал Серж. "Я помню твое лицо по суду. И я знаю, почему ты здесь, "майор Киров".


"Отпусти ее. Тогда мы сможем поговорить." Киров услышал, как позади него открываются двери и звуки людей, бегущих босиком вниз по лестнице.


Серж усилил хватку на горле женщины.


Она попыталась сглотнуть. Ее лицо покраснело. Она не сводила глаз со ствола пистолета.


Киров знал, что не сможет уложить Сержа, не задев заодно и девушку.


Девушка, казалось, тоже это знала. Выражение глубокой покорности появилось на ее лице, как будто тень прошла через ее разум. Однажды он уже видел этот взгляд, в глазах старой, хромой лошади, принадлежавшей его семье, в тот день, когда его отец вывел ее за сарай и поставил на землю. Животное знало, что должно было произойти. В этом у Кирова не было никаких сомнений. Он был ребенком, когда это произошло, но момент остался жестоко ясным в его памяти.


"Я не собираюсь это отрицать", - пробормотал Серж. "Я тот, кто убил Пеккалу".


"Пеккала жив", - ответил Киров, его голос был едва громче шепота.


"Лжец!" Серж взвыл. "Я видел, как он упал. Я бы убил и его друга тоже, если бы этот проклятый револьвер не заклинило."


Теперь Киров понял, почему был произведен только один выстрел. "Кто свел тебя с Густавом Энгелем?" - спросил он.


"Никто!" - рявкнул Серж. "Но если я увижу его снова, я убью и его тоже".


"Это был твой брат, не так ли? Это был Виктор."


"Вы все неправильно поняли, комиссар. Мне не нужна никакая помощь, и меньше всего от него. Он поддерживал меня с тех пор, как я был ребенком, и пока я не оказался в тюрьме, я никогда не переставал задаваться вопросом, не было бы лучше, если бы я справлялся со всем сам. И это именно то, что я сделал на этот раз. Я позаботился обо всем сам."


"Да", - сказал Киров. "Да, ты это сделал. Теперь ты можешь отпустить леди. Я не собираюсь повторять тебе это снова."


"Я отпущу ее. Просто позволь мне выскользнуть в это окно. Никто не должен пострадать."


"Оттуда нет пути вниз".


"Тогда мне придется пройти прямо мимо тебя, не так ли?"


Киров покачал головой. Он держал пистолет нацеленным на горло девушки, зная, что если он будет вынужден нажать на спусковой крючок с такого расстояния, пуля пройдет через ее шею и поразит мужчину, стоящего позади нее.


"По-моему, ты не похож на убийцу", - поддразнил его Серж.


"Я не" согласился Киров", "но для тебя я бы сделал исключение".


- А для нее? - спросил я. Он откинул голову девушки назад, пока сухожилия не натянулись на ее шее.


На этот раз Киров не ответил.


"Я так и думал", - сказал Серж. "Либо я, либо ничего, и я не думаю, что тебе настолько повезет, чтобы сделать этот выстрел. Тебе понадобилась бы удача, подобная моей" а у тебя нет такой удачи".


"Ты прав", - сказал Киров. "Мне не так везет, как тебе".


"Я знал, что ты образумишься". Серж сделал один шаг к двери, все еще держа девушку перед собой.


Когда правая нога Сержа двинулась вперед, Киров опустил "Токарев" и прострелил ему коленную чашечку. Серж вскрикнул, отпуская девушку. Он рухнул на пол, как марионетка, у которой перерезали ниточки. Прежде чем Серж успел упасть на землю, Киров послал еще одну пулю ему в переносицу, убив его мгновенно.


Звук выстрелов был оглушительным в замкнутом пространстве комнаты.


Бахтурин лежал на спине, одна нога подвернута под него. Из его ран струился дым, поднимаясь к потолку, где он растекался грибами по оштукатуренной краске.


Девушка не двигалась.


Мгновение она и Киров просто смотрели друг на друга.


Затем дрожащими пальцами она начала застегивать пуговицы на своем забрызганном кровью ночном платье.


Под желтушным глазом


Под желчным взором уборочной луны Пеккала, Стефанов и Чурикова пробирались через поля нескошенной пшеницы и фруктовые сады, где на земле лежали гниющие фрукты.


Стефанов взял на себя инициативу, повторив свой маршрут настолько хорошо, насколько он мог вспомнить. В частности, одна тропинка, которая представляла собой не что иное, как колею для телег, идущую между полями, он запомнил как пустую, когда шел по ней. Он вел их по этой тропе, которая оказалась такой же пустынной, как и раньше.


Хотя они слышали рокот транспортных средств на расстоянии, они не встретили ни грузовиков, ни солдат. Боевые действия подобно торнадо прокатились по сельской местности, оставив некоторые места в руинах, а остальную часть ландшафта нетронутой.


Посреди ночи они прибыли к сгоревшим остаткам дома. Дым скользил по лабиринту упавших балок, и куски обугленной соломы хрипели и потрескивали. За домом они нашли тела старика и старухи, свисавших с ветвей дерева, их ноги почти касались земли.


Чурикова протянула руку и положила ее на грудь мертвеца, как будто хотела почувствовать биение его сердца. Когда она убрала руку, труп мягко покачался на петле из пеньковой веревки, словно маятник, израсходовавший свою энергию.


Стефанов вытащил нож из ножен, засунутых в ботинок, и одним движением перерезал веревки. Тела тяжело падали одно на другое, сломанные шеи гротескно свисали.


Пеккала и остальные вернулись на дорогу и продолжили марш. С тех пор, как они наткнулись на дом, между ними не было сказано ни слова.


На рассвете они достигли места, где их след пересекался с главной дорогой, ведущей в Царское Село. Здесь они поняли, почему враг оставил их в покое на ночь. Старый деревянный мост длиной не более десяти шагов был построен над ручьем, который пересекал тропу. Немецкий армейский грузовик пытался пересечь его, но опоры рухнули под его весом, в результате чего грузовик съехал в кювет и преградил путь другим транспортным средствам.


"Поднимите руки", - сказал Пеккала Чуриковой. "Тебе нужно начать выглядеть как заключенный. С этого момента ты должен идти впереди. Держи руки над головой, а глаза на земле. Ни с кем не смотри в глаза. Не разговаривай, что бы они тебе ни говорили."


Не говоря ни слова, Чурикова подняла руки, разжав бледные пальцы, и сцепила ладони на затылке.


Они перешли вброд неглубокий ручей, чьи илистые берега светились желтыми одуванчиками, пурпурной викой и черноглазыми сусанами. Направляясь к Царскому Селу, они вскоре оказались среди колонн грузовиков, бронированных автомобилей, мотоциклов, которые наполняли воздух дизельными парами и пылью. Мимо них время от времени проходили группы солдат, которые шли пешком, но всегда в противоположном направлении. Было также несколько трофейных орудийных лафетов Красной Армии, все они были отягощены войсками и снаряжением, запряженными низкорослыми русскими кабардинскими лошадками.


Пеккала почувствовал комок в горле, наблюдая за проезжающими мимо экипажами, зная, что эти кабардинцы будут продолжать движение, пока не упадут и не умрут на своих следах. Судя по тому, как погонщики хлестали лошадей по спинам, именно это и было их намерением.


Пеккала потерял счет количеству грузовиков, проезжавших мимо них. Несколько сигаретных окурков были брошены в их сторону солдатами на задних сиденьях этих машин, но большинство, казалось, было нацелено на Пеккалу и Стефанова в форме военной полиции, а не на их пленника. Как только грузовики проехали, Стефанов схватил сигареты и жадно затянулся последними остатками табака, которые в них были.


Мимо проехала колонна танков Mark IV Panzer, сотрясая землю и наполняя воздух чудовищным грохотом гусениц. Во главе колонны ехал небольшой штабной автомобиль типа, известного как Kubelwagen.


С визгом тормозов он съехал на обочину.


Пеккала и остальные резко остановились.


Тем временем танки продолжали проезжать мимо, извергая черные клубы дизельного дыма из своих вертикальных выхлопных труб.


Стефанов очень медленно поправил рукоятку на ремне автомата, готовый при необходимости снять его с плеча.


Из "Кубельвагена" высунулся мужчина в черной тунике офицера-танкиста с широкими лацканами. Серебряная тесьма блестела над розовой окантовкой на его погонах. Он что-то крикнул Пеккале, который шел впереди строя, но его голос был заглушен грохотом двигателей танков.


Офицер попытался снова, улыбаясь и указывая на Чурикову.


Пеккала указал на нагрудный знак военной полиции в форме полумесяца, который висел у него на шее, затем снова указал на Чурикову.


Офицер снова заговорил, изо всех сил стараясь, чтобы его услышали.


Пеккала пожал плечами и покачал головой.


Наконец, офицер сдался, взмахнув рукой в воздухе в жесте разочарования. Мгновение спустя "Кубельваген" уехал. Он мчался рядом с танками, со свистом пробивая бампером высокую траву на обочине дороги, пока не достиг головы строя, затем свернул перед первой танковой машиной, чтобы занять свое место впереди.


После этого, хотя их маленькая процессия продолжала привлекать к себе пристальные взгляды, никто не остановился, чтобы задать им вопросы. Когда Пеккала смотрел на эту, казалось бы, бесконечную процессию людей и машин, его поразило ошеломляющее чувство инерции. У него сложилось впечатление, что ничто не могло остановить это, даже архитекторы этой войны, которые привели все в движение.


К тому времени, когда они достигли Орловских ворот на въезде в Царское Село, все трое были так покрыты выцветшей желтой пылью, что выглядели так, словно их обваляли в куркуме.


Сами ворота были сорваны с петель и отброшены в сторону, как будто разъяренным великаном. Рядом с забрызганной пулями каменной кладкой, в которую когда-то были вделаны ворота, лежала куча пустых латунных гильз от пулемета, выпущенных из коробки с патронами. Латунные гильзы были забрызганы свернувшейся артериальной кровью, все еще яркой, как карнавальная краска, а рядом лежали серые хлопчатобумажные обертки от бинтов российской армии.


Войдя на территорию поместья, они зашагали по пустынной Рамповой дороге. Обходя воронки от взрывов с места боя, они наткнулись на изуродованное тело русского солдата, мертвого уже несколько дней, лежащего лицом вниз в подлеске, его раздутые руки в белых перчатках были покрыты личинками.


Они маршировали уже более десяти часов и остановились отдохнуть возле старого концертного зала. Разрыв снаряда расколол одну из его четырех колонн пополам, как дерево, пораженное молнией, и куски белого мрамора были разбросаны по земле.


Сквозь пот в глазах Стефанова воспоминания мерцали, как миражи. Он увидел себя однажды поздним весенним днем, в воздухе стоял тяжелый запах сирени и жимолости, возвращающимся домой из школы по дорожке, которая проходила рядом с этим концертным залом. Откуда-то из-за освещенных свечами окон доносились звуки детских голосов, когда они репетировали для концерта, который каждый год давался царю и его семье, когда они приезжали в июне, чтобы поселиться в летнем дворце. И вот он снова, теперь уже летом, бредет под бирюзовыми знаменами вечернего неба и возвращается в мастерскую своего отца с лестницей, с помощью которой он в первый и единственный раз заглянул в Янтарную комнату.


Хотя Стефанов знал, что эти воспоминания принадлежат ему, с тех пор произошло так много событий, что казалось, они пришли из чьей-то другой жизни, сто или тысячу лет назад.


Хотя Пеккала тоже часто проходил этим путем, ему было слишком больно, чтобы погрузиться в воспоминания. Его пятки были натерты до крови в плохо сидящих ботинках. Он боялся снимать их, на случай, если повреждение окажется еще серьезнее, чем ощущалось, и он не сможет снова надеть ботинки.


Заметив боль, отразившуюся на лице инспектора, Стефанов достал из кармана кусок мыла. Он заметил его на кухне фермерского дома, где они переодевались, и сразу же положил в карман. До войны он не был вором. Но теперь он воровал все, что попадалось ему под руку, будь то кусок электропроводки, которым скрепляли треснувший надгробный камень на кладбище в Чертове, или огрызок карандаша, который он нашел на полу грузовика, который привез их на фронт, или кусок мыла с того фермерского дома. Он стал похож на сороку, копящую любой оставленный без присмотра металлолом, убежденную, что это может пригодиться где-нибудь в будущем. И обычно он был прав.


"Натри этим свои ноги", - сказал Стефанов, протягивая кусок мыла Пеккале. "Это поможет".


Пеккала стянул сапоги до колен. Его серые шерстяные носки были испачканы кровью. Морщась, он снял их. Втирая мыло в раны, Пеккала, прищурившись, смотрел сквозь завесу деревьев на оранжерею Екатерининского дворца, которая была известна как Оранжерея из-за того, что царь когда-то выращивал мандарины под ее стеклянной крышей. Хотя оранжерея была полностью разрушена, среди обломков продолжали расти розы персикового цвета, пурпурные и розовые люпины, огненно-оранжевые райские птицы.


Справа от него, через ухоженный сад, возвышался сам дворец. Несмотря на то, что Пеккала был знаком со зданием, от его вида у него все равно перехватило дыхание. На первый взгляд казалось, что его бело-голубой фасад длиной с городской квартал почти целиком состоит из окон, некоторые в два раза выше человеческого роста, выходящих на балконы, огороженные декоративными черными перилами. Теперь большая часть стекла была разбита. Осколки, похожие на гигантские акульи плавники, устилали пустые рамы.


Для Пеккалы это больше не было похоже на резиденцию царя. Вместо этого здание напоминало крепость после долгой и кровопролитной осады, его лужайка перед домом превратилась в парковку для бронированных автомобилей, "Кюбельвагенов", танков и грязных, помятых грузовиков "Опель Блиц".


Чурикова сидела, прислонившись к расколотой колонне, голубые глаза светились на ее обветренном лице. "Ты действительно собираешься уничтожить Янтарную комнату?" - спросила она Пеккалу.


Пеккала смотрел в землю, но теперь он поднял голову и посмотрел на Чурикову. "Я надеюсь, до этого не дойдет".


" Но что, если это произойдет? " настаивала она. "Я подслушал, как тот офицер объяснял, как пользоваться детонаторами. Я достаточно разбираюсь во взрывчатых веществах, чтобы знать, что в этом контейнере их достаточно, чтобы уничтожить комнату, а заодно и половину дворца."


" Если повезет... " начал он.


Чурикова прервала его. "Я не говорю об удаче. Я говорю о том, что вы будете делать, если немцы попытаются вывезти янтарь обратно в свою страну? Ты пройдешь через это? Ты будешь выполнять свои приказы?"


Пеккала посмотрел в сторону Екатерининского дворца, где на балконах стояли немецкие офицеры в прекрасно сшитой форме, некоторые с красными генеральскими лацканами, обозревая окрестности. "Мы узнаем это достаточно скоро", - сказал он. И затем он объяснил им план, который зрел в его голове с тех пор, как они покинули русские позиции. "Мы должны устроить ловушку для Энгела, но сначала мы должны дождаться его прибытия. Это может занять несколько часов, а может и дней. Невозможно знать наверняка, поэтому мы будем делать это посменно, чтобы держать дворец под наблюдением. Первое, что он будет искать, когда прибудет в поместье, - это Янтарная комната. Именно там мы перехватим профессора. Трудность будет заключаться в изоляции Энгеля от тех, кто его окружает, чтобы мы могли произвести арест и вернуть его с собой. Для этого мне понадобится ваша помощь обоих."


"Что вы хотите, чтобы мы сделали?" - требовательно спросила Чурикова.


"Ты и я войдем во дворец и либо свяжемся с Энгелем напрямую, либо сообщим ему, что русский дезертир предоставил нам информацию о произведениях искусства, спрятанных на территории поместья. Этого, а также того факта, что Энгель почти наверняка вспомнит встречу с вами здесь до войны, должно быть достаточно, чтобы выманить его из дворца."


" Что мне делать, инспектор? - спросил я. - Спросил Стефанов.


" Ты знаешь старую конюшню для пенсионеров, в северо-восточном углу поместья?


"Конечно".


"Рядом с ним, чуть в стороне от тропинки, стоит маленький коттедж".


"Я это хорошо знаю", - сказал Стефанов. "Это то место, где ты раньше жил".


Пеккала кивнул. "Именно там, как скажет ему Чурикова, хранились произведения искусства. Жди нас там."


"Что, если в коттедже уже кто-то есть?"


"Скажи им, чтобы убирались, или "если ты не знаешь слов", просто ткни большим пальцем в дверь. Они не остановятся, чтобы допросить военного полицейского."


Пеккала открыл рот, готовый спросить, есть ли у них какие-либо вопросы, как вдруг Чурикова подалась вперед, как будто земля ушла у нее из-под ног.


" Вот он, " прошептала она.


Киров встал по стойке смирно


Киров стоял по стойке смирно, его глаза были устремлены на стену.


Сталин сидел в своем красном кожаном кресле. На столе перед ним лежала стопка полицейских фотографий, которые были сделаны в борделе после стрельбы. На одном был изображен труп Сержа Бахтурина, лежащий рядом с неубранной кроватью. Лицо мужчины, изуродованное убившей его пулей, напоминало старую маску, сделанную из папье-маше. На другом снимке была нога Бахтурина, бледная и приваренная к полу в крови, конечность, перерезанная почти пополам пулей, которая раздробила его колено.


Были снимки комнаты, на которых тени, казалось, парили вокруг объектива камеры, как будто воздух был наполнен призраками. На одной фотографии был вид из окна, выходящий на изогнутое море крыш. Была даже фотография девушки, все еще в забрызганной кровью ночной рубашке. Она смотрела прямо в камеру, загипнотизированная циклопическим глазом объектива.


Сталин отложил в сторону все фотографии, кроме тех, на которых было изображено тело Бахтурина. Он внимательно изучал их с выражением глубокой сосредоточенности на лице. Наконец, Сталин откинулся на спинку стула и отодвинул фотографию, наконец, обратив свой пристальный взгляд на майора Кирова. "Это первый раз, когда ты убил человека, не так ли?"


Киров не ответил, но оставался по стойке смирно, уставившись на стену за столом Сталина.


"Я знаю, что, должно быть, творится у тебя в голове, но ты должен позволить своей совести успокоиться. Этот человек, " Сталин ткнул пальцем в фотографию лица Сержа Бахтурина, как будто хотел пошевелить пальцем в ране, " был предателем! Он признался тебе в этом. Все кончено. Дело сделано. Иди домой. Напейся, если тебе нужно. Иди немного поспи."


"Да, товарищ Сталин. Есть ли какие-нибудь известия от Пеккалы?"


"Армейская разведка сообщила, что он и лейтенант Чурикова прошлой ночью пересекли линию фронта в сопровождении солдата, который выступает в качестве их проводника. Они теперь сами по себе, Киров. Нам сейчас ничего не остается, кроме как довериться магии того финского колдуна, которого ты называешь другом."


"Engel!"


"Engel!" Чурикова указала на мужчину, который только что вышел из северного входа дворца и теперь спускался по ступенькам в сторону садов.


- Ты уверен? - спросил я. - Потребовал Пеккала. "Ты должен быть абсолютно уверен".


"Да". В ее голосе не было колебаний.


Пеккала схватил свою винтовку и повернулся к Стефанову. "Если мы не будем в коттедже до наступления темноты, вам приказано вернуться на русские позиции и сообщить товарищу Сталину, что миссия провалена".


Стефанов кивнул в ответ. Затем, не говоря ни слова, он исчез среди деревьев, направляясь к конюшне для пенсионеров.


Когда Пеккала и Чурикова направлялись к Екатерининскому дворцу, лейтенант шла впереди с поднятыми над головой руками, как будто Пеккала конвоировал заключенного, они проходили между высокими, покрытыми листвой изгородями Грибок-Куртины. За Грибком они пересекли Китайский мост, его железные перила превратились в манящие пальцы там, где пули пробили металл.


Прохладный осенний ветерок обдувал неподвижную зеленую воду Большого пруда, пахнущую сорняками и разложением.


На другой стороне моста в тени гигантского дуба лежали раненые немецкие солдаты. Некоторые разговаривали или писали письма. Другие лежали с восковыми лицами и смотрели в небо. Многие носилки были покрыты серыми армейскими одеялами, на которых были видны очертания людей, умерших до того, как врачи смогли добраться до них. Рядом стояла большая белая палатка с нарисованным на холсте красным крестом. Каждые несколько минут из палатки появлялись фельдшеры в забрызганных кровью белых фартуках, поднимали носилки и вносили солдата внутрь. Сквозь брезентовые стены просачивался шум распиливания.


Подойдя к ступеням дворца, они наступили на ручей крови, который стекал по главной лестнице, окрашивая серый камень, как будто это была тень от удара молнии. Солдаты с грохотом пронеслись мимо него, каблучные кандалы заискрились о камень. Пеккала услышал, как они говорят по-фински, и вспомнил, что Леонтьев сказал о присутствии иностранных добровольцев среди немецких войск.


На балконе, рядом с главным входом, сидело отделение пехоты СС, все еще в камуфляжных халатах с рисунком из пальмовых листьев и черной кожаной боевой сбруе. Винтовки Маузера были прислонены к стене рядом с ними, а их каски лежали перевернутыми на земле.


У всех этих солдат был одинаковый долгий взгляд полного изнеможения, и поначалу казалось, что они едва замечают военного полицейского или его пленника. Только когда они поняли, что пленницей Пеккалы была женщина, на их почерневших от оружейного дыма лицах появилось несколько улыбок.


Поднявшись по лестнице, Пеккала и Чурикова прошли через открытую дверь у основания Парадной лестницы. Прибитые к одной из изрытых пулями стен крышки деревянных ящиков с боеприпасами были превращены в указатели направления.


Прямо перед ним стоял мраморный пьедестал, у основания которого лежали осколки большой венецианской вазы шестнадцатого века и лужа воды, которая когда-то была в вазе.


На мгновение Пеккала мог только в смятении смотреть на разрушения вокруг него. Затем, придя в себя, он подтолкнул Чурикову вперед. Они прошли через первый и второй выставочные залы, чьи голые стены отражали эхо их шагов.


Прибыв в Большой зал, Пеккала обнаружил, что его обширное пространство пусто, за исключением переносного стола, установленного прямо у главного входа. Письменный стол выглядел абсурдно маленьким в этой комнате, как и человек, который сидел за ним, с тускло-серебристым шевроном армейского капрала, пришитым к его рукаву. Казалось, что он плывет по течению, как человек на спасательном плоту посреди плоского спокойного моря. Волосы капрала были аккуратно причесаны, волосы разделены на прямой пробор под углом к голове. Когда он увидел знаки отличия Пеккалы, он встал, щелкнул каблуками и отдал честь. Когда он это сделал, взгляд мужчины переместился на Чурикову, а затем обратно на Пеккалу.


Говоря по-немецки, Пеккала сказал мужчине: "Я доставляю этого заключенного Густаву Энгелю". Он некоторое время не говорил на этом языке, и, не вполне доверяя тому, что он сказал, было правильным, Пеккала сопроводил свои слова жестом в сторону Чуриковой, а затем дальше по коридору в сторону Янтарной комнаты.


Акцент Пеккалы, казалось, долбил капрала, как будто это были градины. Приветствие и напряженная спина исчезли. "Еще один иностранный доброволец!" - заметил он. "Эта армия превращается в Вавилонскую башню. Кто ты такой? Голландский? Датчанин?"


"Финн".


Капрал с ворчанием признал это. "И вы везете ее к оберштурмбанфюреру Энгелю?"


Еще один кивок.


"Какова цель этого?"


"Она женщина", - ответил Пеккала. "Что еще тебе нужно знать?"


Пробормотав что-то о привилегиях ранга, капрал сел обратно за свой стол, заполнил пропуск в блокноте из зеленой бумаги, затем оторвал листок и передал его.


На протяжении всего этого обмена репликами Чурикова оставалась с поднятыми руками, уставившись в пол.


Когда капрал вернулся к своим бумагам, Пеккала схватил Чурикову за руку и вывел ее из комнаты.


Они прошли через столовую для придворных, которая была пуста, если не считать двух больших зеркал, чудесным образом не разбитых, несмотря на воронки от пуль в штукатурке по обе стороны рам.


За ним находилась столовая императрицы Марии Федоровны. Он тоже был выпотрошен, за исключением фрески на потолке, изображающей смерть Александра Македонского. Запрокинув шею на ходу, Чурикова смотрела на распростертые фигуры, на бледные руки, протянутые к лошадям с дикими глазами, которые вставали на дыбы, как будто хотели разорвать себя из двух измерений в три.


Оттуда, через открытые двери, они прошли в малиновую и зеленую столовые, с их полосами красной и изумрудной мишуры, достигающими высоты потолка. Как и в столовой императрицы, сохранились только фрески на потолке, а также мозаика на деревянном полу, струящаяся, как солнечные лучи, из центра комнат.


Повсюду вокруг Пеккалы витали призраки Романовых в своих нарядах, но когда он остановился перед дверью в Янтарную комнату, эти фантомы отступили обратно во тьму его разума.


Пеккала открыл дверь и вошел, подталкивая своего пленника перед собой.


Киров устало тащился


Киров устало поднялся на пять лестничных пролетов в свой офис.


Он решил не возвращаться домой, как советовал Сталин. Мысль о том, чтобы сидеть в своей квартире в середине дня, выводила его из себя. Вместо этого он решил продолжать работать. Нужно было сделать много бумажной работы.


Беспорядочные фрагменты прошлой ночи ожили перед глазами Кирова. В середине этого беспорядочного слайд-шоу Киров снова услышал голос Сержа Бахтурина, угрожающего убить Густава Энгеля голыми руками, как будто эхо того момента, лениво отражающееся от крыш Москвы, наконец достигло его ушей.


Киров задумался над словами Бахтурина. Почему Серж хотел убить Энгела? Неужели этот человек не выполнил какую-то часть их сделки? Разве Сержу не заплатили? Или предатель сам был предан?


Скорее всего, он никогда не узнает.


Впереди него солдат поднимался по лестнице, нагруженный тяжелым рюкзаком, покрытым коркой грязи.


Киров задумался, с какого поля боя только что вернулся этот человек. Он никогда раньше не видел этого человека и подумал, что, возможно, он сын пожилой леди, которая жила на третьем этаже. Но солдат продолжал подниматься выше третьего этажа, и теперь Киров спросил себя, не мог ли это быть один из юристов, у которых был офис на четвертом, пока их не призвали в армию годом ранее. Но он продолжал идти мимо четвертого этажа, и в конце концов остановился прямо перед дверью Кирова.


"Кого ты ищешь?" - спросил Киров.


Солдат повернулся, сбросил рюкзак и бросил его на пол. Он выудил из кармана листок бумаги. "Имя, которое они мне дали, - майор Киров, отдел специальных операций".


"Я майор Киров".


Солдат подтолкнул рюкзак носком ботинка. "У меня приказ доставить это вам".


"Но это не моя стая".


"Он принадлежит некоему лейтенанту Чуриковой и был извлечен из обломков поезда, который не так давно разбомбили по пути на фронт. Его отправили во врангелевские казармы здесь, в Москве. Вот где я работаю, на складе снабжения."


Киров вспомнил ту ночь, когда они с Пеккалой забрали Чурикову с вокзала, и как она жаловалась на то, что не может забрать свой рюкзак из транспорта.


"Посылка прибыла вместе с грузом другого снаряжения, которое принадлежало ее батальону", - продолжил солдат. "Все это должно было быть восстановлено и переиздано, поскольку выживших не было. По крайней мере, мы так думали. Но потом мы получили сообщение, что этого лейтенанта не было в поезде, когда его сбили. На борту был только ее рюкзак. Я позвонил в штаб-квартиру, и они дали нам это место в качестве ее адреса для пересылки." Выполнив свою задачу, солдат спустился по лестнице и вышел на улицу.


Киров поднял рюкзак за брезентовые лямки, занес его внутрь и бросил посреди пола. Со вздохом он рухнул в старое кресло из отеля "Метрополь" и позволил своему взгляду блуждать по комнате, как бы желая убедиться, что все по-прежнему на своих местах. Он изучал растения в горшках на подоконниках, беспорядок на столе Пеккалы и видавший виды медный самовар, балансирующий на плите. Когда его внимание наконец вернулось к грязному рюкзаку на полу, он понял, что из него что-то вытекает на ковер под ним.


Ворчливо поднявшись со стула, он взял рюкзак и развязал шнурок, который удерживал его закрытым. Утечка была вызвана бутылкой с прозрачной жидкостью, которую он достал и поставил вертикально на пол. Бутылка была запечатана пробкой, которая затем была покрыта слоем красного воска. Восковая печать была сломана, и пробка, по-видимому, была повреждена, вероятно, когда солдат уронил ее на пол. Теперь в бутылке осталась только половина содержимого. Остатки пропитали все, что было в упаковке. Киров прикоснулся к жидкости, провел кончиками пальцев по языку и понял, что это водка.


Может быть, я выпью, подумал он про себя. В конце концов, это был приказ Сталина, и я тоже позвоню Елизавете. Нет. Слишком поздно. Я выпью, а потом поеду к ней домой. Я принесу бутылку. К тому времени, как лейтенант вернется, у меня будет еще один, ожидающий ее.


Прежде чем уйти, Киров решил высыпать содержимое упаковки на пол, чтобы дать всему, что было размочено, возможность высохнуть. Это была печальная маленькая коллекция - кое-какая запасная одежда, маленькая холщовая сумка с зубной щеткой, маникюрными ножницами и стандартным руководством по правилам, выдаваемым всем офицерам Красной Армии, страницы которого впитали большую часть пролитой водки. Между обложками руководства, которые были сделаны из тонкого картона, покрытого зеленым холстом, было засунуто несколько листков бумаги. Киров вытряхнул лишние листы бумаги, чтобы дать им больше шансов высохнуть. На одном из этих листов была записка от директора Кремлевского художественного музея Фабиана Голяковского, предоставляющая лейтенанту Чуриковой доступ как в архивы, так и в лабораторию музея, в то время как остальные были пропусками из казарм Врангеля, розовой квитанцией на покупку бинокля 6x30 и картой Московского метро.


Киров налил себе порцию водки, используя стаканы в латунной оправе, которые они с Пеккалой обычно приберегали для чая. Он как раз собирался выпить его одним глотком, когда заметил, что несколько муравьев выбрались из-под документа художественного музея и теперь ползали по листу бумаги.


"Это все, что мне нужно, - объявил он, - чтобы офис кишел насекомыми!" Поставив стакан с водкой, он осторожно взял газету и подошел к окну, готовый стряхнуть муравьев в сточную канаву снаружи. Муравьи, казалось, множились, когда они роились по странице. Он только начал задумываться, не выбросить ли ему всю пачку в окно, как вдруг остановился и уставился на бумагу.


Это были не муравьи. Это были цифры, материализовавшиеся на обратной стороне страницы, как будто нацарапанные невидимой рукой. Цифры появлялись только там, где водка пропитала бумагу. Остальная часть страницы осталась пустой.


Сбитый с толку Киров принес бутылку, положил страницу на стол и облил оставшуюся часть страницы оставшейся водкой. Через несколько секунд начали появляться более призрачные цифры, пока вся обратная сторона документа не была покрыта тем, что казалось каким-то графиком. Одна сторона графика была представлена маленьким кругом, в то время как на другой был символ, который напоминал кириллическую букву C или букву U из латинского алфавита, но вместо того, чтобы иметь хвост с правой стороны буквы, хвост был с левой стороны.


Полчаса спустя, зажав в кончиках пальцев письмо от Фабиана Голяковского, все еще влажное от водки, Киров прибыл в Кремлевский музей.


Мы опоздали


Мы опоздали, подумал Пеккала про себя. Слова пульсировали в его черепе, как мигрень.


Он стоял рядом с лейтенантом Чуриковой в дверях Янтарной комнаты. На полу перед ними были разбросаны длинные полосы бумаги, которые были оторваны от стен, обнажив янтарь под ними. Рядом с этими гигантскими свитками были сложены лоскутки муслиновой ткани, которая была добавлена в качестве защитного слоя поверх панелей.


На мгновение ни один из них не произнес ни слова и не пошевелился. Они уставились на панели с янтарными вставками, загипнотизированные золотыми, коричневыми и желтыми ореолами, которые поблескивали в лучах вечернего солнца, струившегося через открытые окна.


Их транс был нарушен, когда раздался голос, резкий и вопрошающий, требующий сообщить, кто они такие.


Из облака медового света к Пеккале подошел мужчина. Он был высоким, с каштановыми волосами, седеющими на висках, и нервными карими глазами, чей пристальный взгляд, казалось, роился над двумя незнакомцами, как туча крошечных насекомых. "Я отдал приказ оставить меня в покое!" - крикнул он.


Теперь, когда глаза Пеккалы привыкли к яркому свету, он мог видеть, что этот человек был единственным обитателем комнаты.


" Профессор Энгель, " сказала Чурикова.


Наступила пауза.


В одно мгновение выражение лица мужчины сменилось с гнева на изумление. "Полина? Полина Чурикова?"


"Да, профессор".


"Это ты!" - пролепетал Энгель. "Я думал, война разлучила нас навсегда. Как вы можете сами убедиться, "это день многих чудес!"


"Я пришла, чтобы найти тебя", - сказала она.


"Но как ты узнал, что я здесь?"


"Я знал, что ты придешь во дворец, как только сможешь".


"Конечно!" - он засмеялся. - "И я мог бы догадаться, что найду тебя и здесь. Посмотри на нас сейчас, на службе у двух разных хозяев. Но это не может стоять между нами. Это никогда не было нашим выбором. Мы никогда не будем врагами, потому что нас связывает еще более великая цель." Профессор казался совершенно ошеломленным. Дрожь экстаза наполнила его голос. "Даже война не смогла оторвать нас, - выкрикнул он, поворачиваясь и в мольбе вознося руки к огромной мозаике из янтаря перед ним, - от того, что мы любим больше всего на свете. Это самый счастливый день в моей жизни, и я благодарю Бога за то, что ты здесь, чтобы разделить его со мной".


В тот момент, когда Энгель повернулся, глаза Пеккалы встретились с глазами Чуриковой. Это длилось всего мгновение, но Пеккале хватило, чтобы сообщить ей, что стоящая перед ними задача может оказаться проще, чем он думал.


"Но как тебе это удалось, Полина?" Энгел снова развернулся к ней лицом, взяв ее руки в свои. "Как тебе удалось от них сбежать?"


Пока Чурикова рассказывала о своем алиби в виде дезертирства из рядов Красной Армии, Энгель пристально смотрел на нее. Профессор, казалось, был настолько очарован присутствием Чуриковой, что едва прислушивался к ее словам. Она была на полпути к объяснению о произведениях искусства, спрятанных в поместье, когда Энгель прервал ее. "Прости меня, Полина! Тебе, должно быть, холодно. Ты, должно быть, голоден. Как ужасно, должно быть, было для тебя, когда ты в одиночку добирался до этого места, окруженный солдатами, которые легко могли бы лишить тебя жизни вместо того, чтобы взять в плен. Ты храбрая женщина, и такая храбрость не останется без награды. Но я понимаю, почему тебе пришлось это сделать. Мысль о том, что эти панели могут быть оставлены гнить в их импровизированном тайнике, не только невыносима, она показывает глубину невежества тех, кто называет себя их хранителями. Теперь не о чем беспокоиться. Гитлер проявлял особый интерес к Янтарной комнате. Он, как и я, считает это немецким произведением искусства, непристойно неуместным в сталинской России. Вот почему он дал своему главному архитектору Альберту Шпееру инструкции включить специальную галерею в музей Линца, где можно было бы выставить Янтарную комнату. И мне он отдал приказ, чтобы я нашел его любой ценой, даже если бы мне пришлось проехать вдоль и поперек Сибири, чтобы найти его. Когда я впервые услышал по радио о том, что панели были перевезены в безопасное место где-то в Уральских горах, я представил, что мог бы провести остаток своей жизни в поисках янтаря. Вот почему, когда я вернулся в Кенигсберг, я заказал изготовление специальных ящиков для транспортировки каждой из панелей. Они облицованы цинком, со встроенными ручками, ударопрочные и водонепроницаемые. У меня даже были прикреплены колесики к чемоданам на случай, если по прибытии во дворец не удастся найти подходящих приспособлений для переноски. Я спланировал все настолько детально, что мог бы разобрать панели и перевезти их самостоятельно, если бы пришлось. Несмотря на заявление Сталина, я знал, что мои поиски должны были начаться здесь. Видите ли, я подозревал, что радиопередача может быть мистификацией, но меня мало утешает тот факт, что я был прав. Как обнаружили ваши соотечественники, панели слишком хрупкие, чтобы их можно было перемещать в их нынешнем состоянии."


До сих пор Энгель не обращал внимания на седого военного полицейского, стоявшего рядом с лейтенантом.


Понимая, что чем скорее он оставит Чурикову наедине с профессором, тем быстрее она сможет выманить его в коттедж, Пеккала шумно прочистил горло.


Его внимание на мгновение отвлеклось от Чуриковой, Энгель бросил на Пеккалу раздраженный взгляд. "Эта женщина теперь на моем попечении", - отрезал он. "Ты больше не нужен". Затем, как будто его слова заставили Пеккалу раствориться в воздухе, Энгел взял Чурикову за руку, и они вдвоем пошли прочь через комнату. "Позже мы отправимся на поиски этих произведений искусства, которые, по твоим словам, спрятаны в поместье, но сейчас нашей первой задачей должно быть найти тебе новую одежду!"


Покинув Янтарную комнату, тихо закрыв за собой дверь, Пеккала вышел из дворца. Грохот его подкованных сталью ботинок эхом отдавался от некогда девственно чистых полов. Вес канистры, начиненной взрывчаткой, давил на позвоночник Пеккалы. Он был рад узнать, что ему никогда не придется им пользоваться.


Теперь было темно.


Как он делал так много раз в прошлом, Пеккала направился по Дворцовой дороге, мимо старого Кухонного пруда и Александровского дворца, а оттуда по тропинке, которая привела бы его к его коттеджу у конюшни для пенсионеров. Слева от него открывался вид на Александровский парк, и были моменты, когда почти можно было поверить, что война не коснулась Царского Села.


Эта мысль была вырвана из головы Пеккалы грохотом ударов копыт. В следующий момент он увидел дюжину солдат на лошадях, скачущих галопом мимо памятника арсеналу по длинной прямой дороге к Парнасским садам. Он вспомнил, что сказал Леонтьев о присутствии кавалерийской дивизии СС в этом районе.


Дыхание застряло в горле Пеккалы, когда он увидел коттедж, в котором прожил более десяти лет. Здание, похоже, не пострадало, хотя забор из штакетника, который когда-то отделял его от дорожки, был сплющен автомобилем, съехавшим с дороги.


Вместо того, чтобы войти через парадную дверь, он зашел с черного хода. Дверь, ведущая в прихожую, была открыта, и за ней он мог видеть знакомые кирпично-красные плитки кухонного пола. Прежде чем войти в коттедж, Пеккала подождал у дождевой бочки, которая стояла под водосточным желобом на углу дома, наблюдая за дорогой на случай, если за ним следили. Вдыхая затхлый запах стоячей воды, который был одновременно далеким и знакомым, Пеккала должен был заставить себя поверить, что с тех пор, как он в последний раз стоял здесь, вообще прошло какое-то время.


Пеккала вошел в дом. Сквозь закрытые ставни слабый отблеск лунного света рисовал на полу полосы лунного света в виде зебры. Он ощупью продвигался вперед, скользя кончиками пальцев по стенам, но сделал всего пару шагов, прежде чем почувствовал присутствие кого-то, стоящего прямо у него за спиной. В тот же момент из тени появился пистолет.


Обведенный синим кольцом глазок на стволе винтовки Стефанова, казалось, моргнул, когда он опустил маузер и вышел из темноты. " Инспектор, " прошептал он. "Я должен был быть уверен, что это ты".


"Только не снова!"


"Только не снова!" Фабиан Голяковский, директор Кремлевского художественного музея, что-то пробормотал себе под нос, наблюдая, как майор Киров широкими шагами входит в здание. "Что ты пришел одолжить на этот раз? В последний раз, когда Пеккала появлялся здесь, половина предметов из византийского крыла оказалась на стенах Лубянки!"


Киров поднял листок бумаги, который выпал из книги Чуриковой.


Голяковский вдохнул, готовый продолжить свою тираду, но теперь он резко остановился. Осторожно шагнув вперед, он вгляделся в документ. "Где ты это взял?"


"Это твоя подпись?"


Забирая письмо из рук Кирова' Голяковский мгновение изучал его, прежде чем ответить. " Да. Подпись - моя. Я разрешил Полине Чуриковой работать в нашей лаборатории. Она была студенткой Московского художественного института и приехала по рекомендации нашего общего друга, профессора Семыкина. Почему это письмо влажное?"


"Это неважно", - ответил Киров. "Что здесь делала Чурикова?"


Голяковский изо всех сил пытался вспомнить. "Это было как-то связано с вязкостью".


"Вязкость? Какое это имеет отношение к изучению искусства?"


"Ну, я точно не знаю. Полина участвовала в специальной программе, посвященной экспертизе произведений искусства. Выявление подделок и так далее. Они часто запрашивали образцы красок и лаков для работ, которые поступали в нашу коллекцию уже поврежденными, не подлежащими ремонту. Иногда, даже если картины невозможно спасти, мы можем повторно использовать рамы."


"Зачем им нужны были образцы краски?"


"Чтобы определить их химический состав. По этому они часто могли определить, когда была сделана картина. В некоторых подделках используются цвета, которые были изобретены спустя столетия после того, как предполагалось, что картины были сделаны. Но это не всегда то, что вы можете сказать, просто взглянув на это. Вы должны быть в состоянии взглянуть на его химическую структуру."


"Этот документ также дает ей разрешение на доступ к архивам".


" Да. Это означает, что ей было разрешено искать в нашем инвентаре конкретные образцы для проведения научных исследований. Она не могла просто уйти с этим, ты понимаешь. Все это должно было быть одобрено. Я взял это на себя лично."


"И что она хотела за этот эксперимент по вязкости?"


"Ну, это показалось очень странным, " начал он, " но весь бизнес криминалистов для меня странный".


" Чего она хотела? " повторил Киров.


"Она попросила несколько образцов клея".


"Какого рода образцы?"


"Если я правильно помню, она хотела клей, относящийся к нескольким разным периодам времени и разного происхождения. Большая часть нашей работы здесь связана с реставрацией, и клей широко используется не только при ремонте, но и при создании многих оригинальных произведений искусства. Если мы не знаем, с чем имеем дело, мы можем в конечном итоге разрушить те самые вещи, которые пытаемся исправить. На протяжении всей истории клеи изготавливались из разных веществ. Эти клеи в их первоначальном состоянии имеют разную вязкость, или ликвидность. Если бы клей, использованный при изготовлении шкафа шестнадцатого века, оказался современным синтетическим составом, можно было бы установить его неподлинность."


"А что означают цифры на другой стороне?" - спросил Киров.


Голяковский перевернул страницу. "Это, должно быть, результаты ее эксперимента. Это относится к температуре." Голяковский указал на маленький кружок в одном конце графика. "А это, " он провел пальцем по обратной латинской букве U, " символ вязкости. Похоже, что она проводила эксперимент с различными видами клея, чтобы определить, какое влияние тепло окажет на их текучесть. Видите ли, как только клей затвердевает, он образует связь между двумя поверхностями, но его первоначальные адгезионные свойства теряются. Он больше не липкий, если вы понимаете, что я имею в виду. Со временем исходное соединение может стать хрупким, и соединение может разрушиться, если оно подвергается воздействию напряжения. Тепло, использованное здесь, было использовано для оживления клея."


"Чтобы посмотреть, не станут ли они снова липкими?"


"Вот именно. Теперь кажется, что большинство этих клеев не реагировали, но этот реагировал." Он коснулся одной из линий, которая неуклонно поднималась вверх в открытом конце графика.


"Из чего это было сделано? Ты можешь сказать?"


Голяковский покачал головой. " Не совсем. Их химические соединения частично перечислены. Это не синтетика, это я могу вам сказать точно. Я предполагаю, что он довольно старый, содержит что-то вроде пчелиного воска и ихтиоколлы."


"Ихтио- что?"


"Рыбьи пузыри. Заставляет задуматься, как они до этого додумались, не так ли, майор?"


"Была бы у нее какая-нибудь причина держать эту информацию в секрете?"


Голяковский пожал плечами. "Не то, что я могу придумать. Ее выводы никогда не были ограничены."


Киров объяснил, как он наткнулся на это сообщение. "Что бы это ни было, она не хотела, чтобы кто-то еще знал об этом".


Голяковский нахмурился в замешательстве. "Но это всего лишь клей. Дело не в том, что в этом продукте ощущается нехватка. Если бы это было что-то ценное, я бы понял, но... "


Голяковский продолжал говорить, но его слова, казалось, становились все слабее и слабее по мере того, как идея волной поднималась в мозгу Кирова. " Благодарю вас, товарищ Голяковский, " перебил он. Затем, под пронзительным взглядом святых, чьи кости обратились в прах пятьсот лет назад, Киров развернулся и побежал к выходу.


С их нервами, начинающими сдавать


Нервы у них начали сдавать'Пеккала и Стефанов сидели на полу холодного и пустого коттеджа' ожидая прибытия Чуриковой с профессором. Снаружи темнота сгустилась за закрытыми ставнями окнами.


По мнению Пеккалы, из-за отсутствия мебели интерьер казался намного больше, чем он помнил, и каждый вдох казался громче без увлажняющего эффекта ковров на полах. Хотя дом не был грязным или демонстрировал какие-либо признаки аварийности, серая дымка паутины на окнах подсказала Пеккале, что в этом месте некоторое время никто не жил. В воздухе повисла тишина, которая заставила его подумать, что это место заброшено с тех пор, как он покинул его более двадцати лет назад.


Запустив руку за пазуху, Стефанов достал грязный матерчатый пакет, в котором он хранил несколько последних обрезков махорки и небольшую горсть спичек. Он начал сворачивать себе сигарету.


Пеккала протянул руку и коснулся его предплечья. "Они почувствуют запах дыма. Это нас выдаст."


Стефанов вздохнул и кивнул. "Конечно. Простите меня, инспектор. По правде говоря, чего я действительно хочу сейчас, так это выпить. Я тоже не имею в виду воду."


Пеккала некоторое время молчал. "Возможно, " тихо сказал он, " мы сможем исполнить твое желание".


"Ты принес немного с собой?" - спросил Стефанов.


"Нет, - ответил он, " но, в конце концов, здесь может быть спрятано какое-нибудь сокровище".


На столе Сталина


На столе Сталина лежал листок бумаги, который Киров изъял из инструкции лейтенанта Чуриковой. Как будто странные когти графических линий, которые она нарисовала, могли подняться со страницы и выцарапать ему глаза, Сталин встал со своего кресла и подошел к окну. По привычке он не стал стоять прямо перед стеклом, а отошел в сторону и прислонился к бархатным портьерам, чтобы его не увидел никто внизу. "Ты сказал мне, что это Серж Бахтурин убил Ковалевского".


"Это был Бахтурин", - подтвердил Киров. "Он действительно совершил убийство, но теперь я полагаю, что это было отдельное преступление от того, которое вы послали меня расследовать".


Сталин развернулся, отчего по тяжелой ткани занавеса пробежала рябь. "Вы также сказали, что он угрожал убить Энгела. Это прямо там, в твоем отчете!"


"И доклад правильный, товарищ Сталин. Он действительно угрожал убить Энгела, но после того, как я нашел это письмо, я начал задаваться вопросом, что Серж на самом деле имел в виду, говоря то, что он сказал."


"Что ты имел в виду?" Сердито повторил Сталин. "Его намерением было убить Густава Энгеля. Что еще он мог иметь в виду?"


"Когда я сказал Сержу Бахтурину, что Пеккала все еще жив, он отказался в это поверить. Он был уверен, что человек, которого он застрелил возле кафе "Тильзит", был Инспектором. Серж никогда не знал фамилии Ковалевский. Теперь я верю, что, когда я произнес имя Энгель, Серж подумал, что я имею в виду другого мужчину, которого он видел возле кафе той ночью. Я не думаю, что Серж Бахтурин что-либо знал об этой картине или Янтарной комнате."


"Тогда какой у него был мотив для попытки убить Пеккалу?"


"Месть, - ответил Киров, - за то, что его отправили в тюрьму", что стоило ему двух лет жизни. Серж Бахтурин терпел неудачу во всех законных занятиях, за которые брался. Если бы не помощь его брата, Серж никогда бы не получил эту работу на государственных железных дорогах. Тот факт, что его поймали на совершении преступления, ни для кого не был неожиданностью. Я думаю, даже не его брат. Но этот приговор доказал, что Серж Бахтурин был неудачником, даже как преступник. И за это он винил Пеккалу."


"Достаточно, чтобы желать его смерти", - сказал Сталин. "Я согласен с тобой в этом".


"И он решил довести это дело до конца, самостоятельно, без помощи своего брата".


Сталин вернулся к своему столу. "Вы хотите сказать мне, что, основываясь на этом письме, вы верите, что Полина Чурикова - это тот человек, которого мы искали все это время?"


"Я не могу сказать наверняка, товарищ Сталин, но я думаю, что да".


"Но она доказала нам свою ценность! Она взломала код Фердинанда! Зачем ей это делать, если она работала на немцев?"


" Я не знаю."


"И что с того, что она держала свои находки в секрете?" Сталин продолжил. "Возможно, она не хотела, чтобы кто-то из ее коллег увидел результаты до того, как она закончит. Эти ученые постоянно воруют работы друг у друга. И речь идет о клее, Киров! Какое это имеет отношение к янтарю?"


"Как вы знаете, товарищ Сталин, эти тысячи осколков янтаря были прикреплены к панелям. Для этого они, должно быть, использовали клей, которому сейчас более двухсот лет. За это время он стал слишком хрупким, чтобы пережить путешествие в Сибирь. Вот почему им пришлось оставить панели. Лейтенант Чурикова, должно быть, узнала об этом, вероятно, от Валерия Семыкина, когда навестила его в тюрьме."


"И ты думаешь, что она все-таки нашла решение для транспортировки панелей? Если это правда, то почему она не поделилась этим с нами?"


"Потому что я думаю, что она планировала поделиться им с немцами", - ответил Киров. "Картина была посланием профессору Энгелю, предупреждавшим его о том, что янтарь все еще спрятан в стенах Екатерининского дворца. Должно быть, она работала над способом передачи результатов своего эксперимента. Как шифровальщик, она могла бы с такой же легкостью отправить закодированное сообщение врагу, как и расшифровать то, которое мы перехватили. Но это должно было быть сообщение, которое Энгель, и только Энгель, "мог понять", несмотря на то, что у него нет опыта в криптографии. Когда мы с Инспектором встретили ее на Останкинском вокзале и она узнала, что картина была захвачена, ей пришлось найти другой способ передать информацию Энгелу. Вот почему она вызвалась пересечь границу, чтобы она могла передать сообщение лично."


"И теперь, - сказал Сталин, - "благодаря нам", это именно то, что она сделает".


"Есть ли какой-нибудь способ связаться с инспектором?" - спросил Киров.


Сталин покачал головой. "Об этом не может быть и речи. Лучшее, на что мы можем надеяться, это то, что он сам во всем разберется и убьет лейтенанта до того, как она доберется до Энгеля."


"Он не причинит вреда Чуриковой", - ответил Киров. "Я не думаю, что он может".


С тяжелым вздохом Сталин полез в карман за смятой пачкой сигарет. Открыв помятую картонную крышку, он зажал губами одну из белых палочек и прикурил от золотой зажигалки, которую всегда носил с собой. "Будем надеяться, что вы ошибаетесь, - прошептал Сталин, выпуская струю дыма к потолку, " но это не так, и мы оба это знаем".


- Какое сокровище?


"Какое сокровище?" - спросил Стефанов. "Где это может быть спрятано?"


"Под этим домом есть потайная комната", - ответил Пеккала. "По рекомендации своего начальника службы безопасности царь приказал построить тайники в каждой резиденции поместья".


"Места, где можно спрятаться?"


"Он назвал их "дырами для священников", в честь тех, что были построены для католиков в Англии во времена правления королевы Елизаветы I. Тайник в этом коттедже был создан по проекту, использованному в поместье Рэнджли, доме, который посетил царь во время поездки, чтобы повидаться со своим двоюродным братом, королем Георгом V. Оригинал был построен плотником-иезуитом по имени Николас Оуэн, который позже был замучен до смерти на дыбе в Лондонском Тауэре." Пеккала кивнул в сторону очага. "Вход прямо вон там".


Стефанов уставился на пустой каменный камин. "Но здесь негде спрятаться".


"Так было задумано, - ответил Пеккала, " но на самом деле стена там в два раза толще любой другой стены в доме. В нем есть узкая лестница, которая ведет вниз, в потайную комнату."


"На что она похожа, эта комната?"


"Я не знаю", - ответил Пеккала. "Я никогда не спускался туда, но царь спускался. Он знал, что я не люблю сидеть взаперти, поэтому в качестве вызова оставил бутылку своего лучшего сливовица, надеясь, что награда в виде одной из его драгоценных бутылок бренди заманит меня в эту могилу. Поднявшись на ноги, Пеккала подошел к камину. Опустившись на одно колено, он запустил руку в дымоход. Спрятавшись в углублении в каменной кладке, он нашел металлическое кольцо, прикрепленное к цепи. Пеккала взялся за кольцо и потянул, услышав, как звякнула цепь где-то глубоко внутри дымохода. В кирпичной кладке за очагом раздался глухой стук. Он провел рукой по кирпичам, пока не дошел до места, где кирпичи соединялись неравномерно. Кончиками пальцев он отодвинул небольшой дверной проем, облицованный кирпичом, который был вставлен в железную раму.


Стефанов, стоявший позади него, с изумлением наблюдал за происходящим. "Как ты думаешь, сливовица все еще может быть там, внизу?"


"Узнай сам", - ответил Пеккала. "Но поторопись. Они могут быть здесь в любую минуту."


Стефанов чиркнул спичкой и, "держа ее перед собой", спустился в черноту отверстия для священника. Колеблющееся пламя осветило пролет из десяти ступеней, высеченных в скале цвета хаки. У основания ступеней открылась комната, уходящая во тьму.


При виде этого Пеккала почувствовал, как у него сжалось горло. Кровь начала пульсировать у него в висках.


Отойдя от священнической норы, Пеккала подошел к окну и заглянул сквозь щели в деревянных ставнях. Когда он посмотрел на дорожку, которая проходила рядом с коттеджем, его внимание привлекло движение снаружи. Фигура медленно шла по тропинке. По силуэту он мог сказать, что это был немецкий солдат, его винтовка была снята с плеча и держалась наготове.


Сердце Пеккалы подпрыгнуло в груди. Предположив, что солдат, вероятно, был частью патруля и что они могли бы решить заглянуть внутрь коттеджа, он нырнул в камин и проскользнул ко входу в пещеру священника, борясь с клаустрофобией, от которой желчь подступала к задней части его горла.


Огонек спички Стефанова замерцал у подножия лестницы. Когда Пеккала протянул руку, чтобы закрыть дверь в пещеру священника, он услышал, как кто-то в подкованных сапогах вошел в дом через тот же вход, которым пользовался он. В тот же момент Стефанов появился из тени внизу, сжимая в руке пыльную бутылку. Он улыбался, но одного взгляда на выражение лица Пеккалы было достаточно, чтобы понять, что что-то пошло не так. Одним резким вдохом он погасил спичку, и отверстие священника погрузилось во тьму.


Лежа на животе, упершись ногами в каменные ступени, Пеккала вытащил револьвер "Уэбли" из кобуры. Хотя дверь была закрыта, крошечная щель, оставленная между кирпичной кладкой и полом, предположительно для вентиляции, виднелась в виде слабой, бархатисто-голубой полоски полумрака. Даже с прижатой к полу головой Пеккала едва мог видеть из-под щели, но он мог различить неясную фигуру человека, передвигающегося по комнате. Он услышал осторожный топот сапог по деревянному полу. Затем появилась вторая тень, а за ней третья.


Не говоря ни слова, мужчины обыскали коттедж, перемещаясь, как призраки, из комнаты в комнату. Затем они снова встретились перед камином.


"Пусто", - сказал один из солдат.


Один мужчина сделал паузу, чтобы прикурить сигарету, и бросил погасшую спичку в камин.


Пеккала облегченно выдохнул, зная, что патруль теперь двинется дальше. Однако секунду спустя он услышал голос Густава Энгеля.


"Вы обыскали все здание?" - рявкнул профессор.


И затем он услышал другой голос. Это была Полина Чурикова, и от произнесенных ею слов у Пеккалы кровь застыла в жилах.


"Пеккала сказал мне, что они будут ждать здесь", - сказала она. "Они должны быть здесь".


"Может быть, они и были, " сказал солдат, " но сейчас от них нет никаких следов".


"Вы должны найти их, профессор", - взмолилась Чурикова. "Вы не можете позволить им вернуться в тыл русским".


Когда до него дошли эти слова, Пеккала понял, что его предали.


"Не волнуйся", - успокоил ее Энгель. "Они не могли уйти далеко. Ты увидишь. Они будут у нас достаточно скоро."


"Янтарь не будет в безопасности, пока Пеккала не умрет".


"Ты слишком много беспокоишься, Полина", - попытался успокоить ее Энгель. "В конце концов, он всего лишь один человек, которым командует один русский солдат. Мы уже убили миллион из них, и мы убьем еще десять миллионов, прежде чем эта война закончится. Успокой свой разум. Янтарь в безопасности, благодаря тебе. Придумать решение для повторного нанесения клея на панели было не чем иным, как блестящим."


"Как только я услышала об этой проблеме от Семыкина, " объяснила она, - я почувствовала уверенность, что ее можно решить. Я начал проводить свои собственные эксперименты в лаборатории Кремлевского музея."


"Прямо у них под носом!" - засмеялся Энгель. "Ты все еще не сказал мне, как тебе это удалось".


"Я обнаружил, что современный клей в значительной степени не подвержен воздействию температуры из-за химических веществ, используемых при его производстве, которых не существовало два столетия назад. Но клеем тогда был в основном животный желатин, и я понял, что если бы можно было повысить температуру в Янтарной комнате на двадцать градусов или больше, а также резко увеличить уровень влажности, желатин быстро размягчился бы, несмотря на свой возраст. Это позволило бы янтарю повторно приклеиться к панелям, которые затем можно было бы безопасно вывезти из России."


"Процесс обогрева помещения уже начался. Я реквизировал обогреватели блока цилиндров с каждого автомобиля, припаркованного в этом поместье. Помещение опечатано, и вода кипит на трех отдельных плитах полевой кухни. Если ваши расчеты верны, завтра в это время комната будет на пути в Кенигсберг. Грузовик сейчас готовится. Ящики, которые я спроектировал для перемещения панелей, были выгружены и ожидают своего груза. Документы о специальном проезде будут подписаны в течение часа фельдмаршалом фон Леебом, предоставляет нам неограниченный доступ к топливу и право распоряжаться любым видом транспорта, который мы считаем нужным. Через два дня мы будем в Вильно, далеко за пределами видимости этого Изумрудного Глаза. Через четыре дня, Полина, мы будем ужинать вместе в большом зале Кенигсбергского замка, в окружении Восьмого чуда света. И через несколько лет, когда музей Линца будет достроен и Янтарная комната будет там выставлена на постоянной основе, мы с вами не будем забыты как те, кто сделал это возможным. Это обещание, которое я дал тебе, когда мы впервые встретились, и я намерен его сдержать."


Несмотря на попытки Энгель успокоить Чурикову, ее голос все еще был пронизан паникой. "Я говорил тебе, у Пеккалы приказ уничтожить комнату, если мы попытаемся переместить ее. У него есть взрывчатка. ."


"Комната охраняется со всех сторон. Он никак не может добраться до этого сейчас. Я клянусь в этом, Полина. Ты мне доверяешь?"


"Да, конечно. Я знаю, что янтарь теперь в безопасности. Просто, когда я услышал, что картина была захвачена, я испугался, что этот день может никогда не наступить."


"Хотел бы я это увидеть", - заметил Энгел. "Красный мотылек!"


"Когда я вызвался найти тебя, я был в ужасе, что Сталин скажет "нет"."


"Как он мог? Пеккале было нужно, чтобы ты указал на меня. И после того, как ты дал им код Фердинанда, они ели у тебя из рук."


"Когда ты передал мне шифр, я испугался, что ты сошел с ума, но теперь я вижу, что это был верный способ убедить их".


"Код Фердинанда устарел. Благодаря машине "Энигма", которая сейчас используется во всех немецких вооруженных силах, информация, которую вы им дали, была практически бесполезной."


"Герр оберштурмбанфюрер", - сказал солдат. "Отряд кавалерии здесь, как ты и просил. Офицер снаружи, ждет ваших распоряжений."


"Впусти его", - ответил Энгель.


В комнату вошел мужчина. Раздался стук каблуков, стучащих друг о друга.


"Они идут пешком", - сказал Энгель. "Они не могли уйти далеко".


"Сколько их там?" - спросил кавалерист.


"Два".


" Два! Остубаф, я привел с собой целую стаю. Это более тридцати всадников! Если мы преследуем только пару русских, я могу уволить половину своих людей здесь и сейчас."


"Вы можете отпустить их, " спокойно ответил Энгел, - после того, как двое мужчин будут пойманы. И только один из них русский. Другой - финн по имени Пеккала."


" Финн, " пробормотал кавалерист. "Тогда мне, в конце концов, может понадобиться весь отряд".


Половицы заскрипели, когда солдаты вышли из коттеджа.


"Пойдем", - сказал Энгель Чуриковой, когда они вдвоем вышли в ночь. "Давай вернемся во дворец и посмотрим, как работает твой гений".


Еще мгновение Пеккала лежал на каменном полу, его разум был в смятении от гнева и замешательства из-за глубины предательства Чуриковой.


"Они ушли?" прошептал Стефанов, зовя с нижней площадки лестницы.


"Да", - ответил Пеккала. "Как много ты услышал?"


"Каждое слово, инспектор. Здесь, внизу, есть вентиляционная шахта, которая ведет под пол. Они стояли прямо надо мной."


Двое мужчин осторожно прокрались в переднюю комнату коттеджа.


"Ты был прав", - сказал Стефанов.


"Нет", - пробормотал Пеккала. "Если бы я был прав, Энгель был бы сейчас у нас под стражей, вместо того чтобы охотиться на нас с людьми на лошадях, как будто мы пара лисиц".


"Не об этом. Насчет этого. - Стефанов держал в руке бутылку. "Это было именно там, где ты сказал, что это будет".


Пеккала кивнул, погруженный в свои мысли.


" Что мы теперь будем делать, инспектор? " спросил Стефанов, все еще сжимая бутылку в кулаке.


"Я буду выполнять свои приказы".


Стефанов попытался урезонить Пеккалу. " Вы слышали его, инспектор. Комната охраняется со всех сторон. Они расстреляли бы нас еще до того, как мы приблизились бы. Если мы уйдем сейчас, все еще есть шанс, что мы сможем вернуться на наши позиции до того, как кавалерия возьмет наш след."


"У меня нет выбора", - сказал ему Пеккала. "Ты знаешь, что со мной будет, если я вернусь в Москву с пустыми руками?"


"Нет, " признался Стефанов, " но я могу догадаться".


"И если я не выполню работу, " продолжил Пеккала, " Сталин пошлет кого-нибудь другого. И еще, и еще, пока его желания не исполнятся. Незаменим не янтарь, Стефанов, а жизни, которые будут потеряны, если я потерплю неудачу." Говоря это, Пеккала понимал, насколько малы его шансы на успех, но они все равно были больше, чем шансы на то, что он переживет гнев Сталина.


Стефанов знал, что спорить с Пеккалой бессмысленно. Он задавался вопросом, был ли он неправ, даже пытаясь. Казалось, была четкая и жестокая симметрия в том, что человек, который, если верить легендам, был вызван из стен этой комнаты, должен был быть тем, кто предаст ее забвению.


"Я должен действовать быстро", - сказал Пеккала. "К завтрашнему дню эти панели будут в грузовике, направляющемся в Вильно. Это будет моим единственным шансом предотвратить это. Последнее место, куда они ожидают, что я направлюсь, - это дворец. Если повезет, эти всадники уже далеко от Царского Села. Тебе приказано, Стефанов, возвращаться на наши позиции. Для тебя слишком опасно ждать здесь дольше, и ты больше ничего не можешь сделать, чтобы помочь."


"Возможно, есть одна вещь", - ответил Стефанов.


"И что это такое, стрелок?"


"Я знаю дорогу, по которой они поедут, чтобы добраться до Вильно. Мы с отцом путешествовали по нему каждые выходные летом, чтобы продать овощи, которые он выращивал в свободное время. Дорога проходит через Муромский лес, который необитаем. Местные жители не пошли бы туда даже на охоту " из-за болот, которые могут поглотить человека без следа".


"Есть ли где-нибудь на этой дороге, где можно остановить эти грузовики?"


"Я думаю, да. ДА. На дальней стороне леса, как раз там, где снова начинаются поля, дорога проходит через мост. Это небольшой мост, сделанный из деревянных балок, который перекинут через ручей, протекающий здесь только весной. В остальное время года здесь сухо."


"И если я пойду по этой дороге, сколько времени мне потребуется, чтобы добраться туда?"


"Если вы останетесь на дороге, вы можете не добраться туда вовремя, " ответил Стефанов, " но если мы срежем путь через лес, я смогу доставить нас туда к утру".


"Я не прошу тебя приводить меня туда. Ты сам сказал, что это слишком опасно. Ты свободен, Стефанов."


В последовавший момент Стефанов был удивлен, услышав из своих уст те же слова, которые произнес его отец той холодной ночью в марте 1917 года. "Я бы предпочел помочь тебе сейчас, чем провести остаток своей жизни, зная, что мог бы и не сделал этого".


"Очень хорошо". Пеккала кивнул на старую пыльную бутылку в руке Стефанова. "Тогда меньшее, что я могу сделать, это предложить тебе выпить".


Стефанов открыл сливовицу, и, пока они передавали ее взад-вперед, бренди огненными крыльями разлилось у них в груди.


Час спустя


Час спустя, проскользнув через разрушенную железную ограду, окружавшую царское поместье, Пеккала и Стефанов пробирались сквозь заросли камыша по болотистой местности, граничащей с Муромским лесом. Стефанов обнаружил тропу, настолько узкую, что она могла быть оставлена только оленем или диким кабаном, которые бродили по лесу.


Рваные облака проплывали под убывающей круглой луной. В его серебристом свете головки камыша с кисточками сплетались, как узоры от жара на железной плите.


Внезапно Стефанов развернулся и жестом приказал Пеккале укрыться.


Двое мужчин бросились врассыпную в камыши.


Мгновение спустя Пеккала услышал глухой стук копыт по мягкой земле. Затем он увидел человека верхом на лошади, спускающегося по тропинке, с винтовкой за спиной. По углам его шлема Пеккала мог сказать, что это был немецкий солдат. За ним появился другой всадник, а затем еще один после этого. Вглядываясь сквозь заросли тростника, Пеккала насчитал восемь всадников. Лошади двигались медленно, низко склонив усталые головы. После того, как они ушли, запах их пота остался в воздухе.


Не говоря ни слова, Стефанов вышел из своего укрытия.


Пеккала пристроился позади него, и они снова начали двигаться, их чувства обострились до опасности.


Сова скользнула мимо, прямо над верхушками камышей, ее силуэт походил на какое-то мрачное сгущение тьмы. Когда он поравнялся с Пеккалой, всего на расстоянии вытянутой руки, он повернул свою плоскую круглую голову и моргнул на него глазами мертвеца.


Они не ушли далеко, когда Стефанов снова остановился. "Что это за звук?" - спросил он.


Пеккала напряг слух, стараясь перекричать шелест листьев. Он подумал, что это может быть гром или приближающийся порыв ветра. Затем внезапно он почувствовал дрожь земли у себя под ногами. "Они возвращаются!" - прошипел он.


Пеккала снова сошел с тропы, продираясь сквозь камыши, сметая их в сторону, чтобы уйти. На бегу он услышал крики, но казалось, что они доносятся сверху, как будто существа спускались с ночного неба. Повсюду тростник бился и потрескивал. В следующее мгновение мимо него пронеслась огромная черная фигура лошади, по бокам которой потрескивало статическое электричество. Клочья сине-зеленого пламени запутались в хвосте животного, вспыхивая по ногам всадника, пока не достигли его рук, и, очерченные этим огнем, они вдвоем превратились в единого зверя. Со звоном обнаженного металла сверкнуло кривое лезвие сабли и повисло в воздухе над их головами, как будто это был остановленный путь метеорита.


Вслепую Пеккала, спотыкаясь, двинулся вперед через камыши, ноги вязли в грязи, а винтовка "Маузер", висевшая на кожаной перевязи за спиной, волочилась по камышам, как якорь. Те же яркие помехи плавали вокруг него; изумруды струились сквозь его пальцы. Он не мог снять винтовку с плеча, не останавливаясь, поэтому вместо этого попытался вытащить "Уэбли" из кобуры. Но было слишком поздно.


Воздух наполнился ужасным фыркающим дыханием лошади и пронзительным воплем всадника, когда жгучая полоса боли пронеслась через лопатки Пеккалы. Земля, казалось, ушла у него из-под ног, когда он потерял равновесие. С криком, который опустошил его легкие, он рухнул на землю.


Лошадь пронеслась над ним, оставляя за копытами искры и комья грязи. В следующую секунду он исчез, продираясь сквозь камыши, всадник все еще выл в темноте.


Уверенный, что он был зарублен мечом кавалериста, Пеккала испытал ощущение, что его высвободили из неуклюжих креплений его тела. В чем он не сомневался, так это в момент своей смерти, он, казалось, прыгнул в небо, расправляя крылья за спиной, как у стрекозы из бумажной оболочки ее личинки.


Издалека Пеккала смотрел вниз на поле, поросшее тростником, где конские тропы зеленели на черном фоне. Он увидел съежившуюся фигуру Стефанова и других всадников, все они были залиты лунным светом.


Затем Пеккала упал обратно на землю и лежал там "ошеломленный" среди растоптанного тростника, испытывая слишком сильную боль, чтобы быть чем-то иным, кроме как живым.


Его винтовка исчезла. Он понятия не имел, где находится, и кожаные Y-образные ремни, на которых держалось его полевое снаряжение, лежали спутанной кучей рядом с ним.


Перекатившись на спину, Пеккала оторвал верхние пуговицы своей туники и приложил руку к груди, ища колотую рану. Но он чувствовал только кожу и пот. Затем он потянулся к задней части шеи, промокая синяк там, где, как он теперь понял, кавалерист зацепился лезвием за Маузер, разорвав ремень винтовки вместе с толстой кожей его ремня безопасности.


Где-то там, в чаще, взревел автомат. Затем Пеккала услышал ужасный визг раненой лошади и глухой стук лошади и всадника, падающих вместе.


Крики донеслись из-за колышущегося тростника. Кавалеристы окликали друг друга.


Пулемет выстрелил еще раз длинной очередью, за которой последовала тишина. Мгновение спустя он услышал скрежет, когда кто-то вынимал магазин, и глухой лязг, когда человек постукивал новым магазином по своему шлему, чтобы досыпать патроны, прежде чем вставить его в оружие.


Голоса всадников становились все тише. Мгновение спустя они исчезли.


" Пеккала! " крикнул Стефанов. "Пеккала, ты где-то там?"


"Да!" - крикнул он в ответ. "Меня только что сбили с ног. Вот и все. - Превозмогая боль, он с трудом поднялся на ноги. Пеккала подобрал свою винтовку, у которой была глубокая рана в деревянном прикладе, и перекинул канистру от противогаза через плечо. Остальное свое снаряжение он оставил лежать на земле среди искореженных кожаных ремней своего боевого снаряжения.


Выйдя на тропу, Пеккала обнаружил Стефанова, стоящего над телом раненой лошади. Животное лежало на боку, его широко раскрытые глаза блестели. Седло оставалось привязанным к его спине. Стремена волочились по земле, как ножные скобы ребенка-калеки. Кровь, черная, как деготь, пульсировала на шее лошади, и звук ее затрудненного дыхания наполнял воздух.


Стефанов все еще сжимал немецкий пистолет, из которого он сбил животное, как будто собирался застрелить его еще раз.


Пеккала положил ладонь на руку Стефанова.


Он медленно опустил оружие, но его взгляд был прикован к чему-то другому, а не к лошади.


Пеккала проследил за взглядом Стефанова туда, где всадник на лошади стоял на тропинке, не обращая внимания на людей, которые наблюдали за ним. Его собственный меч пронзил ему грудь, когда он спускался с лошади. Лезвие торчало у него из спины. Кавалерист раскачивался взад-вперед, обеими руками сжимая рукоять, как будто собирал все свои силы, чтобы вытащить меч из ножен из плоти и кости. Его ноги, которые выглядели неестественно тонкими в высоких сапогах для верховой езды, дрожали, когда он пытался удержаться на ногах.


Только теперь всадник, казалось, осознал, что за ним наблюдают двое мужчин. Он говорил с ними голосом не громче шепота.


"Что он говорит?" - спросил Стефанов.


"Он говорит, что его лошадь страдает", - ответил Пеккала.


Стефанов дослал патрон в "Шмайссер", вынул магазин и вставил ствол пистолета между ушами лошади. Когда он выстрелил, раздался резкий треск и тихий музыкальный звон, когда вылетел тлеющий латунный патрон.


Лошадь задрожала, а затем была мертва.


Всадник пристально смотрел на них.


Пеккала подошел к мужчине и, осторожно разжимая пальцы один за другим, заставил его ослабить хватку на рукояти. Затем Пеккала взялся за меч и вытащил лезвие из груди всадника.


Кавалерист ахнул.


Пеккала бросил оружие к его ногам.


Всадник опустился на колени.


Двое мужчин прошли мимо него и продолжили подниматься по тропинке.


Прежде чем камыши сомкнулись вокруг них, Пеккала оглянулся на всадника, который все еще стоял на коленях посреди тропы, его руки слабо блуждали по тому месту, куда вошел меч, как будто каким-то чудом прикосновения он надеялся вылечить себя.


В густой красно-черной темноте перед рассветом они достигли опушки леса. Сладость сосны сменила сернистую вонь болота. И снова земля была твердой под их ногами.


Здесь они остановились передохнуть.


Стефанов стянул сапоги и вылил из них струю маслянистой воды. Затем он откинулся на мшистую землю, винтовка тяжело лежала у него на груди, и вытер рукавом из грубой шерсти вспотевшее лицо.


Артиллерийский огонь кашлял и грохотал на горизонте.


"Что вы будете делать с лейтенантом, когда найдете ее?" - спросил Стефанов.


"Я не знаю", - ответил Пеккала.


"Она напоминает мне учительницу, которая когда-то была у меня в школе в Царском Селе".


"Думаю, я знаю одного".


"Я видел, как вы смотрели на нее, инспектор".


Пеккала устало повернулся и взглянул на Стефанова. Но он ничего не сказал.


"Вы не можете отпустить Чурикову на свободу, - сказал Стефанов, - независимо от ваших чувств к ней".


От Пеккалы по-прежнему не было ответа.


"Я бы хотел. . " начал Стефанов.


"Чего ты хочешь, стрелок?"


"Я бы хотел, чтобы у нас было что-нибудь поесть".


Пеккала отложил в сторону винтовку, встал и пошел в лес.


Некоторое время спустя он вернулся. Из одного набедренного кармана он достал несколько маленьких папоротников-скрипачей, а из другого достал пучок древесного щавеля с крошечными стеблями и листьями в форме клевера. Наконец, из его нагрудных карманов появилась дюжина грибов-лисичек, мякоть которых абрикосового цвета, нежная, как шелк.


Киров поджарил бы их на сливочном масле, подумал Пеккала, бросая половину в протянутые руки Стефанова.


Если бы было больше времени, Пеккала собрал бы дождевых червей, высушил их на солнце, а затем размолол в порошок перед употреблением. Он бы тоже охотился на улиток, срывая их, как ягоды, с серебристых дорожек на поваленных деревьях и камнях. Они были одним из любимых блюд Пеккалы в Сибири. После запекания улиток в горячей золе он обычно вытаскивал их из почерневших раковин, используя одну из своих самых ценных вещей - ржавую английскую булавку.


Двое мужчин ели в тишине, когда первые проблески рассвета забрезжили зеленовато-угревым на горизонте.


Когда с крошечным ужином было покончено, Стефанов отряхнул руки и начал сворачивать себе сигарету. Как раз перед тем, как насыпать засохшие черные крошки махорки на обрывок старой газетной бумаги, который мог бы послужить бумагой для скручивания, он остановился и бросил взгляд в сторону Пеккалы.


Пеккала наблюдал за ним.


"Нет?" - спросил Стефанов.


Пеккала покачал головой.


"Даже здесь?" - запротестовал Стефанов. "Вокруг никого нет. Я говорил тебе, что эти леса пусты!"


" Не совсем." Пеккала кивнул в ту сторону, откуда они пришли.


Там, на краю болотистой местности, из которой они недавно выбрались, стоял волк.


Он преследовал их в течение некоторого времени. Пеккала слышал скачущую поступь зверя, когда тот преследовал их через заросли камыша. Но еще до того, как он услышал животное, он знал, что за ними следят. Пеккала не мог назвать, какой смысл телеграфировал о присутствии этого волка в его мозг, но он давно научился доверять ему свою жизнь.


Голова волка была опущена, когда он изучал их, черные ноздри шевелились. Передние лапки беспокойно задвигались. Затем, неторопливо, он развернулся и исчез среди камышей.


Еще мгновение Стефанов смотрел на то место, где только что был волк, как будто какая-то тень его присутствия все еще оставалась. Затем он спрятал кисет с табаком под рубашку. С взволнованным стоном он прислонился спиной к стволу сосны, слишком поздно осознав, что подставил плечо под струйку сока. Стефанов выругался себе под нос и поковырял пятно медового цвета, которое упрямо оставалось приклеенным к его тунике. "Через несколько миллионов лет, " пробормотал он, " это было бы сокровищем, а не просто занозой в заднице".


В течение всего того утра двое мужчин продвигались по усеянной сосновыми иглами земле, где растения, питающиеся насекомыми, с запахом гниющего мяса, поднимали свои сексуально открытые рты.


После нескольких месяцев, проведенных в движении, тишина этих лесов была ошеломляющей для Стефанова. Это донеслось до него из-за пределов его чувств, струясь по воздуху, как длинные нити паутины, которые свисали с листьев. Он бродил среди колонн белой березы, как тени людей, давно исчезнувших с лица земли. Только такой человек, как Пеккала, - подумал он, - мог долго выживать в таком месте.


Ближе к вечеру двое мужчин вышли из леса в океан высокой травы, которая простиралась по холмистой местности до самого горизонта. После пребывания в лесу, сияние неба, не прерываемое сеткой ветвей, казалось странно угрожающим.


"Где мост?" - спросил Пеккала.


Стефанов "у него слишком пересохло в горле, чтобы говорить" только жестом пригласил Пеккалу следовать за ним.


На четвереньках, с оружием за спиной, они ползли по высокой, по пояс, траве. Красновато-коричневые семена прилипли к их пропитанной потом коже. Кузнечики с переливающимися зелеными глазами катапультировались в воздух со слышимым щелчком своих ножек.


Наконец, они заметили мост, грубое деревянное сооружение, которое, казалось, не имело никакого назначения, пока Стефанов не спрыгнул в высохшее русло ручья, которое появилось перед ними, скрытое, пока они не оказались почти на нем.


Эти русла ручьев, известные как Рахели, были обычной чертой ландшафта. Весной, во время распутицы, овраг будет затоплен талым снегом. Но до этого были месяцы, и теперь постель была сухой, как пудра.


Жара истощила их энергию, но теперь двое мужчин почувствовали внезапное чувство срочности, когда они карабкались по пыльной земле, пока не оказались под мостом. Они прятались под тяжелыми досками, и полосы тени, как у зебры, очерчивали их лица.


"Это сооружение никогда не предназначалось для большегрузных автомобилей, - сказал Стефанов, - но поскольку это единственная дорога из Царского Села в Вильно, Энгелю приходится вести по ней свой грузовик".


Расстояние через овраг было не более десяти шагов. Для поддержки моста тяжелые сваи были установлены под углом к обоим берегам. Доски наверху были широко расставлены, а древесина выбелена солнцем, снегом и дождем. Огромные шляпки гвоздей выглядели тусклыми монетами на фоне свай, дерево вокруг них было помято ударами молотка.


Над Рейчел пронесся ветерок, и пыль просеялась между досками моста. Они моргали, когда он попадал им в глаза. Над ними степная трава шелестела со звуком, похожим на бег воды.


"Грузовик наверняка будет сопровождать вооруженная охрана", - сказал Стефанов. "Если мы сможем остановить их здесь, когда машина замедлит ход, чтобы пересечь мост, это может дать нам преимущество. Жаль, что мы не можем разрушить мост до того, как они доберутся до него, но это лишило бы нас всякой надежды на внезапность."


Пеккала передал серую канистру. "Будет ли этого достаточно для того, что ты задумал?"


Стефанов открыл крышку канистры и заглянул внутрь. Затем он поднял голову и посмотрел на Пеккалу. "Инспектор, " выдохнул он, - здесь достаточно динамита, чтобы разрушить этот мост и дюжину других, подобных ему!"


Они немедленно приступили к работе. Пеккала зачерпнул немного густой, похожей на тесто смеси и приложил ее к двум из четырех основных опор моста. Марципановый запах амитол-взрывчатки на шахте просочился в их легкие. Тем временем Стефанов размотал моток проволоки для запала мгновенного действия, батарейка для зажигания надежно хранилась у него в кармане.


Как только заряды были заложены, они выкопали место в высокой траве примерно в двадцати шагах от моста, насколько позволяла протянуть проволока.


Весь процесс занял менее получаса, к концу которого двое мужчин, обливаясь потом, скорчились в своем укрытии.


"Когда это сработает, при условии, что мы даже переживем взрыв, ваши барабанные перепонки будут болеть в течение месяца", - сказал Стефанов, подсоединяя один провод к отрицательной клемме аккумулятора, оставляя другой, его нити растопырены, как рука скелета, для подключения к положительной клемме.


Пеккала открыл черные кожаные подсумки с патронами на поясе и обнаружил, что у него всего три обоймы с патронами, всего пятнадцать патронов.


Стефанову повезло больше, у него было четыре магазина к "шмайссеру", в каждом по тридцать патронов, но это не было поводом для празднования. Даже это количество вскоре исчезло бы, если бы они оказались в непрерывном сражении с отрядом вооруженных до зубов солдат.


Теперь ничего не оставалось делать, кроме как ждать.


Со страхом и голодом, копошащимися, как крабы, у них под ребрами, двое мужчин лежали, спрятавшись в высокой траве.


Прошло совсем немного времени, прежде чем до них донесся звук двигателей с ветерком. Минуту спустя из-за поворота дороги вырулил бронированный автомобиль. Это был тип, который немцы называли Лола. Ехавший на четырех больших шинах с тяжелым протектором, его бока были защищены угловатыми металлическими пластинами, так что он напоминал монстра, сложенного из бумаги каким-нибудь японским мастером оригами. Наверху была маленькая башенка, почти плоская, с маленькой пушкой, торчащей на длину вытянутой руки человека. В башенке "Лолы" стоял солдат, вцепившись руками в боковые крышки люков. На нем была офицерская фуражка старого образца, ее мягкая тулья плотно прилегала к голове и была повернута козырьком назад. Пара защитных очков прикрывала его глаза. По орлу на его руке вместо груди Пеккала понял, что этот человек из СС, а не регулярной армии.


По пути следования "Лолы" следовал грузовик "Ханомаг" с плотно задраенной брезентовой крышей. Судя по тому, как капоты колес свисали с шин, автомобиль перевозил тяжелый груз.


Обе машины медленно покатили к мосту, дизельные двигатели тарахтели на пониженной передаче.


Пока Пеккала оттягивал затвор своей винтовки, чтобы убедиться, что патрон дослан в патронник, Стефанов взял в одну руку батарейку, а другой взялся за свободный провод, готовый соединить цепь и взорвать взрывчатку.


Пеккала планировал разрушить мост до того, как грузовик сможет его пересечь, но присутствие бронированной машины требовало более решительных действий. Несмотря на то, что это увеличило бы риск не только для Стефанова и его самого, но и для янтаря в грузовике, Пеккала знал, что у него не было выбора.


Не доходя до моста, броневик замедлил ход, а затем остановился. Грузовики сгрудились позади него, двигатели тарахтели на нейтралке.


Офицер в башне броневика спрыгнул на дорогу и направился к мосту.


Теперь водитель выбрался из Ханомага. Это был Густав Энгель, одетый в двубортное пальто длиной до колен того типа, который обычно выдается водителям мотоциклов. К его талии на черном кожаном ремне была пристегнута кобура "Люгера". "Это четвертый раз, когда мы останавливаемся за последний час!" Энгель повысил голос, перекрикивая терпеливый гул двигателей. "У нас заканчивается время!"


Офицер СС развернулся, подняв руку, как будто хотел наложить заклятие на человека, который сбился с шага. "И это уже четвертый раз, когда вы привлекаете к этому мое внимание, профессор!"


"Поезд отправляется из Вильно в 4 часа дня", - сказал ему Энгель. К тому времени все должно быть погружено на борт. Они не будут нас ждать. Мы должны придерживаться графика!"


"Я должен осмотреть мост, прежде чем мы попытаемся пересечь его", - объяснил офицер. "Я должен быть уверен, что он выдержит наш вес".


"У нас нет времени", - сказал Энгел. "Другие мосты прекрасно нас выдержали. Я приказываю вам действовать немедленно."


Офицер сделал паузу, готовый продолжить свой протест, но затем, похоже, передумал, повернулся и зашагал обратно к бронированному автомобилю, его шаги по грунтовой дороге были мягкими, как биение сердца. Он взобрался на борт, скребя ногтями по металлическим пластинам. Мгновение спустя бронированный автомобиль включил передачу и покатил вперед.


Сердце Пеккалы заколотилось в груди, когда он увидел, как броневик движется вперед. В тот момент, когда его передние колеса въехали на мост, он прошептал: "Сейчас!"


Шины глухо прошелестели по доскам.


"Сейчас!" - повторил он, беспомощно глядя, как "Лола" продолжает движение по мосту.


"Я уже подключил аккумулятор", - лихорадочно ответил Стефанов. "Это должно было уже сработать".


В этот момент мина взорвалась. Из-под бронированной машины выскочила вспышка, и воздух содрогнулся от оглушительного грохота.


Стена сотрясения пронеслась мимо двух мужчин в их укрытии, когда "Лола" встала на дыбы, и синее пламя, похожее на огонь из газовой духовки, охватило металл. На мгновение вся машина погрузилась в это странное свечение. Затем "Лола" взорвалась со звуком, похожим на хлопок огромной металлической двери. Куски брони разлетались искрами, когда их отрывало взрывом. Колесо с грохотом и дымом отлетело в траву. Затем мост рухнул. "Лола" упала в овраг. Пыль и дым поднялись в небо.


Сначала казалось, что грузовик Энгела должен был последовать за "Лолой" в "Рейчел". Затем, с визгом тормозов, автомобиль остановился.


Из оврага выполз человек. Это был офицер. Его одежда тлела. Одна рука была прижата к его лицу. Другой рукой он ощупывал воздух перед собой, как будто пробирался сквозь паутину.


В то же время ворота грузовика с лязгом опустились, и трое солдат вывалились наружу, неся свои винтовки. Солдаты дико озирались по сторонам, затем нырнули в неглубокую канаву на обочине дороги.


Офицер, спотыкаясь, направился к ним, оставляя за собой шлейф дыма от его сгоревшей одежды.


Один из солдат, не узнав раненого, поднял пистолет и выстрелил.


За спиной офицера появилось облако крови, засветившееся на солнце, как рубиновая тень. Он упал так быстро, что брызги все еще висели в воздухе после того, как его тело ударилось о землю.


Солдаты вскрикнули, осознав свою ошибку, но вскоре их заглушил грохот автомата Стефанова и одиночные пак-пак-пак винтовочные выстрелы, когда Пеккала выстрелил из Маузера, выбросил пустой патрон, вставил новый и снова нажал на спусковой крючок. Пули отскакивали от дороги, поднимая клубы оранжевой грязи.


Солдаты в канаве открыли ответный огонь, но их прицел был широким и беспорядочным. Казалось, они понятия не имели, где скрываются их враги.


То же самое можно было сказать и об Энгеле, который теперь съехал на своем грузовике с дороги. Опасно накренившись, он пересек канаву и направился через поле, прямо к месту, где прятались Пеккала и Стефанов.


Стефанов вставил новый магазин в пистолет-пулемет.


"Не целься в водителя!" - крикнул Пеккала, но Стефанов уже нажал на спусковой крючок, и его голос был заглушен стуком курка пистолета.


У грузовика лопнули передние шины. Раздавался глухой стук, когда пули ударялись о диски шин. С его бампера отлетели кусочки краски, а затем ветровое стекло взорвалось, как водяная струя. Грузовик подкатил к остановке, его пробитый радиатор вздохнул, когда вырвалась последняя струйка пара.


Дверь грузовика распахнулась, и Энгел выпрыгнул наружу. Он побежал обратно к канаве, прыгнул в гущу солдат, и мгновение спустя к лаю немецких орудий присоединился резкий щелчок пистолета.


Пистолет Стефанова замолчал, когда магазин опустел. Из его ствола повалил дымок. Воздух наполнился запахом сырого бензина из пробитого топливного бака "Ханомега".


Теперь из кузова грузовика спустилась еще одна фигура. Несмотря на то, что на ней была тяжелая немецкая шинель на несколько размеров больше, чем нужно, Пеккала сразу понял, что это лейтенант Чурикова.


Стефанов поднял пистолет, готовый пристрелить ее.


Пеккала оттолкнул ствол в сторону, чувствуя, как шипит тыльная сторона его ладони о раскаленный металл.


"Ты хочешь оставить ее в живых?" - Недоверчиво воскликнул Стефанов. " После того, что она с нами сделала?


"Я хочу знать почему", - ответил Пеккала.


Чурикова добралась до безопасного кювета, но не успела она укрыться, как солдаты бросились бежать по дороге в том направлении, откуда они пришли. Они сгорбились на ходу, в одной руке они сжимали винтовки, под ними волочились кожаные ремни.


Энгель окликнул их, приказывая солдатам вернуться.


Один из солдат повернулся и поманил Энгела, призывая его присоединиться к их отступлению.


Энгель снова приказал им вернуться.


Солдат повернулся и побежал за остальными, оставив Энгеля и Чурикову одних в канаве.


Не имея возможности прицелиться с того места, где он присел, Стефанов встал и выстрелил в солдат. Взрыв настиг ведущего, прошив его грудь пулями. Двое других попали на линию огня и исчезли, как будто земля поглотила их.


Огонь Стефанова резко прекратился, когда стреляная гильза застряла в ствольной коробке. Он нырнул обратно под прикрытие травы и немедленно принялся за работу, очищая смятый огрызок латуни.


Пеккала зарядил последние оставшиеся патроны в "Маузер", когда выстрел из канавы прошел совсем рядом с его головой, и он почувствовал парализующее оглушение от близкого промаха. Он поднял винтовку, готовый выстрелить, как вдруг услышал голос Чуриковой.


" Пеккала! " позвала она.


Стрельба прекратилась, и теперь тишина была подавляющей.


" Инспектор, это вы? " снова позвала она.


Пеккала не ответил, а только наблюдал и ждал, отказываясь выдавать свою позицию.


Стефанов все еще пытался извлечь застрявший патрон. Пот и пыль жгли ему глаза, а кровь из-под ободранных ногтей стекала по пальцам, обвивая их, как кольца из красного стекла. "Это бесполезно", - прошептал он, откладывая пистолет.


" Пеккала! " крикнул лейтенант. "Я знаю, что ты где-то там. Позволь мне поговорить с тобой. Позволь мне объяснить."


" Я мог бы попытаться обойти их, " прошептал Стефанов, " но для этого мне понадобится твоя винтовка.


Пеккала передал Стефанову Маузер, затем вытащил свой револьвер из кобуры, ощутив ладонью гладкую и прохладную латунную рукоятку.


После кивка Пеккалы Стефанов исчез, как змея в высокой траве.


В тот же миг' Чурикова выбралась из канавы и встала на дороге, глядя на траву. "Где ты? Поговори со мной!"


Пеккала медленно поднялся на ноги, сжимая "Уэбли" в кулаке. "Зачем ты это сделал?" - спросил он, его голос был хриплым от пыли, набившейся в горло.


"Ради янтаря". Говоря это, она сделала шаг к нему, затем еще один. "Эта война не оставила мне выбора".


Пеккала наблюдал за ней и ничего не сказал, его лицо было непроницаемым.


"Россия вот-вот падет", - продолжила она. "Екатерининский дворец и все, что осталось внутри него, скоро превратится не более чем в груду обломков. Немцы приняли решение. Его судьба уже решена. Ни ты, ни я ничего не можем сделать, чтобы изменить это. Но мы можем спасти Янтарную комнату. С раздраженным вздохом лейтенант протянула руки ладонями вверх, умоляя его понять. "На данный момент у нас нет альтернативы, кроме как позволить нашим врагам быть хранителями того, что у нас осталось. Ты понимаешь, не так ли, Пеккала?"


То ли страх, то ли надежда исказили ее обветренное лицо, Пеккала не мог сказать.


В этот момент раздался выстрел. Чурикова споткнулась. На мгновение она выпрямилась, но затем в нее попала другая пуля, и она тяжело упала на землю.


Позади нее, на краю канавы, стоял Густав Энгель, все еще держа "Люгер", из которого был убит лейтенант.


Пеккала поднял свой револьвер. "Зачем ты это сделала?" - спросил он.


"Потому что она никогда не понимала", - ответил Энгел. "Полина думала, что спасает русскую историю, но чего она не смогла понять, так это того, что к тому времени, когда мы закончим с этой страной, у нее не будет истории, потому что Россия прекратит свое существование. Как бы я ни любил ее, я сделал только то, что в конечном итоге сделал бы Гитлер. Видите ли, его любовь к русским сокровищам не распространяется на самих русских людей, какими бы полезными они ни были. И Сталин поступил бы так же. Но это не то, что он имеет в виду для меня, не так ли, инспектор Пеккала? Я нужна ему живой. Ему нужно знать что я знаю. Вот почему, теперь, когда я наконец-то у тебя под прицелом, тебе запрещено нажимать на курок. Полина рассказала мне все о твоем плане вернуть меня в Москву. И она объяснила, как Сталин приказал вам уничтожить Янтарную комнату, но мы с вами оба знаем, что Сталину на самом деле наплевать на комнату. Что его волнует, так это то, что я отнял это у него. Чего он хочет, даже больше, чем иметь это, так это чтобы у Гитлера этого не было. Полина рассказала мне, что сказал Сталин в тот день, когда ты привел ее в Кремль - что единственный способ выжить для России - это если ты готов пожертвовать все. Но есть одна вещь, которой Сталин не пожертвует, и это его тщеславие. Чтобы защитить это, он хотел бы, чтобы вы подожгли то, что он назвал незаменимым сокровищем государства. Но кого за это обвинят, Пеккала? Это буду не я. Это будет не рейхсляйтер Айнзатцштаба Розенберг. Это будете вы, потому что Сталин будет отрицать, что он когда-либо отдавал вам такой приказ. И что это нам дает, Пеккала? Ты можешь доставить меня к Сталину и предстать перед расстрельной командой, потому что ты разрушил Восьмое чудо света, или ты можешь ничего не делать и вместо этого быть расстрелянным за это.Уверенно Энгель убрал "люгер" обратно в кобуру. "К счастью, у меня есть решение. Как только вы услышите это, вы увидите, что это единственное, что имеет смысл."


"И что это такое?" - спросил Пеккала.


"Пойдем со мной. Позволь мне защитить тебя."


"Так же, как ты защищал Чурикову?"


То, что мог предложить лейтенант, она уже выменяла. Но ты другой, Пеккала. Ты знаменит далеко за пределами страны, которую ты назвал своим домом, и твои навыки ценны, куда бы ты ни отправился. Кроме того, ты не русский. Ты финн, а финны теперь наши союзники. То, что я предлагаю тебе, - это шанс начать все сначала."


Внезапно, словно голем, обретающий форму из земли, из травы позади Энгела поднялась фигура. Это был Стефанов. Двумя широкими шагами он пересек площадку между собой и Энгелем.


Слишком поздно, Энгель обернулся, встревоженный звуком шагов на дороге.


Раздался резкий треск, когда приклад винтовки Стефанова соприкоснулся с головой Энгеля сбоку.


Профессор бесформенной кучей рухнул в канаву.


Склонившись над лежащим без сознания мужчиной, Стефанов вынул "Люгер" Энгеля из кобуры и заткнул его за пояс.


Пеккала тем временем подошел к месту, где упала лейтенант Чурикова. Она легла на спину, возвращая ему пристальный взгляд. Слой пыли осел на ее глазах.


" Я слышал, что он тебе сказал, " сказал Стефанов. - Что вы собираетесь делать, инспектор? - спросил я.


"Как ты думаешь, ты сможешь унести профессора?"


" Да. Я уверен в этом."


"Тогда тебе следует отправиться сейчас" обратно к русским позициям".


"Но как насчет вас, инспектор? Разве ты не идешь с нами?"


"Сначала я должен кое-что сделать", - ответил Пеккала.


Стефанов указал на холм вдалеке. "Я буду ждать тебя на гребне этого хребта".


"Иди быстрее, - сказал Пеккала, - кто-нибудь мог услышать стрельбу", и это только вопрос времени, когда они придут, чтобы разобраться".


Не говоря больше ни слова, Стефанов направился на восток, взвалив профессора на плечи, как человек несет оленя, которого он выследил и убил. Идти было нетрудно. Он весил меньше, чем Баркат.


Стефанову потребовалось около двадцати минут, чтобы добраться до подножия холма. Там он ступил под сень деревьев и начал пробираться к гребню. Земля была мягкой и усыпана опавшими листьями, из-за чего он несколько раз поскользнулся и потерял равновесие. Профессор застонал, медленно приходя в сознание.


На гребне холма Стефанов нашел поляну, с которой открывался вид на долину внизу. Здесь он остановился передохнуть, скатав Энгеля с плеч в кучу сухого мха.


Глаза Энгела затрепетали. Приподнявшись на локте, он затуманенно огляделся.


"Вы говорите по-русски?" - спросил Стефанов.


Профессор обернулся и увидел человека в изодранной немецкой форме, сидящего спиной к дереву и прикрывающего его своим собственным пистолетом.


"Да", - ответил Энгель. "Кто ты такой?"


"Я стрелок Стефанов, единственный оставшийся в живых из 5-го зенитного отделения 35-й стрелковой дивизии Красной Армии".


"Ты тот, кто пришел сюда с Пеккалой".


Прежде чем Стефанов смог ответить, вдалеке раздался глухой грохот. Оба мужчины обернулись и увидели огненный шар, поднимающийся над полями. Пламя было окутано густым черным дымом, который, как знал Стефанов, должен был образоваться в результате взрыва бензина. Стефанову потребовалась всего секунда на подсчет, чтобы понять, что место пожара было именно там, где он в последний раз видел Инспектора.


Энгель пришел к такому же выводу. "Янтарь!" Он вскочил со своего ложа из мха. "Он понимает, что натворил?"


"Ты можешь спросить его сам, когда он приедет сюда, что не должно занять много времени. А теперь сядь, пока я не прострелил тебе ногу. Я не хочу нести тебя всю дорогу до Москвы."


Ошеломленный, Энгель снова плюхнулся на землю. Кровь отхлынула от его лица. "Он сделал это", - пробормотал профессор. "Он действительно сделал это".


Они ждали.


Стефанов не сводил глаз с точки на горизонте, откуда, как он знал, должен был появиться Пеккала. Он смотрел, пока у него не высохли глаза. Шли минуты, а инспектор не появлялся, и он начал беспокоиться, что что-то могло пойти не так.


Казалось, Энгела больше не волновало, что с ним происходит. Он сидел, закрыв лицо руками, упершись локтями в колени, бормоча себе под нос слова, слишком тихие, чтобы их можно было расслышать.


Когда прошло полчаса, а Пеккала все еще не прибыл, Стефанов поднялся на ноги. "Мы должны вернуться".


Энгель медленно поднял голову. " Ты там, сзади? В грузовик?"


"Я не оставлю его".


"Ты с ума сошел?" - Спросил Энгель. "Мы не можем вернуться. Пройдет совсем немного времени, и вся местность будет кишеть немецкими солдатами, разыскивающими этот конвой."


"Я думал, ты будешь рад этому", - ответил Стефанов.


"Ты не понимаешь", - сказал ему Энгель. "Я уже отправил телеграмму в Берлин, сообщив Гитлеру, что панно теперь в целости и сохранности в нашем распоряжении и находятся на пути в Кенигсберг, где они будут ждать завершения строительства музея в Линце. Этот янтарь был моей ответственностью. Гитлер лично убьет меня, когда узнает, что с этим стало. Забери меня в Москву. У меня есть вся информация, которую нужно знать Сталину о приобретениях произведений искусства немецкой армией в Советском Союзе. Просто вытащи меня отсюда, пока эти всадники не пришли за нами!"


Стефанов указал на облако дыма, которое теперь почти растворилось в небе. "Не без Пеккалы".


"Ты не в своем уме", - огрызнулся Энгел.


"Но не кончились патроны!" - ответил Стефанов, размахивая "люгером" у него перед носом.


Двое мужчин спустились по склону, профессор спотыкался о корни и грязь в своих начищенных ботинках до колен. Пробежав остаток пути до места, где был остановлен конвой Энгеля, они преодолели расстояние менее чем за двадцать минут.


К тому времени, как они добрались до грузовика, огонь почти догорел. Разлитое топливо воспламенилось, развалив автомобиль на части. Ветровое стекло расплавилось, и от того, что раньше было сиденьями, остались только пружины. Двери были полностью снесены. Один из них лежал в канаве, а другого нигде не было видно. От задней части грузовика остался только скелет, его деревянные половицы и брезентовая крыша сгорели в огне. Трава по обе стороны дороги была выжжена до голой земли. Он продолжал тлеть, дым стелился по земле.


"Где остатки янтаря?" - спросил Стефанов.


"Уничтожен", - с горечью ответил Энгель. "А чего ты ожидал?"


"Но от него не осталось и следа, как и от панелей. Разве там ничего не осталось бы?"


"Только не после такого пожара", - сказал ему Энгел. Панели были сделаны из дерева, которое было обработано льняным маслом, чтобы сделать его устойчивым к атмосферным воздействиям. Льняное масло легко воспламеняется, а янтарь сам по себе является смолой с температурой плавления ниже 400 градусов по Фаренгейту. Этот огонь, должно быть, горел с удвоенной силой. И янтарь не похож на стекло или драгоценные металлы, которые оставляют осадок. Он сгорает дотла. Все пропало, стрелок Стефанов 'вместе с твоим любимым инспектором Пеккалой', который, вероятно, возвращается в Москву, намереваясь обвинить тебя в этом.'


"Нет." Стефанов уставился на что-то на земле. "Он лежит вон там".


Перед грузовиком лежало тело, которое было захвачено взрывом и сгорело. От плоти и костей осталась только шелуха, ноги сморщились, превратившись в палочки внутри обугленной кожи ботинок. Сажа покрывала тушу, как слой черного бархата.


"Откуда ты знаешь, что это он?" - спросил Энгел, не желая приближаться к сожженному трупу.


Стефанов наклонился и порылся в хрупких веерах того, что когда-то было грудной клеткой.


- Что ты делаешь? - спросил я. потребовал Энгель, его голос был полон отвращения.


Стефанов ахнул, его пальцы обожгло, когда они сомкнулись вокруг объекта его поисков. Из пепла он поднял рукоятку револьвера. Его рукоятка осталась нетронутой благодаря тому, что рукоятки были сделаны из прочной латуни, которая не расплавилась. Патроны, находившиеся в цилиндре, разорвались, перекосив ствол. Но ошибиться в "Уэбли" Пеккалы было невозможно. "Пары бензина, должно быть, взорвались до того, как у него был шанс выбраться". Затем он сунул руку в карман пальто и достал обгоревший остаток пропускной книжки Пеккалы из НКВД. - Это он, - прошептал Стефанов. "Это абсолютно доказывает это".


"Сейчас ты ничего не можешь для него сделать", - сказал Энгел. "Мы должны идти сейчас, или мы с тобой оба пожалеем, что не погибли в этом огне".


На этот раз двое мужчин пришли к согласию.


Стефанов сунул сожженную пропускную книжку в нагрудный карман. Затем он засунул испорченный "Уэбли" за пояс. Он кивнул в сторону русских позиций, где-то далеко на востоке. "После тебя", - сказал он.


В крошечной комнате без окон


В крошечной комнате без окон на четвертом этаже штаб-квартиры НКВД три женщины сидели на пустых картотечных ящиках и пили чай из зеленых эмалированных кружек.


"Конечно, он тебе не звонил!" - воскликнула капрал Короленко, топнув ногой и вонзив каблук в половицы, как будто хотела раздавить насекомое, попавшее в поле ее зрения. "Я видел, что он сделал, там, на Лубянской площади. Он поцеловал тебя, а затем развернулся и убежал! Чего ты ожидал?"


"Заткнись, Короленко!" - рявкнула сержант Гаткина, махнув рукой сквозь облако сигаретного дыма. "Если бы твои мозги были размером с твой зад, ты бы уже управлял этой страной. Но ты ничего не знаешь." Она наклонилась и провела кончиками пальцев по лбу капрала. "Ничего!" - повторила она. Повернувшись спиной к сбитому с толку капралу, Гаткина наклонилась к Елизавете, которая неподвижно сидела на своем ящике, сжимая обеими руками кружку с чаем, выглядя хрупкой и обеспокоенной. "Теперь, моя дорогая, - сказала Гаткина голосом, совсем не похожим на тот, которым она разговаривала с капралом, - что тебе нужно сделать, так это приготовить пирожки" .


- Пирожные? - спросил я. Голос Елизаветы дрожал от страха и замешательства.


"Да!" Гаткина была оглушительна в тесном пространстве. "Я люблю те, что с зеленым луком и яйцом, или с лососем и рисом, если есть возможность".


"Но почему?"


Гаткина подняла один палец. "Это испытание. Ты готовишь пирошки и, пока они еще теплые, кладешь их в пакет с термосом с чаем и приносишь их этому мейджору. Скажи ему, что ты принесла это угощение, но не можешь остаться. Сержант Гаткина, сука, которая есть я, приказала тебе вернуться к работе."


"Я отдаю ему пирожные, а потом ухожу?"


" Да. " Гаткина сделала паузу. "А может быть, и нет".


"Товарищ сержант, я вас совсем не понимаю".


"Ты сказал ему, что тебе нужно идти, да?"


Елизавета кивнула.


"И если он скажет "спасибо" и "До свидания", тогда ты знаешь, что все кончено. Но если он попросит тебя остаться, потому что ни один мужчина с сердцем не стал бы просто так прощаться с женщиной, которая принесла ему свежие пирожки, тогда ты знаешь, что, в конце концов, вы еще не закончили."


Киров сидел в своем кабинете


Киров сидел в своем кабинете, перед ним лежала стопка нетронутых полевых отчетов. Он пытался быть занятым, надеясь, что нудная бумажная волокита отвлечет его от размышлений о Пеккале и собственной беспомощности. Он ожидал, что в любую минуту получит известие о смерти Инспектора. Каждый раз, когда в вестибюле закрывалась дверь, адреналин пронзал его желудок, как будто его полоснули бритвой. Он продолжал проверять телефон, чтобы убедиться, что он работает. Его громкие, разочарованные вздохи поднимали пыль, которая делала пируэты в воздухе перед ним.


Его мрачные мысли были прерваны звуком тяжелых шагов, поднимающихся по лестнице. Пока Киров слушал, каждый монотонный стук этих подкованных ботинок был подобен удару по лицу.


Он уставился на дверь, наполовину надеясь, что человек поймет, что ошибся, развернется и пойдет обратно вниз по лестнице, а с другой стороны, желая покончить с этим и услышать новости сейчас, а не позже. Единственной уверенностью Кирова было то, что новости не будут хорошими.


Человек остановился.


Прошло несколько секунд.


Киров остался за своим столом, его руки начали потеть. При первом же стуке он вскочил со стула и направился через комнату к двери.


Не успел он открыть его, как почувствовал, как его с силой втолкнули обратно в комнату. Киров споткнулся на ковре и упал, и к тому времени, когда он понял, что его посетителем был Виктор Бахтурин, он уже был лицом к лицу с автоматом Бахтурина "Токарев".


Бахтурин тяжело дышал после подъема на пять лестничных пролетов. "Какого черта тебе нужно жить в облаках?" он залаял.


"Если ты собираешься стрелять, " ответил Киров, " продолжай".


"Я не собираюсь в тебя стрелять!"


Киров уставился на пистолет. "Мне так кажется".


"Я защищаю себя, " хрипло объяснил Бахтурин, - чтобы у меня был шанс поговорить с тобой, прежде чем ты вытащишь пистолет!"


"Тогда могу я подняться с пола?"


"Да". Бахтурин колебался. "До тех пор, пока ты понимаешь, что я пришел сюда не в поисках мести за то, что случилось с моим братом".


" А ты нет? - спросил я. Киров поднялся на ноги, отряхнул локти и пинком вернул ковер на место.


"Единственное, что меня удивило, когда я услышал о смерти Сержа, это то, что ему удалось прожить так долго, как он прожил. Не поймите меня неправильно, майор, я очень любил своего брата, но правда в том, что я так долго готовился к его безвременной кончине, что для меня почти облегчение больше не беспокоиться об этом".


"Тогда почему ты здесь, Бахтурин?"


"Я слышал, что Пеккала пропал в тылу врага".


"Он не потерян!" Киров выстрелил в ответ. "Он знает, где он! Просто мы этого не делаем. Вот и все."


"Ты все еще думаешь, что он может быть жив?"


"Я уверен в этом, и мне неинтересно слышать обратное, пока кто-нибудь не предъявит мне доказательства!"


"Я восхищаюсь вашим упрямством, майор. Поверь мне, я так и делаю. Но мы с тобой оба знаем, что он никогда не вернется."


"Если вы пришли сюда, чтобы сказать мне это, " огрызнулся Киров, " то вы зря потратили свое время".


"Это не причина моего визита". Бахтурин достал из кармана конверт и положил его на стол перед Кировым. "Это".


Не в силах скрыть свое любопытство, Киров схватил конверт. Внутри он нашел бумаги, подписанные главным секретарем Народного комиссариата юстиции Юрием Томилиным, заменяющие приговор Валерию Семыкину на уже отбытый срок. Документы были скреплены подписью Антона Марковского, директора бюро записей тюрьмы на Лубянке. "Его освобождают?" - спросил Киров.


"Даже сейчас, когда мы говорим", - ответил Бахтурин.


Киров отложил документ. "Зачем ты это сделал?"


"Назови это предложением мира. Теперь, когда Изумрудный Глаз исчез, мы с тобой должны смотреть в будущее."


"Когда я узнаю, что он ушел, я посмотрю. А пока я буду ждать."


"Друг мой, " сказал Бахтурин, в его голосе внезапно появились незнакомые нотки мягкости, " только чудо может спасти Пеккалу, и ты должен смириться с этим".


Когда Бахтурин ушел, Киров остался за своим столом, решительно скрестив руки на груди, смирившись только с чудом, которое, как он был уверен, должно было произойти.


Меньше часа


Менее чем через час после освобождения из одиночной камеры Валерий Семыкин подошел к дверям Музея Кремля. Его бежевую тюремную пижаму сменили на комплект одежды, который ему не принадлежал, а также на пару ботинок, которые ему не подошли, из-за чего он прихрамывал на булыжниках.


С того момента, как он покинул Лубянку, Семыкин не думал ни о чем другом, кроме как бродить по залам музея и заново знакомиться с произведениями искусства, которые, как он боялся, он, возможно, никогда больше не увидит. Но когда он, наконец, достиг дверей, какая-то непреодолимая сила заставила его продолжить свой путь.


Весь тот день и до самого вечера Семыкин шел и шел, пока многоквартирные дома уступали место одноэтажным домам, которые, в свою очередь, уступали место крестьянским хижинам с соломенными крышами.


К тому времени он выбросил туфли, которые не подошли. Теперь босиком, и с прохладным осенним воздухом, который, как электрические искры, обжигал его израненные кончики пальцев, Семыкин продвигался по широким дорогам, обсаженным тополями. Когда порывы ветра срывали желтые листья, он поднял руки, чтобы поймать те, что пролетели мимо его лица.


Только когда свет погас и звезды замигали из темноты, Семыкин, наконец, повернулся и направился домой.


Неделю спустя


Неделю спустя оберштурмбанфюрер Густав Энгель благополучно прошел через русские позиции в компании стрелка Стефанова, который немедленно сменил свою немецкую форму на одежду солдата Красной Армии.


Через несколько часов они были на транспортном самолете в Москву, где Энгель был доставлен в штаб-квартиру НКВД. Они даже не успели войти в здание, как к тротуару подъехала машина без опознавательных знаков, из которой вышли двое мужчин в темно-коричневых двубортных куртках до колен, популярных у комиссаров специальных операций. Один из мужчин показал кремлевский пропуск охранникам из НКВД, которые немедленно выдали своего заключенного. Требование Энгеля сообщить, куда его везут, было встречено лишь молчанием, когда двое мужчин надели на него наручники, посадили на заднее сиденье автомобиля и умчались.


К тому времени, когда Стефанов полностью осознал, что только что произошло, конвоиры НКВД исчезли в здании, и он оказался один на тротуаре. Не зная, что еще сделать, он вошел в штаб и осторожно приблизился к дежурному сержанту за его столом в главном коридоре.


" Имя? " спросил сержант, постукивая карандашом по ногтю большого пальца в ожидании ответа.


"Стефанов, стрелок".


"Сент. , фа. , ноябрь". Сержант нацарапал имя в своей записной книжке. Затем он взглянул на грязную и плохо сидящую форму стрелка, различные компоненты которой были стащены с поля боя, когда Стефанов пересекал немецкие позиции. "Вы доставляете сообщение?"


"Я доставлял заключенного", - ответил Стефанов.


Сержант склонил голову набок, глядя мимо Стефанова на вход. "И где этот заключенный? Ты потерял его?"


Стефанов объяснил, что произошло.


"Подождите минутку!" - сказал сержант. "Ты тот, кто взял в плен того немецкого генерала".


"Я полагаю, что он полковник, а не генерал. Его зовут Густав Энгель."


"Это тот самый! Вот, у меня есть кое-что для тебя. Сержант взял хрустящий белый конверт с подноса на своем столе и протянул его Стефанову. "Это ваши документы о переназначении, и взгляните, чья на них подпись".


Стефанов вскрыл конверт и вгляделся в каракули. "Я не могу это прочесть".


Сержант наклонился вперед через свой стол. "Сталин", - прошептал он. "Позволь мне сказать тебе, ты теперь своего рода герой." Сержант медленно откинулся на спинку стула.


"Тогда мне лучше уйти сейчас", - ответил Стефанов. "Согласно этим бумагам, мой поезд отправляется через два часа".


"Прежде чем вы покинете город, " сказал сержант, " вы должны явиться к майору Кирову".


- Кто? - спросил я.


"Помощник инспектора Пеккалы".


- Майор знает, что произошло? - спросил я.


"Все знают, " ответил сержант, " но Киров хочет услышать из первых рук от последнего человека, который видел Пеккалу живым".


Некоторое время спустя, преодолев пять лестничных пролетов до кабинета Кирова, Стефанов вытер пот со лба и поднял кулак, чтобы постучать в дверь. Но прежде чем костяшки его пальцев коснулись дерева, дверь распахнулась, и майор Киров, с бледным лицом и глазами, налитыми кровью от недосыпа, навис над ним.


"Вы, должно быть, Стефанов", - сказал он.


Стефанов глубоко вдохнул, готовый дать свой отчет. Но у него так и не было шанса.


"Вы уверены, что это был он?" - требовательно спросил Киров, его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы на кителе.


"Я видел его тело собственными глазами, товарищ майор".


"Я слышал, там был пожар".


"Да, товарищ майор".


"Тело было сожжено".


"Правильно".


"Тогда откуда ты знаешь, что это был Пеккала?"


Стефанов сунул руку в карман своих бриджей и вытащил револьвер "Уэбли", ствол которого погнулся от силы разрывов патронов в цилиндре. Воронение "Уэбли" сгорело, оставив серую матовость необработанной стали. Только латунные ручки, казалось, не пострадали от огня. Он передал оружие Кирову.


Киров уставился на пистолет в изумлении, как будто он не мог понять, какая сила на земле могла довести пистолет Пеккалы до такого состояния.


"Там было еще это", - сказал Стефанов, протягивая остатки пропускной книжки Пеккалы.


Отложив "Уэбли" в сторону, Киров взялся за удостоверение личности. Когда он открыл его, чтобы заглянуть внутрь, пепел Теневого прохода Пеккалы, мерцая, упал на пол. " Больше ничего не было?"


"Ничего, кроме костей. Прошу прощения, товарищ майор."


Киров вздохнул и кивнул.


"С вашего разрешения, товарищ майор, мне нужно успеть на поезд. Меня перевели в 45-й зенитный батальон, и мой транспорт отправляется через полчаса."


"Куда они тебя посылают?" - спросил Киров.


"В город Сталинград, товарищ майор".


"Там ты должен быть в безопасности. После того, через что ты прошел, никто не мог бы тебе в этом отказать."


"Та же мысль приходила в голову и мне", - признался Стефанов.


"Теперь иди, " сказал Киров, " и спасибо тебе".


Стефанов изящно отдал честь, развернулся на каблуках и удалился.


Спускаясь по лестнице, он прошел мимо женщины, поднимавшейся наверх. Она несла сложенный бумажный пакет и термос.


Она была уже на четвертом этаже и слегка запыхалась.


Когда женщина отступила в сторону, чтобы дать ему пройти, Стефанов поймал ее взгляд и почувствовал, как его сердце екнуло в груди. Он почувствовал запах свежих пирожных, которые она несла в пакете. Лук. Грибы. Выпечка. На площадке третьего этажа Стефанов остановился и снова посмотрел на нее, прежде чем спуститься еще на один лестничный пролет.


Она все еще стояла на том же месте, где он прошел мимо нее. Она развернула бумажный пакет и заглядывала в него, как будто беспокоилась, что могла что-то забыть.


То ли она почувствовала пристальный взгляд Стефанова, то ли ей стало интересно, почему тяжелая поступь его ботинок внезапно прекратилась, потому что она посмотрела на него сверху вниз. Она покраснела, улыбнулась и продолжила подниматься по лестнице.


В тот момент Стефанов подумал, что она самая красивая девушка, которую он когда-либо видел. Он задавался вопросом, встретит ли он когда-нибудь девушку, которая принесет ему свежие пирошки, которые она приготовила своими руками. Может быть, подумал он, один из них ждет меня где-нибудь на улицах Сталинграда.


Поднявшись на пятый этаж, Елизавета увидела, что дверь в кабинет Кирова уже открыта. Вместо этого она постучала в дверной косяк и вошла в комнату.


Киров стоял у своего стола, ссутулив плечи и упершись костяшками пальцев в деревянную поверхность. Между его кулаками лежал пистолет Пеккалы и остатки сожженной идентификационной книжки.


"Я слышала о том, что случилось с Пеккалой", - тихо сказала она.


Киров резко вдохнул и поднял голову. Он был так погружен в свои мысли, что не понял, что она была там.


"Новость облетела весь город", - продолжила она. "Пеккала действительно мертв?"


"Они нашли его пистолет, и они нашли его документы". Он поднял идентификационную книжку и позволил ей упасть, оставляя за собой дорожку пепла, обратно на стол. "Но не хватает кусочка, очень важного кусочка".


"Что ты имеешь в виду?" - спросила она.


"Они не нашли глаз. Золотые и эмалевые знаки отличия, подаренные ему царем в день, когда он стал Изумрудным Глазом. Я никогда не видел его без этого. Пистолет, да, и пропускная книжка не имели для него значения, но изумрудный глаз был чем-то священным для Пеккалы. Он никогда бы не захотел расстаться с глазом." Он беспомощно посмотрел на нее. "Я не могу этого понять".


Елизавета подняла бумажный пакет. "Я принес тебе немного ланча, но я не могу остаться. Сержант Гаткина. . Прежде чем она смогла продолжить, зазвонил телефон.


"Я должен ответить на это", - сказал Киров.


"В любом случае, мне пора идти", - сказала она ему, ставя бумажный пакет и термос на его стол.


"Нет", - сказал ей Киров. "Останься. Пожалуйста, останься. К черту сержанта Гаткину. Пообедай со мной. Я уверен, что этот звонок займет всего минуту." Он поднял трубку и прижал ее к уху.


"Держитесь за товарища Сталина!" Пронзительная команда Поскребичева сверлила голову Кирова.


На другом конце провода послышалось дребезжание. "Ты думаешь, это правда?" Голос Сталина эхом разнесся по линии. "Ты действительно веришь, что он мертв?"


"Нет, товарищ Сталин".


"Я тоже", - ответил Сталин.


"Но если Пеккала все еще жив, " возразил Киров, " тогда где он может быть?"


"С этого момента, майор Киров, ваша работа - ответить на этот вопрос. Найди Пеккалу. Верните его в Москву." Затем на линии воцарилась тишина, когда Сталин швырнул трубку.


Голос Сталина все еще звенел у него в ушах, Киров повесил трубку.


" Чего он хотел? " спросила Елизавета.


"Он приказал мне найти Пеккалу".


"Но он мертв! Они уже нашли его тело!"


"Они нашли тело" - да, "но труп был сильно обожжен".


"Тогда как ты объяснишь пистолет? Или его сберкнижка?"


"Я не могу. Я просто не верю, что он мертв."


"О чем ты говоришь? Что он инсценировал собственную смерть? Зачем ему это делать?"


"Я не знаю." Киров уставился поверх крыш города, туда, где золотые шпили Кремля сверкали в лучах послеполуденного солнца. "Но если он где-то там жив, я найду его".


Янтарная комната: временная шкала


1701 - Прусский скульптор Андреас Шлютер, работая с датским резчиком по слоновой кости Готфридом Вольфрамом, создает планы строительства Янтарной комнаты Данцигской гильдией янтарщиков. Идея одобрена и профинансирована королем Пруссии Фридрихом I с намерением установить его в своем дворце в Берлине.


1716 - Фридрих Вильгельм I, сын Фридриха I и известный как Король-солдат, дарит Янтарную комнату русскому царю Петру I в рамках обмена подарками в честь заключения дипломатического договора между двумя странами.


13 января 1717 года - Янтарная комната прибывает в Санкт-Петербург. Петр I не в состоянии собрать конструкцию заново, поэтому она хранится в ящиках в подвале Зимнего дворца.


1717 - Российская императрица Екатерина I приказывает построить Екатерининский дворец в качестве летней резиденции в Пушкине, тогда известном как Царское Село.


1755 - Екатерина Великая приказывает установить Янтарную комнату в Екатерининском дворце.


1763 - Завершена установка Янтарной комнаты в Екатерининском дворце под руководством итальянского архитектора Карло Растрелли.


22 июня 1941 - Начинается вторжение Германии в Советский Союз под кодовым названием операция "Барбаросса".


24 Июня 1941 года - Дворцовые сокровища упаковываются во все доступные контейнеры, включая багаж бывшего царя и, в некоторых случаях, набитые частями одежды царя и царицы.


30 июня 1941 года - железнодорожные вагоны с сокровищами из Екатерининского и Александровского дворцов отправляются в Сибирь. Под руководством Анатолия Урбаняка, советского чиновника, ответственного за эвакуацию произведений искусства и сокровищ из Пушкина, Янтарная комната скрыта под слоями марли и обоев.


24 августа 1941 года - Стены Екатерининского и Александровского дворцов обнажены.


28 августа 1941 года - Подразделения немецкой армии в 10 км к югу от Ленинграда.


1 сентября 1941 года - Ленинград горит.


13 сентября 1941 года - Пушкин под огнем немецкой артиллерии.


17 Сентября 1941 года - Бои между немецкими и советскими войсками на территории Екатерининского и Александровского дворцов.


19 сентября 1941 года - Советские войска выводятся из Пушкина.


с. 21 сентября 1941 года - Янтарная комната обнаружена подразделениями немецкой армии под командованием полковника графа Сольмс-Лаубаха.


с. 30 сентября 1941 года - генерал Эрих Кох приказывает разобрать Янтарную комнату и перенести ее в Прусский музей изящных искусств в Кенигсберге, где она должна быть передана на попечение доктора Альфреда Роде, директора художественных коллекций в музее замка Кенигсберг.


с. 10 ноября 1941 года - Янтарная комната, упакованная в ящики, прибывает в Кенигсберг.


1942-44 - Янтарная комната выставлена на всеобщее обозрение в Королевском замке-музее Кенигсберга.


Март 1944 - Пушкин вновь взят Советской армией.


1 апреля 1945 года - Янтарная комната упакована в ящики в Рыцарском зале Кенигсбергского замка. Были разработаны планы по транспортировке Янтарной комнаты в Саксонию в центральной Германии, подальше от советского наступления, но к тому времени, когда все приготовления были сделаны, поезда для транспортировки ящиков отсутствовали.


9 апреля 1945 года - Советские войска (артиллерийский полк) занимают замок Кенигсберг.


10 апреля 1945 года - генерал Отто Лаш сдает город Кенигсберг Советской армии.


11 апреля 1945 года - Горит замок Кенигсберг. Пожары могли начаться уже 9 апреля.


13 апреля 1945 года - Несмотря на интенсивные поиски в Кенигсберге, советские войска не смогли найти Янтарную комнату.


1945-настоящее время - Многочисленные последующие расследования, как неофициальные, так и спонсируемые советским и восточногерманским правительствами, не смогли обнаружить Янтарную комнату.


Существует множество теорий относительно судьбы Янтарной комнаты:


- Он был разрушен в результате бомбардировки союзниками Кенигсберга в апреле 1945 года.


- Он был уничтожен, когда замок сгорел, оставив после себя лишь мелкие остатки пепла, поскольку янтарь - это смола и сгорает при относительно низкой температуре. Было высказано предположение, что советские власти не понимали, что пепел, найденный в том месте, где, как считалось, был спрятан янтарь, на самом деле был остатками Янтарной комнаты.


- Он был погружен на судно, выходящее из порта Гадыня в 1945 году, но судно было потоплено российскими подводными лодками, патрулировавшими Балтику.


- Он был погружен в водонепроницаемые контейнеры на борту беспилотной подводной лодки с ограниченным запасом топлива и отправлен в Балтийское море. Когда у подводной лодки закончилось топливо, она остановилась на морском дне.


- Янтарь был доставлен на соляную шахту Вильдтенкенд в Вольприхаузене, Германия, и либо был захоронен там в результате взрыва, либо был обнаружен американскими войсками и разграблен.


- Он спрятан в серебряном руднике в 100 км к югу от Берлина.


- Он похоронен в лагуне недалеко от города Неринга в Литве.


- Он спрятан в реке Ориноко в Венесуэле.


1983 - Немецкий столяр Иоганн Энсте обнаруживает сундук, который когда-то был частью инвентаря Янтарной комнаты.


1992 - Немецкая полиция задерживает Ханса Ахтерманна, сына бывшего немецкого офицера, по подозрению в попытке продать через арт-дилера по имени Кайзер одну из флорентийских мозаик, которые когда-то украшали Янтарную комнату. Офицер был сотрудником немецкой армии, ответственным за перемещение Янтарной комнаты из Пушкина в Кенигсберг.


31 мая 2003 - В рамках празднования 300-летия Санкт-Петербурга (бывший Ленинград) открыта Новая Янтарная комната стоимостью 11 350 000 долларов - двадцатилетняя реконструкция оригинала, включающая более 500 000 кусочков янтаря весом более шести тонн, частично финансируемая за счет пожертвования в размере 3,5 миллионов долларов от немецкой компании Ruhrgas. Янтарная комната продолжает принимать тысячи посетителей каждый год.


Сэм Истленд


Архив 17


ТРУДОВОЙ ЛАГЕРЬ БОРОДОК


Долина Красноголяна


Сибирь


Сентябрь 1939


В пещере, глубоко под землей, освещенной жирным пламенем керосиновой лампы, мужчина стоял на коленях в луже, его пустые руки были вытянуты, как будто он ловил капли воды, которые падали через трещины в потолке. Он был тяжело ранен, с глубокими порезами на груди и руках. Самодельный нож, которым он пытался защититься, лежал вне досягаемости позади него. Склонив голову, он в замешательстве уставился на собственное отражение в луже, как человек, который больше не узнает себя .


Перед ним простиралась тень убийцы, который привел его в это место. "Я пришел сюда, чтобы предложить вам причину продолжать жить, " сказал убийца, " и вот как вы мне отплатили?"


Дрожащими, измазанными кровью пальцами мужчина расстегнул пуговицу на кармане рубашки. Он вытащил мятую фотографию группы солдат на лошадях на фоне густого леса. Мужчины наклонились вперед в седлах, ухмыляясь в камеру. "Они - смысл моей жизни".


"И теперь они станут причиной твоей смерти". Медленно, как люди иногда двигаются во сне, убийца подошел к мужчине сзади. Движениями, почти нежными, он схватил мужчину за короткие и грязные волосы, оттягивая его голову назад так, что на шее выступили сухожилия. Затем он вытащил нож из складок своей одежды, перерезал мужчине горло и обнимал его, как любовник, пока его сердце истекало кровью .


"Поскребышев!" - раздался из-за стены голос Иосифа Сталина.


В соседней комнате секретарь Сталина вскочил на ноги. Поскребышев был невысоким, круглолицым мужчиной, лысым, за исключением седой пряди, которая дугой обрамляла его затылок и напоминала венок римского императора. Как и его хозяин, он носил брюки, заправленные в черные ботинки из телячьей кожи, и простую тунику с мандариновым воротником точно такого же коричневато-зеленого оттенка, как гнилые яблоки, которыми два соседских хулигана, Ермаков и Шварц, обычно швыряли в него из своих укрытий по пути юного Поскребышева в школу.


С тех пор как месяц назад началась война, было много подобных вспышек от человека, которого Поскребышев называл Вождем. Босс.


1 сентября 1939 года, в рамках секретного соглашения между Германией и Россией, похороненного в мирном договоре, подписанном между двумя странами и известном как пакт Молотова-Риббентропа, Германия вторглась в Польшу.


Оправданием для вторжения послужило инсценированное нападение на немецкую таможню под названием Хохлинде и на радиоподстанцию Гляйвиц. Тринадцать заключенных из концентрационного лагеря Ораниенбург, полагавших, что их выбрали для участия в пропагандистском фильме, призванном улучшить отношения между немцами и поляками, были вывезены на грузовике в сторону Хохлинде под покровом темноты. Все были одеты в форму польской армии. Заключенные были убеждены, что им предстояло инсценировать встречу немецких и польских войск где-нибудь в лесу на границе между двумя странами.


Сюжет фильма был бы простым. Поначалу обе стороны, каждая из которых не доверяла другой, обнажали оружие. На какой-то мучительный момент может показаться, что на самом деле может начаться перестрелка. Но тогда мужчины признали бы свою общую почву как человеческие существа. Оружие было бы опущено. Сигареты можно было бы обменять. Два патруля разделились бы и растворились обратно в лесу. По завершении фильма заключенным было обещано, что они будут отправлены домой как свободные люди.


Когда они приблизились к Хохлинде, грузовики остановились, и заключенные поделились пайками с сопровождавшим их отрядом охранников СС. Каждому заключенному также была сделана, как ему сказали, прививка от столбняка, в соответствии со стандартной процедурой. Однако шприцы не были заполнены противостолбнячной вакциной. Вместо этого мужчинам ввели синильную кислоту. Через несколько минут все они были мертвы.


После этого тела погрузили обратно на грузовики, и конвой продолжил движение в окрестности Хохлинде, где трупы были сброшены в лесу и расстреляны из немецкого оружия. Тела позже будут выставлены в качестве доказательства того, что польские солдаты начали атаку на немецкой земле.


Тем временем на радиостанции в Глейвице офицер СС по фамилии Науйокс с помощью говорящего по-польски немца прервал регулярную радиопередачу, чтобы объявить, что Глейвиц подвергся нападению польских войск.


В течение нескольких часов немецкие самолеты бомбили Варшаву. На следующий день немецкие танки пересекли польскую границу.


Две недели спустя, в соответствии с секретными положениями Пакта Молотова-Риббентропа, русская армия начала свое собственное вторжение с востока.


Несмотря на то, что уничтожение польских войск было практически гарантировано с самого начала, малейшая неудача - временный отвод, несвоевременная атака, поставки, отправленные не в то место, - приводила Сталина в ярость.


И эта ярость обрушилась сначала на Поскребышева.


"Где он?" - спросил я. Приглушенный голос Сталина прогремел из-за закрытых дверей его кабинета. "Поскребышев!"


"Матерь Божья", - пробормотал Поскребышев, на его лбу уже выступили капельки пота. "Что я натворил на этот раз?"


Правда заключалась в том, что Поскребышев точно знал, что он сделал. Он долгое время страшился этого момента, и теперь, казалось, его преступления наконец настигли его.


Когда его назначили личным секретарем Сталина - самое высокое назначение, на которое мог надеяться такой человек, как Поскребышев, - первое, что он сделал, это подделал документы о переводе товарищей Шварца и Ермакова, двух хулиганов, которым он поклялся однажды отомстить. Документы, скрепленные резиновым факсимиле подписи Сталина, предписывали немедленную отправку этих двух мужчин, одного электрика, а другого плиточника, из их родного города в уютном пригороде Москвы в порт Архангельск, высоко в советской Арктике. Там началось строительство, чтобы превратить замерзшую пустошь вокруг порта в современную военную базу для персонала советского флота и их семей. Ожидалось, что строительство займет много лет. В то же время условия для работников этого проекта были бы крайне примитивными.


Почему такие документы могли появиться в кабинете самого Сталина, было вопросом, который никто никогда не осмелился бы задать. Это была идеальная симметрия мести Поскребышева, осуществленной более чем через тридцать лет после событий, которые привели ее в движение.


В течение недель и месяцев, последовавших за переводом Ермакова и Шварца в Арктику, Поскребышев часто заходил в метеорологическое управление Кремля и справлялся о погоде в Архангельске. Тридцать ниже. Сорок ниже. Иногда даже пятьдесят ниже. Чем хуже были условия, тем больше убеждался Поскребышев в том, что в мире действительно существует справедливость для таких, как он, - вещь, которая казалась невозможной в те дни, когда на него дюжинами сыпались гнилые яблоки, мясистые и пахнущие уксусом.


Сначала его схема казалась надежной, но со временем Поскребышев пришел к пониманию, что ничего подобного не существует. Он смирился с тем фактом, что рано или поздно его разоблачат.


Двойные двери распахнулись, и Сталин ворвался в приемную.


В этом кошмаре наяву Поскребышеву показалось, что Сталин, одетый в свою коричневато-зеленую тунику, превратился в одно из тех яблок, которые так умело бросали товарищи Шварц и Ермаков.


"Где он?" - закричал Сталин, подбегая к Поскребышеву. "Где этот бессердечный тролль?"


"Я здесь, товарищ Сталин", - ответил Поскребышев, выпучив глаза от страха.


Глаза Сталина сузились. "Что?" - спросил я.


"Я здесь, товарищ Сталин!" - крикнул Поскребышев, его голос повысился до рева слепого повиновения.


"Ты что, совсем с ума сошел?" потребовал Сталин, положив костяшки пальцев на стол Поскребышева и наклоняясь вперед, пока их лица не оказались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. "Я ищу Пеккалу!"


"Вы нашли его", - сказал голос.


Поскребышев обернулся. Он увидел мужчину, стоящего в дверях внешнего офиса. Ни он, ни Сталин не слышали, как он вошел в комнату.


Пеккала был высоким и широкоплечим, с прямым носом и крепкими белыми зубами. В его коротких темных волосах пробивалась преждевременная седина. Его глаза были отмечены странным серебристым оттенком, который люди замечали, только когда он смотрел прямо на них. На нем было пальто длиной до колен из черной шерсти с воротником цвета мандарина и потайными пуговицами, которые застегивались на левой стороне груди. Его ботинки до щиколоток, тоже черные, были на двойной подошве и начищены до блеска. Он стоял, заложив руки за спину, в форме револьвера в наплечной кобуре, едва заметной под тяжелой тканью его пальто.


Гнев Сталина рассеялся так же внезапно, как и появился. Теперь улыбка расползлась по его лицу, сузив глаза. "Пеккала!" - сказал он, прорычав имя. "У меня есть для тебя работа".


Когда двое мужчин исчезли в кабинете Сталина и дверь за ними тихо закрылась, остатки страха в мозгу Поскребышева были все еще слишком сильны, чтобы позволить ему почувствовать облегчение. Возможно, позже это придет. На данный момент все, что он испытал, - это роскошь перевести дыхание и непреодолимое любопытство узнать прогноз погоды в Архангельске.


Сталин, сидя за своим столом в кресле с кожаной спинкой, тщательно набивал трубку кусочками балканского табака медового цвета.


По другую сторону стола не было стула, поэтому Пеккале пришлось стоять, пока он ждал, пока мужчина завершит свой ритуал.


В течение этого времени единственным звуком в комнате был сухой шелест дыхания Сталина, когда он держал спичку над чашечкой трубки и поджигал табак. Как только это было сделано, он помахал спичкой и бросил тлеющую палочку в латунную пепельницу. Мягкий, сладкий запах табака поплыл по комнате. Наконец, Сталин заговорил. "Я отправляю тебя обратно в Сибирь".


Эти слова поразили Пеккалу, как пощечина. Сначала он был слишком потрясен, чтобы ответить.


"Хотя и не в качестве заключенного", - продолжил Сталин. "Официально нет. В вашем старом лагере произошло убийство. Бородок."


"При всем уважении, товарищ Сталин, в этом месте, должно быть, каждый день недели происходят убийства".


"Это привлекло мое внимание". Сталин, казалось, был поглощен пепельницей, передвигая ее с одной стороны своего стола на другую, а затем возвращая на прежнее место. "Вы помните полковника Колчака?"


"Конечно, я помню его!"


Слова Сталина вернули Пеккалу к тоскливой дождливой ночи в марте 1917 года, как раз перед тем, как царь отошел от власти.


Его разбудил топот лошадей, проезжавших по гравийной дороге за окном его спальни. В годы своей работы следователем по особым поручениям при царе Пеккала жил в небольшом коттедже на территории императорского поместья, известного как Царское Село, на окраине Санкт-Петербурга. Живя рядом со старыми конюшнями для пенсионеров, Пеккала привык к шуму проезжающих мимо лошадей, но не в это время ночи .


Заглянув сквозь занавески, Пеккала мельком увидел темную процессию фургонов, всего три, каждый из которых был нагружен деревянными ящиками с веревочными ручками, напоминающими ящики для боеприпасов. Он насчитал двадцать пять ящиков на каждом фургоне .


У одного из этих вагонов раскололось колесо, сбросив груз. Теперь солдаты слонялись вокруг, складывая тяжелые ящики на обочине тропинки. Другие были заняты тем, что пытались снять колесо, чтобы установить на него запасное .


Пеккала открыл дверь и вышел в темноту .


"Вот ты где!" - произнес голос. "Извините, что разбудил вас".


Пеккала обернулся и увидел мужчину, одетого в плотно сшитую форму и двигавшегося слегка кривоногой походкой кавалерийского офицера. Его лицо было свирепым и худым, над ним доминировали жестко навощенные усы. Пеккала мгновенно узнал полковника Колчака, человека, чье социальное положение в рядах русской знати в сочетании с абсолютной безжалостностью характера снискало ему благосклонность царя .


Обнаружив Колчака здесь, среди всех этих коробок, Пеккала внезапно понял, на что он смотрит. Теперь, когда началась революция, царское золото эвакуировалось в безопасное место. Задание было дано полковнику Колчаку, который в компании пятидесяти тщательно отобранных людей должен был перевезти сокровище в Сибирь .


Пеккала знал, что приказ Колчака состоял в том, чтобы следовать по маршруту Транссибирской магистрали и соединиться со своим дядей, Александром Васильевичем Колчаком, адмиралом Царского Тихоокеанского флота во Владивостоке, который затем возьмет на себя управление золотом. Адмирал формировал армию из антибольшевистских сил. Ходили слухи, что он планировал провозгласить независимость всей Сибири .


Приказ начать транспортировку золота должен был быть отдан за несколько недель, если не месяцев до этого, но Пеккала лично убедился, что, несмотря на все предупреждающие признаки того, что Революция вскоре сокрушит их, Романовы предпочли поверить, что это невозможно. Теперь революционная гвардия контролировала Санкт-Петербург: наступление на Царское Село было только вопросом времени .


"Отправляетесь в путь?" - спросил Колчак, пожимая Пеккале руку.


"Скоро", - ответил Пеккала. "Все, что мне нужно сделать, это собрать свою сумку".


"Путешествует налегке", - заметил Колчак. Он пытался казаться веселым, но гнев из-за этой задержки проник в его голос .


"Для тебя это не так", - ответил Пеккала, взглянув на фургоны.


"Действительно, нет", - вздохнул Колчак. Резким приказом он отправил две исправные повозки вперед, оставшись позади, чтобы наблюдать за ремонтом третьей .


Прошел еще час, прежде чем сломанное колесо, наконец, было заменено. Когда двое солдат поднимали ящики обратно на повозку, одна из веревочных ручек оборвалась. Коробка выскользнула у них из рук, содержимое золотых слитков рассыпалось по земле .


"Будьте вы прокляты!" - крикнул Колчак солдатам. Затем он повернулся к Пеккале. "Предполагается, что я должен перевезти все это на другой конец страны. Как я могу выполнить свою задачу, если эти повозки не могут даже выехать с территории императорского поместья?"


"Тебе предстоит много работы", - согласился Пеккала.


"То, чему вы являетесь свидетелями, " резко сказал Колчак, - является окончательным доказательством того, что известному нам миру приходит конец. Такие люди, как мы, должны теперь заботиться о собственном выживании "


Когда последняя повозка укатила в темноту, Колчак снова взобрался на свою лошадь. "Мы должны научиться быть терпеливыми", - сказал он Пеккале. "Однажды мы отомстим за то, что эти ублюдки собираются сделать со всем, что мы любим. Эта битва не окончена, Пеккала."


"А вы помните, что стало с экспедицией Колчака?" - спросил Сталин.


"Да", - ответил Пеккала. "Почти сразу после начала экспедиции Колчак узнал, что информатор выдал его большевикам. Предполагая, что Колчак направится на территорию, удерживаемую его дядей, большевики послали свою собственную кавалерию, чтобы перехватить экспедицию до того, как она достигнет Сибири. Как только Колчак понял, что за ним следят, и поскольку вагоны, перевозившие золото, замедляли его продвижение, он решил оставить золото в городе Казани, когда он проезжал через нее по пути в Сибирь. Золото было позже извлечено из тайника антибольшевистскими силами Чехословацкого легиона, которые также направлялись во Владивосток."


Сталин кивнул. "Продолжай".


"Зимой 1918 года войска Чешского легиона под командованием генерала Гайды присоединились к Белой русской армии адмирала. Весной 1919 года они начали наступление на красных со своей базы в Сибири."


"Но наступление застопорилось, не так ли?"


"Да, " согласился Пеккала, " и к ноябрю того же года адмирал был вынужден оставить свою столицу в Омске. Всю ту зиму чешские и бело-русские войска отступали на восток, к Владивостоку. Там они надеялись сесть на корабли, которые вывезут их из страны. Они захватили несколько поездов, некоторые из них были специально бронированы, и двигались по Транссибирской железной дороге. К январю 1920 года они все еще были далеко от побережья. Видя, что его положение безнадежно, адмирал Колчак отошел от власти. С тех пор он был помещен под охрану Шестого Чехословацкого стрелкового полка под командованием генерала Янина. Чехи стали ответственными за безопасность адмирала, когда тот продолжил свой путь во Владивосток ".


"И что произошло потом?"


"Вы знаете, что произошло, товарищ Сталин. Почему ты спрашиваешь меня сейчас?"


Сталин медленно провел рукой перед лицом. "Сделай мне приятное, Пеккала. Что произошло дальше?"


"Очень хорошо", - вздохнул Пеккала. "Когда чешская железнодорожная колонна достигла города Иркутска, они были остановлены вооруженными членами Социалистического политического центра, которые потребовали, чтобы они выдали адмирала Колчака в обмен на то, что им разрешат проехать".


"А чего еще они хотели, эти социалисты?"


"Золото", - ответил Пеккала. "В частности, Имперские резервы, которые все еще охранялись чехами".


"И что они сделали, эти чехи из Шестого стрелкового полка?"


"Они передали золото вместе с адмиралом Колчаком".


"Почему?"


"Социалистический центр заминировал туннели вокруг озера Байкал. Если бы они решили взорвать туннели, чехи никогда бы не прорвались. Передача Колчака и золота была их единственной надеждой добраться до Владивостока".


"А что стало с адмиралом Колчаком, правителем Сибири?"


"30 января 1920 года адмирал был казнен большевиками".


"А что насчет его племянника, полковника?"


"Красная кавалерия, наконец, настигла его. После трехдневного боя выжившие участники экспедиции сдались. Среди захваченных в плен был сам полковник Колчак."


К тому времени в Санкт-Петербурге, на другом конце страны, Пеккала также был взят в плен революционерами. Оба мужчины оказались в Бутырской тюрьме, хотя поначалу ни один из них не знал о местонахождении другого.


"И, конечно, " заметил Сталин, " вы помните, что произошло в Бутырке?"


"Помнишь?" - выплюнул Пеккала. "Ты думаешь, я когда-нибудь смогу забыть?"


После нескольких месяцев пыток и одиночного заключения тюремные охранники по-лягушачьи спустили Пеккалу по спиральным каменным ступеням старой крепости Бутырка в подвал. Зная, что эти пещеры, в которых когда-то хранилась одна из лучших в мире коллекций вин, теперь служили камерами казни для врагов государства, он полностью ожидал, что там его убьют .


Пеккала почувствовал облегчение от того, что время его страданий почти закончилось. В чем-то, напоминающем жест сострадания, некоторых осужденных даже расстреливали до того, как они спускались по лестнице, чтобы свести к минимуму ужас их казни. Пеккала поймал себя на том, что надеется, что, возможно, заслужил такую быструю кончину, но когда они спустились вниз по лестнице, охранники привели его в комнату, уже занятую несколькими мужчинами, одетыми в гимнастерки, темно-синие брюки и сапоги для верховой езды до колен Войск государственной безопасности .


Был также третий мужчина, едва ли похожий на человеческую фигуру, съежившийся обнаженный в углу. Тело мужчины представляло собой массу электрических ожогов и ушибов .


Этим человеком был полковник Колчак .


Приговор был зачитан комиссаром Дзугашвили, тем самым человеком, который был ответственен за недели жестоких допросов Пеккалы .


В последние секунды своей жизни Колчак крикнул Пеккале: "Передайте Его Величеству царю, что я им ничего не сказал".


Прежде чем последнее слово слетело с его губ, люди из НКВД открыли огонь. Грохот выстрелов был оглушительным в замкнутом пространстве камеры. Когда стрельба наконец прекратилась, Дзугашвили выступил вперед, приставил дуло к правому глазу Колчака и всадил еще одну пулю в голову Колчака .


Теперь перед Пеккалой сидел Дзугашвили. Иосиф Дзугашвили, сменивший свое имя на Сталин - Человек из стали, - как это было модно у ранних большевиков.


"Знаешь, Пеккала, память может быть обманчивой. Даже твой."


"Что вы имеете в виду?"


Сталин задумчиво попыхивал своей трубкой. "Человек, которого вы считали полковником Колчаком, человек, которого я также считал Колчаком, оказывается, был самозванцем".


Хотя Пеккала был удивлен, услышав это, он знал, что это не выходит за рамки возможного. У самого царя было полдюжины двойников, которые заменяли его во времена опасности и которые, в некоторых случаях, заплатили за это занятие своими жизнями. Для кого-то столь важного для царя, как полковник Колчак, не казалось невероятным, что для него также был найден двойник.


"Какое это имеет отношение к убийству в Бородке?"


"Жертвой был человек по имени Исаак Рябов, бывший капитан Императорской кавалерии и один из последних выживших участников экспедиции Колчака, все еще находящихся в плену при Бородке. Рябов обратился к коменданту лагеря с предложением раскрыть местонахождение полковника Колчака в обмен на разрешение выйти на свободу. Но кто-то добрался до него первым."


"Рябов вполне мог знать, где Колчак скрывался двадцать лет назад, но с тех пор полковник мог отправиться в любую точку мира. Вы действительно думаете, что информация Рябова все еще была точной?"


"Это возможность, которую я не могу позволить себе упускать из виду". Сталин вынул трубку и положил ее в пепельницу на своем столе. Затем он откинулся на спинку стула и соединил кончики пальцев вместе. "Как вы думаете, полковник Колчак когда-нибудь простил чехов за то, что они отдали его дядю на казнь?"


"Я сомневаюсь в этом. Из того, что я знал о Колчаке, прощение не казалось мне одной из его добродетелей. Лично я думаю, что у чехов не было выбора".


"Я согласен". Сталин кивнул. "Но что касается полковника Колчака, то задачей легиона была защита его дяди, а также золота. Для такого человека, как он, не имеет значения, умер ли каждый из них, выполняя этот долг ".


"И откуда ты знаешь, что он думает?"


"Я не знаю. Я только говорю вам, что бы я подумал, будь я полковником Колчаком. И я также говорю вам, что когда такой человек, как Колчак, думает о мести, он подожжет мир, прежде чем сможет быть удовлетворен ".


"Даже если Колчака удастся найти", - сказал Пеккала, "конечно, он не представляет угрозы. В конце концов, он всего лишь один человек."


"Меня это не утешает. Один человек все еще может быть опасен. Я знаю, потому что я всего лишь один человек, и я очень опасен. И когда я вижу в другом мужчине те качества, которые я также признаю в себе, я знаю, что не могу игнорировать его. У нас с тобой странный союз, Пеккала. В нашем мышлении мы противоположны почти во всех отношениях. Но единственное место, где наши идеи пересекаются, - это борьба за выживание нашей страны. Это причина, по которой вы не умерли в тот день в подвале Бутырской тюрьмы. Но Колчак не такой, как вы. И именно поэтому я приговорил его к смерти - или, во всяком случае, попытался это сделать."


"Если это просто вендетта против человека, которого вы пытались убить, но не смогли, отправьте одного из ваших убийц на его поиски. Меня можно было бы лучше использовать в других делах ".


"Возможно, вы правы, но если мои инстинкты верны, что Колчак представляет угрозу для этой страны ..."


"Тогда я отдам его в руки правосудия", - перебил Пеккала.


"И именно поэтому я посылаю вас вместо кого-то другого". Говоря это, Сталин подвинул папку Рябова через стол к Пеккале. Внутри этой папки была бы каждая крупица информации, которую советской разведке удалось собрать о Рябове - все, от его группы крови до выбора сигарет и книг, которые он брал в библиотеке. "Ваше расследование должно проводиться в строжайшей тайне. Как только вы прибудете в Бородок, если среди заключенных просочится слух, что вы работаете на Бюро специальных операций, я потеряю не только убийцу Рябова, но и вас ".


"Возможно, мне придется привлечь к этому расследованию майора Кирова".


Сталин великодушно развел руками. "Понял, и коменданту лагеря также было поручено оказать вам любую посильную помощь. Тело, а также орудие убийства будут у него, пока вы не прибудете в лагерь."


"Кто там сейчас главный?"


"Тот же человек, который управлял этим, когда вы были там".


"Кленовкин?" В сознании Пеккалы всплыл образ худощавого мужчины с покатыми плечами и черными волосами, подстриженными так коротко, что они торчали из его черепа, как иглы дикобраза. Пеккала встречался с ним только один раз, когда он впервые прибыл в лагерь.


Вызвав Пеккалу в свой кабинет, Кленовкин не поднял глаз, когда Пеккала вошел в комнату. Все, что он сказал, было: "Снимай свою кепку, когда находишься в моем присутствии". Затем он занялся чтением дела заключенного Пеккалы, аккуратно переворачивая большие желтые страницы, каждая с красной диагональной полосой в верхнем правом углу .


Наконец Кленовкин закрыл файл и поднял голову, прищурившись на Пеккалу сквозь очки без оправы. "Мы все так или иначе отпали от благодати", - сказал он. В его голосе был такой резонанс, как будто он обращался к толпе, а не к одному человеку. "Только что прочитав твою историю, осужденный Пеккала, я вижу, что ты пал дальше, чем большинство".


В те первые годы большевистского правительства в Бородке находилось так много заключенных из-за их лояльности Николаю II, что человек с репутацией Пеккалы как самого доверенного слуги царя мог легко привести к восстанию в лагере. Решением Кленовкина было поместить Пеккалу как можно дальше от других заключенных .


"Ты - болезнь", - сказал Кленовкин Пеккале. "Я не позволю вам заражать моих заключенных. Проще всего было бы пристрелить тебя, но, к сожалению, мне не разрешено этого делать. Из твоего существования должна быть извлечена какая-то польза, прежде чем мы предадим тебя забвению".


Пеккала уставился на мужчину. Даже в течение месяцев жестоких допросов, предшествовавших его отправке в Сибирь, он никогда не чувствовал себя таким беспомощным, как в тот момент .


"Я отправляю вас в пустыню", - продолжил Кленовкин. "Ты станешь разметчиком деревьев в долине Краснаголяна, работа, которую ни один мужчина не занимал дольше шести месяцев".


"Почему бы и нет?"


"Потому что никто не живет так долго".


Работая в одиночку, без шанса на побег и вдали от любого человеческого контакта, древоточцы умерли от воздействия, голода и одиночества. Тех, кто заблудился или упал и сломал ногу, обычно съедали волки. Разметка деревьев была единственным заданием в Бородке, которое, как говорили, было хуже смертного приговора .


Провизию для него оставляли три раза в год в конце лесовозной дороги. Керосин. Мясные консервы. Гвозди. В остальном ему приходилось заботиться о себе самому. Его единственной задачей, помимо выживания, было пометить красной краской те деревья, которые были готовы к рубке заключенными лагеря. За неимением кистей Пеккала обмакнул пальцы в алую краску и нанес свой отпечаток на стволы. К тому времени, когда прибудут бригады лесозаготовителей, Пеккалы уже не будет. Красные отпечатки ладоней стали для большинства заключенных единственным его следом, который они когда-либо видели .


Лишь изредка его замечали бригады лесозаготовителей, которые приходили рубить лес. То, что они увидели, было существом, в котором едва можно было распознать человека. С коркой красной краски, которая забрызгала его тюремную одежду, и длинными волосами, обрамлявшими его лицо, он напоминал зверя, с которого сняли шкуру и оставили умирать. Его окружали дикие слухи - что он был пожирателем человеческой плоти, что он носил наплечник, сделанный из костей тех, кто исчез в лесу, что он носил дубинку, конец которой был утыкан человеческими зубами, что он носил скальпы, сшитые вместе в виде шапки .


Они называли его человеком с окровавленными руками .


К тому времени, когда информация о его личности просочилась среди заключенных, они предположили, что он уже мертв .


Но шесть месяцев спустя, к удивлению Кленовкина, Пеккала был все еще жив. И он остался жив .


Когда молодой лейтенант Киров прибыл, чтобы отозвать его обратно на службу в Бюро специальных операций, Пеккала прожил в лесу девять лет, дольше, чем любой другой древоточец в истории системы ГУЛАГ .


Засунув досье Рябова в карман пальто, Пеккала повернулся, чтобы уйти.


"Еще кое-что, прежде чем вы уйдете", - сказал Сталин.


Пеккала снова повернулся. "Да?"


Наклонившись к своему креслу, Сталин взял маленькую хозяйственную сумку и протянул ее Пеккале. "Твоя одежда для путешествия".


Пеккала заглянул внутрь и увидел то, что на первый взгляд показалось какими-то грязными, розовато-серыми тряпками. Он вытащил тонкую рубашку пижамного типа и узнал стандартную тюремную униформу. Дрожь прошла по его телу, когда он вспомнил, когда в последний раз надевал подобную одежду.


В этот момент открылась дверь, и вошел Поскребышев. Он сделал два шага вперед, остановился и щелкнул каблуками. "Товарищ Сталин, осмелюсь доложить, что Польша капитулировала".


Сталин кивнул и ничего не сказал.


"Я также прошу сообщить вам, что Катынская операция началась", - продолжил Поскребышев.


Единственным ответом Сталина был сердитый взгляд.


"Ты просил меня сказать тебе..."


"Убирайся", - тихо сказал Сталин.


Каблуки Поскребышева еще раз стукнули друг о друга, затем он повернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой двойные двери с едва слышным щелчком замка.


"Катынская операция?" - спросил Пеккала.


"Для вас было бы лучше не знать, " ответил Сталин, " но поскольку для этого уже слишком поздно, позвольте мне ответить на ваш вопрос своим собственным вопросом. Предположим, вы были офицером польской армии, что вы сдались и были взяты в плен. Допустим, с вами хорошо обращались. Вы были размещены. Тебя накормили."


"Что именно вы хотите знать, товарищ Сталин?"


"Допустим, я предлагаю вам выбор: либо место в Красной Армии, либо возможность вернуться домой в качестве гражданского лица".


"Они предпочтут отправиться домой", - сказал Пеккала.


"Да", - ответил Сталин. "Большинство из них так и сделали".


"Но они никогда не прибудут, не так ли?"


"Нет".


В своем воображении Пеккала мог видеть этих офицеров, закутанных в таинственные коричневые шинели польской армии, со связанными за спиной медной проволокой руками. Одного за другим солдаты НКВД подталкивали их к краю огромной ямы, вырытой в оранжево-коричневой почве леса на востоке Польши. Стволами своих пистолетов люди из НКВД срывали шапки со своих заключенных, отправляя их в яму внизу. Поскольку каждый польский офицер был убит выстрелом в затылок, он упал лицом в яму, на тела тех, кто был убит раньше.


Сколько их было? Пеккала задумался. Сотни? Тысячи?


К ночи яму должны были засыпать.


В течение нескольких недель из вытоптанной почвы поднимались крошечные ростки травы.


Однако Пеккала узнал одну вещь. Ничто не остается похороненным навсегда.


"Вы не ответили на мой вопрос", - сказал Сталин. "Я спросил, что ты будешь делать. Не они."


"Я бы понял, что у меня не было выбора", - ответил Пеккала.


Взмахом руки, похожим на косу, Сталин отмел слова Пеккалы. "Но я действительно дал им выбор!"


"Нет, товарищ Сталин, вы этого не делали".


Сталин улыбнулся. "Вот почему ты выжил, и почему те другие люди не выживут".


Как только Пеккала ушел, Сталин нажал кнопку внутренней связи. "Поскребышев!"


"Да, товарищ Сталин".


"Все сообщения между Пеккалой и майором Кировым должны быть перехвачены".


"Конечно".


"Что бы ни сказал Пеккала, я хочу прочитать это до того, как это сделает Киров. Я не хочу, чтобы от меня скрывали секреты ".


"Нет, товарищ Сталин", - сказал Поскребышев, и свежий слой пота скользнул по его ладоням.


Кнопка внутренней связи оставалась включенной, нашептывая помехи в уши Сталина. "Есть что-нибудь еще, Поскребышев?"


"Почему ты позволяешь Пеккале так с тобой разговаривать? Так неуважительно?" С годами Поскребышев продвинулся до той стадии, когда он мог время от времени высказывать Боссу непрошеное мнение, хотя и в самых почтительных тонах. Но то, как Пеккала разговаривал со Сталиным, вызвало спазмы в кишечнике у Поскребышева. Еще более удивительным для него был тот факт, что Сталин позволил Пеккале выйти сухим из воды. Задавая такой вопрос, Поскребышев прекрасно осознавал, что переступил границы дозволенного. Если бы ответом на его вопрос был поток непристойностей из соседней комнаты, он знал, что ему пришлось бы винить только себя. Тем не менее, он просто должен был знать.


"Причина, по которой я терплю его наглость - в отличие, например, от твоей, Поскребышев, - заключается в том, что Пеккала - единственный известный мне человек, который не убил бы меня за шанс править этой страной".


"Конечно, это неправда, товарищ Сталин!" - запротестовал Поскребышев, прекрасно зная, что, было это правдой или нет, имело значение то, что Сталин в это верил.


"Спроси себя, Поскребышев - что бы ты сделал, чтобы сидеть там, где я сижу сейчас?"


В голове Поскребышева промелькнул образ самого себя за столом Сталина, курящего сталинские сигареты и издевающегося над собственной секретаршей. В тот момент Поскребышев знал, что, несмотря на все свои заявления о лояльности, он выпотрошил бы Сталина, как рыбу, за шанс занять место лидера.


Час спустя, когда последние лучи заката заблестели на покрытых льдом телеграфных проводах, потрепанный штабной автомобиль Пеккалы "Эмка", которым управлял его помощник, майор Киров, въехал на железнодорожную станцию у отметки 17 мили на Московском шоссе. У железнодорожной станции не было названия. Он был известен просто как V-4, и единственными поездами, отправлявшимися из этого места, были транспорты с заключенными, направлявшиеся в ГУЛАГ.


Каким бы мучительным ни обещало быть путешествие, Пеккала знал, что путешествовать в качестве осужденного необходимо, чтобы защитить легенду о том, что он попал в немилость к Сталину и получил двадцатилетний срок за неуказанные преступления против государства.


Майор Киров притормозил за несколькими пустыми товарными вагонами, заглушил двигатель и выглянул через железнодорожную станцию, где заключенные сгрудились у вагонов, которые вскоре должны были их увезти.


"Вы все еще можете отменить это, инспектор".


"Ты знаешь, что это невозможно".


"Они не имеют права отправлять вас обратно в то место, даже если это для проведения расследования".


"Нет никаких "они", Киров. Приказ исходил непосредственно от Сталина".


"Тогда он должен был, по крайней мере, дать тебе время изучить соответствующие файлы".


"Это не имело бы никакого значения", - ответил Пеккала. "Досье жертвы неполное. Там была только одна страница. Остальное, должно быть, затерялось где-то в архивах НКВД. В результате я почти ничего не знаю о человеке, расследовать смерть которого меня послали".


Раздался свисток поезда, и заключенные начали подниматься на борт.


"Пришло время", - сказал Пеккала. "Но сначала, мне нужно, чтобы ты кое о чем позаботился, пока меня не будет". В руку Кирова Пеккала уронил тяжелый золотой диск шириной с его мизинец. По центру шла полоса белой эмалированной инкрустации, которая начиналась с точки, расширялась, пока не заняла половину диска, и снова сужалась до точки на другой стороне. В середину белой эмали был вделан большой круглый изумруд. Вместе элементы образовали безошибочно узнаваемую форму глаза.


Пеккала уже два года работал царским следователем по особым поручениям, когда однажды вечером царь вызвал его в Александровский дворец, свою резиденцию в Царскосельском поместье .


Войдя в кабинет царя, Пеккала обнаружил его сидящим в кресле у окна. Он испытал облегчение от того, что царь не встал. По опыту Пеккалы, если бы царь оставался сидеть, когда входил в комнату, встреча прошла бы хорошо. Однако, если царь поднимался на ноги, Пеккала мог быть уверен, что этот человек уже потерял самообладание .


Рядом с царским креслом стоял маленький столик, на котором горела свеча. Это был единственный источник света в комнате, и в этом светящемся бассейне царь, казалось, плавал как мираж .


Своими мягкими голубыми глазами царь рассматривал Пеккалу. "Я решил, что званию специального следователя недостает", - он покрутил рукой в воздухе, словно когтем ракушки, несущейся по океанскому течению, - " серьезности вашего положения. В моей полиции есть и другие специальные следователи, но никогда раньше не было должности, подобной вашей. Именно мой дед создал жандармерию, а мой отец учредил Охрану. Но ты - мое творение, для которого я также заказал соответствующий символ твоего ранга".


Именно тогда царь подарил Пеккале медальон, который вскоре принес ему титул "Изумрудный глаз".


Царь поднялся со своего кресла и, взяв значок с бархатной подушечки, приколол его к ткани под правым лацканом пиджака Пеккалы. "Как мой личный следователь, вы будете обладать абсолютной властью при выполнении своих обязанностей. От вас не могут быть утаены никакие секреты. Нет документов, которые вы не могли бы просмотреть по запросу. Нет такой двери, в которую вы не могли бы войти без предупреждения. Вы можете заказать любой вид транспорта на месте, если сочтете это необходимым. Вы вольны приходить и уходить, куда вам заблагорассудится и когда вам заблагорассудится. Вы можете арестовать любого, кого вы подозреваете виновным в преступлении. Даже я."


"Превосходительство..."


Царь поднял руку, призывая его к молчанию. "Исключений быть не может, Пеккала. В противном случае все это бессмысленно. Я вверяю вам безопасность этой страны, а также свою жизнь и жизни моей семьи ". Царь сделал паузу. "Что подводит нас к содержимому этого ящика".


Из большого футляра красного дерева, стоявшего рядом с его креслом, царь достал револьвер "Уэбли" с медной рукояткой .


"Это подарил мне мой двоюродный брат Джордж V."


Пеккала видел их совместную фотографию, висевшую на стене царского кабинета - король Англии и царь России, два самых могущественных человека в мире. Двое мужчин выглядели почти одинаково. Выражения их лиц были одинаковыми, формы их голов, бороды, рты, носы и уши были одинаковыми. Разница была только в их глазах - у короля они выглядели более круглыми, чем у царя .


"Продолжай". Царь протянул пистолет. "Возьми это".


Оружие было тяжелым, но хорошо сбалансированным. Его латунные рукоятки казались холодными под ладонью Пеккалы. "Это очень хорошо, ваше превосходительство, но вы знаете, как я отношусь к подаркам".


"Кто что-нибудь говорил о подарке? Это и значок - инструменты твоего ремесла, Пеккала. Я выдаю их вам так же, как любому солдату в армии выдают то, что ему нужно для его работы ".


Теперь Киров сомкнул пальцы вокруг значка. "Я хорошо позабочусь об этом, пока вы не вернетесь, инспектор".


"Уэбли" в ящике моего стола, " добавил Пеккала, - хотя я знаю, что вы более неравнодушны к своему "Токареву".


"Я больше ничего не могу сделать, инспектор?"


"Вполне может быть, - ответил он, - но я не узнаю, пока не доберусь до Бородока".


"Как я буду поддерживать с вами связь?"


"Телеграммой через коменданта лагеря, майора Кленовкина. Он позаботится о том, чтобы я получал любые сообщения ".


Двое мужчин пожали друг другу руки.


"Увидимся на другой стороне", - сказал Киров, произнося традиционное прощание.


"Конечно, так и будет, майор Киров".


Когда Пеккала пересекал железнодорожную станцию, направляясь к группе заключенных, его заметил главный машинист поезда, человек по имени Филипп Демидов.


Демидов был братом Анны Демидовой, фрейлины царицы Александры, которая была убита в июле 1918 года агентами большевистской секретной службы, ЧК, в ходе тех же казней, которые унесли жизни царя, его жены и пятерых детей.


За несколько лет до своей смерти Анна Демидова добилась для своего брата должности царского шофера, которую он занимал до тех пор, пока персонал в Царском Селе не был уволен в марте 1917 года. Сразу после этого Демидов перешел на работу в Государственные железные дороги и с тех пор работал на них.


В бытность свою шофером Демидов часто видел, как Пеккала приходил и уходил со встреч с царем. Однажды он привез Пеккалу в город Санкт-Петербург на испано-сюизском седане Альфонсо XIII императора. Однажды, случайно, он даже сел рядом с Пеккалой в ресторане, где инспектор обычно ел в основном, - грубом и простом заведении под названием "Кафе Тильзит", где посетители ели из глиняных мисок за длинными столами из голого дерева.


Демидов, обладавший хорошей памятью на лица, воспользовался случаем, чтобы внимательно изучить инспектора. Вид Изумрудного Глаза среди этих обычных преступников пересилил все его инстинкты самосохранения. Он слез с паровоза и быстро зашагал к Пеккале.


"Демидов!" - ахнул он, мгновенно узнав бывшего шофера.


"Инспектор, " ответил главный инженер, " вы должны немедленно пройти со мной".


Чего Демидов надеялся добиться этой встречей, Пеккала понятия не имел, но теперь было слишком поздно, поскольку последние осужденные уже поднимались на борт. Он никак не мог присоединиться к ним, не привлекая к себе внимания. Итак, вместо того, чтобы подвергать опасности свое прикрытие, Пеккала последовал за Демидовым в тень.


"Заключенные на борту этого поезда идут навстречу своей смерти". Хриплый шепот Демидова прорезал морозный воздух. "Я не могу позволить, чтобы это случилось с тобой".


"Я не могу объяснить вам почему, " ответил Пеккала, " но так или иначе, я должен попасть на борт этого поезда".


Спина Демидова выпрямилась, когда он осознал свою ошибку. "Боже мой, что я наделал?"


"Ничего такого, что нельзя было бы исправить".


"Чего бы это ни стоило, - поклялся Демидов, - считайте, что это сделано, инспектор".


К тому времени, когда ETAP-1889, наконец, отбыл, солнце уже село. Пеккала стоял с Демидовым у пульта управления двигателем, когда огромный циклопический глаз фары локомотива прорезал путь в темноте.


Автоколонна насчитывала более пятидесяти повозок. Каждый был рассчитан либо на сорок человек, либо на восемь лошадей, по образцу, использовавшемуся французской армией во время Великой войны. Французские фургоны иногда вмещали до шестидесяти человек, но вагоны ETAP-1889 теперь вмещали по восемьдесят человек в каждом, что означало, что в течение всего десятидневного путешествия в Сибирь все будут вынуждены стоять.


"Где находится следующая станция?" Пеккале приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот локомотива.


"Примерно в десяти километрах вниз по линии есть пересадочный узел под названием Шатура, но мы не собираемся там останавливаться".


"Есть ли какой-нибудь способ остановить поезд на этом перекрестке?"


Демидов на мгновение задумался. "Я мог бы сказать им, что у нас перегреваются тормоза. Для этого потребуется визуальный осмотр колес. Процесс занял бы около двадцати минут."


"Хорошо", - сказал Пеккала. "Это все время, которое мне нужно".


Начальник станции V-4, Эдвард Касинец, ранее в тот день был проинформирован о том, что следует ожидать прибытия специального заключенного для конвоирования ЭТАП-1889. Конвой должен был пройти через Свердловск, Петропавловск и Омск, направляясь в долину Красноголяна, в самые дальние уголки Сибири.


Иногда через заиндевевшие окна своего кабинета Касинец наблюдал за процессией заключенных, которых под острием штыка загоняли в вагоны, одетых только в тонкие хлопчатобумажные пижамы, выданные им в тюрьмах Бутырки и Лубянки. Казинек попытался бы отобрать тех, кто, по его мнению, мог бы пережить предстоящее испытание. Некоторым, возможно, даже повезет однажды вернуться домой. Это была небольшая игра, в которую он играл, чтобы скоротать время, но он никогда не играл в нее с автоколоннами, путешествующими так далеко, как долина Красноголяна. Эти люди направлялись в лагеря, названия которых произносились только шепотом. Они никогда не возвращались.


Он был опечален, узнав, что этим особым заключенным был не кто иной, как инспектор Пеккала из Бюро специальных операций. Касинец был достаточно взрослым, чтобы помнить дни, когда Пеккала служил личным следователем царя. Думать об этом знаменитом детективе, упакованном в морозильный фургон для скота, как обычный преступник, было почти невыносимо для Касинека.


Было так много тысяч, десятков тысяч, которые прошли здесь по пути на восток, и Касинек был благодарен за то, что они всегда будут для него только числами. Если бы там были имена, он бы их запомнил, и если бы он их запомнил, то место, которое они заняли бы в его голове, могло бы свести его с ума. Но он никогда не забудет имя Пеккалы, чей Изумрудный глаз зацепил его, как рыболовная приманка, блеснувшая в его мозгу.


Приказом Касинца было дождаться, пока Пеккала сядет в поезд, а затем связаться телеграммой с каким-то человеком в Кремле по имени Поскребышев, чтобы подтвердить, что заключенный доставлен.


Получив инструкции от Поскребышева, Касинец возразил, что на самом деле он никогда раньше не видел Изумрудный Глаз. Мало кто когда-либо видел, поскольку его фотография никогда не публиковалась.


"Как я вообще узнаю, что это он?" - спросил он.


Голос Поскребышева потрескивал на телефонной линии. "Его тюремный номер 4745".


Казинец вдохнул, готовый объяснить, что цифры, выведенные чернилами на этой тонкой тюремной одежде, часто были настолько размытыми, что их было не разобрать, но Поскребышев уже повесил трубку. Следуя своим приказам, Касинек предупредил охрану, чтобы она присмотрела за заключенным 4745 и убедилась, что его поместили в вагон No 6.


Казинец стоял на платформе, изучая номер каждого заключенного, который сел в поезд. Но ни один из этих людей не был Пеккалой. Он задерживал транспорт так долго, как мог, пока не позвонил коммутационный узел в Шатуре и не потребовал сообщить, что стало с этапом-1889. Наконец, он отдал приказ конвою двигаться дальше. Затем, со спокойным удовлетворением, Касинец отправил телеграмму Поскребышеву, сообщив ему, что заключенного 4745 не было на борту поезда.


Казинек предполагал, что за это придется чертовски дорого заплатить, а также то, что платить придется ему, но его утешало то, что великий инспектор каким-то образом нашел способ превзойти шансы.


Касинеку пришло в голову, что истории, которые он слышал о Пеккале, могли быть правдой - что он был даже не человеком, а скорее каким-то фантомом, вызванным из мира духов такими, как Григорий Распутин, другими сверхъестественными существами на службе у царя.


И снова двойные двери кабинета Сталина распахнулись, и появился Сталин, размахивая тонким листом телеграфной бумаги, его губы подергивались от гнева. "Только что пришло сообщение от начальника станции V-4, в котором говорится, что Пеккалы не было на борту поезда!"


"Вы хотите, чтобы я попытался найти его?" Поскребышев быстро поднялся на ноги.


"Нет! Я должен разобраться с этим сам. Распорядитесь, чтобы машину подогнали. Я немедленно уезжаю. Принеси мне мое пальто".


Поскребышев стукнул каблуками друг о друга. "Немедленно, товарищ Сталин!"


Касинец стоял на ступеньках хрупкого деревянного строения, высокопарно названного "Центральное управление по транспортировке осужденных", попыхивая сигаретой, когда во двор вокзала прибыл лимузин "Паккард" американского производства. Его капоты были забрызганы идеальными дугами серовато-черной грязи, когда он ехал по грунтовому Московскому шоссе. Для начальника станции эти грязные арки делали машину похожей не столько на автомобиль, сколько на гигантскую хищную птицу, вынырнувшую из вечерних теней и намеревающуюся разорвать его на части.


Казинец выдохнул полные легкие дыма. Он видел это раньше - отчаявшихся людей, пытающихся в последний раз попрощаться с друзьями или членами семьи, которые оказались в тюремных транспортах. Касинец ничего не мог для них сделать. Он не вел записей имен заключенных. К тому времени, когда осужденные прибыли в V-4, они уже были преобразованы в цифры, и единственной задачей Касинека было следить за тем, чтобы количество в его списке соответствовало общему количеству заключенных, севших на поезд. Когда поезд был заполнен, список передавался начальнику охраны, сопровождающей транспорт, и Касинец никогда больше их не видел.


Как раз в этот момент воздух наполнился громким стуком телеграфного аппарата в его кабинете, который передавал сообщение. Людям в той машине пришлось бы подождать. Касинец щелчком выбросил сигарету над грязным вокзальным двором и вошел внутрь, чтобы прочитать телеграмму.


Выйдя несколько мгновений спустя с телеграммой, все еще зажатой в кулаке, Касинец увидел мужчину в пальто с меховым воротником, выбирающегося из "Паккарда". Ему потребовалась всего секунда, чтобы осознать, что этим человеком был не кто иной, как сам Сталин.


Руки Казинека сразу же начали дрожать.


Сталин пересек привокзальный двор и поднялся по трем деревянным ступенькам на балкон, где ждал Касинец.


Казинец отдал честь, кончики пальцев задрожали у его висков.


"Что произошло?" - спросил Сталин, вокруг его головы сгустился ореол дыхания. "Почему он не сел в поезд со всеми другими заключенными?"


"Я не знаю", - заикаясь, пробормотал Касинец.


"Он исчез", - пробормотал Сталин, скорее себе, чем начальнику станции. "Теперь мы его никогда не найдем".


"На самом деле, товарищ Сталин, мы нашли инспектора Пеккалу". Касинец показал телеграмму, которая только что прибыла с коммутационного узла в Шатуре, в двадцати километрах к востоку.


"Нашли его? Но вы только что сказали мне, что его не было на борту поезда!"


"Это не совсем так, товарищ Сталин. Его просто нет среди заключенных ".


"Тогда где, черт возьми, он?"


"Согласно сообщению из Шатуры, он, похоже, управляет поездом".


Сталин вздрогнул, как будто по его телу только что прошел электрический ток. Он выхватил телеграмму из рук Касинца, прочитал ее, затем скомкал бумагу и швырнул в темноту. Отвернувшись от начальника станции, Сталин устремил взгляд на точку вдалеке, где, казалось, сходились рельсы.


"Пеккала, ты сукин сын!" - взревел он, его голос был подобен грому в тихом ночном воздухе.


Когда поезд остановился в Шатуре, охранник, который спустился на рельсы, чтобы облегчиться, был поражен, увидев идущего к нему заключенного. Мгновенно он снял винтовку со спины и прицелился в заключенного.


Но заключенный не поднял руки в знак капитуляции и не попытался убежать. Вместо этого он лишь приложил палец к губам, жестом призывая охранника к молчанию. Это настолько удивило охранника, что он фактически опустил пистолет. "Если ты тот, за кого я тебя принимаю", - прошептал он, - "нам было приказано посадить тебя в вагон номер 6, обратно на станцию V-4".


"Почему так важно, в какой вагон я сяду?"


Охранник покачал головой. "Это были приказы начальника станции Касинец".


"Ты можешь провести меня туда сейчас?"


"Не без того, чтобы вызвать у них подозрения. Мы перемещаем людей только в том случае, если вспыхнула драка ".


"Разве этого не будет достаточно по какой-то причине?"


Охранник с беспокойством изучал Пеккалу. "Было бы, но ты не выглядишь так, будто побывал в драке".


Пеккала вздохнул, осознав, что должно произойти сейчас.


После секундного колебания охранник поднял винтовку, повернув ее прикладом в сторону Пеккалы. "Удачного путешествия, инспектор".


"Спасибо", - сказал Пеккала, и затем все погрузилось во тьму.


Он пришел в сознание как раз в тот момент, когда дверь в вагон No 6 захлопнулась. Его губы были липкими от крови. Осторожно проведя кончиками пальцев по переносице, Пеккала почувствовал облегчение, не почувствовав зазубренного края сломанной кости.


В те первые часы путешествия в тесном пространстве фургона царила тишина, оставляя каждого человека наедине со своими мыслями.


Когда на внутренней стороне стен фургона начал покрываться иней, Пеккала почувствовал, как страх медленно проникает в мозг его костей. И он знал, что это останется там, как иней, который не растает, пока эти фургоны пустыми не покатят обратно на запад.


К рассвету следующего дня конвой достиг станции Сарапол. Через обнесенное колючей проволокой отверстие, служившее окном, Пеккала увидел платформу, битком набитую солдатами, направлявшимися охранять границу на западе. В своих длинных, плохо сидящих шинелях, с остроконечными кепками Буденного на головах, они сели в фургоны, ничем не отличающиеся от того, в котором ехал Пеккала. Одеяла, свернутые и завязанные на плечах, придавали этим солдатам вид горбунов. Их длинные винтовки Мосина-Нагана больше походили на трости калек, чем на пистолеты.


Утреннее солнце пробивалось сквозь ржавые отверстия в металлической крыше, заливая фургон лучами золотого света. Когда Пеккала поднял голову, чтобы почувствовать тепло на своем лице, он понял, что это простое удовольствие уже превратилось в роскошь.


Киров сидел за своим столом, писал отчет. Единственным звуком в комнате был шелест его пера по странице.


Солнце только что поднялось над крышами Москвы. Пылинки, поблескивающие, когда они лениво дрейфовали по комнате, напомнили ему частицы дыма, которые он однажды видел под микроскопом в школе, когда его учитель объяснял явление броуновского движения.


Внезапно Киров остановился и поднял голову, привлеченный шумом с улицы внизу - звоном металла о камень.


Киров улыбнулся. Отложив ручку, он встал и открыл окно. От холодного воздуха у него перехватило дыхание. Прямо под ним, свисая с водосточной трубы, сосульки длиной с его руку светились на солнце, как расплавленная медь. Киров высунулся на высоту пяти этажей над улицей и вытянул шею, чтобы лучше видеть.


Затем он увидел это - черный седан Mercedes, пробирающийся по мощеной дороге. Он был в плохом состоянии, с покрытыми ржавчиной капотами, треснувшей фарой и задним ветровым стеклом, запотевшим, как от катаракты. Дребезжащий звук исходил из его глушителя, который потерял удерживающую скобу и лязгал о булыжники, выбрасывая сноп искр при каждом повороте дороги.


В центре улицы зияла огромная выбоина. Несколько месяцев назад строительная бригада, выполнявшая миссию, цель которой оставалась загадкой, убрала часть булыжников. Рабочие так и не вернулись, но выбоина осталась. На улицах Москвы было много таких воронок. Люди ворчали по поводу того, чтобы их починили, но возможность того, что это действительно произойдет, горы бумажной волокиты, которые потребовались бы для приведения в действие соответствующих ветвей власти, были большим препятствием, чем любые выбоины сами по себе.


Большинство людей просто научились с ними жить, но не полковник Петр Кубанка из Министерства вооружений. Он обращался во все ведомства, какие только мог придумать, с просьбой отремонтировать дороги. Ничего не было сделано, и его все более гневные письма были убраны в комнаты, которые не служили никакой другой цели, кроме как для размещения таких бессильно бушующих документов. Наконец, в отчаянии Кубанка решил взять дело в свои руки.


Через дорогу от офиса Кирова стояло высокое здание персикового цвета, в котором проживал министр общественных работ Антонин Тузинкевиц, человек с толстой шеей и челюстью, как у моржа, ответственный, среди прочего, за заполнение московских выбоин. Этот министр был наиболее известен не своими общественными работами, а тем фактом, что он редко вставал с постели раньше полудня и что раскаты его смеха, когда он возвращался ранним утром из бара "Радзиков", были слышны более чем за квартал.


Ежедневные поездки полковника Кубанки в Министерство вооружений не должны были проходить мимо дома Тузинкевица, но Кубанка сделал большой крюк, чтобы убедиться в этом.


Шум, когда передние и задние колеса Mercedes Кубанки врезались в выбоину, был подобен двойному пушечному залпу. Это действительно потрясло разбитые стекла в окне Кирова. Никто не мог спокойно пережить это, особенно такой человек, как Тузинкевиц, который все еще страдал от воспоминаний о войне, во время которой он неоднократно подвергался обстрелу австрийской артиллерии в Карпатах. Тузинкевиц, грубо выдернутый из своих грез, бросался к окну, отдергивал занавески и пристально смотрел вниз, на улицу, надеясь обнаружить источник этого шума. К тому времени машина Кубанки уже завернула за угол и исчезла, а Тузинкевиц обнаружил, что беспомощно смотрит вниз на выбоину, которая ответила ему жестоким, немигающим взглядом.


Это сводило Тузинкевица с ума, медленно, но набирая скорость, именно так, как задумывала "Кубанка". Киров каждый день видел доказательство этого в напряжении на мясистом лице Тузинкевица, когда оно маячило в поле зрения из душной темноты его спальни.


Когда этот ежедневный ритуал был завершен, Киров повернулся и улыбнулся в сторону стола Пеккалы, но улыбка застыла на его лице, когда он увидел пустое место. Он все время забывал, что Пеккалы больше нет. Еще более странно, чем это, он иногда клялся, что чувствовал присутствие инспектора в комнате.


Хотя майор Киров вырос в мире, в котором призракам не разрешалось существовать, он понимал, каково это - быть преследуемым, как сейчас, отсутствием инспектора Пеккалы.


Далеко на востоке замерзающие, лязгающие фургоны ETAP-1889 пересекли Уральские горы и официально вступили на территорию Сибири. С тех пор поезд останавливался раз в день, чтобы выпустить заключенных.


Перед тем, как вагоны были открыты, охранники ходили по бокам и били в двери прикладами винтовок в надежде вытащить какие-нибудь трупы, примерзшие к внутренним стенкам.


Выбравшись из вагонов, заключенные неизбежно оказывались на продуваемой всеми ветрами бесплодной земле, вдали от любого города. Иногда они отсутствовали часами, иногда всего на несколько минут. Интервалы, казалось, не следовали никакой логике. Они никогда не знали, как долго они будут без поезда.


Во время этих перерывов охранники не пытались следить за заключенными. Для любого, кто бежал в эту пустыню, шансов выжить не существовало. Охранники даже не потрудились провести перекличку, когда прозвучал свисток поезда, призывающий заключенных к посадке. К тому времени большинство заключенных уже сгрудились у вагонов, дрожа и ожидая, когда можно будет забраться внутрь.


Рядом с Пеккалой стоял круглолицый мужчина по имени Савушкин, который продолжал пытаться завязать разговор. У него были терпеливые, умные глаза, скрытые за очками, которые были закреплены вокруг его ушей кусочками бечевки. Он был невысоким мужчиной, что ставило его в невыгодное положение при попытке передвигаться в тесном пространстве фургона. Чтобы исправить это, он поднимал руки над головой, складывал ладони вместе и вбивал себя, как клин, сквозь спутанные заросли конечностей.


Столкнувшись с упрямым молчанием Пеккалы, Савушкин поставил перед собой задачу вовлечь Пеккалу в разговор. С верой рыболова, привязывающего к леске один вид наживки за другим, Савушкин затрагивал все темы, которые приходили ему в голову, веря, что рыба в конце концов должна клюнуть.


Иногда Пеккала делал вид, что не слышит. В других случаях он улыбался и отводил взгляд. Он знал, как важно, чтобы его личность оставалась в секрете. Чем меньше он сказал, тем лучше.


Савушкин не обиделся на молчание своего собеседника. После каждой попытки он ждал некоторое время, прежде чем снова попытаться найти какую-нибудь щель в броне Пеккалы.


Когда Пеккала наконец заговорил, яркий, ясный день согрел вагоны, растопив лед, который обычно забивал щели между стенами. Пока колеса лениво лязгали по распоркам, их звук напоминал чудовищную заточку ножей, Савушкин наконец поймал свою рыбу.


"Хочешь услышать шутку, из-за которой я получил пятнадцать лет тюрьмы?" - спросил Савушкин.


"Это шутка?" Пеккала был поражен звуком собственного голоса после стольких дней молчания. "Тебя послали сюда из-за шутки?"


"Это верно", - сказал Савушкин.


"Что ж, - сказал Пеккала, - мне кажется, ты заслужил право рассказать это дважды".


Остальные тоже слушали. В вагоне стало тихо, когда они напряглись, чтобы услышать голос Савушкина.


"Сталин встречается с делегацией рабочих с Украины", - продолжал он. "После того, как они уходят, Босс замечает, что его фальшивые усы пропали".


"Вы хотите сказать, что у Сталина фальшивые усы?" - спросил мужчина, стоявший рядом с ним.


"Теперь, когда вы упомянули об этом", - вмешался другой голос.


Савушкин проигнорировал это.


"Ты не можешь рассказывать анекдоты о Сталине!" - крикнул кто-то с дальнего конца вагона. "Только не здесь!"


"Ты что, шутишь?" крикнул Савушкин. "Это единственное место, где я могу рассказать о нем анекдот! Он сделал паузу и прочистил горло, прежде чем продолжить. "Сталин вызывает своего начальника охраны. "Иди и найди делегацию!" - говорит Босс. "Один из рабочих украл мои усы". Начальник службы безопасности выбегает, чтобы сделать то, что ему сказали. Некоторое время спустя Сталин понимает, что он сидел на своих фальшивых усах, поэтому он перезванивает своему начальнику службы безопасности и говорит ему: "Неважно. Я нашел свои усы." "Слишком поздно, товарищ Сталин", - говорит шеф. "Половина работников уже подписала признания в том, что они украли это, а другая половина покончила с собой во время допроса." "


На мгновение после того, как Савушкин закончил рассказывать анекдот, в вагоне воцарилась тишина.


Савушкин изумленно огляделся. "О, да ладно. Это хорошая шутка! Если бы это было плохо, они бы дали мне только десять лет!"


При этих словах мужчины начали смеяться. Звук усилился, эхом отражаясь от деревянных досок, как будто призраки тех, кого бросили рядом с рельсами, теперь тоже смеялись.


Повернувшись, чтобы посмотреть через отверстие в колючей проволоке, Пеккала увидел фермера, сидящего на каменной стене на краю поля, всего в нескольких шагах от путей. Старик был одет в жилет из овчины и войлочные сапоги до колен, которые называются валенки . Лошадь и повозка были привязаны к дереву у стены, а задняя часть повозки была заполнена репой, покрытой комочками мерзлой земли. Фермер расстелил красный носовой платок на заснеженной стене и сидел на носовом платке. Этот жест, несмотря на его бесполезность для защиты от сырости и холода, показался Пеккале странно величественным. В одной руке мужчина держал маленький складной нож, а в другой - кусочек сыра. Он с довольным видом жевал, прищурив глаза от порывов ветра, когда железнодорожные вагоны с грохотом проносились мимо, наполняя воздух сверкающей пеленой ледяных кристаллов.


Когда фермер услышал смех заключенных, его глаза расширились от изумления. В тот момент он понял, что груз, с грохотом проносящийся мимо него, был человеком, а не домашним скотом, как было нарисовано на автомобилях, точно так же, как транспортные средства для перевозки заключенных в Москве были замаскированы под фургоны доставки, укомплектованные рекламой несуществующих марок пива.


Фермер спрыгнул со стены и схватил охапку репы из своей тележки. Он начал бегать трусцой вдоль рельсов, протягивая репу.


Один из заключенных протянул руку через отверстие, обнесенное колючей проволокой, и схватил одного.


Появилось еще больше рук, запястья и костяшки пальцев были покрыты кровью там, где их порезали ржавые зазубрины.


Другая рука выхватила репу из протянутой руки мужчины.


Осужденные начали кричать, даже те, кто не мог видеть, что происходит. Шум обрел собственную жизнь, распространяясь от вагона к вагону, пока рев их голосов не заглушил даже лязг колес по рельсам. Двигатель медленно продвигался вперед.


Старый фермер не мог угнаться за ходом.


Репа вывалилась у него из рук.


Последний раз, когда Пеккала видел этого человека, он стоял у путей, положив руки на колени, с красным лицом и выпуская в небо молочные облачка дыхания.


Когда суматоха наконец улеглась, Савушкин предпринял еще одну попытку завязать разговор. "К какому классу преступников вы относитесь?" - спросил он Пеккалу.


"Пятьдесят девять", - ответил Пеккала, вспомнив обозначение, которое ему дали как часть его прикрытия.


"Пятьдесят девять! Это означает, что вы опасный преступник! По-моему, ты не похож на убийцу ".


"Может быть, поэтому я такой опасный".


Савушкин издал нервный смешок, похожий на писк воздуха, выходящего из воздушного шарика. "Что ж, держу пари, 59-му классу есть что рассказать интересного".


"Может быть, вы когда-нибудь это услышите", - ответил Пеккала.


"Я расскажу вам его историю, - сказал мужчина, прижатый к стене, " как только вспомню, где я его видел".


Пеккала взглянул на него, но ничего не сказал.


Мужчину трясло от лихорадки. По его лицу струился пот. Когда-то в его прошлом он был порезан на лице. Теперь белые полосы старой рубцовой ткани пересекали его щеки, как нити паутины. Эти раны повредили нервы, оставив постоянную кривую улыбку, которая, казалось, издевалась не только над окружающими, но и над самим заключенным.


Савушкин повернулся к мужчине с изрезанным ножом лицом. "Брат, ты выглядишь так, будто тебе не помешал бы отпуск", - сказал он.


Мужчина проигнорировал Савушкина. Его внимание по-прежнему было сосредоточено на Пеккале. "Я знаю, что где-то видел тебя раньше".


На следующий день транспорт для заключенных остановился на безымянном запасном пути, чтобы пропустить другой поезд. Этот поезд двигался в противоположном направлении. Он состоял не из вагонов, а из многочисленных платформ, все они были заставлены большими бочками, предназначенными для хранения дизельного топлива, за исключением того, что первоначальная маркировка топлива была перекрашена ярко-зелеными буквами со словом "ДАЛЬСТРОЙ".


"Дальстрой" был государственной компанией, которая управляла ресурсами, поступающими из Сибири. Сюда входили древесина, свинец и высокотоксичный минерал радий, который каждую неделю вывозился из Бородока в контейнерах, разрисованных черепом и скрещенными костями. Другой находкой на руднике Бородок был крокоит, также известный как Сибирский красный из-за цвета его красивых малиновых кристаллов, которые можно было перерабатывать для получения хрома. Известно, что воздействие сибирского красного было таким же смертельным для шахтеров, как и радий.


В дополнение к контролю над ресурсами, "Дальстрой" также контролировал рабочую силу. Десять лет назад только тридцать процентов приходилось на тюремный труд. Теперь это составляло более девяноста процентов. Поскольку "Дальстрой" должен был платить только десяти процентам своей рабочей силы, он стал одной из богатейших компаний в мире.


Заключенные, те, кто мог видеть, уставились на унылую процессию бочек с тупыми, непонимающими выражениями лиц перевозимого скота.


Но Пеккала знал, что в них содержится, и он содрогнулся, наблюдая, как они проходят мимо. В некоторых лагерях, особенно в тех, которые оказались не такими прибыльными, как ожидалось, погибших мужчин упаковывали в эти бочки. Их трупы были облиты формальдегидом, а затем вывезены по всей стране для продажи в качестве медицинских трупов.


В Сибири, по словам заключенных, даже мертвые работают на "Дальстрой".


После того, как транспорт проехал мимо, Пеккала уловил запах консервирующей жидкости, знакомый ему по бизнесу его отца в Финляндии, сладковатый и тошнотворный в холодном воздухе.


Двигатель локомотива взревел, когда он снова тронулся, но как только вагоны тронулись, раздался сильный визг тормозов, и весь состав резко остановился. Несколько минут спустя поезд снова отошел на запасной путь, двери вагонов открылись, и охранники приказали всем выходить.


Заключенные оказались на пустынном поле, покрытом снегом глубиной по колено. Ледяной ветер пронизывал их одежду, поднимая из-под ног белые призраки.


Некоторые заключенные сразу же попытались снова забраться в вагоны, но охранники удержали их.


"Что случилось?" - спросил Савушкин.


"Тормоза заморожены", - сказал охранник. "Колеса буксуют. Весь поезд может сойти с рельсов".


"Как долго мы здесь пробудем?"


"Может быть, через час", - ответил охранник. "Могло быть и больше. В последний раз, когда это случилось, мы застряли на всю ночь."


"И вы не пустите нас обратно внутрь до утра?" - Спросил Савушкин.


"Мы должны снять вес с колесных пружин, иначе они могут лопнуть от холода, когда поезд тронется". Охранник указал на рощу сосен и берез вдалеке. "Направляйся туда. Свисток прозвучит, когда снова придет время отправляться ".


Пеккала и Савушкин направились в сторону леса.


Несколько других последовали за ним, склонив головы от порывов ветра и скрестив руки на груди, но вскоре они сдались и вернулись в поезд, где мужчины возводили стены из снега для укрытия от ветра.


Впереди, в роще деревьев, костлявые стволы берез появлялись и исчезали, как мираж среди снежных покровов.


"Мы все замерзнем до смерти, если они не позволят нам вернуться на этот поезд до наступления темноты!" Савушкину приходилось кричать, чтобы его услышали.


Пеккала знал, что другой заключенный был прав. Он также знал, что охранникам, похоже, было все равно, сколько людей погибло по пути в лагеря. Он, спотыкаясь, двинулся вперед, чувствуя, как тепло покидает центр его тела. Он уже потерял чувствительность в ушах, носу и пальцах.


Когда они, наконец, добрались до деревьев, Пеккала и Савушкин начали копать яму у основания сосны, где снега было по грудь. Защищенные его раскидистыми нижними ветвями, они располагались бы в месте, полностью защищенном от ветра.


"Я найду несколько упавших веток, чтобы разложить их на земле", - сказал Пеккала Савушкину. "Ты продолжаешь копать".


Савушкин кивнул и вернулся к работе. С его волосами и бровями, покрытыми инеем, он выглядел так, как будто постарел на сто лет с тех пор, как они вышли из поезда.


В течение следующих нескольких минут Пеккала, шатаясь, пробирался через сугробы, собирая валежник. Ветви белой березы, покрытые льдом, застучали над ним, как костяной колокольчик на ветру. Вернувшись в лощину с горстью гнилых веток, Пеккала остановился, чтобы оторвать несколько сучьев от ближайшей сосны. Пока он боролся с вечнозелеными ветвями, он не услышал человека, приближающегося сзади.


"Теперь я тебя вспомнил", - сказал голос.


Пеккала резко обернулся.


Порезанный ножом мужчина стоял прямо перед ним. "Это последнее место на земле, где я ожидал увидеть вас, инспектор Пеккала. Вот почему я сначала не мог тебя узнать."


Пеккала ничего не сказал, а только наблюдал и ждал.


"Сомневаюсь, что ты помнишь меня, но это понятно", - сказал мужчина, проводя кончиками пальцев по своим шрамам. "Во время моего пребывания в Бутырской тюрьме охранники оставили мне сувенир, который я никогда не забуду, так же как я никогда не забывал, что именно вы меня арестовали".


"Я арестовал много людей", - ответил Пеккала. "Это моя работа".


Покрасневшие от холода ноздри мужчины подергивались, когда он вдыхал и выдыхал. Похоже, у него не было оружия, но это никак не успокоило Пеккалу.


"Я не знаю, почему вы здесь", - продолжил мужчина. "Поверь мне, это утешение - знать, что мы с тобой направляемся в одно и то же место, но утешения недостаточно, даже близко недостаточно, чтобы заплатить твой долг за то, что ты мне сделал".


Пеккала уронил ветки, которые он нес. Его замерзшие руки сжались в кулаки.


"У вас есть какие-нибудь друзья, инспектор? Кто-нибудь еще жив?" Мужчина насмехался над ним. "Они все исчезли, не так ли, инспектор? Они оставили тебя здесь скитаться по пустыне, последнего из твоего рода на этой земле ".


В голове Пеккалы промелькнуло, что вся его жизнь свелась к этому.


Внезапно заключенный вскинул руки и упал навзничь. Его ноги были выбиты из-под него. В следующее мгновение из-под земли появилось существо. Выползая, как гигантский краб из-под земли, Савушкин набросился на мужчину.


Размахивая руками, он обрушил град ударов на осужденного, который отбивался с не меньшей яростью, царапая Савушкина и срывая рубашку с его спины, но это никак не могло предотвратить удары кулаков Савушкина.


"Хватит!" - крикнул Пеккала, которого затошнило от звука ломающихся костей и зубов, когда лицо мужчины прогнулось внутрь.


Савушкин, казалось, не слышал. В исступлении он продолжил свою атаку, разбивая оторванные костяшки пальцев о разбитое лицо заключенного.


"Остановись!" Пеккала положил руку на плечо Савушкина.


Савушкин развернулся, оскалив зубы, и его глаза стали дикими. На мгновение показалось, что он даже не узнал Пеккалу.


"Дело сделано", - прошептал Пеккала.


Савушкин моргнул. В этот момент он пришел в себя. Он отступил назад, вытирая кровь с рук.


Порезанный ножом мужчина был едва узнаваем. Он закашлялся брызгами вишнево-красной крови, которая потекла по краям его рта. Увидев цвет этой крови, Пеккала понял, что была перерезана клиновидно-небная артерия. Для него ничего нельзя было сделать. Его глаза закатились назад. Мгновение спустя он вздрогнул и умер.


"Я думаю, пришло время мне представиться", - сказал Савушкин. "И как друг", - добавил он.


"Вы уже доказали это", - ответил Пеккала.


"Не совсем так, инспектор. Я лейтенант-комиссар Савушкин из Бюро специальных операций. Я бы пожал вам руку, но, - он поднял свои разбитые кулаки, - возможно, в другой раз."


"Специальные операции?" - спросил Пеккала. "Я не понимаю. Почему ты в поезде?"


"Мне было поручено защищать тебя. Приказ отдал сам товарищ Сталин. Больше никто не знает, что я здесь, ни охрана в поезде, ни даже комендант Бородока. Из-за тебя у меня чуть не случился сердечный приступ, когда ты не появился в участке. Я думал, что проделаю весь путь до Сибири впустую. Я продолжал думать, что ты, должно быть, замаскировался. До того момента, как я увидел тебя, мне и в голову не приходило, что ты будешь прятаться у всех на виду."


Услышав эти слова, Пеккала вспомнил дни своего обучения у старшего инспектора Васильева, главы царской тайной полиции.


Васильев вдолбил Пеккале в голову мысль о важности смешения с другим окружением для проведения расследования. Чтобы обучить Пеккалу "Искусству исчезновения", как он это называл, Васильев разработал серию сложных игр, которые он назвал "Полевыми упражнениями".


Каждую пятницу утром, когда улицы Санкт-Петербурга были заполнены людьми, направлявшимися на работу, Васильев растворялся в толпе. Час спустя Пеккала сам отправился в путь с задачей выследить своего наставника. Каждую неделю Васильев выбирал другую часть города. Иногда он прогуливался по тихим улицам, застроенным особняками. В других случаях он выбирал один из оживленных рынков. Его любимым местом, однако, были трущобы, которые граничили с северо-восточной частью города .


В первый месяц этих полевых учений Пеккале постоянно не удавалось обнаружить Васильева. Были времена, когда старший инспектор стоял почти перед ним, и все равно Пеккала не мог видеть сквозь маскировку. Однажды Пеккала нанял дрожки для передвижения по району, думая, что у него будет больше шансов обнаружить Васильева, если он будет быстрее передвигаться по улицам. В отчаянии Пеккала объяснил водителю свое затруднительное положение. Увлекшись игрой, старик подстегнул свою лошадь, и Пеккала провел следующие два часа, цепляясь за борта открытого экипажа, пока они мчались по улицам в поисках Васильева. В конце концов, в очередной раз сбитый с толку, Пеккала спустился, чтобы расплатиться с водителем .


"Вы уже заплатили за поездку", - сказал старик.


Пеккала с бумажником в руке поднял глаза, чтобы посмотреть, что имел в виду водитель, и только тогда понял, к своему ужасу, что старик на самом деле был Васильевым .


После этих унизительных поражений двое мужчин возвращались пешком в штаб-квартиру Охранки. По пути Васильев объяснял хитрости своего ремесла. Учитывая, что Васильев много лет назад потерял часть правой ноги в результате взрыва бомбы анархистов и теперь ковылял на деревянном протезе, Пеккала был поражен тем, как быстро этот человек мог двигаться .


"Просто надеть новый комплект одежды недостаточно", - объяснил Васильев. "Ваша маскировка должна иметь повествование, чтобы люди были увлечены историей вашей жизни. Как только они потеряются в понимании деталей, они не смогут увидеть масштаб вашей иллюзии ".


"Нельзя ли мне просто надеть шляпу?" - спросил Пеккала .


"Конечно!" - ответил Васильев, не обращая внимания на сарказм Пеккалы. "Шляпы важны. Но что это за шляпа? Ни один предмет одежды так быстро не помещает вас в ту категорию общества, которую вы хотите занимать. Но одних шляп недостаточно. Сначала ты должен найти себе кафе"


"В кафе?"


"Да!" настаивал Васильев. "Наблюдайте за людьми, проходящими мимо, за людьми, сидящими вокруг вас. Посмотрите, какую одежду они носят. Посмотри, как они их носят. Обратите пристальное внимание на их обувь. Джентльмены старой школы будут зашнуровывать свои ботинки по прямым линиям через люверсы. Остальные будут расположены по диагонали. После того, как вы выбрали своего персонажа из их числа, не выходите на улицу и не покупайте себе новую одежду. Найдите себе магазин или рынок под открытым небом, где продают подержанную одежду. В каждом городе есть по выходным. Это место, где можно выбрать свою вторую кожу .


"Выглядят ли люди здоровыми?" - продолжил Васильев. "Люди выглядят больными? Чтобы создать впечатление, что вы ведете нездоровый образ жизни, натрите лоб растительным маслом. Рассыпьте пепел дешевого табака по карманам, чтобы его запах витал вокруг вас. Размешайте щепотку золы в своем чае и выпейте его. В течение недели ваш цвет лица станет желтоватым. Приложите кусочек сырого лука к уголкам ваших глаз. Нанесите слой пчелиного воска на губы.Говоря, он счищал корку грязи с уголков рта, которая придавала водителю дрожек вид человека, чьи дни тяжелой работы на свежем воздухе должны были остаться позади, но не остались .


"Смени шаг!" - приказал Васильев, треснув Пеккалу по голени своей тяжелой тростью для ходьбы .


Пеккала вскрикнул от боли и запрыгал рядом со старшим инспектором. "Ты не можешь ожидать, что я буду делать это каждый раз, когда буду работать под прикрытием!"


"Нет". Васильев поднял монету достоинством в одну копейку. "Все, что тебе нужно, это это. Положите монету в свой ботинок, под каблук, и это изменит вашу походку. Скоро вы даже не будете больше думать об этом. И в этом весь смысл. Приложите к этому слишком много усилий, и люди заподозрят неладное. Это должно казаться естественным в своей ненормальности!"


Лекции Васильева были наполнены такими очевидными противоречиями, что Пеккале стало казаться, что он никогда не овладеет тонкими навыками, которым пытался научить его Васильев .


Затем, однажды, всего через несколько минут после того, как он прибыл на рыночную площадь, выбранную для полевых учений на той неделе, Пеккала заметил Васильева. Старик был одет в короткое двубортное шерстяное пальто и сидел на перевернутой бочке, рядом с ним стояла тележка носильщика .


"Как вам это удалось?" - спросил Васильев, когда они сели обедать в одном из ресторанов market, пол которого был усыпан опилками, а столы накрыты оберточной бумагой .


"Я не знаю", - честно ответил Пеккала. "Я даже не мог сосредоточиться"


Васильев хлопнул Пеккалу по спине. "Теперь ты понимаешь!"


"Я согласен?"


"Работа нашей жизни - просеивать детали", - объяснил его наставник. "И все же иногда мы должны научиться игнорировать их, чтобы в фокусе оказалась общая картина. Теперь ты понимаешь?"


"Я начинаю понимать", - ответил он.


В их последнем упражнении Васильев пообещал Пеккале его самое сложное задание .


В тот день, прогуливаясь взад и вперед по Морской улице, Пеккала изучал лица всех, мимо кого проходил, в поисках какой-нибудь щели в броне их маскировки. Но он ничего не нашел .


Затем, как раз когда он собирался сдаться, он заметил Васильева. Мужчина все это время сидел на скамейке. Пеккала проходил мимо скамейки по меньшей мере дюжину раз и никогда даже не видел Васильева. Это было так, как если бы он стал невидимым .


Но самым невероятным во всем этом было то, что Васильев вообще не маскировался. Он просто был самим собой. И Пеккала, разыскивая кого угодно, кроме человека, которого он узнал, не смог его увидеть .


Иногда, " сказал Васильев, - самое эффективное место, чтобы спрятаться, находится на виду. Только когда вы научитесь скрывать себя, вы будете готовы видеть сквозь личины других. Самое опасное - это не лицо, которое остается скрытым, - Васильев провел рукой перед глазами, - а то, что скрывается за этим лицом.


"Я не думал, что мне когда-нибудь понадобится телохранитель", - сказал Пеккала.


Натягивая разорванную рубашку, Савушкин посмотрел вниз на изуродованный труп. "Я тоже не знал, до этого момента".


"Каких врагов ты нажил, чтобы получить такое жалкое задание, как это?"


Лицо Савушкина просветлело. "Вообще никаких врагов, инспектор. Я сам вызвался на это!"


"Вызвался добровольно? Но почему?"


"За возможность рассказать своим детям, что я когда-то служил рядом с Изумрудным Глазом".


"Я рад, что ты здесь, Савушкин".


Савушкин усмехнулся, но затем его лицо стало серьезным. "Небольшой совет, инспектор. В предстоящие дни не возлагайте свою веру ни на кого. Кто-нибудь! Ты понимаешь?"


"Я думаю, что могу доверять тебе, Савушкин. В конце концов, ты только что спас мне жизнь."


Прежде чем Савушкин смог ответить, настойчивый вой паровозного свистка призвал их вернуться в поезд.


Двое мужчин наблюдали, как двери фургона открылись и заключенные начали подниматься на борт.


"Похоже, мы все-таки не проведем здесь ночь", - заметил Савушкин, набрасывая снежное одеяло на тело, которое лежало у их ног.


Они мчались по полю, размахивая руками и крича.


"Почему, - спросил Пеккала, борясь за дыхание, когда холодный воздух обжег ему горло, - ты продолжал спрашивать меня, кто я такой, если ты уже знал?"


"Это дало мне повод оставаться рядом с тобой", - выдохнул Савушкин. "Кроме того, я знал, что задавать такие вопросы безопасно".


"И как ты это узнал?" - спросил Пеккала.


"Потому что вы никогда бы мне не сказали, инспектор".


Они поднялись на борт как раз в тот момент, когда поезд тронулся.


Железнодорожная ветка растворилась в зернистом воздухе. Вдалеке роща деревьев, казалось, распадалась атом за атомом, пока тоже не исчезла.


Если кто-то и заметил отсутствие порезанного человека, никто не упомянул об этом. С шарканьем ног пространство, которое он когда-то занимал, заполнилось, как будто его там вообще никогда не было.


Поскольку фургон No 6 ритмично раскачивался из стороны в сторону, а стук его колес подобно сердцебиению эхом разносился по сельской местности, атмосфера внутри него была почти мирной.


"Поскребышев!"


"Да, товарищ Сталин".


"Были ли какие-нибудь сообщения от Пеккалы?"


"Нет, товарищ Сталин. Он еще не прибыл в лагерь".


"Ты должен держать меня в курсе, Поскребышев".


"Да, товарищ Сталин". Поскребышев уставился на серую сетку динамика внутренней связи. Некоторые из крошечных отверстий были забиты пылью. Именно тогда в голосе Сталина прозвучал особый тон, тревога, почти граничащая со страхом. Должно быть, я ошибаюсь, подумал он.


Через десять дней после вылета из Москвы "ЭТАП-1889" проследовал через город Верхнеудинск.


Это был последний гражданский аванпост перед тем, как поезд свернул с Транссибирской магистрали на отдельный путь, который должен был привести его к железнодорожной станции Бородок.


Заглянув в отверстие, Пеккала заметил двух мужчин, стоящих возле таверны, которая примыкала к Верхнеудинскому вокзалу. Он слабо слышал, как мужчины поют. Тигровые полосы света лампы пробивались сквозь закрытые ставни окон, освещая снег, который падал вокруг них.


Позже, когда поезд погрузился в такую кромешную тьму, что казалось, будто они покинули землю и теперь несутся сквозь космос, пение этих двух мужчин преследовало его.


На следующее утро поезд прибыл в Бородок.


В последний раз заключенные выбрались из своих вагонов, мимо орущих охранников и собак на поводках с удушающей цепью, и их загнали на склад лесоматериалов, где тысячи бревен были сложены штабелями высотой с двухэтажные дома, ожидая отправки на запад тем же поездом, который доставил заключенных. В воздухе стоял кислый запах древесины, а груды измельченной коры дымились на холоде, растапливая снег вокруг них.


В одном углу двора, за проволочным забором, возвышалась гора металлических бочек из-под топлива, на каждой из которых была надпись "ДАЛЬСТРОЙ".


Пеккала задавался вопросом, были ли эти бочки уже полны, с мертвецами, уложенными внутри, как эмбрионы, или их отложили для заключенных, которые сейчас стояли вокруг него.


Охранник взобрался на вершину кучи бревен. "В Бородке много правил!" - крикнул он, сложив руки рупором у рта. "Вы узнаете, что это такое, когда разберетесь с ними".


Заключенные молча уставились на него.


"Теперь раздевайся!" - скомандовал охранник.


Никто не пошевелился. Заключенные продолжали пялиться на охранника, каждый из которых был убежден, что он, должно быть, неправильно понял. Температура была ниже нуля, и на них были только те же поношенные пижамы, в которых они впервые сели в поезд.


Видя, что его слова не возымели никакого эффекта, охранник выхватил пистолет из кобуры на поясе и выстрелил в толпу.


Вся группа вздрогнула. Пока эхо взрыва все еще разносилось по лесному складу, заключенные провели пальцами по своим лицам, вниз по груди и дальше вдоль ветвей рук, ища рану, в получении которой каждый был уверен.


Только тогда кто-то вскрикнул, в этом звуке было больше удивления, чем боли.


Толпа расступилась вокруг одного мужчины, чьи руки были прижаты к его шее. С широко раскрытыми и умоляющими глазами он все поворачивался и поворачивался в пространстве, которое было создано для него.


Никто не вмешался, чтобы помочь.


Секундой позже осужденный упал на колени. Медленно и обдуманно он опустился на бок. Затем он лежал там на грязном снегу, кровь пульсировала из его горла.


Охранник снова приказал всем раздеться. На этот раз колебаний не было. Грязная одежда соскользнула на землю, как шелуха превращающихся насекомых.


Пока это продолжалось, три грузовика подъехали ко входу на склад лесоматериалов.


Следуя другому приказу, выкрикнутому охранником, обнаженные заключенные выстроились в шеренгу. Ссутулив плечи и прижав кулаки к сердцам, они один за другим проходили мимо грузовиков. Из первой машины каждый мужчина получил черную куртку длиной до бедер, называемую телогрейкой . В куртки были вшиты длинные, напоминающие сосиски полосы, набитые хлопком-сырцом. Из второго грузовика заключенные получили соответствующие брюки, а из третьего - ботинки из прорезиненной парусины. Одежда не была новой, но ее постирали в бензине, чтобы уничтожить вшей и смыть часть грязи.


У охранников, которые выбрасывали эту одежду из грузовиков, не было времени подумать о размерах. Заключенные обменивались одеждой, пока не находили то, что им более или менее подходило.


Пошел снег. Крупные хлопья, похожие на кусочки яичной скорлупы, оседали на их волосах и плечах. Вскоре снежная буря начала падать боком по воздуху.


Построившись по трое, осужденные направились к лагерю, оставив позади застреленного мужчину. Он лежал на грязном снегу, окруженный ореолом разбавленной крови.


На небольшом расстоянии высокий частокол Бородока из заостренных бревен вырисовывался из тумана, как ряд гигантских зубов.


Ворота были открыты, но прежде чем заключенные смогли войти, мужчина с лысой головой и неровной татуировкой на руке выехал на телеге, груженной истощенными трупами. На большом пальце левой ноги каждого тела была прикреплена маленькая металлическая бирка. Вместе они мерцали, как блестки на женском вечернем платье. Тележка была странного вида приспособлением, ее колесные спицы были закручены, как рога мифического зверя, а расклешенные деревянные борта украшены красными и зелеными цветами, незнакомыми для Сибири. У лошади, которая тянула эту повозку, была белая от инея грива, а длинные белые ресницы торчали из-под ее век, как осколки слоновой кости. Татуированный мужчина даже не взглянул на заключенных, когда его тележка выехала в шторм.


Затем заключенные прошли маршем в лагерь.


Как только они оказались внутри частокола, единственным видом на внешний мир были верхушки деревьев в окружающем лесу. За бараками, административным зданием, кухней и больницей лагерь заканчивался тупиком, упиравшимся в каменную стену. Там, на ржавых железных кольях, мотки колючей проволоки окаймляли скалу, где в горе был прорублен ствол шахты.


В центре комплекса доминировали статуи мужчины и женщины, установленные на массивной бетонной платформе. Мужчина, раздетый по пояс, держал в одной руке книгу, а в другой кузнечный молот. Женщина прижимала сноп пшеницы к своему бетонному платью. Они оба застыли на полпути, направляясь к главным воротам лагеря.


На основании были выгравированы слова: "ДАВАЙТЕ ИСЦЕЛЯТЬ БОЛЬНЫХ И УКРЕПЛЯТЬ СЛАБЫХ!"


Во время его последнего посещения лагеря статуи там не было. Пеккала задавался вопросом, откуда оно взялось и что оно здесь делает. Он также задавался вопросом, какое возможное утешение заключенный Гулага мог бы извлечь из такого наставления.


Словно гиганты, отправляющиеся в некое путешествие, не имеющее отношения к человеку, статуи, казалось, шагали мимо казарменных хижин, черепичные крыши которых из рубероида мерцали в лучах заката, как рыбья чешуя.


Заключенных направили прямо в их бараки, которые представляли собой большие однокомнатные здания с двухъярусными кроватями, расположенными на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Полы и потолок были из голых деревянных досок. Отопление в бараках обеспечивалось двумя дровяными печами, по одной в каждом конце. Заключенные оценивали свой трудовой стаж по тому, насколько близко они спали к этим печам. В комнате пахло дымом и потом и слегка отбеливателем, которым мыли полы раз в месяц. Ночью казарму охранял старый солдат по фамилии Ларченко, который сидел на стуле у двери и читал детскую книгу сказок.


Съев свой паек, который состоял из ломтика сушеной рыбы, зажатого между двумя ломтиками черного хлеба, Пеккала обнаружил, что лежит на койке недалеко от центра главного казарменного блока.


После долгого путешествия осужденные были слишком измотаны, чтобы разговаривать. Через несколько минут большинство из них уже спали.


Где-то ночью Пеккала проснулся и увидел фигуру, шаркающую между рядами кроватей, которые выстроились вдоль стен.


Это был охранник, Ларченко.


Сначала Пеккала подумал, что он, должно быть, что-то ищет, так осторожно солдат передвигался по занозистым деревянным доскам. Одна из рук Ларченко была вытянута криво, как будто ее сломали, а затем закрепили в гипсе. Сморгнув сон с глаз, Пеккала поднял голову, чтобы лучше рассмотреть.


В темноте казармы Ларченко по-прежнему был не более чем силуэтом, поворачивающимся и вертящимся, как заводная балерина в шкатулке для драгоценностей.


Затем внезапно Пеккала понял. Мужчина танцевал. Его скрюченная рука обнимала талию воображаемой партнерши. В этот момент неуклюжие, раскачивающиеся движения превратились в вальс. Пеккала задавался вопросом, кто она такая, этот призрак прошлой знакомой, и музыка какого оркестра эхом отдается в бальном зале его черепа.


Воспоминание, до сих пор окутанное мраком, подобно метеору ворвалось на передний план разума Пеккалы.


Дверь его коттеджа распахнулась .


Была середина ночи .


К тому времени, как глаза Имперского гвардейца привыкли к темноте, он уже смотрел в голубоглазое дуло револьвера Пеккалы "Уэбли" .


"Чего ты хочешь?" Пеккала потребовал .


"Инспектор!" Охранник убегал. Он задыхался, когда говорил. "Император послал за тобой!"


Пеккала опустил пистолет .


Несколько минут спустя, на бегу застегивая пальто, Пеккала последовал за охранником по гравийной дорожке, которая вела к Александровскому дворцу. Лунный свет превратил лужайки царскосельской усадьбы в огромные плиты из лазурита .


Двое мужчин взбежали по широким каменным ступеням в парадный зал дворца .


Здание отозвалось эхом от криков и шепчущих голосов .


Служанка императорского двора, в своем черном платье и белом фартуке, проплыла мимо них, как альбатрос, прижимая одну руку ко рту, чтобы заглушить звук плача .


Затем Пеккала увидел императрицу. Все еще в своей лиловой шелковой ночной рубашке, она выбежала из императорской спальни. Императрица в тапочках скользнула к Пеккале. "Вы должны немедленно отправиться к императору!"


Пеккала почувствовала приторный запах лекарства с примесью опиума, без которого Александра Романова больше не могла найти дорогу в катакомбы сна. "Что случилось, ваше величество?"


"Это кошмар", - прошипела она.


Мгновение спустя Пеккала стоял в дверях царской спальни .


Царь лежал, распластавшись, на своей кровати. Простыни были отброшены. Его ночная рубашка потемнела от пота .


Два нервничающих доктора маячили в тени .


"Пеккала, - простонал Царь, - это ты?"


"Я здесь, ваше величество".


"Выведите этих мясников из комнаты." Он слабо махнул в сторону врачей. "Все, что они хотят сделать, это превратить меня в наркомана от морфия".


Двое мужчин, мрачные, как цапли, вышли из комнаты, даже не взглянув на Пеккалу .


"Закройте дверь, когда будете уходить!" - приказал царь .


Врачи сделали, как им сказали .


Царь медленно сел в постели. Он являл собой картину полного истощения. Дрожащими руками он потянулся за портсигаром, который лежал рядом с его кроватью. Он был изготовлен из чистого золота Майклом Перчином, одним из мастеров фабрики Фаберже. На корпусе были выгравированы плавные S-образные изгибы, которые напомнили Пеккале узоры, которые он видел ребенком на песке, нанесенном ветром у кромки воды в летнем коттедже его семьи на финском острове Корпо .


Из этого футляра царь достал сигарету. В каждой была смесь табака, приготовленная для него лично Хаджениусом из Амстердама. На тонких листках бумаги был изображен крошечный серебряный двуглавый орел, герб семьи Романовых .


Пока Пеккала смотрел на эти предметы, на мгновение вздрогнув, когда Царь высек огонь из инкрустированной драгоценными камнями зажигалки, ему пришло в голову, как мало они значили для своего владельца в тот момент. Романовы построили стену из серебра, золота и платины, чтобы отгородиться от мира. Но мир все равно нашел свой путь внутрь. Подобно воде, просачивающейся сквозь трещины в камне, это в конечном итоге разрушило бы их существование .


"Императрица упомянула о кошмаре", - сказал Пеккала.


Царь кивнул, снимая крошку табака с языка. Он пробормотал одно-единственное слово. "Кодынка".


Тогда Пеккала понял .


26 мая 1896 года, в день коронации Николая и Александры, царь и царица прошли через изнурительную пятичасовую службу в Успенском соборе в Кремле. Четыре дня спустя, согласно традиции, новоиспеченная пара отправится на Кодынское поле. Там они должны были приветствовать тысячи, возможно, даже десятки тысяч зрителей, которые пришли пожелать им всего наилучшего. Этих зрителей накормили бы и раздали подарки, отмечающие это событие.Затем императорская чета должна была проследовать во французское посольство, где было подготовлено празднование беспрецедентной экстравагантности. Это включало более 100 000 свежих роз, которые были доставлены экспресс-поездом из Франции .


Торжества начались на Кодынке задолго до прибытия императорской четы. В какой-то момент, отреагировав на слух о том, что в палатках с едой закончилось пиво, толпа обратилась в паническое бегство. Более тысячи человек были раздавлены насмерть, многие из них упали в неглубокие дренажные канавы, вырытые поперек поля .


Когда королевская процессия начала свой путь на Кодынку, мертвых и умирающих погрузили на телеги и увезли с поля боя, образовав собственную жуткую процессию. В суматохе телеги с обезображенными трупами оказались среди рядов богато украшенных карет, везущих украшенных драгоценностями гостей, которые были приглашены на церемонию .


Что еще хуже, императорскую чету убедили придерживаться своего графика и посетить собрание во французском посольстве .


Хотя гости на вечеринке обратили внимание на очевидное расстройство императора и его невесты, образ вальсирующей пары, окруженной тысячами букетов роз, остался в умах русского народа. Королевская чета танцевала, пока их подданные умирали. И для пары, которая была столь же суеверна, как и люди, которыми они правили, предзнаменование казалось ясным с самого начала .


"В моем сне, " сказал царь Пеккале, " я во французском посольстве, приветствую гостей. Но здесь нет послов, нет глав государств, нет двоюродных братьев, которые были бы королями. Вместо этого это мертвецы с Кодынского поля. Они оставляют следы своей крови в зале, и оркестр играет, и они цепляются друг за друга своими искалеченными пальцами и танцуют на своих раздробленных конечностях, глядя друг другу в лица выпученными глазами ".


"Мертвые танцуют?"


"Все вокруг меня. Музыка никогда не прекращается". Царь затянулся своей сигаретой. Мгновение спустя из его носа вырвались две серые струйки дыма. "И они смеются".


"Но почему?"


"Потому что они не знают, что они мертвы". Царь спустил ноги с кровати и подошел к окну. Раздвинув шторы, он уставился на бархатное небо .


"Почему вы послали за мной, ваше величество?" - спросил Пеккала. "Ты знаешь, что я не могу защитить тебя от твоих снов".


"Это может быть правдой, - ответил царь, - но, учитывая все это финское колдовство в твоей крови, я подумал, что, возможно, ты сможешь объяснить мне, что это значит".


Он уже знает, подумал Пеккала, только не может заставить себя произнести эти слова. Вот почему мечта возвращается к нему и почему он будет убегать от нее до конца своей жизни, разбрасывая золото и драгоценности на ее пути в надежде отвлечь зверя, который преследует его. Но зверю наплевать на его сокровища, и в конце концов оно выследит его и убьет .


"Четыре семь четыре пять!"


Сердце Пеккалы дрогнуло, когда дверь барака распахнулась и вошел охранник, называя тюремный номер Пеккалы.


Все еще была середина ночи.


Очнувшись от вальсирующего транса, Ларченко, пошатываясь, вернулся к своему креслу у двери.


"Четыре семь четыре пять!" - снова позвал охранник.


Пеккала выбрался из своей койки и встал по стойке смирно, прижимая босые ноги к холодным доскам пола.


Луч фонарика охранника прорезал затхлый воздух барака, пока, наконец, не остановился на Пеккале. "Надень свои ботинки. Пойдем со мной".


Пеккала сунул ноги в выданные ему ботинки на деревянной подошве и потопал за охранником. Когда он вышел в сибирскую ночь, первый вдох показался ему перцем в легких.


Он последовал за охранником через территорию, пока они не достигли офиса коменданта.


"Там", - сказал солдат и, не сказав больше ни слова, поплелся обратно в караульное помещение.


Пока Пеккалу маршировали по территории комплекса, комендант Кленовкин наблюдал.


С тех пор как Кленовкин узнал, что расследованием будет заниматься Пеккала, он боялся этой встречи со своим бывшим заключенным.


Когда Кленовкин упомянул об убийстве Рябова в своем еженедельном отчете, он понятия не имел, что Сталин узнает об этом, не говоря уже о том, чтобы привлечь к этому делу Пеккалу. Ничего хорошего из этого не выйдет, подумал он, когда беспокойство скрутило его внутренности. Так или иначе, эти белые русские из экспедиции Колчака были источником всех его бед. Как только они прибыли, они объединились в банду, которая фактически захватила лагерь, и хотя большинство из них умерло от обычных последствий переутомления, недоедания и отчаяния, те немногие, кто остался, продолжали оказывать мощное влияние.


Кленовкин обвинил белых русских в том, что он никогда не получал признания, которого заслуживал. Все коменданты, которые начинали одновременно с ним, были старшими консультантами компании "Дальстрой". Они жили с комфортом в великих городах - Москве, Ленинграде, Сталинграде. Они обедали в изысканных ресторанах. Они проводили отпуск на курортах на Черном море. У Кленовкина не было ни одной из этих роскошей. Ближайший ресторан, кафе на железнодорожной станции, где подавали квас и копченое мясо карибу, находился более чем в восьмистах километрах.


Единственным знаком, который Кленовкин когда-либо получал от "Дальстроя" о том, что они его вообще ценят, была пепельница из розовато-белого оникса, которой он был награжден за пятнадцатилетнюю службу компании. И он даже не курил.


По мнению Кленовкина, его оставили здесь гнить среди этих сибиряков-чалдонов, как они себя называли. Для Кленовкина все они были одинаковыми - грязными и подозрительными людьми. Они не доверяли никому, кроме себе подобных. Я мог бы прожить здесь дюжину жизней, подумал Кленовкин, и я все равно был бы для них чужаком. Каждый раз, когда он слышал, что поезд отправляется с железнодорожной станции Бородок, это было все, что он мог сделать, чтобы не побежать туда и не запрыгнуть на борт.


Но это было невозможно. Его сдерживали не охранники и частокол, а бумажная волокита, квоты и страх. Что касается Кленовкина, то он был таким же заключенным, как и любой другой заключенный в лагере.


Но теперь, возможно, все это должно было измениться.


Как бы сильно он ни надеялся никогда больше не увидеть Пеккалу, Кленовкин знал, что если кто-то и сможет докопаться до сути убийства Рябова, то это будет Изумрудный Глаз.


Итак, Кленовкин принял решение терпеть присутствие неземного финна, который каким-то образом выжил в месте, где смерть была практически неизбежна.


Однако, подумал Кленовкин, обращаясь к голосам в своей голове, которые не давали ему покоя с тех пор, как он узнал, что Пеккала в пути, я не собираюсь просто пресмыкаться у ног человека, который когда-то был моим пленником. Я должен сохранять хоть каплю достоинства. Я напомню ему, в недвусмысленных выражениях, что я командую в Бородке. Изумрудный Глаз может выполнять свою работу, но только как мой подчиненный. Я буду отвечать.


Комендант посмотрел на статуи в комплексе, надеясь сопоставить серьезность на лицах этих рабочих со стальным выражением своего собственного.


Когда шесть лет назад прибыла бетонная скульптура, Кленовкин предположил, что его наконец-то признали за годы верной службы Дальстрою. Ни в одном другом лагере не было таких статуй, и даже если девиз казался не совсем уместным для заключенных ГУЛАГа, тем не менее, для Кленовкина это был знак того, что о нем не забыли.


Кленовкин приказал установить статуи в центре комплекса. Работа едва была завершена, когда он получил запрос из Свердловского университета, в котором спрашивали, видел ли он случайно статую мужчины и женщины, которая была заказана в качестве центрального элемента нового Центра медицинских исследований университета. Очевидно, статуи поместили не в тот поезд, и, похоже, никто не знал, где они находятся.


Кленовкин так и не ответил на письмо. Он порвал его и выбросил в металлический мусорный бак рядом со своим столом. Затем, охваченный паранойей, он поджег содержимое мусорного бака.


В последующие годы Кленовкин часто черпал вдохновение в решительных лицах этих безымянных мужчины и женщины.


Однако сегодня долгожданного вдохновения не последовало. Принесенный ветром снег кружился по территории комплекса, заполняя глазницы полуобнаженных фигур, так что казалось, что они слепо бредут вперед, навстречу буре.


Кленовкина вырвал из его мечтаний звук открывающейся наружной двери. Он поспешно вернулся к своему столу, сел и попытался выглядеть занятым.


Пеккала ступил в теплый, неподвижный воздух приемной коменданта. На столе горела лампа. В углу вздыхала пузатая железная печь, в которой крошились поленья. Рядом с плитой другой охранник, одетый в тяжелое пальто до колен, сидел на шатком стуле, поставив ботинки на подоконник. Пеккала узнал в этом человеке того самого, который открыл огонь по заключенным, когда они впервые прибыли на железнодорожную станцию Бородок. Охранник сонно уставился на Пеккалу, его глаза в свете лампы были красными, как солнце на японском флаге.


"Впустите его!" Приглушенный голос Кленовкина донесся из-за двери кабинета.


Охранник не потрудился встать. Он просто кивнул в том направлении, откуда донесся голос, а затем снова уставился на лампу.


Пересекая голый пол, Пеккала постучал в дверь Кленовкина, костяшки его пальцев едва касались дерева.


"Войдите!" - раздался приглушенный голос.


В кабинете Кленовкина Пеккала вдохнул запах мыльной воды, которой пользовались для уборки помещения. В медном свете фонаря он мог разглядеть полосы от тряпки на стеклянных панелях, похожие на облака из кобыльего хвоста в ветреном небе.


Кленовкин сидел за своим столом, затачивая карандаши.


"Начальник лагеря", - сказал Пеккала, тихо закрывая дверь.


"Я занят!" Кленовкин повертел карандаши в крошечной металлической точилке, позволив бумажным завитушкам упасть в пепельницу. Когда, наконец, он закончил это задание, он смахнул стружку в ладонь с точностью, которая напомнила Пеккале крупье за колесом рулетки, рассыпающего фишки по столу из зеленого фетра. Только после того, как Кленовкин убедился, что все пятнышки грязи удалены, он, наконец, поднял голову и посмотрел Пеккале в глаза.


Несмотря на то, что Пеккала не видел Кленовкина много лет, черты лица коменданта запечатлелись в его мозгу. Время сгладило черты некогда изможденного лица Кленовкина. Темные волосы, которые помнил Пеккала, стали серовато-белыми. Только взгляд мужчины, угрожающий и прищуренный, не изменился. "Заключенные должны снимать шапки, когда они находятся в моем присутствии".


"Я больше не твой пленник".


Кленовкин невесело улыбнулся. "Это верно лишь отчасти, инспектор. Возможно, вы ведете это расследование, но я руковожу этим лагерем. Пока вы носите одежду заключенного, с вами будут обращаться именно так. Мы бы не хотели, чтобы охранник в комнате ожидания что-то заподозрил, не так ли?"


Пеккала медленно потянулся к своей кепке и стянул ее с головы.


"Хорошо". Кленовкин удовлетворенно кивнул. "Должен признать, Пеккала, я действительно нахожу эту встречу несколько ироничной. В конце концов, после нашей последней встречи я сделал все возможное, чтобы убить тебя ".


"И потерпел неудачу".


"Действительно, и отсюда ирония в том, что от меня теперь ожидают, что я помогу вам всем, чем смогу. Имейте в виду, однако, что я могу быть единственной помощью, которую вы получите. Что касается той банды белых русских, членом которой был капитан Рябов, я бы не ожидал от них многого ".


"И почему это так?"


"Потому что они сошли с ума. Годы в "Бородке" измотали их умы так же, как и тела. Теперь они говорят о дне, когда их спасут из этого места и отправят жить как королей в какую-нибудь далекую страну ". Кленовкин закатил глаза в насмешливой жалости. "Они действительно в это верят! Они фанатики, татуирующие свои тела символами своей верности делу, которого больше не существует. У этих людей не осталось ничего, кроме надежды, для которой им больше не нужны доказательства, логика или даже разум, подтверждающий их убеждения. У них даже есть название для сокращающихся рядов их учеников. Они называют себя Comitati - что бы это ни значило ". Затем он рассмеялся. "Это слово, которое не имеет значения для людей, которые не служат никакой цели".


Но у этого слова действительно было значение, и при упоминании о нем у Пеккалы кровь застыла в жилах. Комитатус был древним договором между воинами и их лидером, в котором люди клялись никогда не покидать поле боя раньше своего лидера, а лидер в ответ клялся никогда не бросать тех, кто следует за ним. Когда каждый из них поклялся в верности, человек и клятва стали одним и тем же. Вместе те, кто заключил пакт, сформировали группу, известную как Комитати. Теперь Пеккала знал, почему эти люди так и не отказались от борьбы. Они ждали, когда Колчак вернется и выполнит данную им присягу.


"В некотором смысле, " продолжил Кленовкин, " они уже были спасены. Их разумы давным-давно сбежали из этого лагеря. Единственное, что им остается в здравом уме, - это отдаться своему безумию. Единственным человеком среди них, который имел хоть какое-то отношение к реальности, был Рябов, и это, я думаю, вы поймете, является причиной его смерти ".


"Сколько из этих комитетов первоначально было отправлено в Бородок?"


"В начале их было около семидесяти".


"И сколько их осталось?"


"Три", - ответил Кленовкин. "Есть бывший лейтенант по фамилии Тарновски и двое других - Седов и Лавренов. Несмотря на то, сколько людей погибло за эти годы, Рябов был убит первым ".


"Сохранилось ли его тело?"


"Конечно".


"Мне нужно увидеть останки", - сказал Пеккала. "Желательно сейчас".


"Непременно", - ответил Кленовкин, поднимаясь на ноги. "Чем скорее вы сможете передать Сталину все, что он хочет от этих людей, тем быстрее я смогу от них избавиться. И о вас тоже, инспектор."


Накинув брезентовое пальто, плотно подбитое грубым и лохматым козьим мехом, Кленовкин вывел Пеккалу из кабинета.


Дрожа в своей тюремной куртке, Пеккала последовал за комендантом на лагерную кухню, которая была закрыта на ночь.


Внутри, в задней части здания, стоял большой морозильный шкаф, дверца которого была закрыта бронзовым висячим замком размером со сжатый кулак мужчины.


Достав ключ из кармана, Кленовкин отомкнул висячий замок, и двое мужчин вошли внутрь.


Кленовкин включил электрический свет. Одна голая лампочка слабо мерцала под низким потолком. Иней, покрывавший тонкую стеклянную оболочку колбы, немедленно растаял. К тому времени, когда капли достигли пола, они снова замерзли и потрескивали на земле, как зерна некипяченого риса.


С одной стороны морозильной камеры на железных крюках свисали свиные туши. На другом стояли куски пастообразного белого говяжьего жира и груды овощей, которые были отварены, размяты в пюре и спрессованы в кубики.


Стена из занозистых деревянных ящиков выстроилась вдоль задней стенки морозильника. Ящики были заполнены бутылками, каждая из которых была помечена желтым бумажным треугольником, обозначающим водку, выпущенную советской армией.


На полу, за баррикадой из ящиков из-под водки, лежал грязно-коричневый брезент.


"Вот и он", - сказал Кленовкин.


Пеккала опустился на колени. Отодвинув хрупкую ткань, он уставился на человека, смерть которого привела его в Сибирь.


Кожа Рябова стала пурпурно-серой. Губы и ноздри заполнила темно-красная жидкость, а открытые глаза мертвеца снова ввалились в череп. Его открытый рот обнажал ряд зубов, сгнивших за годы небрежения.


Горло Рябова было перерезано до позвоночника, как будто убийца хотел не просто убить его, но и пытался отрезать ему голову.


Огромное количество крови, вытекшей из перерезанной яремной вены Рябова, образовало черную и ломкую корку на груди мертвеца.


По крайней мере, это было быстро, отметил Пеккала. От подобной раны Рябов истек бы кровью менее чем за тридцать секунд.


Руки мертвеца были обернуты полосками тряпья - обычная практика среди заключенных для защиты от холода. Пеккала откинул слои грязной ткани. Это было нелегко. Лед скрепил полоски так прочно, что ногти Пеккалы обломались, когда он отрывал слои. Наконец кожа была обнажена, обнажив изображение сосны, которое было грубо выгравировано на верхней части рук Рябова с помощью лезвия бритвы и сажи.


"Знак комитата", - заметил Кленовкин.


Пеккала приложил кончики пальцев к краям раны на шее мертвеца. Кожа была загнута назад - признак того, что лезвие, которым убили Рябова, было чрезвычайно острым.


Теперь Пеккала обратил свое внимание на одежду мужчины. Пальто и брюки с подкладкой стирали столько раз, что первоначальный черный цвет побелился до того же грязно-белого оттенка, что и снег, который скопился на углах улиц в Москве в конце зимы. Пуговицы были заменены кусочками дерева, вырезанными вручную в виде переключателей, и было много ремонтных работ в ткани, каждая из которых была тщательно сшита из любой ткани, которая была доступна. Обыскивая карманы куртки Рябова, Пеккала не нашел ничего, кроме черных крошек табака "Махорка", единственного сорта, доступного заключенным ГУЛАГа. Его готовили как из стеблей, так и из листьев растения, и получалось густое, режущее глаза облако, которое мог вдохнуть только самый отчаянный и заядлый курильщик.


"Где было найдено тело?" - Спросил Пеккала.


"У входа в шахту. Я обнаружил это сам, когда отправился туда, чтобы поговорить с ним ".


"Почему вы были там, а не в своем офисе?"


"Когда он впервые пришел ко мне, сказав, что знает, где найти полковника Колчака, я сказал Рябову, что не верю этому. Колчак мертв, я сказал ему. Но он настаивал, что у него есть доказательства того, что полковник все еще жив, и он был настолько убедителен, что я подумал, что должен, по крайней мере, услышать, что он хотел сказать ".


"И что Рябов хотел в обмен на эту информацию?"


"Он не сказал. Он отказался говорить в моем кабинете, потому что не хотел рисковать быть подслушанным, поэтому мы назначили встречу на ту ночь в одном из туннелей шахты. Заключенным не составляет труда улизнуть из своих бараков ночью. Вход в шахту не охраняется, и туннели ночью не патрулируются. Мы назначили время, сразу после полуночи. К тому времени, когда я добрался туда, Рябов уже был убит ".


"Мне сказали, что вы нашли орудие убийства".


Не вынимая рук из теплых карманов, Кленовкин кивнул в сторону предмета, лежащего на ближайшем ящике.


Теперь Пеккала увидел это - грубый самодельный стилет, лезвие длиной в палец было сделано из куска железной ограды. Рукоятка представляла собой расщепленный кусок белой березы, в который были вставлены перила, и веревка, плотно обернутая вокруг дерева, удерживала его на месте. Тугие мотки бечевки были покрыты лаком из засохшей крови. "Это было сделано заключенным", - сказал Пеккала.


"Это лежало прямо рядом с телом", - объяснил Кленовкин. "Нет сомнений, что это было орудие убийства".


Пеккала ничего не сказал, но он знал, что оружие, которым убили Рябова, не было изготовленным в тюрьме приспособлением. Ему хватило одного взгляда на клинок, чтобы понять это.


Тюремные ножи были сделаны маленькими, чтобы их можно было легко спрятать. Он видел смертоносное оружие, изготовленное из кусочков консервной банки размером не больше ногтя большого пальца и вставленное в ручку зубной щетки. Оружие, которое, по утверждению Кленовкина, он нашел рядом с телом, было типа, используемого для нанесения колющих, а не режущих ударов.


Лезвие, рассекшее горло Рябова, было широким и достаточно острым, чтобы перерезать яремную вену одним ударом. Это было очевидно по чистым краям раны, показывая, что убийце не потребовалось многократных ударов лезвием для выполнения своей задачи.


"Это доказывает, что Комитаты были вовлечены", - продолжил Кленовкин.


"И как вы пришли к такому выводу?"


Только теперь Кленовкин вынул руку из своего отороченного мехом кокона. Один палец развернут в сторону мертвеца. "Комитаты сделали это, потому что никто другой не посмел бы поднять руку на Рябова".


"Но почему вы думаете, что именно они убили его?"


"Я обдумал это, инспектор, и есть только один возможный ответ. Сначала я предположил, что он пытался добиться освобождения своих людей вместе с самим собой. За что еще можно поторговаться? Но чем больше я думал об этом, тем яснее это становилось. Рябов не собирался убегать с остальными. Единственная свобода, которой желал Рябов, была для него самого. Он, наконец, увидел Комитати такими, какие они есть на самом деле - клан раскрашенных безумцев, цепляющихся за пророчество, которое с каждым годом становится все более и более невероятным. Рябов наконец-то пришел к правильному выводу - что если он ничего не предпримет, чтобы помочь себе, он умрет здесь, в лагере".


"Как ты думаешь, почему он пришел к тебе сейчас, после всех этих лет молчания?"


"Я полагаю, что их сплоченная группа была сведена на нет до тех пор, пока те немногие, кто остался, наконец, не начали раскалываться. Рябов был готов отказаться от своей старой лояльности. Других не было. Если вы хотите найти человека, который убил Рябова, вам не нужно искать дальше людей, которых он называл своими товарищами."


Закрыв морозильную камеру, двое мужчин вышли из кухни.


Под ярким светом огней по периметру лагеря во дворе комплекса блестели листы недавно образовавшегося льда. За высоким частоколом на фоне бархатно-синего ночного неба выделялась пилообразная линия сосен.


"Если он так отчаянно хотел сбежать, - спросил Пеккала, - тогда почему он просто не попытался уйти самостоятельно?" Он научился выживать здесь, в лагере. Он мог бы найти выход, и тогда, конечно, он мог бы выдержать условия в лесу достаточно долго, чтобы пересечь границу с Китаем, которая находится менее чем в ста километрах отсюда ".


"Ответ на это, инспектор, тот же, что и на то, почему вы никогда не сбегали, несмотря на тот факт, что вы жили за воротами этого лагеря, без охраны, которая следила бы за каждым вашим шагом. Даже если бы Рябов смог пройти через лес самостоятельно, он никогда бы не прошел мимо остяков."


"Вы хотите сказать, что они все еще где-то там?" Пеккала спросил Кленовкина. "Я думал, ты бы уже прогнал их к этому времени".


"Напротив", - заметил комендант. "Они более могущественны, чем когда-либо".


За воротами Бородока лежала страна остяков, кочевого азиатского племени, территория которого простиралась на сотни километров вокруг лагеря.


Во время основания городка Бородок и его родственного лагеря Мамлин-3, на другой стороне долины Красноголяна, между этими кочевниками и властями ГУЛАГа установилось непрочное перемирие. Долина принадлежала бы ГУЛАГу, а тайга - этот лабиринт рек, лесов и тундры, который составлял большую часть Сибири, - оставалась бы недоступной. Забор по периметру лагеря был построен как для того, чтобы не впускать остяков, так и для того, чтобы держать заключенных внутри.


Остяки убивали любого осужденного, которого находили в тайге. Затем труп был доставлен в лагерь. До Пеккалы доходили слухи о телах, возвращенных только после того, как их ладони и щеки были отрезаны и съедены.


Эти остяки проявляли такую жестокость в преследовании тех, кто пытался вторгнуться на их землю, и местность была настолько труднопроходимой, что за годы заключения Пеккалы не было зарегистрировано ни одного успешного побега.


Во время своих визитов в Бородок остяки торговали с охраной, обменивая шкурки горностая, норки и песца на табак. В результате некоторые мужчины носили пальто, подбитые мехом, более ценным, чем все, что когда-либо украшало одежды королей и королев.


Иногда, зимой, когда его работа разметчиком деревьев приводила его на внешние окраины долины, Пеккала видел остяков, скользящих между деревьями на санях, чьи железные полозья змеями скользили по снегу. В других случаях они казались невидимыми, и все, что он слышал, это цоканье копыт карибу с молниеносными рогами, который тянул их сани, и зловещий металлический звон колокольчиков на упряжи.


Пеккала видел их вблизи всего один раз.


В середине его первого года работы разметчиком деревьев однажды возле его хижины появились двое мужчин. Они направлялись в Бородок на санях с несколькими мужчинами, которые сбежали из лагеря. Убили ли их остяки или просто нашли их замерзшие тела в тайге, Пеккала не мог сказать. Окоченевшие обнаженные трупы грудой лежали на санях, казалось, хватая воздух когтями, как люди, вырванные из своих жизней в разгар тяжелых приступов.


Сначала Пеккала подумал, что эти остяки хотели добавить его к своей куче мертвецов, но все, что они сделали, это молча уставились на него. Затем они резко развернулись и продолжили свой путь.


Они больше никогда к нему не приближались.


"Эти язычники для меня более полезны, чем любой из охранников в этом лагере", - продолжил Кленовкин. "За эти годы было много попыток побега из Бородока, но никому так и не удалось прорваться мимо остяков по одной очень простой причине: я им плачу. В хлебе. В соли. В виде пуль. Я хорошо вознаграждаю их за каждый труп, который они мне приносят ".


"Но разве Рябов не мог их подкупить?"


Кленовкин рассмеялся. "С помощью чего? Остяки, может быть, и дикари, но они также искусные бизнесмены. Они намеренно неправильно подсчитывают тела, которые мне приносят, надеясь, что я слишком благороден, чтобы стоять на холоде и считать мертвых. Затем, когда я ловлю их на обмане, они ухмыляются как идиоты, разводят руками и ведут себя как школьники. У них нет никакого уважения к советской власти. Что касается остяков, то единственная разница между мной и замороженными телами, которые они привозят, заключается в том, что мне есть чем торговать, а тем мертвецам - нет. Иначе их нога никогда бы не ступила в долину Краснаголяна, потому что, по их словам, в тех лесах водятся привидения ".


"С помощью чего?"


Кленовкин улыбнулся. "Вами, инспектор! В те дни, когда ты жил в лесу, они поверили, что ты какой-то монстр. И кто может их винить? Как тебя называли лесорубы - человек с окровавленными руками? После того, как Сталин отозвал вас в Москву, мне было трудно убедить остяков, что вы действительно уехали. Они все еще верят, что твой дух обитает в этой долине. Я говорил вам, инспектор, что они примитивный и порочный народ."


"Они просто пытаются разобраться в том, что мы принесли в их мир, - сказал Пеккала, - и когда я вижу людей с перерезанным горлом, подобных тому, что лежит передо мной, мне самому трудно разобраться в этом".


"Но вы поймете в этом смысл", - ответил Кленовкин. "Вот почему Сталин дал вам эту работу".


"Возможно, я не смогу выполнить эту задачу в одиночку", - сказал Пеккала. "Мне нужно будет поддерживать связь с моим коллегой в Москве".


"Конечно. Все это было устроено. Я назначил вас на работу, которая позволит нам встречаться на регулярной основе, не вызывая подозрений у заключенных ".


"Что это за работа?"


"Ты будешь работать на кухне. С этого момента ты будешь приносить мне завтрак каждое утро. В это время мы сможем обсудить любые события в вашем расследовании ".


"Я должен быть твоим слугой?"


"Постарайся отбросить свое достоинство, Пеккала - по крайней мере, если хочешь остаться в живых. И не забывай держать рот на замке, когда находишься рядом с главным поваром ", - добавил Кленовкин. "Его зовут Мелеков, и он худший сплетник в Бородке. Что бы вы ему ни сказали, это дойдет до ушей каждого заключенного в этом лагере ".


К этому времени на небе появились первые угольно-зеленые проблески рассвета.


"Удачи, инспектор", - сказал Кленовкин, поворачиваясь, чтобы уйти. "Удачи, ради нас обоих".


Вернувшись в Москву, Киров вздрогнул и проснулся.


Он заснул за своим столом. Он затуманенным взглядом уставился на глиняные горшки, расставленные на подоконниках. Его растения - зелень, помидоры черри и любимое дерево кумкват - усеивали темноту своими листьями.


Кряхтя, когда он поднялся на ноги, Киров подошел к стене и включил свет. Затем он прошелся по комнате, засунув руки в карманы, в то время как последние покровы сна были сняты с его сознания. Он остановился, чтобы полюбоваться столом Пеккалы, на котором папка, принадлежавшая мертвому капитану Рябову, была аккуратно разложена по бокам от ручек, линейки и точилки для карандашей. Обычно это не выглядело таким аккуратным. Обычно расположение имущества Пеккалы, казалось, следовало какой-то логике, известной только ему одному. И все же каким-то образом, вопреки здравому смыслу, Пеккала, казалось, всегда знал, где что находится. В отличие от Кирова, Пеккале никогда не приходилось искать свои ключи, бумажник или пистолет.


За день до этого, в момент брезгливости, Киров прибрался на столе Пеккалы. Теперь это выглядело шикарно. Эффективно. И совершенно неверно. Киров пожалел, что ничего не трогал, и с нетерпением ждал того дня, когда Пеккала вернется и приведет все в естественное беспорядочное состояние.


Киров задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем Пеккала отправит телеграмму с просьбой о помощи. Он надеялся, что это произойдет скоро. С тех пор как инспектор ушел, жизнь Кирова превратилась в унылую череду бумажной волокиты, одиноких обедов и сомнений в собственных способностях функционировать в отсутствие Пеккалы.


Киров сел в кресло Пеккалы. Как озорной школьник, сидящий на месте учителя, он знал, что вторгается на чужую территорию, но, также как озорной школьник, он все равно это сделал. Затем он уставился на телефон на столе Пеккалы. "Звони, черт бы тебя побрал", - сказал он.


Включился интерком.


"Поскребышев!"


"Да, товарищ Сталин".


"Есть какие-нибудь известия от Пеккалы?"


"Пока ничего, товарищ Сталин".


"Вы уверены, что все передачи были перехвачены?"


"Товарищ Сталин, не было никаких передач между Кировым и майором Пеккалой".


"Вам это не кажется странным, Поскребышев?"


"Я уверен, что он свяжется с майором Кировым, когда у него будет что сообщить. Он только что прибыл в лагерь."


"Возможно, я был неправ, доверяя ему".


"В Пеккале? Конечно, нет ..."


Не сказав больше ни слова, интерком отключился.


Опять этот тон, подумал Поскребышев. Что может его беспокоить? Дурное предчувствие затуманило разум Поскребышева. Это был не первый раз, когда он был свидетелем того, как настроения Сталина начали хаотично меняться. В прошлом приступы хорошего настроения внезапно и необъяснимо сменялись яростью, разочарованием и паранойей. И результаты всегда были смертельными. В 1936 году, когда Сталин убедился, что офицеры советской армии вот-вот свергнут его, он инициировал политику арестов и казней, которая уничтожила большую часть офицерского корпуса, оставив Красную Армию фактически без Высшего командования. Эти чистки, которые начались до и продолжались долгое время после нападения Сталина на армию, привели к тому, что число погибших исчислялось сотнями тысяч.


Он нервно взглянул в сторону кабинета Сталина. Надвигается буря, решил Поскребышев, и когда она разразится, она ворвется прямо через эти двери.


Солнце только что поднялось над линией деревьев, когда новые заключенные "Бородока" собрались в лагере, чтобы получить свои рабочие задания.


Некоторые осужденные были направлены на лесозаготовки, но большинство, включая Савушкина, отправились непосредственно на работу в шахты, где добывали кристаллы сибирского красного, а также радий, используемый для подсветки стрелок военных часов, компасов и авиационных циферблатов.


Как и обещал Кленовкин, Пеккала оказался прикомандированным к походной кухне, которой до этого момента полностью управлял один человек. Его звали Мелеков. У него были короткие седые волосы и кожа бледная, как у ощипанного цыпленка.


Времени на представления не было. Пеккала немедленно приступил к работе, раздавая пайки для завтрака мужчинам, которые выстроились в очередь у кухонного окна. Каждый получил буханку хлеба размером с кулак, известную как пайка, и чашку черного чая, который подавался из одного из трех огромных металлических чанов. Чашки были прикреплены цепью к этим ваннам, поэтому мужчинам приходилось быстро выпивать чай, прежде чем передавать кружку следующему в очереди.


Несмотря на холод снаружи, на кухне стало так жарко из-за печи для выпечки хлеба, что Мелеков разделся до шорт и грязной майки. В этой неофициальной форме, вместе с парой армейских ботинок, на которых отсутствовали шнурки, он топал по кухне, выкрикивая приказы.


"Радуйся!" - скомандовал Мелеков. "Радуйся, что ты работаешь здесь со мной. Я контролирую еду, а еда - это валюта Бородока. Ценность всего, что можно купить или продать, измеряется в тех порциях хлеба, которые вы раздаете. И источник всех пайков, - он ткнул большим пальцем себе в грудь, - это я!"


Пока эти слова просачивались в его мозг, Пеккала стоял в дверях кухни, машинально доставая джутовые мешки с пайками пайки и вкладывая буханки в протянутые руки рабочих. Он должен был внимательно посмотреть на эти руки, потому что Мелеков поручил ему раздать две порции пайки трем оставшимся комитетчикам, всех из которых можно было опознать по вытатуированным на их руках соснам.


"Эти люди опасны", - объяснил Мелеков, перегнувшись через плечо Пеккалы. "Не разговаривай с ними. Даже не смотри на них".


"Но во всем лагере только трое таких мужчин. Почему все их так боятся?"


"Позвольте мне объяснить это так", - ответил Мелеков. "Если вы повалили человека на землю, чтобы преподать ему урок, а все, что он делает, это встает на ноги и продолжает сражаться, что это говорит вам об этом человеке?"


"Что ты ничему его не научил".


"Совершенно верно!"


"Но какой урок вы пытались бы преподать таким избиением?"


"Что единственный способ выжить в этом лагере - это жить по его правилам. Существуют правила компании "Дальстрой", правила коменданта, правила охраны и правила заключенных. Всем им нужно повиноваться, если вы хотите продолжать дышать в Бородке, но Комитаты так и не научились повиноваться. Вот почему из десятков отправленных в этот лагерь осталось так мало. Но эти немногие - не обычные люди."


"Что вы имеете в виду?"


"Никто не может найти способ убить их! Вот почему комитаты всегда получают дополнительный паек хлеба, и если они захотят чего-нибудь еще, просто дай им это и держи рот на замке. И держись подальше от морозилки!" Мелеков добавил в качестве запоздалой мысли. "Если я поймаю тебя там за кражей еды, предназначенной для Кленовкина или охранников, я передам тебя им. Тогда ты узнаешь, что такое настоящая боль ".


Когда Пеккала раздавал хлеб теням проходящих мимо людей, он не заметил татуировку в виде сосны, изображающую огромного лысого мужчину, в котором он сразу узнал водителя повозки, груженной телами, которая проехала мимо них по пути в лагерь. Лысый мужчина схватил Пеккалу за запястье, почти раздробив кости в своей хватке, пока Пеккала не передал дополнительную порцию.


Мужчина отпустил меня, сердито хрюкнул и отступил.


"Ты что, не слышал ни слова из того, что я сказал?" - спросил Мелеков, который наблюдал. "Это Тарновский, худший из всех комитетчиков и последний человек, которого ты хочешь расстроить, особенно в свой первый день в лагере!"


Следующим на очереди был Савушкин. "Как они с тобой обращаются?" - прошептал он.


"Пока достаточно хорошо", - ответил Пеккала, быстро вкладывая дополнительную порцию пайки в протянутые руки Савушкина.


"Они затруднили мне наблюдение за вами, " продолжил Савушкин, " но не сделали невозможным. Возможно, вы меня не видите, но я постараюсь быть рядом, когда вам понадобится моя помощь ".


Прежде чем Пеккала смог поблагодарить Савушкина, его место занял следующий человек в очереди.


Закончив раздавать пайки, Пеккала, которому самому еще не дали никакой еды, провел смоченным большим пальцем по внутренней стороне большой алюминиевой миски, в которой был хлеб. Подбирая крошки, он отправил их в рот и раскрошил хрупкие хлопья.


Хотя в результате получилось едва ли что-нибудь съедобное, Пеккала знал, что отныне ему придется брать еду везде, где он сможет ее найти.


Он уже знал мрачное уравнение системы квот в этих лагерях. Если бы мужчина выполнил свою ежедневную работу, он получал бы сто процентов своего пищевого рациона. Но если он не выполнял эту норму, он получал только половину своей еды. На следующий день он был бы слишком слаб, чтобы выполнять свои задачи, и поэтому его рацион снова был бы скудным. Человек неизбежно умер бы от голода. Единственным надежным средством выживания было нарушить правила и не попасться. Заключенные называли это "походкой кошки".


После того, как пайки были розданы, Пеккала сел с Мелековым за маленький столик в углу, чтобы съесть свой завтрак. Пеккале разрешили съесть один рацион пайки, в то время как Мелеков, все еще одетый только в шорты и майку, съел миску вареного ржаного хлеба, смешанного с сушеными яблоками и кедровыми орешками.


Пока Пеккала ел, он остановился посмотреть, как старик тащит кувалду через весь лагерь. Мужчина подошел к краю слоя льда, который образовался во дворе. Он поднял молоток и нанес им сокрушительный удар, медленно раскалывая лед.


Двое охранников подошли к старику. Смеясь, они поклонились ему и перекрестились. Пеккала узнал в более высоком из двух охранников человека, которого он видел в кабинете Кленовкина, того самого, который застрелил заключенного, когда они впервые прибыли на железнодорожную станцию.


"Этот большой - сержант Грамотин", - объяснил Мелеков. "Во время Революции он участвовал в боях против белых и Чешского легиона вдоль и поперек Транссибирской железной дороги. Люди говорят, что он потерял рассудок где-то там, на этих дорожках. Это еще один человек, которого вам следует избегать изо всех сил ". Говоря это, Мелеков с жадностью поглощал свой завтрак, его лицо было всего на расстоянии ладони от деревянной миски. "Большинство охранников в этом лагере - садисты, и даже они считают Грамотина жестоким. В последнее время он вел себя хуже, чем я когда-либо видел раньше, из-за того факта, что в прошлом месяце из лагеря сбежали шесть заключенных. Некоторые из них были найдены остяками -"


"Мертв?"


"Конечно, они были мертвы! И повезло осужденным, что они замерзли насмерть до того, как их нашли остяки. Но несколько из этих заключенных все еще числятся пропавшими без вести, и Грамотин возьмет вину на себя, если их не удастся найти ".


"Ты думаешь, они сбежали?"


"Нет", - прорычал Мелеков. "Они лежат где-то там, в долине, замороженные, твердые, как те статуи в комплексе".


"Если они мертвы, тогда о чем беспокоится Грамотин?"


"Дальстрою нужны эти тела. Они хорошо зарабатывают, продавая трупы, при условии, что волки или остяки не съедят их слишком много к тому времени, как вернутся в лагерь."


"Кто другой охранник?" - спросил Пеккала.


"Его зовут Платов. Он марионетка Грамотина. Он делает все, что делает Грамотин. Грамотину даже не нужно подсказывать ему. Если Грамотин насвистит первые ноты песни, Платов закончит ее за него".


Это было правдой. Когда Грамотин поклонился, Платов немедленно сделал то же самое. Когда Грамотин смеялся, смех Платова отставал всего на секунду.


"А старик, которого они мучают?"


"Это Седов, другой комитетчик. Но тебе не нужно беспокоиться о нем. Он не доставит вам никаких хлопот. Они называют Седова старообрядцем, потому что, хотя религия в лагерях была запрещена, он отказывается отречься от своей веры ".


Сначала Грамотин, а затем Платов сняли с плеч свои винтовки Мосина-Нагана и начали тыкать осужденного примкнутыми штыками.


"Танцуй для нас!" - крикнул Грамотин.


"Танцуй! Танцуй!" - вторил Платов.


"Танцы - это грех в глазах Бога!" Седов накричал на них. "Тебе никто не сказал?" - крикнул Грамотин. "Бог был упразднен!"


Платов захихикал, нанося Седову такой яростный удар, что, если бы мужчина не отступил назад, штык пронзил бы его насквозь.


"Возможно, вы упразднили Бога, " парировал Седов, " но однажды Он упразднит и вас".


Мелеков покачал головой с выражением жалости на лице. "Седов забыл разницу между этой жизнью и следующей. Грамотин убьет его на днях, точно так же, как он убил капитана Рябова, того человека, который у нас лежит в морозилке."


"Грамотин убил Рябова?"


"Конечно!" Уверенно сказал Мелеков. "Рябов думал, что это его работа - присматривать за другими комитетами, поскольку он был офицером самого высокого ранга среди них, но это оказалось безнадежной задачей. Один за другим, большинство из них умерло. Он ничего не мог поделать. Просто так обстоят дела в этих лагерях. Люди говорят, что это подтолкнуло Рябова к краю, неспособность спасти их. Ходят слухи, что он, наконец, просто сорвался ".


"И что сделал?"


"Он слишком часто выступал против Грамотина. Вот так ты и оказываешься в морозилке, пока Кленовкин пытается выяснить, купит ли кто-нибудь тело, у которого практически отрезана голова ".


Закутанный в поношенную одежду мертвого заключенного и с бородой, быстро темнеющей на щеках, Пеккала стал невидимым среди таких же грязных обитателей Бородока.


Но он знал, что это не могло продолжаться долго. Если бы он хотел раскрыть убийство Рябова, ему пришлось бы узнать от самих комитетчиков все, что им было известно об убийстве. Единственным шансом Пеккалы было завоевать их доверие. Но ему пришлось бы действовать осторожно. Если Комитаты узнают о его истинной цели, или даже если у них возникнут подозрения, он никогда не покинет Бородок живым.


Пока он ждал подходящего момента, чтобы выйти из укрытия, Пеккала изучал их на расстоянии.


Лавренов был высоким, худым мужчиной с лихорадочно горящими глазами и ввалившимися за годы жизни в Гулаге щеками. "Этот занимается всем", - сказал Мелеков Пеккале. "От табака до бритвенных лезвий и спичек, Лавренов может наложить лапу на все, что вы захотите, при условии, что вы сможете за это заплатить. И, каким-то образом, он все еще может держаться подальше от неприятностей ".


Седов, старообрядец, не мог. Он был маленьким, жилистым и мускулистым, со шрамами и смятыми скулами человека, которого много раз избивали. Большинство заключенных стриглись коротко, из предосторожности против вшей, но волосы Седова были длинными и заплетенными в косички от грязи, как и его неопрятная борода. Сломанный, слегка вздернутый нос и искривленные губы придавали ему постоянное выражение смущения, как будто он вспоминал какую-то личную шутку. Это, в сочетании с упрямым, почти самоубийственным отказом скрывать свою религиозную веру, сделало его идеальной мишенью для Грамотина. Ежедневно сержант посылал старика бегать вприпрыжку по покрытому льдом лагерю, в то время как он издевался над заключенным, повторяя обрывки запрещенных молитв.


Но человеком, за которым Пеккала наблюдал наиболее пристально, был лейтенант Тарновски. Теперь высокопоставленный член Комитета, Тарновски поддерживал его репутацию жестокого. В те редкие моменты, когда одни слова оказывались безуспешными, Тарновский приводил в исполнение свои угрозы со смаком, который, казалось, соперничал даже со стражами порядка.


На пятый день пребывания Пеккалы в лагере, после распределения пайков, он, как обычно, сел с Мелековым за маленький столик в углу, чтобы позавтракать.


На полу рядом со стулом Мелекова лежал потрепанный металлический ящик с инструментами, который он использовал для ремонта в лагере. Всякий раз, когда что-нибудь механическое ломалось - телефоны, будильники, часы, - охранники посылали за Мелековым.


"Что случилось на этот раз?" Пеккала кивнул в сторону ящика с инструментами.


"Телефоны на вышке охраны снова отключены". Говоря это, Мелеков вытащил сваренное вкрутую яйцо из мешанины маринованной свеклы, сыра, хлеба и кусочков холодного мяса, которыми была наполнена его миска. Он осторожно катал яйцо между ладонями, пока скорлупа не покрылась мозаикой трещин. "Батарейки, которые питают устройства для звонков, продолжают разряжаться. Я ненавижу подниматься и спускаться по этим лестницам. Они не должны заставлять меня это делать. Ты знаешь, что я раненый ветеран." Он указал на свое бедро, где Х-образный шрам был виден чуть ниже изодранного края его шорт. "Я расскажу вам, как я это получил.Мелеков глубоко вдохнул, готовый начать свой рассказ.


В этот момент Пеккала увидел свой шанс. "Вместо того, чтобы рассказывать мне, как ты получил это ранение, как насчет того, чтобы я рассказал тебе вместо этого?"


"Ты говоришь мне?" У Мелекова перехватило дыхание.


Пеккала кивнул. "Я расскажу тебе, что это такое, и где ты это взял, и чем ты занимался до того, как приехал в Бородок".


"Ты что, " проворчал Мелеков, " что-то вроде предсказателя?"


"Давай выясним, " ответил Пеккала, " и если я прав, ты можешь отдать мне то яйцо, которое собирался съесть".


Подозрительно глядя на Пеккалу, Мелеков положил яйцо на стол.


Когда Пеккала потянулся, чтобы взять это, рука Мелекова опустилась поверх его руки.


"Еще нет! Во-первых, ты можешь предсказать мне мою судьбу."


"Очень хорошо", - сказал Пеккала.


Мелеков осторожно убрал руку.


"Этот шрам был оставлен штыком", - начал Пеккала.


"Возможно".


"Если быть точным, это был крестообразный штык винтовки Мосина-Нагана, стандартного образца для русского солдата".


"Кто тебе сказал?" - требовательно спросил Мелеков.


"Никто".


Двое мужчин мгновение смотрели друг на друга, ожидая, что другой вздрогнет.


Мелеков медленно скрестил руки на груди. "Хорошо, осужденный, но где я был, когда получил ранение?"


"Ответвления Крестика длиннее у нижних краев шрама, " продолжал Пеккала, - это означает, что удар штыком был нанесен снизу вас, а не сверху или на том же уровне, что было бы более обычным. Это означает, что вы либо стояли на лестнице, когда это произошло ..."


Мелеков улыбнулся.


"Или на вершине траншеи".


Улыбка стала шире, обнажив зубы Мелекова.


"Или, " сказал Пеккала, " вы в то время ехали верхом на лошади".


Улыбка исчезла. "Ублюдок", - прошептал Мелеков.


"Я еще не закончил", - сказал Пеккала. "Ты сибиряк".


"Родился и вырос здесь", - перебил Мелеков. "Я никогда больше нигде не был".


"Ваш акцент указывает на то, что вы к востоку от Урала, " продолжил Пеккала, " вероятно, в окрестностях Перми. Вы достаточно взрослый, чтобы сражаться на войне, и, судя по стрижке ваших волос", - он кивнул в сторону плоской седой щетины Мелекова, в стиле, известном как en brosse, - "Я предполагаю, что вы это сделали".


"Да, все это правда, но..."


"Итак, вы были русским солдатом, и все же вы были ранены русским штыком. Следовательно, вы были ранены одним из ваших соотечественников". Пеккала сделал паузу, изучая эмоции на лице Мелекова, которые промелькнули, как тени облаков над полем, когда повар вновь переживал свое прошлое. "Вы получили свое ранение не во время войны, а скорее во время Революции, которая последовала за ней".


"Очень хорошо, осужденный, но на чьей стороне я сражался?"


"Ты не был с белыми, Мелеков".


Мелеков повернул голову и сплюнул на пол. "Вы все правильно поняли".


"Если бы это было так, " сказал Пеккала, - вы, скорее всего, были бы здесь заключенным, чем кем-то, кому платят зарплату. И я не видел, чтобы ты разговаривал с комитатами, что ты бы сделал, если бы был одним из них ".


Мелеков вытянул кулаки, костяшки пальцев были направлены вверх. "Никаких татуировок в виде сосны".


"Совершенно верно. Что означает, что вы сражались за большевиков, и поскольку вы были наездником, я полагаю, вы были в Красной кавалерии ".


"Десятая бригада..."


"Вы были ранены во время атаки на пехоту, во время которой один из противников смог пырнуть вас штыком, когда вы проезжали мимо. Такая рана очень серьезна."


"Я чуть не умер", - пробормотал Мелеков. "Прошел год, прежде чем я снова смог ходить. Я даже не мог выписаться из больницы, потому что нога продолжала заражаться ".


"И поскольку вы уже сказали мне, что никогда не покидали Сибирь, должно быть, именно там вы были ранены. Я полагаю, что вы, должно быть, сражались против сил генерала Семенова или Розанова, белых казаков, которые вели свои кампании в этой части света ". Когда Пеккала закончил, он откинулся на спинку стула, чувствуя покалывание пота на спине. Если хотя бы одна деталь была неправильной, минуты, которые он потратил на разгадывание тайны шрама от распятия Мелекова, принесли бы больше вреда, чем пользы.


Долгое время Мелеков молчал, его лицо было непроницаемым. Затем, внезапно, он встал. Его стул опрокинулся назад и с грохотом приземлился на пол. "Каждое последнее слово из того, что вы сказали, правда!" - прокричал он. "Но есть еще одна вещь, которую я хотел бы знать".


"Да?"


"Я хотел бы знать, кто ты, черт возьми, на самом деле, каторжник".


Это был момент, которого Пеккала так долго ждал. Если Кленовкин был прав, что Мелеков был худшим сплетником в лагере, все, что Пеккале нужно было сделать, это назвать его имя, и прошло бы совсем немного времени, прежде чем Комитаты узнали бы, что он здесь. "Я был известен как Изумрудный Глаз".


Глаза Мелекова широко раскрылись. "Ты хочешь сказать мне, что ты тот древовидный маркер, который продержался все эти годы, а затем внезапно исчез?" Но я думал, что ты мертв!"


"Многие люди так и делают". Пальцы Пеккалы медленно двинулись вперед, вытягиваясь, как щупальца осьминога, пока не сомкнулись вокруг яйца.


На этот раз Мелеков не сделал ничего, чтобы помешать ему.


Треснувшая скорлупа, казалось, вздохнула в хватке Пеккалы. Склонившись над столом, он убрал крошечные осколки, которые упали на стол, как конфетти. Он вонзил зубы в скользкий, как резина, белок и откусил от сваренного вкрутую желтка.


На рассвете следующего дня ворота Бородока распахнулись, и группа хорошо вооруженных людей вошла на территорию комплекса. Они были невысокими и закутанными в меха, их широкие азиатские лица обгорели на ветру до кирпично-красного цвета.


Мужчины привезли с собой сани, запряженные северными оленями, на которых лежало полдюжины тел, каждое из которых было твердым, как камень.


Мелеков и Пеккала стояли в дверях кухни, раздавая пайки.


"Остяки", - прошептал Пеккала.


"Это, должно быть, последний из заключенных, который пытался сбежать до вашего прибытия в лагерь. Грамотин теперь будет счастлив. Или, по крайней мере, менее несчастен, чем обычно ".


Один из одетых в меха мужчин отложил в сторону свое устаревшее кремневое ружье и вошел в кабинет Кленовкина. Остальные с опаской поглядывали на заключенных лагеря, которые остановились в очереди за хлебом, чтобы понаблюдать за зрелищем. Минуту спустя остяк вышел из хижины Кленовкина, неся два джутовых мешка, набитых вместо подушек.


Тела были сброшены с саней. Стражники Бородока открыли ворота, и остяки ушли так же внезапно, как и появились, оставив после себя гротескно замороженные трупы.


"Давай, Тарновски!" Грамотин кричал на осужденных. "Ты знаешь, что делать. Найдите своих людей и положите эти трупы рядом с генераторами. Я хочу, чтобы они разморозились к концу дня ".


Взявшись за обмороженные конечности, как за ветви упавшего дерева, комитаты перенесли трупы в здание, где находились электрические генераторы.


"Почему он заставляет Комитатов выполнять эту работу?" Пеккала спросил Мелекова.


"Заставить их?" Мелеков рассмеялся. "Эта работа - привилегия. Комитаты боролись за это до тех пор, пока никто другой не посмел отнять это у них, даже Грамотин ".


"Но почему?"


"Потому что генераторная - самое теплое место в этом лагере. Они не торопятся раскладывать эти тела, поверьте мне, и сами тоже немного оттаивают ".


"В чем причина размораживания тел?"


"Это единственный способ, которым они могут поместить их в бочки".


К тому времени, когда комитаты вновь появились, очередь за хлебом снова начала двигаться, но не успел Пеккала приступить к раздаче пайков, как среди заключенных вспыхнула драка.


Пеккала был так сосредоточен на раздаче хлеба, что не видел, кто начал это делать.


Те заключенные, которые не участвовали в этой суматохе, отступили, оставив старика, в котором Пеккала сразу узнал Седова, опустившегося на одно колено и вытирающего яркий мазок крови из носа.


Над ним стоял Тарновский. Со сжатыми кулаками он кружил вокруг старика, как боксер, ожидающий, пока его противник поднимется, прежде чем снова сбить его с ног.


Пеккала вспомнил, что сказал Кленовкин о том, что Комитеты настроены друг против друга. Судя по тому, что он мог видеть, это было правдой.


Седов неуверенно поднялся на ноги. Он был в вертикальном положении всего секунду, прежде чем Тарновски снова ударил его по лицу. Седов крутанулся, когда падал, его зубы были обведены красным, но как только он упал, он снова начал вставать.


"Оставайся на месте", - пробормотал Пеккала.


Мелеков хмыкнул в знак согласия. "Они никогда не учатся. Я же говорил тебе."


Наблюдая, как старообрядец с трудом поднимается на ноги, Пеккала больше не мог этого выносить. Он направился к двери, которая вела на территорию комплекса.


"Что ты делаешь?" - рявкнул Мелеков.


"Тарновский собирается убить его".


"И что, если он это сделает? Он убьет и тебя, если ты встанешь у него на пути ".


Пеккала не ответил. Открыв хлипкую дверь, он вошел на территорию лагеря и протиснулся в круг, где происходил бой.


Тарновски как раз собирался нанести старику еще один удар, когда заметил Пеккалу. "Уйди с дороги, кухонный мальчик".


Пеккала проигнорировал его. Повернувшись, чтобы помочь раненому, он с удивлением увидел, что место, где лежал Седов, теперь пустовало. Единственное, что осталось, это несколько брызг крови на снегу. Старообрядец, казалось, растворился в толпе.


"Осторожно!" - крикнул голос из толпы.


Взглянув на размытые грязные лица, Пеккала заметил Савушкина.


Слишком поздно Пеккала развернулся, чтобы встретиться с Тарновски.


Это было последнее, что он помнил.


На другом конце страны Поскребышев только что приехал на работу.


Как он делал каждый день, он вошел в Кремль через дверь без опознавательных знаков, которая вела прямо к лифту, на котором также не было опознавательных знаков. У этого лифта было всего две кнопки, ВВЕРХ и ВНИЗ, и он доставил его прямо на этаж, на котором находился кабинет Сталина.


Поскребышев гордился тем, что следовал точно такому же пути на работу, вплоть до того, куда он ставил ноги, по ту или иную сторону трещин в асфальте.


С того момента, как Поскребышев покинул маленькую квартирку, которую до прошлого года он делил со своей матерью, и до того момента, как он сел за свой рабочий стол, он оказался в приятной дымке предсказуемости. Ему нравилось, чтобы все было на своих местах. Это была черта, которую Поскребышев разделял со Сталиным, чья настойчивость в том, чтобы находить вещи такими, какими он их оставил, была даже более острой, чем его собственная.


Войдя в свою просторную комнату с высоким потолком, Поскребышев повесил пальто, положил завернутый в бумагу ланч на подоконник и сел за свой стол.


По крошечному зеленому огоньку на интеркоме он заметил, что Босс уже прибыл. Для него не было ничего необычного в том, что он приходил рано. Сталин часто не мог уснуть и иногда проводил всю ночь в своем кабинете или бродил по секретным проходам, которые проходили между стенами Кремля.


Первой задачей Поскребышева всегда было заполнить свой личный журнал с указанием времени прибытия. За все годы, что он работал на товарища Сталина, он никогда не отсутствовал и не опаздывал. Даже в тот день, когда он обнаружил, что его мать умерла во сне, он оставил ее лежать в постели, приготовил обед и пошел на работу. Он не звонил в похоронное бюро, пока не прибыл в Кремль.


Движением, настолько отработанным, что оно было практически бессознательным, он выдвинул ящик, чтобы достать свой бортовой журнал.


То, что произошло дальше, застало его настолько врасплох, что сначала он понятия не имел, что происходит. Стол, казалось, содрогнулся, как будто Кремль, а возможно, и вся Москва, были охвачены землетрясением. Затем стол начал двигаться. Он скользнул вперед, крепкие дубовые ножки подогнулись, и рухнул на землю. Документы, сложенные и готовые к подшивке, рассыпались по полу каскадом телеграмм лавандового цвета, серых отчетов департамента и розовых бланков заявок.


Когда все, наконец, перестало двигаться, Поскребышев все еще сидел в своем кресле, все еще держась за ящик.


Затем, откуда-то из-под обломков его рухнувшего стола, затрещал интерком. Это был Сталин. "Поз..." - начал он, но так сильно смеялся, что едва мог говорить. "Поскребышев, что ты наделал?"


Тогда Поскребышев понял, что стал жертвой очередной жестокой шутки Сталина. Должно быть, Босс пришел пораньше и полностью пропилил ножки своего стола, так что даже малейшее движение могло привести к тому, что все это рухнет.


"Поскребышев!" Сталин фыркнул в переговорное устройство. "Ты такой неуклюжий маленький человечек!"


Поскребышев не ответил. Выдвинув ящик стола, он поднял с пола свой телефон и позвонил в службу технической поддержки. "Мне нужен новый стол", - сказал он.


Из другой комнаты раздался еще один взрыв смеха.


"Он сделал это снова?" - спросил голос из службы технического обслуживания.


Фактически, это был третий раз, когда Сталин саботировал работу письменного стола Поскребышева.


В первый раз Сталин полностью отпилил ножки, так что, когда Поскребышев пришел на работу, он обнаружил, что стол доходил ему только до колен. Во второй раз Поскребышев вошел в свой кабинет и увидел только свое кресло. Письменный стол, казалось, исчез, пока месяц спустя он не получил письмо от регионального комиссара Урги, Монголия, в котором тот благодарил его за необычный и щедрый подарок.


"Просто достань мне новый стол", - прорычал Поскребышев в трубку.


Когда голос Сталина снова зазвучал по внутренней связи, его смех исчез. Это внезапное исчезновение хорошего настроения было еще одной чертой характера Сталина, с которой Поскребышев научился мириться. "Какие новости из Пеккалы?" Сталин потребовал.


Носком ботинка Поскребышев нажал на кнопку внутренней связи. "Никаких, товарищ Сталин. От Бородока не поступало никаких известий ".


Пеккала очнулся на каменном полу. Он замерзал. Оглядевшись, он понял, что находится в маленькой хижине с низкой крышей, сделанной из грубых досок, и деревянной дверью, которая плохо вписывалась в раму. Ветер завывал вокруг щелей в двери, которая была закреплена деревянной колодкой, установленной поперек двух железных прутьев. В углу стояло металлическое ведро. В остальном комната была пуста.


Он понял, что, должно быть, находится в одной из камер одиночного заключения лагеря, которые были расположены на возвышенности на краю лагеря, где они были подвержены безжалостному ледяному ветру.


Пеккала с трудом поднялся на ноги. У него болела челюсть в том месте, куда его ударил Тарновски. Опираясь одной рукой о стену, чтобы не упасть, он подошел к двери.


Заглянув в щели в деревянных досках, Пеккала увидел только голую землю, усеянную сучьями, сломанными ветками и желтыми наростами лишайника, похожими на струпья на камнях. Внизу, по узкой, извилистой тропинке, виднелись крыши лагеря из рубероида.


Он был голоден. К этому моменту дрожащая пустота, которую Пеккала ощущал в своем нутре, казалось, стала постоянной. Размышления о еде заставили его вспомнить, что была пятница, день, когда Киров готовила для него еду, прежде чем они оба ушли из офиса на выходные.


До назначения комиссаром Красной Армии и последующего назначения помощником Пеккалы Киров обучался на шеф-повара в престижном Московском кулинарном институте. Если бы институт не был закрыт, а его здания не были переданы Техническому центру для фабрично-заводских учеников, жизнь Кирова могла сложиться совсем по-другому. Но он никогда не терял своей любви к кулинарии, и офис Пеккалы превратился в настоящий зверинец из глиняных горшков и ваз, в которых росли розмарин, шалфей, мята, помидоры черри и изогнутые ветви того, что, возможно, было единственным деревом кумквата в Москве.


Блюда, которые Киров готовил для него, были единственной приличной едой, которую ел Пеккала. В остальное время он варил картошку на помятой алюминиевой сковороде, жарил сосиски и ел запеченную фасоль прямо из банки. Для разнообразия он зашел через улицу в прокуренное кафе "Тильзит" и заказал все, что там подавали в тот день.


Пеккала не всегда был таким. До революции он любил рестораны в Санкт-Петербурге и когда-то был разборчивым покупателем во фруктовых и овощных киосках на большом крытом рынке Гостиного двора. Но годы, проведенные в сибирской глуши, лишили его всякого удовольствия от еды. Для него это просто стало топливом, которое поддерживало в нем жизнь.


Все изменилось в пятницу днем, когда их офис наполнился запахами жареного лесного голубя тетерева, подаваемого с теплым кремом из сметаны, яблок "Антон", тушеных в бренди, или цыпленка "циплята" в соусе из спелого крыжовника, который Киров готовил на плите в углу комнаты. Чувства Пеккалы были бы переполнены сливочно-коньячным соусом, трудноописуемой сложностью трюфелей или электрической кислинкой любимых кумкватов Kirov's.


Теперь Пеккала понял, что он почти совершил то, что, оглядываясь назад, казалось непростительным, а именно принял как должное маленькие чудеса, которые Киров представлял ему каждую пятницу днем. Пеккала поклялся себе, что если ему повезет выбраться из этого лагеря целым и невредимым, он никогда больше не совершит такой ошибки.


Он заметил одинокую фигуру, поднимающуюся из лагеря. Мгновение спустя деревянный столб, запиравший дверь, отодвинулся, и мужчина вошел в камеру.


Это был Седов.


Под мышкой он нес свернутое одеяло, а в другой руке сжимал вязанку веток. С улыбкой он бросил одеяло Пеккале и бросил вязанку веток в угол.


"Как ты добрался сюда без того, чтобы тебя остановили?" - спросил Пеккала, разворачивая одеяло, грубую вещь, сделанную из старой шерсти царской армии, и сразу же обернул его вокруг своих дрожащих плеч.


"Тарновский убедил одного из охранников отпустить меня".


"Убедил?"


Седов пожал плечами. "Подкупили или угрожали. Это всегда либо одно, либо другое." Достав из кармана брюк несколько тонких спичек, Седов бросил их на землю перед Пеккалой. "Это тебе тоже понадобится", - сказал старик. "Это подарок от Лавренова".


"Как долго я в тюрьме?"


"Через неделю. Обычное наказание за драку."


"Вы были теми, кто дрался".


"Но ты был тем, кого поймали".


"Что насчет Тарновски?" - спросил Пеккала.


"Когда прибыли охранники, он сказал им, что ты начал это. Кто-то должен был понести наказание. Это просто случайно оказался ты ".


"Из-за чего произошла ссора?"


В ответ на это Седов только улыбнулся. "Всему свое время, инспектор".


Они знают, кто я, подумал Пеккала.


Кленовкин был прав. Мелеков не заставил себя долго ждать, чтобы поделиться своей последней информацией.


"Я принес вам сообщение от Тарновского. Он говорит, что ты должен постараться не замерзнуть до смерти до завтрашней ночи."


"Почему Тарновского это должно волновать?"


"Потому что он придет повидаться с тобой".


"О чем?" - спросил я.


"Твоя судьба", - ответил Седов. Не сказав больше ни слова, он повернулся и ушел.


Пеккала услышал, как деревянный засов задвигается на место, а после этого шаги старика по снегу, когда он возвращался в лагерь.


Беспокойство скрутило Пеккалу изнутри. Будет ли он жить или умрет, полностью зависело от того, поверят ли комитаты в его легенду прикрытия. Один в этой камере, ослабевший от недостатка пищи, он был бы не ровней Тарновскому, если бы тот решил его убить.


Собрав спички, которые старообрядец бросил перед собой, Пеккала развязал вязанку дров и разложил ветки пирамидой. Под ними он разложил кусочки бумажно-белой бересты, содранные с веток ногтями.


Из четырех спичек одна уже потеряла свою головку и была не более чем занозистой зубочисткой. Следующие два Пеккала попытались нанести удар по каменной плите пола. Один вспыхнул, но погас, прежде чем он успел прикоснуться им к коре. Второй вообще отказался зажигаться.


Когда Пеккала склонился над дровами с последней спичкой в руке, внутри него поднялось чувство паники, он понял, что потертого одеяла будет недостаточно, чтобы пережить эту ночь.


Когда вспыхнула четвертая спичка, он присел на корточки, пока его лицо не оказалось на расстоянии вытянутой руки от веток, и осторожно подул на тлеющие угли. Береста тлела. Затем сквозь дым пробился крошечный огонек. Он обхватил его руками, подкармливая огонь сломанными ветками, пока он не стал достаточно большим, чтобы гореть самостоятельно. Сидя со скрещенными ногами, как можно ближе к источнику тепла, Пеккала медленно начал чувствовать, как тепло распространяется по его телу.


К следующему вечеру он израсходовал последние тщательно распределенные остатки своего запаса топлива.


Когда он сидел, съежившись, у мерцающих углей своего камина, он услышал фортепианную музыку внизу, в караульном помещении. Хотя игралась она плохо, а пианино было сильно расстроено, он все еще мог разобрать навязчивую мелодию "Огней на далекой равнине" Сорокина.


Дверь внезапно задребезжала, напугав Пеккалу. Он не слышал, чтобы кто-то приближался. Затем деревянный засов отодвинулся, и Тарновский вошел в камеру.


Казалось, воздух потрескивал от угрозы. Пеккала чувствовал это повсюду вокруг себя, как будто электрический ток проходил через его тело. Если бы Комитаты пронюхали о его истинной цели здесь, в Бородке, шансы выжить на этой встрече были бы равны нулю.


Тарновски полез в карман своей куртки.


Пеккала подумал, что он, возможно, потянется за ножом, но когда лейтенант убрал руку, в ней не было оружия. Вместо этого это была еще одна небольшая связка веток, которую он бросил рядом с угасающими искрами костра Пеккалы.


При виде этого разжигания узел страха в животе Пеккалы начал спадать. Пеккала знал, что он еще не был на свободе, но, по крайней мере, он не боролся за свою жизнь.


"Я приношу извинения за необычный способ, которым я привел вас сюда", - сказал Тарновски.


"Привел меня сюда? Я нахожусь в этом месте, потому что пытался помешать твоей ссоре с Седовым ".


"Это то, что вы и охранники должны были подумать".


"Вы имеете в виду, что это было подстроено?"


"После того, как Мелеков сообщил мне о вашей личности, он упомянул, что вам не понравилось, как сержант Грамотин обращался с нашим старообрядцем. Я догадывался, что ты не выдержал бы, увидев, как его избивают прямо у тебя на глазах, особенно такими, как я ".


"У тебя грубый способ добиваться цели", - сказал Пеккала.


"Возможно, грубо, но эффективно. Это единственное место, где мы могли поговорить, не будучи замеченными властями. Раньше мы проводили собрания в шахте после наступления темноты, но после того, что случилось с капитаном Рябовым, охранники наблюдали за входом по ночам ".


"Ты, черт возьми, чуть не сломал мне челюсть", - сказал Пеккала.


"Это то, чего мы могли бы избежать, если бы вы представились нам, когда прибыли в лагерь".


"Я не знал, кому я мог доверять".


"Мы чувствовали то же самое по отношению к вам, инспектор, когда впервые узнали, что вы здесь".


"И что ты думаешь сейчас?" Пеккала подбросил несколько веток в костер.


"Тот факт, что вы все еще живы, должен сказать вам все, что вам нужно знать", - ответил Тарновски.


Вскоре лес начал гореть. Языки пламени отбрасывают мерцающий свет на голые каменные стены.


"Мы были удивлены, увидев вас снова в Бородке".


"Не так удивлен, как был я", - ответил Пеккала.


"Знаете, наши пути здесь почти пересеклись", - продолжил Тарновски. "Последние выжившие из экспедиции Колчака достигли Бородка вскоре после вас, но к тому времени вас уже отправили в лес. Долгое время мы слышали, что вы все еще живы, хотя на самом деле вас никто не видел. Но когда на твое место прислали нового древоточца, мы убедились, что ты умер. Затем в лагере начали появляться новые заключенные, которые говорили, что вас отозвали на службу в Москву. Они сказали, что вы работали на Бюро специальных операций под руководством самого Сталина. Сначала мы в это не поверили. Зачем Изумрудному Глазу отдавать себя в распоряжение такого чудовища, как Сталин? Но когда эти слухи распространились, мы начали подозревать, что эти истории могут быть правдой ".


"Истории правдивы", - признал Пеккала. "Меня отозвали в Москву для расследования убийства царя. После этого мне был предоставлен выбор. Либо я мог вернуться сюда, чтобы умереть, либо я мог вернуться к работе, которой меня обучали ".


"Не такой уж большой выбор".


"Сталину нравится ставить людей в такие затруднительные положения".


"А если они не сделают мудрого выбора?"


"Они умирают".


"Как кошка с мышью", - пробормотал Тарновски. "И теперь он снова отверг тебя, как он сделал со многими другими. На этом мы заканчиваем, и наша работа сводится к тому, чтобы просто остаться в живых, задача, которая может показаться вам трудной, поскольку есть люди, которые находятся здесь, в этом лагере, из-за вас ".


"Нет". Пеккала покачал головой. "Они здесь из-за совершенных ими преступлений".


"Различие, которое они упускают из виду, инспектор. Но я передал слово, что любой, кто поднимет на тебя руку, ответит за это своей жизнью ".


"А кто ответит за убийство капитана Рябова?"


Мышцы на челюсти Тарновски напряглись. "Спасение вашей жизни и стремление отомстить за его смерть - это не одно и то же, инспектор. Так много людей погибло с тех пор, как мы приехали в этот лагерь, я больше даже не могу вспомнить их имена. Потребовалась бы сотня жизней, чтобы отомстить за них всех. И даже если бы я мог, какой был бы в этом смысл? Жажда мести может поглотить жизнь человека."


"А также может стать концом всего этого", - сказал Пеккала.


"В чем мы с вами убедились сами".


"У нас есть?"


"О, да, инспектор. Мы с тобой уже встречались раньше."


Пеккала был поражен этим открытием. "Ты имеешь в виду в этом лагере? Но я думал..."


Тарновский покачал головой. "Задолго до этого, Пеккала, ночью, еще более холодной, чем эта, возле отеля "Метрополь"."


При упоминании этого места воспоминания лавиной обрушились из темноты его разума. "Дуэль!" прошептал Пеккала.


Он сидел за столиком в ресторане отеля, ожидая прибытия Ильи. На день рождения своей невесты Пеккала пообещал ей ужин в лучшем месте Санкт-Петербурга .


Большие белые колонны, похожие на реликвии из храма на Олимпе, поддерживали высокий потолок, в центре которого было огромное окно в крыше, вид на небеса через которое закрывали густые клубы сигаретного дыма .


Из каждого угла комнаты доносились смех, звяканье столовых приборов о тарелки и сухой стук шагов по кафельному полу .


Пары в смокингах и бальных платьях танцевали на возвышении в дальнем конце зала под музыку, исполняемую труппой цыган, одетых в их традиционные яркие, ниспадающие одежды. Перед музыкантами стояла самая известная певица Санкт-Петербурга, Мария Николаевна. Ее дрожащий голос возвышался над всеми остальными звуками, когда она пела меланхоличную песню Паниной "Я с тобой не разговариваю".


Большой прямоугольный зал опоясывал высокий балкон. В стенах вдоль этого балкона, между тропическими слоновьими папоротниками, были ряды дверей, ведущих в отдельные комнаты, известные как "Кабинеты". О том, что происходило в этих тесных помещениях, судя по бесконечному потоку официантов в коротких белых куртках, разносящих блины и икру, а также по скудно одетым женщинам, которые, как призраки, порхали между кабинетами, догадаться было нетрудно .


Время от времени тепло пропитанного табачным дымом воздуха нарушалось волнами холода, когда двойные двери на улицу распахивались и входили новые клиенты, стряхивая помпонами снег с носков своих ботинок и сбрасывая огромные соболиные шубы. Их немедленно проводили бы к их столам, оставляя в воздухе сверкающую морозную пыль, как будто они материализовались из дымки заклинания фокусника .


Пеккала не сводил глаз с двери, потягивая чашку чая с привкусом дыма. Он удивился, почему Илья опоздал. Обычно она была пунктуальна, чего, возможно, и следовало ожидать от учительницы маленьких детей. Вероятно, директриса снова задержала ее, чтобы обсудить какие-то изменения в учебной программе, не несмотря на то, что она должна была знать, что у Ильи день рождения и что Пеккала забронировал столик в "Метрополе", а именно из-за этого факта.Директриса делала подобные вещи раньше, и теперь Пеккала стукнул кулаком по скатерти, молча проклиная старуху .


Как раз в тот момент, когда он собирался сдаться и пойти домой, дверь открылась, и на этот раз Пеккала был уверен, что это, должно быть, Илья. Однако вместо этого в комнату вошел мужчина гигантского роста, одетый в форму офицера имперской кавалерии. Вновь прибывший снял свою фуражку на манер кавалериста, подняв ее сзади и сдвинув вперед с головы. Он быстро огляделся, чтобы сориентироваться, затем поднялся по лестнице и зашагал вдоль балкона. Листья пальм коснулись его плеч, словно кланяясь великану, когда он проходил мимо.Он остановился возле одного из кабинетов, постучал один раз и вошел. Опаздывает на вечеринку, догадался Пеккала и на мгновение вернулся к мыслям об Илье - понравится ли ей подарок, который он ей купил, серебряное ожерелье в виде стрекозы, изготовленное петербургским ювелиром Нижинским. Ожерелье было очень дорогим, и Пеккалу тихо раздражало, что он заплатил так много за что-то настолько непрактичное .


Блуждания разума Пеккалы были остановлены звуком снова открывающейся двери в кабинет. На этот раз появились двое мужчин - снова гигантский кавалерийский офицер и человек, в котором Пеккала узнал полковника Колчака .


Колчак застегивал пуговицы на своем кителе, когда спускался с балкона и направлялся к выходу. Окинув взглядом море гостей, он поймал взгляд Пеккалы .


Двое мужчин кивнули в знак приветствия .


Выражение лица Колчака было мрачным и сердитым. Он что-то пробормотал на ухо кавалерийскому офицеру, который затем пересек столовую, обходя в узком пространстве между столами с проворством, удивительным для такого грузного мужчины. Он подошел к столу Пеккалы, щелкнул каблуками и дернул головой вперед в поспешном поклоне. "Я адъютант полковника. Ему требуется ваша помощь, инспектор."


Пеккала немедленно поднялся на ноги, уронив салфетку на стол. "О чем это?" - спросил я.


"Полковнику Колчаку нужно, чтобы вы были его заместителем".


"Его второе что?"


"Его секундант на дуэли".


От этого слова у Пеккалы перехватило дыхание. "Дуэль? Когда? Где?"


"Снаружи. Сейчас"


Пеккала колебался. Хотя дуэли были законны, насколько он знал, прошли годы с тех пор, как они происходили на улицах Санкт-Петербурга. Для того, чтобы сделать дуэль законной, для каждого мужчины требовался секундант, и эти секунданты, если их попросят, по закону должны были быть свидетелями события .


"Если вы не возражаете против моего вопроса, лейтенант, почему вы не являетесь его заместителем в этом деле?"


"Потому что полковник Колчак просил о вас, инспектор. Теперь, если вы будете любезны следовать за мной ..."


На улице шел снег. Мимо проезжали запряженные лошадьми экипажи, колеса урчали по слякоти .


Штабная машина, в которой Пеккала узнал полковника Колчака, была припаркована у обочины .


На дороге стоял человек, которого Пеккала никогда раньше не видел. Он был среднего роста, с короткими темными волосами, разделенными пробором посередине, и аккуратно подстриженными усами. Мужчина был в процессе снятия своей куртки, которую он передал другому мужчине, стоящему рядом с ним .


Этот второй мужчина был изможденным и с узкими губами. Шапка из овчины была высоко надета на его голову .


Напротив этих двоих, примерно в двадцати шагах, стоял полковник Колчак. Покачиваясь на ногах, полковник был явно пьян. "Давайте покончим с этим!" - крикнул он .


"Колчак, " сказал Пеккала, " давай обсудим это до конца. Я прошу вас пересмотреть вызов, который вы выдвинули против этого человека ".


Колчак повернулся к нему и рассмеялся. "Ты разговариваешь не с тем человеком, Пеккала. Я не тот, кто напрашивался на дуэль."


"Но что все это значит?"


Колчак покачал головой и сплюнул в снег. "Ничего, что имело бы значение для меня".


Понимая, что это был единственный ответ, который он собирался получить, Пеккала подошел к другим мужчинам .


Ему навстречу вышла изможденная фигура в шапке из овчины. "Я Поливанов", - сказал он .


"И кто он такой?" Пеккала кивнул в сторону джентльмена с усами .


"Это Максим Алексеевич Радом", - ответил Поливанов. "Это он бросил вызов полковнику Колчаку".


"Но почему?"


"Это вопрос чести", - ответил Поливанов. "Я выступаю в качестве его заместителя. Должен ли я понимать, что вы являетесь заместителем полковника Колчака?"


"Я..." - начал Пеккала. "Да, я такой, но..."


Из карманов своего пальто Поливанов извлек два револьвера. Держа их за стволы, он протянул оружие Пеккале. "Выбирай, пожалуйста".


"Что?"


Поливанов наклонился к Пеккале и понизил голос. "Вы должны выбрать оружие, сэр".


"Ты уверен, что это нельзя остановить?" - взмолился Пеккала .


"Совершенно уверен", - ответил Поливанов.


Нерешительно Пеккала протянул руку и взял один из пистолетов. По весу он мог сказать, что она была полностью заряжена .


Поливанов отмерил двенадцать шагов. С каждого конца он провел каблуком линию на мокром снегу .


Максим Радом подошел к черте, которая была начерчена для него. В одной руке был зажат смятый листок бумаги. Одетый только в рубашку выше пояса, Радом дрожал от холода .


Теперь Колчак продвинулся к своей линии. Он протянул Пеккале руку. "Отдай мне пистолет", - приказал он.


Пеккала неохотно передал ему оружие. "Полковник, я прошу вас передумать. Какая честь может быть в том, чтобы застрелить другого человека?"


Колчак не ответил. Вместо этого он открыл барабан, взвел курок револьвера и посмотрел через дуло на своего противника. Затем он крутанул цилиндр, поднеся его к уху, как грабитель, прислушивающийся к щелчкам сейфа. Резким движением запястья Колчак закрыл цилиндр. "Отойди в сторону", - сказал он Пеккале, и внезапно его голос больше не звучал пьяно .


Пеккала снова повернулся лицом к двум незнакомцам, все еще убежденный, что, возможно, есть способ покончить с этим без кровопролития. Но было что-то в том, как они стояли, и в мрачной официальности их выражений, что заставило Пеккалу понять, что он был частью чего-то, чего он не мог предотвратить .


Радом развернул листок бумаги, который держал в руке. "Полковник Колчак, " объявил он громким, но дрожащим голосом, " я зачитаю обвинение против вас".


"Иди к черту!" - прорычал Колчак. "Ты хочешь убить меня или нет?"


Радом вздрогнул, как будто полковник только что плюнул ему в лицо. Дрожащими пальцами он попытался снова сложить бумагу, но вместо этого уронил ее в снег. На мгновение он уставился на нее и, казалось, размышлял, было ли больше достоинства в том, чтобы наклониться, чтобы поднять записку, или оставить бумагу там, где она лежала .


Прежде чем он смог принять решение, голос Колчака снова прогремел в темноте. "Кто первый?"


"Выбор за вами", - ответил Радом .


В этот момент Пеккала больше не чувствовал ледяного воздуха, дующего с Невы. Он также не мог слышать звуки смеха и музыки из "Метрополя". Даже дрейфующие снежинки, казалось, остановились в своем падении .


Колчак осмотрел револьвер в своей руке. Он повернул его в одну сторону, затем в другую, и мерцание уличных фонарей отразилось от ствола из вороненой стали. Затем, как бы невзначай, он поднял пистолет и нажал на спусковой крючок .


Звук был плоским и ломким, как будто кто-то ломает сухую палку о колено .


Максим Алексеевич Радом стоял совершенно неподвижно .


Колчак промахнулся, подумал Пеккала. Слава Богу, мужчина слишком пьян, чтобы метко стрелять. Теперь, конечно, они отменят все это .


Прошло еще мгновение, прежде чем Пеккала понял, что он ошибался .


Аккуратные темные волосы Радома торчали с одной стороны, как осколок черного стекла. Мужчина медленно развел руки в стороны, как человек, собирающийся перейти через натянутый канат. Он сделал один осторожный шаг назад. Затем он упал в слякоть, пистолет выпал у него из руки .


Пеккала и Поливанов оба бросились на помощь раненому, но они ничего не могли сделать .


Радом был застрелен чуть выше левого глаза. Его череп был раскроен, и скальп свернулся сам на себя. Из дыры в голове Радома повалил пар .


Радом был все еще жив, но его дыхание превратилось в глубокий, гортанный храп. Этот звук Пеккала слышал раньше, и он знал, что жить этому человеку осталось считанные минуты .


В этот момент двойные двери "Метрополя" распахнулись, и на улицу выбежала женщина. Ее волосы были темной, спутанной массой. На ней был только шелковый пеньюар, и когда она прошла сквозь свет лампы, тончайшая ткань, казалось, рассеялась как дым, оставив ее обнаженной на морозном воздухе .


Спотыкаясь босиком по снегу, она добралась до того места, где рухнул Радом. С воплем она опустилась рядом с ним, прижимая руки к его окровавленному лицу .


Колчак не двигался с тех пор, как выстрелил из револьвера. Теперь он покачал головой и отбросил пистолет в сторону .


Лейтенант вышел оттуда, где он ждал в тени, и двое мужчин забрались в машину Колчака .


Это было, когда Пеккала увидел Илью, идущего по дороге .


Он побежал ей навстречу .


"Почему этот человек лежит здесь?" Ее щеки порозовели на холоде .


"Нам нужно идти." Он мягко взял ее за руку.


"А как насчет "Метрополя"? Как насчет нашего ужина?"


"Как-нибудь в другой раз", - ответил Пеккала .


"Что произошло?" Она пристально смотрела на женщину в неглиже .


"Пожалуйста", - прошептал Пеккала. "Я обещаю, что расскажу тебе позже".


Сев за руль, лейтенант завел машину.


Услышав шум двигателя, женщина в неглиже подняла голову. Она заметила Колчака на заднем сиденье автомобиля и издала крик печали и ярости .


Машина выехала на дорогу и проехала мимо, обдав их всех ледяной водой .


Пеккала заметил вспыхнувшую в машине спичку, когда Колчак прикуривал себе сигарету .


Когда они проезжали мимо, водитель повернул в сторону Пеккалы .


Этим человеком был лейтенант Тарновски .


Их взгляды встретились, а затем машина исчезла, и сверкающий иней, наполнявший воздух, казалось, сомкнулся вокруг нее, как будто ее никогда здесь не было .


Дуэль Колчака была последней, которая когда-либо происходила в Санкт-Петербурге. Два дня спустя царь объявил этот варварский ритуал вне закона .


После Тарновского посетителей больше не было.


Сейчас Пеккалу беспокоил голод, как бы он ни старался выбросить его из головы.


На пятый день пребывания в одиночной камере Пеккала заметил таракана, бегущего по полу. Насекомое янтарного цвета размером с большой палец достигло дальней стены и начало двигаться вдоль нее.


Не раздумывая больше, Пеккала бросился через пол и поймал его. Чувствуя подступающую к горлу тошноту, он раздавил таракана в кулаке и съел месиво из ножек, панциря и внутренностей, смешанное с серо-коричневым илом, похожим на пепел из печи крематория, который он подобрал с пола вместе с насекомым.


Пеккала не испытывал отвращения, зная, что в ГУЛАГах продолжат жить только те, кто был готов отбросить все претензии на достоинство.


Чтобы отвлечься от того факта, что он голодал, он сосредоточил свои мысли на убийстве Рябова. С момента прибытия в лагерь ему было представлено несколько возможностей, все из которых, казалось, вращались вокруг истины. Но ни один из них, насколько Пеккала был обеспокоен, не указывал прямо на это. Комендант Кленовкин был убежден, что убийство было совершено комитатами. Мелеков обвинил сержанта Грамотина. Сами комитаты, казалось, смирились со своим постепенным исчезновением в этом месте, от рук того, кто посмел бросить им вызов. Для Тарновски убийца и его мотивы, казалось, больше не имели значения. Единственное, во что им оставалось верить, это то, что их лидер однажды вернется, чтобы освободить их.


Пеккала восхищался Комитатами за глубину их веры, но по той же причине он также жалел их. Даже если бы Колчак пообещал когда-нибудь вернуться, Пеккала не верил, что полковник сдержит свое слово. Хотя Пеккала не был хорошо знаком с Колчаком, он точно знал, какого человека царь выбрал бы для выполнения такой важной задачи. Возможно, Колчак и отобрал людей под своим командованием за их преданность ему, но царь выбрал Колчака за его способность выполнить миссию, чего бы это ни стоило человеческой жизнью. Эта миссия заключалась в транспортировке золота. Для такой задачи требовалось хладнокровие, а не сострадание. Как только его солдаты попали в плен, Колчак взвесил бы риски, связанные с попыткой их освобождения, и понял, что шансы были слишком велики. С чем люди под командованием Колчака никогда не могли смириться, так это с тем, что в глазах своего лидера они были расходным материалом.


Миссия провалилась. Золото попало в руки врага. Царь был мертв. Война закончилась. Полковнику Колчаку было бы труднее принять эти горькие истины, чем потерю своих солдат.


Одна вещь продолжала озадачивать Пеккалу больше, чем что-либо другое. После стольких лет сопротивления, почему капитан Рябов внезапно обратился к коменданту, чтобы выторговать себе свободу, используя информацию, слишком старую, чтобы быть сколько-нибудь полезной? Даже если бы он действительно обладал какой-то крупицей полезных знаний, почему он выбрал именно это время, чтобы предать полковника?


Возможно, комендант Кленовкин был прав, и капитану наконец надоело ждать. Но чему Пеккала не поверил, так это утверждению Кленовкина о том, что время и трудности просто заставили Рябова сломаться. Что-то конкретное толкнуло Рябова за грань, возможно, ужас, который он мельком увидел на горизонте, или же событие из его прошлого, которое наконец настигло его. Если верно последнее, то ответ может заключаться в содержимом файла Рябова - если только удастся найти недостающие страницы.


Пришло время привлечь Кирова к делу. Все, что Пеккале теперь оставалось делать, это ждать, пока его выпустят из этой камеры.


На рассвете седьмого дня Грамотин и Платов пришли за ним. В своих тяжелых шинелях они вспотели к тому времени, как с трудом поднялись на холм.


Пеккала сидел, прислонившись спиной к стене, подтянув колени к груди, цепляясь за крошечный карман тепла, который он создал под потертым одеялом.


"Вставай", - приказал Грамотин.


"Пора возвращаться к работе", - добавил Платов.


Пеккала с трудом поднялся на ноги, и двое охранников повели его вниз, к лагерю.


На полпути Платов задел Пеккалу, и тот растянулся на грязной дорожке.


Перевернувшись на спину, Пеккала обнаружил, что смотрит в дуло винтовки Грамотина.


"Мы слышали о вас", - сказал Грамотин.


"Слышал, вы были детективом", - вмешался Платов.


"Это верно". Пеккала попытался встать, но Грамотин ударил Пеккалу прикладом винтовки в голень и снова сбил его с ног.


"Мы также слышали, что Комитаты хотят, чтобы вы остались целы", - продолжил Грамотин. "За эти годы мы научились ладить с этими джентльменами, что иногда означает выполнение одного-двух их желаний, но в следующий раз, когда вы увидите драку, инспектор, держитесь от нее подальше. Если мне снова придется проделать весь этот путь, чтобы забрать тебя из одиночки, чего бы ни хотели Комитаты, клянусь, ты никогда не доберешься до подножия холма. Понимаешь?"


Пеккала кивнул, стиснув зубы от боли в ушибленной голени.


К тому времени, как они добрались до лагеря, на территорию комплекса прибыл большой грузовик.


Брезентовые откидные створки были откинуты, и группа женщин с ястребиными глазами спускалась в слякоть. Даже больше, чем их пол, цвета их одежды отличали их от унылого мира Borodok. Для Пеккалы они были похожи на тропических птиц, которые сбились с курса во время миграции и оказались в месте, где их выживание будет зависеть от чуда.


"Здравствуйте, мои дорогие!" Грамотин окликнул их.


"Увидимся позже", - сказала женщина с хрипловатым от табака голосом. Говоря это, она раздвинула лацканы своего тяжелого пальто и покачала бедрами из стороны в сторону.


"Я люблю, когда приходят шлюхи". Платов ухмылялся. "Но посмотри уже на строчку".


В лагерной больнице очередь из мужчин растянулась на полпути вокруг здания. Окна больницы, в которых не было стекол, были сделаны из непрозрачных панелей из прессованной рыбьей кожи, и они сочились конденсатом. Через заднюю дверь больницы больных перевозили в другие части лагеря. Двое санитаров больницы вынесли одного мужчину на носилках. Лицо больного было серым от лихорадки. Он, казалось, не обращал внимания на происходящее, когда санитары поставили его носилки в дровяной сарай рядом с главным зданием. Несмотря на то, что он не поместился внутри сарая, санитары оставили его там, босые ноги торчали из снега.


Двое охранников проводили Пеккалу на кухню.


Мелеков встретил Пеккалу в дверях. Скрестив руки на груди и зажав в каждом кулаке по большой деревянной ложке, он неодобрительно посмотрел на Пеккалу.


Как только они оба оказались на кухне, Мелеков разразился бранью. "Как ты думал, что ты делал, ввязываясь в драку с Комитатами? Если вы хотите, чтобы вас убили, есть гораздо более простые способы добиться этого!" Словно для того, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, Мелеков подошел к разделочной доске. Огромная деревянная плита была гладко стерта посередине, как каменный бассейн, образованный столетиями капающей воды. Мелеков чистил его в конце каждой смены и дважды в месяц обрабатывал древесину специальным миндальным маслом, которое он хранил специально для этой цели.


Пеккала подумал, что это была одна из самых случайно красивых вещей, которые он когда-либо видел.


Теперь на доске грудой лежала ободранная нога козла, бледная и бескровная, покрытая странным мерцанием цветов, которое напомнило Пеккале об опалах. "Гораздо более легкие способы умереть!" - кричал Мелеков, разрезая сухожилия и хрящи своим чудовищным разделочным ножом. "Ну, не стой просто так, осужденный. Вы должны принести коменданту его завтрак." Он кивнул в сторону подноса, который был накрыт кухонным полотенцем.


Пеккала подошел, чтобы поднять это.


"Подождите!" - крикнул Мелеков.


Пеккала застыл на месте.


Мелеков наколол кусок козлятины своим мясницким ножом и поднес к губам. С жестокой точностью его бледный язык выскользнул наружу. По его запястьям стекала козлиная кровь.


Пеккала наблюдал в умоляющем молчании.


Как раз перед тем, как мясо исчезло во рту Мелекова, он резко щелкнул лезвием, отчего маленький кубик разлетелся по комнате. Он отскочил от лба Пеккалы, упав на грязный бетонный пол. Со скоростью, которая удивила даже его самого, Пеккала упал на колени. Схватив мясо, он проглотил его, не разжевывая. К тому времени, как хрящеватый комок плоти добрался до его горла, его глаза наполнились слезами. "Спасибо", - сумел прошептать он.


Неся поднос, Пеккала прошелся по территории. В кабинете Кленовкина он поставил поднос с завтраком перед комендантом.


"Это все, что я могу для тебя сделать!" - рявкнул на него Кленовкин. "Если вы будете настаивать на нарушении правил этого лагеря и на том, чтобы вас бросили в одиночную камеру ..."


Пеккала не дал ему закончить. "Мне нужно отправить телеграмму в Москву".


Кленовкин схватил лист бумаги и один из своих остро заточенных карандашей, затем перебросил их через стол. "Продолжай с этим", - пробормотал он.


Пеккала нацарапал сообщение-


НАЙДИТЕ НЕДОСТАЮЩЕЕ СОДЕРЖИМОЕ ФАЙЛА РЯБОВА, ОСТАНОВИТЕ ПОИСК В АРХИВЕ 17, ОСТАНОВИТЕ ПЕККАЛУ


Он протянул бумагу Кленовкину. "Это должно быть отправлено немедленно".


Кленовкин взял листок бумаги и уставился на него. "Но зачем это вообще нужно? Я говорил вам, что ответственность лежит на комитатах. Насколько я понимаю, вы здесь только для того, чтобы выяснить, кто из них это сделал. Теперь, что я предлагаю вам сделать, так это арестовать их всех и покончить с этим. Единственная телеграмма, которую вам следует отправить в Москву, - это объявить, что дело закрыто ".


"Я не разделяю вашей уверенности, комендант".


"Но они единственные, кто выигрывает от смерти Рябова!"


"Наоборот. Вы не делали секрета из своей ненависти к этим людям. Есть ли лучший способ избавиться от них, чем убить одного человека и обвинить в его убийстве других? Одним действием ты мог бы смести их всех прочь ".


Кленовкин ударил кулаком по столу. "Я не потерплю, чтобы меня обвиняли!"


Как будто движимый каким-то невидимым потоком воздуха, карандаш, которым пользовался Пеккала, начал вращаться.


Они оба смотрели, как он набирает скорость, пока не оторвался от края стола и с грохотом не упал на пол.


Пеккала намеренно наклонился, поднял карандаш и положил его туда, где он был раньше. "Я ни в чем тебя не обвинял. Я просто показываю вам, что ситуация сложнее, чем вы себе представляете. Я начинаю думать, что причина его смерти может находиться за пределами этого лагеря ".


"И вы надеетесь найти ответ в этом Архиве 17?"


"С вашего разрешения, комендант лагеря".


"Очень хорошо", - хрипло ответил он. "Я позволю этому пройти".


Когда Пеккала ушел, Кленовкин откинулся на спинку стула. Его сердце билось так быстро, что ему казалось, будто его ритмично бьют по горлу.


Сержант Грамотин просунул голову в дверь. "Я услышал крики. Все в порядке, комендант? Этот заключенный доставлял какие-либо неприятности?"


Кленовкин хмыкнул. "Какие-нибудь проблемы? На данный момент все проблемы из-за него".


"Я могу позаботиться об этом, комендант".


Кленовкин вздохнул и покачал головой. "Терпение, Грамотин. Ублюдок защищен. По крайней мере, так оно и есть на данный момент ".


Вернувшись на кухню, Пеккала принялся за приготовление жидкого овощного бульона, известного как баланда, который подавали шахтерам во время полуденного перерыва.


Суп разносили в ведрах, которые закрывались деревянной крышкой и рычажком на веревочке; Пеккала возил ведра на тележке, сделанной из грубых досок. Его колеса проваливались на ступицах с зазорами между зубьями. Лошадь, которая раньше тянула кухонную тележку, умерла от истощения за неделю до того, как Пеккала прибыл в лагерь. Не имея другого животного, которое могло бы занять его место, Пеккала пристегнулся к кожаной сбруе и с трудом пересек территорию лагеря, его пот смешивался с потом лошади, чьи кости уже давно были высосаны заключенными.


Подойдя ко входу в шахту, Пеккала позвал в темноту и услышал свой собственный голос, кричащий ему в ответ. Затем он стал ждать, загипнотизированный крошечным колышущимся пламенем фонарей вдоль стены туннеля.


"Сообщение!" Поскребышев ворвался в кабинет Сталина, размахивая телеграммой. "Сообщение от Бородока!"


Сталин протянул руку. "Отдайте это мне". Он выхватил телеграмму у Поскребышева, аккуратно положил ее на стол перед собой и уставился на листок бумаги. "Архив 17", - пробормотал он.


"Что именно находится в Архиве 17, товарищ Сталин?"


"Старые файлы, неуместные файлы, файлы не в порядке, файлы неполные. Архив 17 - это кладбище советской бюрократии. Вопрос в том, что Пеккала надеется там найти?"


"Он ищет досье на человека по фамилии Рябов", - сказал Поскребышев, пытаясь быть полезным.


"Я знаю, что он ищет!" Сталин кричал. "Я имею в виду, что он надеется найти на Рябова, предполагая, что можно обнаружить что угодно. Вопрос был риторическим. Ты знаешь, что значит "риторический", Поскребышев?"


Поскребышев не ответил прямо, на случай, если этот вопрос также мог быть риторическим. Он продолжал ломать голову над зацикленностью Сталина на этом мертвом заключенном. Открытие, что Колчак, возможно, все еще жив, казалось, нарушило порядок во вселенной Сталина таким образом, которого не достигло даже начало войны. Это было так, как если бы Сталин продолжал вести частную войну с царем, хотя Николай II был мертв уже много лет. Он не успокоился бы до тех пор, пока все остатки этой несуществующей цивилизации не были бы растоптаны в пыль. Из старой гвардии только Пеккала избежал гнева Сталина, но надолго ли, Поскребышев гадать не решался, пока это дело оставалось нераскрытым.


Раздался оглушительный стук в дверь кабинета Кирова.


Киров встал из-за стола и прошелся по комнате. Открыв дверь, он обнаружил, что смотрит на капрала НКВД, элегантно одетого в оливковую тунику, темно-синие брюки и черные ботинки. Кепка мужчины была зажата у него под левой рукой. Он отдал честь и протянул коричневый конверт. "Телеграмма для вас, майор".


"Хорошо", - сказал Киров, беря конверт и небрежно отдавая честь в ответ.


"Вы сменили инспектора Пеккалу, товарищ майор?" - спросил капрал.


"Конечно, нет!" - ответил Киров. "О чем ты говоришь?"


"Дело просто в том, что на тебе его пальто".


Киров взглянул на свой рукав, а затем на грудь, как будто он не мог понять, как получилось, что он носит пальто Пеккалы. Он только примерил это, чтобы посмотреть, каково это на ощупь, всего на минуту, чтобы убедиться, удобно ли это. Киров часто высмеивал это пальто, как и любой другой предмет одежды Пеккалы. Ничто из этого даже отдаленно не соответствовало стилю, что неудивительно, поскольку Пеккала покупал свою одежду в магазине неподалеку под названием Linsky's. В витрине магазина были выставлены манекены с несовпадающими конечностями, однобокими париками травянистого цвета и надменными взглядами, которые, казалось, следили за людьми на улице. Киров знал людей, которые не только не стали бы делать там покупки, но и перешли бы дорогу, лишь бы не попасться на глаза одному из манекенов Лински.


Linsky's гордился долговечностью своей одежды. Табличка над дверью гласила "ПОСЛЕДНИЙ КОСТЮМ, КОТОРЫЙ ВАМ КОГДА-ЛИБО ПОНАДОБИТСЯ". Это был неудачный выбор слов, поскольку Linsky's был наиболее известен тем, что предоставлял одежду для тел на показах похорон. "Linsky's!" - обычно объявлял Киров с наигранной торжественностью, прежде чем добавить слоган: "Одежда для мертвых людей!"


Но когда он действительно примерил пальто, Киров не мог не восхититься его конструкцией. Плотно сплетенная шерсть была настолько толстой, что казалась почти пуленепробиваемой. Карманы были обшиты молескином для тепла, и внутри были другие карманы странной формы, о существовании которых Киров не знал и назначение которых оставалось для него загадкой.


"Что заставляет вас думать, что это Пеккала?" - потребовал Киров.


Капрал нерешительно указал на воротник пальто.


Рука Кирова поднялась к месту. Не зная, где хранить служебный значок Пеккалы, он просто вернул Изумрудный глаз на его первоначальное место под лацканом. "Теперь ты можешь идти", - пробормотал Киров.


Мужчина поспешно отдал честь и ушел, стуча подкованными сталью ботинками вниз по лестнице.


Вернувшись в офис, Киров открыл telegram. "Архив 17? Что это, черт возьми, такое?" Он немедленно сел за свой стол, поднял телефонную трубку и набрал номер. "Алло? ДА. Здравствуйте. Это майор Киров из офиса инспектора Пеккалы. Да, я ищу файл человека по фамилии Рябов. Капитан Исаак Рябов. Номер файла 4995-R-G. Хорошо. ДА. Я останусь на линии ". Киров медленно выдохнул, пока ждал, позволив мундштуку черной трубки скользнуть под подбородок. Он откинулся на спинку стула и положил пятки на стол Пеккалы.


Мгновение спустя на линии снова раздался голос.


"Я знаю, у меня есть файл", - сказал Киров. "Я смотрю на это сейчас, но оно содержит только одну страницу!" Он поднял листок и помахал им в воздухе. "Должно быть, чего-то не хватает. Согласно этому файлу, нет никаких записей о капитане Рябове до марта 1917 года. Другими словами, насколько нам известно, его не существовало до того, как царь отошел от власти. Ну, я знаю, что это не может быть правдой. Мне сказали, что это может быть в архиве 17, так что, если бы вы могли просто соединить меня с ними ... Что? Ты серьезно? Здесь даже телефона нет? Да, я мог бы заполнить письменный запрос, но сколько времени займет его обработка? Я не думаю, что вы понимаете. У меня нет месяца, чтобы это сделать. Я мог бы позаботиться об этом сам? Сегодня? Очень хорошо. Где он находится? Я не знал, что на улице Зеленка есть правительственное здание. Я думал, что это все заброшенные склады. Да, я буду там, когда он откроется ". С сухим щелчком линия отключилась.


Несколько минут спустя, одетый в свою форму, в комплекте с начищенными ботинками, парадной фуражкой и автоматом Токарева в кобуре на поясе, майор Киров отправился на поиски Архива 17. Под мышкой у него было досье капитана Рябова.


Чтобы сэкономить время, он срезал путь через раскинувшийся рынок "Болотня", где пожилые женщины в платьях с грязными подолами продавали банки крыжовенного джема, а щербатые мужчины с глазами ищейки выкрикивали цены на картофель.


Он остановился, чтобы спросить дорогу у маленького мальчика в мягкой кепке с короткими полями, который сидел за столом, на котором лежала куча мертвых кроликов, растянувшихся так, словно их украли из жизни в момент прыжка на свободу.


"Улица Зеленая? В этих старых зданиях нет ничего, кроме призраков ".


"Тем не менее, - ответил Киров, " это то, где мне нужно быть".


Мальчик указал в направлении, куда направлялся Киров.


Киров кивнул в знак благодарности, сделал один шаг, затем остановился и снова повернулся лицом к мальчику. "Почему ты не в школе?" он спросил.


Мальчик рассмеялся. "А почему вы ищете призраков, товарищ майор НКВД?" С этими словами мальчик поднял одного из мертвых кроликов и, взявшись за одну лапу, помахал ею вверх-вниз, чтобы попрощаться.


Все еще сжимая папку, Киров прибыл в Архив 17 внутренней безопасности как раз в тот момент, когда служащий отпирал дверь в темное здание без окон и с плоской крышей, которое стояло между двумя пустыми складами.


Клерк был маленьким, агрессивного вида мужчиной с тонкими усиками и узкими плечами. На нем было пальто с шарфом, аккуратно повязанным вокруг шеи, и старомодная шляпа с круглым верхом, подобных которой Киров не видел с дореволюционных времен. Хотя мужчина, очевидно, знал о присутствии Кирова, он проигнорировал майора, пока тот отпирал дверь. Наконец, как раз перед тем, как исчезнуть внутри, он повернулся и заговорил с майором. "Где бы вы ни думали, что находитесь, я могу заверить вас, что это неправильное место".


"Архив 17", - быстро сказал Киров, чтобы дверь не захлопнулась у него перед носом. Клерк, казалось, был готов забаррикадироваться внутри здания.


"Вы пришли в нужное место", - резко ответил мужчина, "но эти архивы зарезервированы для внутренней безопасности. Такой человек, как ты, не может сюда войти ".


"Я майор Киров, из отдела специальных операций".


"О", - пробормотал клерк. "Тогда, я полагаю, ты все-таки можешь войти. Я профессор Бранинко, хранитель Архива 17. " Неохотно, он жестом пригласил Кирова войти.


Внутри архива Киров был поражен, увидев среди сотен деревянных картотечных шкафов, выстроившихся вдоль стен, статуи солдат в устаревшей военной форме, а также бюсты мужчин с грубыми лицами и широко раскрытыми невидящими глазами. В центре комнаты лежала огромная отрезанная рука, вытянутая вперед, как будто ожидая, когда в ее ладонь положат гигантские монеты.


"Это место раньше было скульптурной студией", - объяснил Бранинко. "Некоторые из них находились здесь со времен революции. Когда они перевезли меня сюда пятнадцать лет назад, они не удосужились убрать статуи."


"А ты не мог бы избавиться от них сам?"


Бранинко рассмеялся. "Молодой человек, они сделаны из бронзы! Потребовалась бы дюжина мужчин, чтобы поднять любую из этих статуй. Кроме того, я к ним привык".


Киров остановился перед огромной, как в натуральную величину, статуей мужчины в треуголке адмирала. "Вы знаете, кто они такие?"


"Понятия не имею", - ответил Бранинко. "Для меня эти статуи похожи на кости динозавров. Возможно, когда-то они правили землей, но все, что от них осталось сейчас, - это безвредные, пустые оболочки." Он повесил свое пальто на вытянутый палец руки, сменив его на тяжелый серый свитер с воротником-шалью, который спереди застегивался деревянными кнопками. "Конечно, может наступить день, когда титаны нашего собственного поколения будут скрыты от света в пыльных комнатах. До того времени эти реликвии будут моими спутниками ".


"Здесь пахнет дымом", - заметил Киров.


"Да. Это файлы Охраны. Во время Революции штаб-квартира царской тайной полиции была сожжена ... с помощью... " Он, казалось, потерял ход своих мыслей.


"Революционерами?" предложил Киров, надеясь вернуть мужчину на прежний курс.


"Ты можешь называть их так, если хочешь!" - бушевал Бранинко. "Вандалы - вот как я их называю! Хулиганы! Уничтожение хранилища записей непростительно. Информации все равно, на чьей она стороне. Информация - это то, что помогает нам разобраться в мире. Это указывает нам на истину. Без этого мы окажемся во власти каждого корыстолюбивого лжеца, который попадется на пути. Поверьте мне, товарищ майор, когда вы обнаруживаете, что разговариваете с человеком, который скрывает от вас правду и говорит вам, что это для вашего же блага, вы имеете дело с обычным преступником! К счастью, они уничтожили только часть файлов. Те, кого можно было спасти, были доставлены сюда, в Архив 17, боюсь, все еще пахнущий дымом."


"Я ищу досье на капитана Исаака Рябова, из Имперской кавалерии. Возможно ли, что его документы пережили пожар?"


"Боюсь, что нет, майор. Все, начиная с буквы K и далее в файлах Охраны, было уничтожено. Но я вижу, у вас уже есть досье на этого человека."


Киров передал его.


"Только одна страница?" - спросил Бранинко, когда заглянул в папку.


"Дореволюционной информации о капитане Рябове нет. Я подумал, что это может просто отсутствовать в файле, и мне сообщили, что я могу найти информацию здесь."


"Как я уже сказал, майор, все, что находилось за буквой K, обратилось в дым". Бранинко продолжил изучать содержимое папки. "Я вижу здесь, что капитана Рябова перевели в Бородок".


"Да, это верно".


Бранинко прочистил горло. "Майор, я не знаю, насколько вы знакомы с системой ГУЛАГа, но я могу сказать вам, что Рябов оттуда не вернется".


"Вы совершенно правы, профессор. Капитан Рябов был убит."


"Ах". Бранинко вернулся к изучению листа.


"Ты ничего не можешь сделать, чтобы помочь?"


Профессор покачал головой. "Я сожалею, майор".


Киров разочарованно вздохнул.


"Если только..." - сказал Бранинко.


"Если только что?"


"Есть еще кое-какие документы". Профессор говорил тихо, как будто боялся, что статуи могут подслушивать.


"Ну, чего мы ждем? Могу я взглянуть на них?"


"Нет. В этом-то и проблема. Ты не можешь."


"Но почему бы и нет?"


"Существует набор документов, известный как Синее досье".


"Я никогда не слышал об этом".


"Мало у кого есть. Содержимое файла является секретным. Даже существование файла является секретной информацией ".


"Что в этом такого особенного?"


"Синяя папка содержит имена шпионов, которые действовали в Охранке".


"Но это не имеет никакого смысла", - запротестовал Киров. "В то время все российские шпионы действовали в Охранке. Они были частью царской секретной службы. Они ответили Охране."


"Вы меня неправильно поняли, товарищ майор. Синий файл не содержит имен российских агентов, которые шпионили для Охраны. Это были агенты, которые шпионили за Охраной".


Киров моргнул. "Вы хотите сказать мне, что были агенты, которые шпионили за нашей собственной секретной службой?"


Бранинко кивнул.


"Но Секретная служба контролировала все шпионские операции!" - запротестовал Киров. "Перед кем будут отчитываться эти агенты?"


"Царю", - ответил Бранинко. "И только царю".


Киров был ошеломлен. "И Охранка не знала об этом?"


"Это верно. Даже великий старший инспектор Васильев не знал об этом ".


"Тогда почему файл был обнаружен в штаб-квартире Охранки?"


"Это было не так", - объяснил Бранинко. "Этот файл был найден в запертом столе в кабинете царя. В хаосе революции он забыл избавиться от документов. Либо это, либо он не смог заставить себя уничтожить их."


"Почему это называется "Синий файл"?"


"Записи написаны синим карандашом. Это собственноручный почерк царя".


"А кто еще знает об этом файле?"


"Позвольте мне выразить это так, майор - я пошел на большой риск, даже сообщив вам о его существовании".


"Но Рябов может быть там!"


"Еще раз, майор, такая возможность существует, но позвольте мне спросить вас кое о чем. Что именно вам нужно знать?"


"Я не уверен", - ответил Киров. "Если бы инспектор Пеккала был здесь ..."


Бранинко резко вдохнул. "Pekkala?"


"Да", - ответил Киров. "Мы с ним работаем вместе".


Голова Бранинко слегка склонилась набок, как у любопытной собаки. "Вы работаете с Инспектором?"


"Я тоже инспектор, ты знаешь".


"Я не сказал " инспектор", - ответил Бранинко. "Я сказал, с инспектором".


"Тогда ладно", - пробормотал Киров. "Я работаю с инспектором, и если бы он был здесь ..."


"Почему его здесь нет?" - перебил Бранинко. "Ему было бы разрешено просмотреть Синее досье".


"Почему ты позволил ему увидеть это, а не мне?"


Бранинко сделал паузу, прежде чем ответить. "Ты помнишь, что я сказал о мужчинах, которые скрывают правду?"


"Вы назвали их обычными преступниками".


"Верно, и единственная защита от них - это люди вроде инспектора Пеккалы. Чего бы ни требовали правила, я бы никогда не сделал ничего, что могло бы помешать одному из его расследований ".


"Товарищ Бранинко, это его расследование". Киров продолжил объяснять миссию Пеккалы в Бородке. "Теперь ты можешь мне помочь или нет?" - спросил он, когда закончил.


"Следуйте за мной", - ответил Бранинко.


В задней части старой скульптурной мастерской в углу пустой комнаты стоял массивный сейф. Открыв сейф, Бранинко выдвинул ящик, который был выдвинут из письменного стола. Выдвижной ящик был изготовлен из какого-то экзотического дерева, инкрустированного декоративными цветочными узорами из черного дерева и перламутра.


"Как вы видите, " сказал Бранинко Кирову, " они взяли это прямо из царского кабинета. Эти документы никогда не были объединены с документами нашей собственной разведывательной службы ". Обратившись к файлу, Бранинко начал просматривать документы. "Вот оно!" - воскликнул он, вытаскивая конверт. "Рябов, Исаак; назначен в экспедицию Колчака".


Молодой человек почувствовал, как у него екнуло сердце. "Теперь мы можем выяснить, чем этот человек занимался до революции".


"Это будет не так просто, майор. Есть веская причина, по которой у НКВД так мало информации об этом человеке. Айзек Рябов - это псевдоним для прикрытия. В отличие от архивов Охранки и НКВД, настоящие личности агентов, тайно работавших на царя, никогда не были записаны. Когда умер Николай II, имена этих людей умерли вместе с ним. Все, что у нас осталось, - это подсказки, оставшиеся в Синем файле, но если на земле и есть кто-то, кто мог бы разобраться в них, то это был бы инспектор Пеккала."


Киров уставился на почерк царя, четкий и витиеватый. Выцветший синий карандаш напоминал вены на руке пожилого человека. "Могу я позаимствовать это, профессор?"


"Для инспектора Пеккалы - конечно". Бранинко протянул ему потрескавшийся от времени листок бумаги.


Двое мужчин вышли в скульптурную студию.


Киров еще раз вдохнул запах того давно потухшего пожара, который поглотил штаб-квартиру Охраны.


Бранинко сел на огромную отрубленную руку, выглядя как крошечное беспомощное существо, покоящееся на ладони капризного бога в ожидании решения своей судьбы.


"Есть кое-что, чего я не понимаю", - сказал ему Киров. "Почему наше правительство предпочитает хранить "Синее досье" в секрете? Охрана ушла навсегда. Люди, чьи имена в этом файле, либо мертвы, либо в изгнании. Содержащуюся в нем информацию больше не следует считать засекреченной ".


Бранинко улыбнулся, поднял руки и положил их на кончики пальцев огромной бронзовой длани. "Мой дорогой товарищ майор, " сказал он, " причина сохранения в секрете Синего файла не имеет ничего общего с тем, что в нем содержится. Сам факт, что когда-то существовала группа людей, которые шпионили за теми, в чьи обязанности входило шпионить за другими, сам по себе опасен. Это может навести людей на мысль, что, возможно, существует еще один подобный файл, хранящийся нашим собственным правительством и спрятанный в столе какого-нибудь неприкасаемого человека. Лучший секрет, товарищ майор, это не тот, разгадка которого скрыта от нас за самым прочным замком и ключом. Лучший секрет - это тот, о существовании которого никто даже не подозревает ".


Как только он оказался за пределами архива, Киров нырнул в одно из заброшенных складских зданий. Прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, он открыл файл экспедиции Колчака. В нем было три листа бумаги. На каждом был выбит двуглавый орел Романовых.


Из рукописных заметок царя Киров узнал, что агент Охранки был ранен во время нападения на дом в Санкт-Петербурге, где скрывался осужденный убийца. Убийца, которого звали Гродек, был известным террористом до революции.


Киров узнал об этой миссии от Пеккалы, который был ее частью. Но что Киров прочитал дальше, даже Пеккала не знал.


Вместо того, чтобы вернуть раненого агента на действительную службу, царь тайно приказал внести его имя в список погибших при нападении. Тем временем агента доставили в клинику на территории Екатеринбургского поместья. Там за ним ухаживал личный врач царя, пока он не выздоровел.


Затем царь вызвал агента и предоставил ему выбор. Либо он мог вернуться в ряды Охранки, и сообщение о его смерти было бы приписано бюрократической путанице, либо он мог согласиться работать агентом на царя, и только на царя, принимая участие в миссиях, настолько секретных, что даже его собственная разведывательная служба не была бы проинформирована.


Агенту не потребовалось никаких уговоров. Он с готовностью согласился и вскоре после этого получил новое удостоверение офицера кавалерии под псевдонимом Исаак Рябов.


Далее следовал список нескольких миссий, предпринятых Рябовым, начиная от выплат женщинам, забеременевшим от Распутина, и заканчивая убийством турецкого дипломата, подозреваемого в причастности к контрабанде украденной российской технологии производства паровых турбин из страны.


Последняя запись в досье подробно описывает, как царь назначил Рябова в кавалерийскую бригаду полковника Колчака, всего за несколько дней до отправления экспедиции в Сибирь. Приказ Рябова состоял в том, чтобы сообщать не только о местонахождении бригады, но и о месте, где было спрятано золото Романовых.


Рябов был страховым полисом царя на случай побега Колчака с сокровищами.


Киров понятия не имел, предоставит ли этот файл Пеккале информацию, которую он искал, но Бранинко был прав, когда сказал, что если кто-то и сможет разобраться в содержимом, то это будет Пеккала.


Спрятав страницы в карман кителя, Киров побежал обратно в свой кабинет. В течение часа он телеграфировал о своих выводах начальнику лагеря в Бородке.


Пока Пеккала разносил суп шахтерам, Мелеков сидел один на кухне, на шатком деревянном стуле, читая вырезку из газеты, которую он снял с туши замороженной свиньи, прибывшей этим утром на поезде.


Грамотин вошел из лагеря. Вместо того, чтобы игнорировать Мелекова, как он обычно делал, он неторопливо подошел к повару и хлопнул его по спине.


"Чего вы хотите?" - спросил Мелеков, не отрываясь от своей бумаги.


"Ничего", - ответил Грамотин. "Совсем ничего".


Что было, конечно, ложью.


С момента последней встречи Грамотина с комендантом лагеря в голову охранника пришли мрачные мысли. Обычно Кленовкин был чем-то расстроен - Дальстрой постоянно требовал повышения квот, предоставлял ему меньше охранников и произвольно урезал зарплату, - но Грамотин впервые видел, чтобы комендант был так расстроен из-за одного заключенного. И то, что этот заключенный Пеккала был источником страданий Кленовкина, зафиксировало в сознании Грамотина только один возможный вариант действий.


Ему нужно было избавиться от Пеккалы.


Это решение было принято не из какой-либо особой любви к Кленовкину, а скорее потому, что Грамотин с годами установил отлаженный баланс между собой и комендантом.


В основе этой договоренности лежал тот факт, что Кленовкин не смог бы руководить этим лагерем без особого таланта Грамотина к враждебности. Никто не мог оставаться таким постоянно злым, как Грамотин. Это был подарок, который поразил даже самого Грамотина.


Кленовкин научился оставлять все вопросы лагерной дисциплины полностью на усмотрение Грамотина, в обмен на что Грамотин мог делать все, что хотел, не опасаясь последствий.


Это была та жизнь, о которой Грамотин всегда мечтал, и единственное, что беспокоило его до сих пор, это то, что кто-то мог увидеть сквозь его маску ярости гордость, которую он черпал в своей работе, и удовлетворение, которое она приносила ему каждый день.


Но если бы Кленовкин действительно развалился, вместо того чтобы просто угрожать, как он делал по крайней мере раз в неделю, "Дальстрой" заменил бы его. Если бы это случилось, Грамотин знал, что ему придется начинать с нуля, готовя нового коменданта. Это была задача, которая могла занять годы.


И предположим, спросил себя Грамотин, что этот новый человек не ценит мои особые таланты? Он может все изменить или даже перевести меня в другой лагерь. От этой идеи Грамотина затошнило от беспокойства.


Он не мог позволить этому случиться. Чем скорее Пеккала будет мертв, тем быстрее все вернется на круги своя. Кроме того, этот заключенный вызывал у него беспокойство, какого не было ни у одного другого заключенного. Смотреть Пеккале в глаза было все равно что смотреть в дуло пистолета.


Убить заключенного было легко, но избавиться от Пеккалы нужно было без вовлечения коменданта. Самым безопасным способом добиться этого было убедиться, что Кленовкин ничего об этом не знал. В то же время Грамотин должен был бы избежать привлечения к ответственности комиссии по расследованию "Дальстроя". Кто-то другой должен был бы стать орудием гибели Пеккалы. После многих часов составления заговора Грамотин поверил, что наконец-то нашел идеального кандидата.


"Ты ничего не хочешь?" Мелеков с подозрением прищурил глаза. "Тогда что ты здесь делаешь?"


"Я просто хотел посмотреть, как ты наслаждаешься последними днями на кухне".


"Последние дни?" Мелеков рассмеялся. "О чем ты говоришь?"


Грамотин пожал плечами. "Я слышал, тебя собираются заменить".


Кровь отхлынула от лица Мелекова. "Кем?" - спросил я.


"Этот заключенный, которого Кленовкин отправил сюда работать, 4745, тот, кто доставляет ему завтрак".


"Но это смешно!" - выплюнул Мелеков.


"Так ли это? Как вы думаете, почему Кленовкин послал кого-то работать с вами на кухне? Он когда-нибудь делал это раньше?"


"Ну, нет, но..."


"И как ты думаешь, почему он поручил этому заключенному разносить завтрак вместо тебя?"


"Я не знаю".


"Ну, подумай об этом! Этот осужденный заходит в свой кабинет. Каждый день. Вы когда-нибудь заходили в его кабинет?"


"Нет", - признался Мелеков.


"И они разговаривают. Я слышал их. Вы когда-нибудь разговаривали с Кленовкиным?"


"Конечно!"


"В реальном разговоре?"


"Ну, нет, я бы так точно не сказал".


"Пеккала собирается заменить тебя. И ты знаешь почему?"


Мелеков покачал головой. Он выглядел несчастным.


"Значит, Кленовкину не нужно вам платить!" - объявил Грамотин. "И, конечно, он также не обязан платить осужденному. Подумайте, сколько денег он сэкономит Дальстрою. Он годами добивался повышения, и на этот раз он, возможно, просто получит его!"


"Этот ублюдок!" Обрывок газеты выпал из рук Мелекова. "Но что я, по-твоему, должен делать?"


"Это твоя проблема", - выплюнул Грамотин. "По крайней мере, так будет, если этого заключенного не остановят".


"Остановлен? Что вы имеете в виду?"


Грамотин ударил его по затылку. "Я имею в виду, что мне помешали занять твою работу! И что могло бы ему помешать?" Он наклонился ближе и понизил голос. "Возможно, несчастный случай. На кухне может произойти так много несчастных случаев."


"Да", - согласился Мелеков. "Многое может пойти не так...."


"И чем скорее, тем лучше, мой друг, пока у тебя все не пошло наперекосяк".


Поскребышев постучал один раз и, не дожидаясь ответа, вошел в кабинет Сталина. Он поднял лист желтой телеграфной бумаги. "Майор Киров отправил ответ Бородку".


Сталин поднял затуманенный взгляд от файла, который он читал. "Когда это было перехвачено?"


"Менее часа назад из штаб-квартиры НКВД в Омске поступили сигналы".


Сталин вытянул руку и щелкнул пальцами. "Отдай это мне".


Поскребышев передал стенограмму, затем отступил, пока Сталин, прищурившись, рассматривал мелкий шрифт.


"Синяя папка!" - проревел он. "Конечно! Я должен был догадаться ".


"Что это за Синяя папка, товарищ Сталин?"


Сталин проигнорировал его. "Как Пеккала узнал, что нужно заглянуть в Архив 17?" - поинтересовался он вслух. "Как он узнал, что Синяя папка вообще сохранилась?"


Поскребышев не ответил, опасаясь очередной лекции о риторическом слове .


"Этот капитан Рябов, должно быть, был специальным агентом царя. Это доказывает, что он не доверял Колчаку. И он был прав! В такой ситуации никому нельзя доверять". Поставив один локоть на стол, Сталин оперся лбом о ладонь. "Мне не следовало отправлять Пеккалу обратно в Бородок. Он, должно быть, с самого начала знал, что это было на самом деле ".


"Находится ли Пеккала в опасности, товарищ Сталин?"


Сталин отмахнулся от этих слов, как от мух, жужжащих у него над головой.


"Что насчет Савушкина, телохранителя, которого вы послали защищать его?"


"Пеккала мог бы расположить его к себе", - ответил Сталин, все еще разговаривая больше с самим собой, чем с Поскребышевым. "В конце концов, Савушкин вызвался работать с Пеккалой. Я должен был принять это во внимание ".


"Покорила его? Но почему, товарищ Сталин, и с помощью чего?"


"Угрозы. Взятки. Какой-то акт финского колдовства! И что касается причин, возможно, преданность Пеккалы прошлому сильнее, чем я думал. Теперь я вижу, что Пеккала прятался. Все это время он скрывал себя под маской неподкупности. Они были хороши в маскировке, эти агенты царя. Васильев хорошо их обучил. Но теперь я вижу Пеккалу таким, какой он есть на самом деле. Он больше не может прятаться от меня!"


"Товарищ Сталин, " умоляюще обратился к нему Поскребышев, - нет никаких доказательств того, что то, что вы говорите, правда".


"Доказательства!" Сталин взревел. "Доказательства все это время были прямо у нас под носом, спрятанные в Архиве 17. И именно там это должно было остаться. Кто там главный? Кто несет ответственность за разглашение информации?"


"Это, должно быть, профессор Бранинко".


"Соедините меня с Корнфельдом. Скажи ему, что у него есть работа, которую нужно сделать ".


Пеккала стоял у входа в шахту, ожидая, когда принесут порцию супа.


Наконец появился человек, отвратительный в своем покрытии радием. Когда он увидел Пеккалу, он поднял руку в приветствии.


"Я принес твой суп", - сказал Пеккала.


"Ты не узнаешь меня?" - спросил незнакомец.


"Прости, Зека, я не знаю", - ответил Пеккала, используя обычное имя, которым заключенные обращались друг к другу. Лицо незнакомца было настолько покрыто желтоватой пудрой, что напомнило Пеккале маски, которые, как он однажды видел, использовала труппа японских актеров кабуки в театре Аксенова в Санкт-Петербурге.


"Это я!" Заключенный хлопнул себя руками по груди, подняв в воздух клубы желтой пыли. "Савушкин!"


Пеккала наклонился вперед, прищурившись. "Савушкин?" Человек, который стоял перед ним сейчас, не имел никакого сходства с другом, которого он приобрел во время путешествия в Сибирь. Рубашка Савушкина была расстегнута на шее, обнажая плоть, так плотно прилегающую к ключице, что казалось, малейшее движение заставит его кожу порваться, как мокрая бумага.


Улыбка на лице Савушкина дрогнула. Он взял по ведру в каждую руку. Проволочные ручки тюков впились в его грубую, потрескавшуюся кожу. "Я знаю, что моя задача - защищать вас, инспектор, но они очень усложняют это. Я пытаюсь. Поверь мне, я все еще пытаюсь."


Подавленный, Пеккала потянулся и положил руки на плечи Савушкина. "Не беспокойся обо мне. Береги себя. Я сделаю все, что смогу, чтобы тебя перевели с шахты ".


"Нет". Савушкин покачал головой. "У людей только возникнут подозрения. Раскройте это дело, инспектор, как можно быстрее. Тогда мы оба сможем выбраться отсюда." Неся ведра, он исчез в туннеле, его тень неуклюже скользила по стенам, огромная и гротескная в свете лампы.


Пеккала посмотрел на свои руки. Его ладони и кончики пальцев были белыми, как мел, там, где они касались куртки Савушкина. Потрясенный, он направился обратно через территорию комплекса.


Возле кухни его ждал Грамотин. "Вас хочет видеть комендант".


Пеккала кивнул.


"Я наблюдаю за тобой, осужденный", - сказал Грамотин.


"Я знаю", - ответил Пеккала.


"Это только что прибыло для вас", - сказал Кленовкин, протягивая телеграмму.


Оно было из Кирова.


Пеккала изучал бледно-серые буквы, веером разбросанные по тонкому листу бумаги.


РЯБОВ - ЭТО ИМЯ ПРИКРЫТИЯ ДЛЯ АГЕНТА, УКАЗАННОГО В СИНЕМ ФАЙЛЕ КАК УБИТЫЙ ПРИ АРЕСТЕ ГРОДЕКА, НО ВЫЖИВШИЙ СТОП


Пеккала перестал читать. Синий файл. Это был первый раз, когда он услышал упоминание об этом с тех пор, как до Революции. Он даже не знал, что Синяя папка все еще существует, хотя его не удивило, что царю не удалось уничтожить ее, как он должен был сделать, в те последние дни своего заточения в Царском Селе. Царь был таким дотошным хранителем записей, что избавление от всего, что он записал, шло бы вразрез со всеми его инстинктами.


Пеккала тихо хмыкнул от восхищения тем, что Кирову удалось разыскать эту информацию в лабиринте Архива 17, тем более что это означало иметь дело с профессором Бранинко, его заведомо несговорчивым куратором.


Еще более удивительным, чем упоминание Гродека, был тот факт, что один из агентов Охранки, участвовавших в той миссии, выжил. До сих пор он считал, что все они мертвы.


"В чем дело?" - спросил Кленовкин. "Ты выглядишь так, как будто увидел привидение".


Ясным зимним днем автомобиль, набитый вооруженными до зубов агентами Охранки, промчался по улицам Санкт-Петербурга .


Пеккалу втиснули рядом с молодым офицером, которого он никогда раньше не встречал. Задачей агентов Охранки было очистить первый этаж, который, как считалось, не был занят, и быстро пробраться в квартиру, снимаемую Гродеком и его любовницей .


"Вы думаете, он придет тихо?" - спросил офицер .


"Нет", - ответил Пеккала. Он не верил, что будет возможно арестовать Гродека без потерь. Он также не верил, что Гродек позволит взять себя живым .


Пока они разговаривали, молодой офицер заряжал свой пистолет "Наган". Когда колеса их машины подпрыгнули на выбоине, пуля выскользнула из пальцев офицера и попала в сиденье значительно ниже. Люди стояли слишком тесно, чтобы он мог нагнуться, чтобы поднять его. Агент Охранки тихо выругался над собственной неуклюжестью. Затем он взглянул на Пеккалу .


"В прошлом году, " объяснил офицер, " один из моих коллег закрыл дверцу машины у меня на пальцах". Он поднял руку в качестве доказательства .


Пеккала мог видеть, что большой и указательный пальцы мужчины были деформированы из-за того, что кость не срослась прямо .


"Врачи говорят мне, что у меня повреждение нерва", - продолжил офицер. "Иногда я не могу удержаться, чтобы не уронить вещи".


"Я понимаю", - сказал Пеккала.


"По правде говоря, инспектор, я тоже немного нервничаю".


Прежде чем Пеккала смог ответить, они завернули за угол, и в поле зрения показался дом Гродека .


Офицер закрыл барабан револьвера и поместил его в кобуру, пристегнутую у него подмышкой. "Что ж, " сказал он Пеккале, " увидимся на другой стороне".


Три машины с визгом остановились у дома Гродека. Агенты Охранки немедленно высыпали наружу и начали выбивать дверь .


Как они и планировали заранее, Пеккала переместился в заднюю часть здания, на случай, если Гродек попытается сбежать по каналу. Он укрылся за штабелем ящиков с солью, используемой для консервирования рыбы, выловленной в летние месяцы в устье реки Невы. Зимой из-за льда ни одна из лодок не могла подняться вверх по реке. В это время года вся пристань была пустынна .


Как только агенты оказались внутри, они помчались вверх по лестнице в квартиру Гродека на втором этаже .


Из своего укрытия Пеккала услышал тяжелый, приглушенный удар внутри здания. Окна, казалось, подернулись рябью. За этим последовало долю секунды спустя сотрясение мозга, которое сбило его с ног. Струи огня вырывались из окон. Стекло разлетелось по всей улице. Ошеломленный, лежа на спине, Пеккала наблюдал, как дверь пролетела над его головой и упала в канал .


Гродек подложил бомбу. Всего за несколько секунд до взрыва ему и его любовнице Марии Балке удалось сбежать через боковое окно .


К тому времени, когда Пеккала поднялся на ноги, двое беглецов уже убегали вниз по улице .


После погони Пеккала догнал Гродека и арестовал его, но не раньше, чем Мария Балка встретила свою смерть в ледяных водах канала Мойка. Ее собственный любовник скорее убил ее, чем позволил попасть в плен .


Став свидетелем разрушений, вызванных взрывом бомбы, Пеккала даже не подумал о том, что кто-либо из агентов Охранки мог пережить взрыв. Когда старший инспектор Васильев подтвердил, что все агенты погибли, он лишь сообщил то, что Пеккала уже знал. Или думал, что знает .


Агенты, которые погибли в тот день, все были незнакомы Пеккале. Все, кроме молодого офицера, имени которого он так и не узнал. И впоследствии Пеккала сделал то, чему Васильев научил его обращаться с воспоминаниями умерших: он поместил их в огромный архив глубоко в лабиринте своего разума и оставил их там выцветать, как фотографии, оставленные на солнце .


Теперь Пеккала задавался вопросом, не погиб ли, в конце концов, молодой офицер.


"Мне нужно еще раз увидеть тело Рябова", - сказал он Кленовкину.


"Что? Сейчас?"


"Да!"


"Но что, если Мелеков все еще на кухне?"


"Его не будет. Мелеков возвращается в постель, как только заканчивается его смена."


Брови Кленовкина удивленно поползли вверх. "Снова в постель? Ему не разрешается делать это в середине дня!"


"Тем не менее..."


"Этот ленивый сибирский кусок..."


"Пожалуйста, комендант. Крайне важно, чтобы я немедленно увидел тело ".


Оставив телеграмму Кирова на столе, двое мужчин направились на кухню.


Кленовкин открыл морозильную камеру своим мастер-ключом.


Внутри, в задней части, Пеккала отодвинул в сторону стену из ящиков с водкой. Труп Рябова все еще был там, лежал на полу под брезентом.


Присев, Пеккала откинул брезент, покрытые коркой льда контуры которого сохранили форму лица Рябова.


Из-за теней было трудно что-либо разглядеть.


"У тебя есть спички?" - Спросил Пеккала.


Кленовкин вытащил из кармана коробочку и протянул ее вниз.


Пеккала чиркнул спичкой и поднес ее близко к руке Рябова. В дрожащем свете он мельком увидел криво сросшиеся большой и указательный пальцы офицера Охраны, с которым он познакомился много лет назад, по пути к каналу Мойки. Будучи пешкой в этой игре доверия между Колчаком и царем, агент Рябов сыграл свою роль до конца.


Долгое время Пеккала смотрел в лицо мертвеца - алебастровая кожа, запавшие глаза и иссиня-черные губы. Он не мог избавиться от ощущения, что смотрит на самого себя. "Увидимся на другой стороне", - пробормотал он, и его дыхание размоталось, как шелк, в неподвижном и морозном воздухе.


"Что?" - спросил Кленовкин. "Что ты сказал?"


"Я знал этого человека", - ответил Пеккала. "Я думал, он давно умер".


"Ну, в любом случае, сейчас он мертв". Кленовкин похлопал Пеккалу по плечу. "Давай, давай убираться отсюда к чертовой матери".


На обратном пути в офис Кленовкина Пеккала пытался понять, с какой стати Васильев стал бы лгать ему о том, что этот офицер выжил при взрыве.


Ответ вскоре стал ясен, когда Пеккала прочитал оставшуюся часть телеграммы.


РЯБОВ, УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ЦАРЕМ СЛЕДИТЬ


ЭКСПЕДИЦИЯ КОЛЧАКА ПРЕСЕКЛА ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ АГЕНТА


РЯБОВ НЕ РАСКРЫТ ОХРАНЕ ПРЕКРАТИТЬ


Причина, по которой Васильев не сказал Пеккале, что в доме Гродека были выжившие после взрыва бомбы, заключалась в том, что он не знал ни о ком. Но царь солгал не только своему собственному директору разведки. Он также солгал Пеккале.


История царя была очень конкретной. Он сказал Пеккале, что точное местонахождение золота будет известно только полковнику Колчаку и его дяде, адмиралу Александру Колчаку из Тихоокеанского флота царя во Владивостоке. Даже самому царю нельзя было говорить. Для этого была веская причина. Хотя царь был уверен, что Колчак сможет избежать любой попытки захвата красногвардейцами, царь был в равной степени уверен, что он сам вскоре попадет в плен. И первое, что захотели бы узнать его похитители, было расположение Имперских резервов. Если бы большевики не были убеждены, что царь не знал о местонахождении своего золота, они прибегли бы к любым средствам, необходимым для получения этой информации.


Для царя хитрость заключалась бы в том, чтобы убедить этих похитителей в его невежестве еще до того, как они зададут вопрос.


Теперь, годы спустя, в голове Пеккалы начала всплывать идея. Сначала это казалось настолько зловещим, что он был уверен, что это не может быть ответом. Но чем больше он думал об этом, тем больше убеждался, что это правда. Царь, должно быть, знал, что в случае ареста Пеккалы его будут допрашивать с использованием любых средств, которые большевистская служба безопасности, известная как ЧК, сочтет необходимыми. Для такого человека, как Пеккала, в руках ЧК пытки были гарантией. Избивая, морив голодом и допрашивая его, большевики поняли бы, что Пеккала говорил правду, когда сказал, что ни он, ни царь не знали о месте, где спрятано золото.


За исключением того, что это не было правдой. Это была ложь, но та, в которую Пеккала поверил.


Была только одна загвоздка. Чтобы план царя сработал, Пеккалу нужно было поймать.


Именно царь снабдил Пеккалу средствами для побега из страны - поддельными документами, железнодорожными билетами, даже маршрутом, которым он должен был следовать, чтобы избежать поимки. Но Пеккала так и не сделал этого. На маленькой железнодорожной станции на российско-финской границе, когда свобода была почти в его руках, Пеккала был снят с переполненного поезда большевистской революционной гвардией. Оттуда он начал свое путешествие в Бутырскую тюрьму и, в конечном счете, в Бородок.


Он всегда задавался вопросом, как Революционная гвардия так эффективно выделила его. Теперь он знал.


Единственным способом, которым царь мог гарантировать, что Пеккала будет арестован, было раскрытие врагу информации о пути его побега.


Таким образом, царь и его семья были бы избавлены от той же участи, что и Пеккала. Не было бы смысла допрашивать Романовых ради информации, которой у них не было.


Факты были неизбежны.


Царь предал его, своего самого доверенного слугу, который в ответ доверил царю преданность, намного превышающую ценность его жизни.


Это был гениальный и запутанный план. Неудивительно, что царь просчитал почти каждую деталь, но единственное, чего он не предвидел, так это того, что Колчак действительно может быть пойман. Или что членов семьи Романовых могли согнать в город Екатеринбург и душной августовской ночью 1918 года зарезать в подвале Ипатьевского дома.


Осознание того, что царь в те последние дни их знакомства предложил его в качестве жертвы, поразило Пеккалу подобно удару молотка по черепу.


"Ну", - потребовал Кленовкин. "У тебя есть свой ответ?"


"У меня есть ответ", - ответил Пеккала. "Но это было не то, чего я ожидал".


Как только Пеккала вышел из комнаты, Кленовкин начал расхаживать по комнате, как кошка, запертая в клетке. Он прочитал телеграмму, как только она пришла, но не смог разобраться ни в чем. И что имел в виду Пеккала, поинтересовался комендант, когда сказал, что это не тот ответ, которого он ожидал? Кленовкин не мог не опасаться худшего. Пеккала отказывался принять его теорию о Комитатах. "А кого еще можно обвинять, кроме меня?" он спросил себя. Уже в лихорадочных снах он представлял себя перед комиссией по расследованию, обвиняемым в убийстве Рябова. Перед этим воображаемым жюри он признал свою правоту, но всегда был признан виновным.


"Пришло время мне взять дело в свои руки", - пробормотал он себе под нос. Усевшись за свой стол, Кленовкин достал лист бумаги и яростно нацарапал записку.


Профессор Бранинко заснул, когда сидел за своим столом, собирая пыльные файлы для архива.


Стук в металлическую дверь заставил его вздрогнуть и проснуться. Он резко вдохнул, с трудом поднялся на ноги и, поправляя галстук, направился к двери.


Стук раздался снова.


Бранинко знал, кто это был. Майор Киров пришел, чтобы вернуть файл, который он позаимствовал.


За то короткое время, что он провел с Кировым, Бранинко был впечатлен готовностью молодого офицера выслушивать выходки старика, которому не с кем было поговорить, кроме немигающих статуй старых генералов и политиков. До Кирова посетителей не было в течение нескольких недель, а после того, как он уехал, вряд ли какое-то время будут другие.


Когда он направился к двери, стук продолжился.


"Я услышал тебя в первый раз", - пробормотал Бранинко, но он не был зол. На самом деле, он с нетерпением ждал возможности снова увидеть Киров. Конечно, было бы неуместно проявлять излишний энтузиазм. Он сохранит свою обычную сдержанность, но на этот раз, решил он, он мог бы, по крайней мере, предложить майору чашку чая. В задней комнате у него был чайник и несколько старых жестяных кружек, которые, как он надеялся, были достаточно чистыми, чтобы ими можно было пользоваться. Открывая дверь, Бранинко пытался вспомнить, остался ли у него сахар, чтобы подсластить чай. У него было достаточно времени, чтобы осознать, что человек снаружи не Киров, прежде чем воздух вокруг него, казалось, загорелся.


Следующее, что помнил Бранинко, он лежал на спине, уставившись в потолок архива. Кто-то схватил его за лодыжки и потащил по полу к задней части здания. Он не мог понять, что происходит. Единственной ясной мыслью в голове старого профессора было то, что он чувствовал себя недостойно, когда его вот так тащили за собой. Слабым, едва осознанным жестом он протянул руку, чтобы поправить галстук, который внезапно показался ему слишком тугим на шее.


Мужчина, который тащил его, был одет в темную шляпу и пальто, спускавшееся ниже колен. Оба были в гражданской одежде. Бранинко пришло в голову сообщить ему, что в Архив 17 допущен только государственный персонал.


Что со мной не так? Бранинко задумался. Его желудок казался странно пустым, и он испытывал ужасную жажду, как будто он заблудился в пустыне.


Наконец перетаскивание прекратилось. Мужчина отпустил ноги Бранинко, и пятки профессора сильно ударились об пол.


Бранинко почувствовал облегчение, лежа неподвижно. Он почувствовал головокружение и тошноту. Он взглянул на свою ладонь и понял, что он весь в крови. Только сейчас до него дошло, что в него стреляли. Потянув за пуговицы своего жилета, он отодвинул ткань и увидел темно-красные следы от двух пулевых отверстий, пробитых сквозь ткань его рубашки.


Мужчина обернулся и посмотрел на Бранинко. Он был узколицым, с черными усами, тронутыми сединой по краям. На нем были толстые вельветовые брюки и короткое двубортное шерстяное пальто.


Хотя такая одежда была обычным явлением на улицах Москвы, Бранинко без труда опознал в этом человеке сотрудника НКВД. Дело было не в одежде, а в том, как незнакомец носил ее - без оглядки на комфорт, все пуговицы застегнуты, а лацканы пришиты на место, вместо того, чтобы естественным образом прилегать к ключице.


"Кто ты такой?" Пока профессор говорил, изо рта у него потекла струйка кровавой слюны.


"Меня зовут Корнфельд", - ответил мужчина. Достав из кармана носовой платок, он вытер пот со щек. "Ты тяжелее, чем кажешься, старик".


"Почему ты сделал это со мной?"


"Это моя работа".


"Но что я сделал, чтобы заслужить это?" Бранинко было трудно дышать, как будто кто-то наступил коленом ему на грудь.


"Единственное, что я могу вам сказать, это то, что вы расстроили кого-то очень важного".


"Синяя папка", - прошептал Бранинко. "Так вот в чем дело?"


"Я же сказал тебе, я не знаю".


"Я помогал в расследовании".


"Меня не интересует то, что ты делал".


"Человек, которому я помогал, - инспектор Пеккала, и вы ответите перед ним за то, что вы сделали со мной - вы и тот, кто послал вас с поручением этого мясника".


Из кармана своего пальто Корнфельд достал автоматический пистолет Браунинга. "Возможно, вы правы, профессор, но сначала ему придется найти меня".


"О, он найдет тебя", - сердито ответил Бранинко, "и раньше, чем ты думаешь. К тому времени, как ты покинешь это здание, Изумрудный Глаз будет направлен на тебя ".


Корнфельд, казалось, не слушал. Вместо этого он занялся проверкой количества патронов в магазине Браунинга.


Наблюдая за небрежной эффективностью своего палача, Бранинко оставил всякую надежду. Старик обвел взглядом комнату, его глаза скользнули по лицам статуй, которые составляли ему компанию все эти годы. Он подумал о бумагах на своем столе, которые все еще требовали сортировки, и о своей кошке, сидящей дома на подоконнике и ждущей его возвращения, и обо всех важных и незаконченных делах его жизни, которые кружились вокруг него, как облако крошечных насекомых, а затем внезапно рассеялись и потеряли всякий смысл. Запустив руку в залитый кровью карман своего жилета, Бранинко достал тонкий железный ключ и протянул его человеку, который собирался его убить. "Пожалуйста, заприте дверь, когда будете уходить".


Корнфельд взял ключ из протянутой руки Бранинко. "Конечно", - сказал он. Затем он дважды выстрелил старику в голову и оставил его тело лежать на полу.


Выходя, Корнфельд запер за собой дверь. Неторопливыми шагами он пересек улицу, остановившись только для того, чтобы бросить ключ в ливневую канализацию, прежде чем исчезнуть в хаосе рынка "Болотня".


Тем утром, перед рассветом, загорелся один из лагерных генераторов, выбросив облако густого маслянистого дыма, поднимающегося в облака. Снег, падавший с неба, был окрашен сажей, усиливая ощущение запустения, нависшее над долиной Красноголяна.


Придя на кухню, Пеккала обнаружил, что Мелеков оставил дверцу морозильника открытой. Пеккала назвал имя Мелекова, но ответа не последовало.


Должно быть, он пошел посмотреть, как горит генератор, подумал Пеккала.


Зная, что Мелеков скоро вернется, и не в силах устоять перед искушением отведать лучшей еды в лагере, Пеккала проскользнул в морозильную камеру.


При свете единственной лампочки, свисавшей, как полип, с металлического потолка морозильной камеры, Пеккала осмотрел миски с потрохами, похожие на мотки скользкой оранжевой веревки, белые кубики сального жира и огромные отрезанные языки коров. В задней части морозильника на крюках для багров висели четыре свиные туши, их кожа была похожа на розовый гранит и блестела от инея.


В этот момент Пеккала услышал, как кто-то вошел в кухню - скрип пружины на внешней двери, а затем выстрел из закрываемой внутренней двери.


Поняв, что он в ловушке, он метнулся в конец морозильной камеры и спрятался за свиными тушами. По пути он дернул за грязный шнур фонаря. Морозильная камера погрузилась в темноту, похожую на гроб, но через несколько секунд резкий свет фонарика взорвался в тесном пространстве подобно взрыву.


Пеккала мельком увидел безошибочно узнаваемый силуэт Мелекова. Он немедленно начал подсчитывать, в каких неприятностях он мог оказаться на самом деле. На самом деле он ничего не ел, так что, возможно, Мелеков отпустит его. Он мог бы сказать, что обнаружил дверь открытой и зашел посмотреть, не взяли ли что-нибудь из еды. Это было неубедительное оправдание, но единственное, которое он смог придумать. Все будет зависеть от того, в каком настроении был Мелеков. Он может отшутиться от этого, или он может решить усложнить жизнь.


Зная, что у него все еще был шанс избежать обнаружения, Пеккала хранил молчание, пока шаги Мелекова медленно шаркали по бетонному полу, а луч фонарика играл на тушах, заставляя их, казалось, подергиваться, как будто в них все еще была жизнь.


Легким Пеккалы стало жарко по мере того, как в них заканчивался воздух. Он мог продержаться всего несколько секунд, прежде чем выдохнуть, и в этот момент Мелеков наверняка увидел бы, как его дыхание конденсируется на холоде.


Он услышал еще один шаг, затем еще. Как раз в тот момент, когда Пеккала принял решение выйти на открытое место и сдаться, он услышал глухой удар, и в тот же момент лезвие длинного мясницкого ножа вонзилось в мясо туши рядом с ним. Острие вонзилось в ребра свиньи, всего на расстоянии ладони от горла Пеккалы. Затем нож снова исчез, вернувшись тем же путем, каким появился, как металлический язык, скользящий в рот.


"Мелеков!" - крикнул Пеккала, все еще ослепленный светом фонарика и поднявший руки, чтобы защититься. "Это я!"


"Ты попал в мою ловушку", - прорычал Мелеков.


"Это была ловушка? Для меня? Но почему?"


Единственным ответом Мелекова был звериный рев. Он поднял мясницкий нож, готовый нанести новый удар.


Пеккала отскочил в сторону, врезавшись в полку, когда лезвие отскочило от стены, оставив длинную серебряную полосу на морозе. Миски с едой упали со стоек. Банки с маринованной свеклой, разбитые в брызгах рубинового сока, и банки с тушенкой армейского производства с грохотом разлетелись по полу.


Схватив одну из тяжелых банок, он швырнул ее в силуэт.


Мелеков взвыл от боли, когда банка попала ему прямо в лицо. Фонарик выпал у него из рук.


Пеккала нырнул, чтобы схватить его, направляя луч на нападавшего.


Одной рукой Мелеков закрыл лицо. Кровь лентами вытекала из-под пальцев. Его другая рука все еще сжимала нож.


Намереваясь обезоружить повара, Пеккала схватил с полки замороженное свиное сердце и бросил его так сильно, как только мог.


Твердый как камень кусок мяса отскочил от лица Мелекова. С воплем боли он откатился назад среди мисок с кишками и выронил нож.


К тому времени, как Мелеков упал на землю, Пеккала уже схватил оружие. "С какой стати ты пытаешься меня убить?" он потребовал.


"Я понял это", - простонал Мелеков.


"Выяснил что?"


Мелеков карабкался вверх, пока не оперся на колени. Ошеломленный дракой, его голова склонилась вперед, как будто он был просителем перед зарезанными свиньями. "Кленовкин собирается отдать тебе мою работу".


"Мне не нужна твоя проклятая работа!"


"Не имеет значения, чего ты хочешь или не хочу. В этом лагере Кленовкин решает наши судьбы. И где я буду, если он вышвырнет меня? Это не похоже на Москву, где человек, потерявший работу, может перейти дорогу и найти другую. Для меня здесь нет другой работы. Я слишком стар, чтобы быть охранником. У меня нет подготовки для работы в больнице. Если Кленовкин захочет заменить меня, мне некуда будет идти".


"Даже если бы я действительно хотел эту работу, вы когда-нибудь задумывались о том, что Кленовкин никогда не смог бы передать ее заключенному? Дальстрой ему не позволил. Компания никогда бы не доверила осужденному свою еду ".


"Я об этом не подумал". Мелеков резко поднял голову. "Ничего из этого не было моей идеей".


Пеккала отбросил нож на пол. "Просто вставай!"


Мелеков осторожно приложил пальцы к ноздрям. "Я думаю, ты сломала мне нос", - горько пробормотал он.


"Чья это была идея, Мелеков?"


Повар неохотно покачал головой. "Если я скажу тебе..."


"Назови мне имя", - прорычал Пеккала.


"Грамотин", - ответил он шепотом.


Пеккала медленно выдохнул. "Он сказал, почему?"


Мелеков пожал плечами. "Это не имеет значения. С этого момента моя жизнь стоит даже меньше твоей, а твоя с самого начала не стоила многого ".


Пеккала понял, что быстро приближается время, когда ему придется либо покинуть этот лагерь, либо рискнуть стать объектом собственного расследования убийства.


Тем временем смерть Рябова оставалась нераскрытой.


Эта мысль послала знакомую дрожь по его костям.


Это был не первый случай, когда Пеккале не удалось закрыть дело.


Пеккала и царь стояли на балконе перед Александровским дворцом. Был день раннего лета, небо было порошкообразно-голубым, а пыльца, светящаяся и зеленая, лежала на лужах после ночного ливня .


"Найден мертвым человек", - сказал царь. "Он был курьером турецкого посольства".


"Где было найдено тело?" - спросил Пеккала.


"Это было извлечено из воды прямо под мостом через реку Новокислаевск, к северу от Москвы .


"Их посол назвал вас по имени. Учитывая ценность наших отношений с этой страной, я вряд ли мог отказаться".


"Я начну немедленно".


"Конечно, но не изнуряйте себя этим расследованием".


Пеккала взглянул на царя, пытаясь вникнуть в значение его слов .


"Что я вам говорю, " объяснил Николас Романов, - так это то, что в конечном счете распутывать это дело должны турки. В наши обязанности не входит следить за их дипломатами. Оглянитесь вокруг, посмотрите, что вы можете найти, а затем двигайтесь дальше "


Предварительный осмотр тела Пеккалой не выявил следов, которые указывали бы на насильственную смерть. Мертвый мужчина был полностью одет, но, похоже, не утонул. Пеккала быстро исключил самоубийство, поскольку падение не убило бы или даже не ранило его .


Каждый день, в течение той первой недели расследования, Пеккала возвращался на мост и стоял, глядя вниз, на воду, пытаясь составить в уме не только причину смерти этого человека, но и вопросы, которые могли бы привести его к ответу .


Он стоял среди рыбаков, которые раскачивали бамбуковые шесты над водой, курили свои трубки и говорили о теле. Они были первыми, кто нашел это, и засыпали Пеккалу вопросами об этом деле .


Но у Пеккалы были свои вопросы. "Могло ли тело занести сюда откуда-нибудь вверх по течению?" - спросил он .


"Это ленивая старая река", - ответил один из них. "Кто-то сбросил его с моста. Где он упал, там он и затонул, а где он затонул, там мы его и нашли ".


"Вы ловите здесь рыбу каждый день?"


"В это время года мы делаем. Карп, щука, плотва. Они все там, внизу, в этих сорняках".


"Тогда они знали, что ты найдешь его. На самом деле, кто-то хотел, чтобы вы его нашли ".


"Если только, - предположил другой рыбак, - они не знали местность и просто избавлялись от тела".


Пеккала покачал головой. "Это было сделано профессионалом. Мертвый человек - это послание. Но о чем? И кому?"


"Это было бы вашей работой, инспектор", - сказал рыбак.


Через неделю, без объяснения причин, царь отстранил Пеккалу от дела и не назначил нового следователя для его ведения .


С тех пор Пеккалу преследовала мысль о том, что он не смог арестовать убийцу. Он чувствовал себя обязанным жертве, как будто они заключили партнерство между живым и мертвым. С того дня, как камни в его карманах, он носил оставшиеся без ответа вопросы о том убийстве .


На следующий день Мелеков пришел на работу на кухню с повязкой на лице и двумя синяками под глазами.


Двое мужчин не говорили о том, что произошло накануне.


Пеккала как раз заканчивал свои обязанности по завтраку, когда Тарновски, Лавренов и Седов ворвались на кухню.


Мелеков, с горкой свежего теста в руках, стоял, парализованный страхом.


Тарновски схватил повара и толкнул его на колени. Тесто с шлепком упало на пол.


В то же время Лавренов достал из рукава кожаный шнурок, обмотал его вокруг шеи Мелекова и начал душить его.


Лицо Мелекова стало фиолетовым. Его глаза выпучились. Он слабо вцепился в кожаный шнурок, который впился в мягкую плоть его горла.


"Довольно!" Пеккала закричал.


Лавренов, оскалив зубы от усилия придушить Мелекова, взглянул сначала на Пеккалу, а затем на Тарновского.


Тарновский дернул подбородком.


Лавренов отпустил шнур.


Со вздохом Мелеков рухнул на пол.


"Мы не собирались его убивать", - объяснил Седов.


"Просто преподайте ему урок, вот и все", - сказал Лавренов.


Тарновский подошел к Мелекову и перевернул мужчину своим ботинком. "Я сказал тебе оставить его в покое".


Мелеков слабо кивнул, его руки были прижаты к горлу.


"Теперь убирайся", - приказал Тарновски повару. "Возвращайся через полчаса".


Ползая на четвереньках, Мелеков вышел из кухни.


"Вам не нужно было этого делать", - сказал им Пеккала. "Мы уже заключили наш мир".


"С ним, возможно, - ответил Тарновский, " но как насчет следующего? А что было после этого? Потому что, поверьте мне, их будет больше, и именно поэтому я пришел сюда, чтобы сделать вам предложение ".


"Какого рода предложение?"


"Шанс спасти свою жизнь".


"Каким образом?"


"Убравшись отсюда", - сказал Тарновски.


"Ты имеешь в виду побег? Что заставляет тебя думать, что у меня будет больше шансов, чем у кого-либо другого, кто пытался покинуть это место?"


"Потому что мы идем с вами", - ответил Седов.


Лавренов кивнул в знак согласия. "У нас есть план. Если это сработает, мы скоро будем жить как короли ".


"Это не похоже на план", - ответил Пеккала. "Это больше похоже на фантазию".


"Это действительно фантазия, " согласился Тарновски, " но ее может воплотить в жизнь человек с карманами, набитыми золотом".


"Какое золото?" потребовал Пеккала.


"Последний из имперских резервов", - прошептал Лавренов.


Пеккала уставился на мужчин с выражением жалости на лице. "Мне жаль, что приходится говорить вам это, но Имперские резервы давно закончились. Чехи передали их большевикам в Иркутске в обмен на разрешение пройти через туннели озера Байкал, которые в противном случае красные уничтожили бы. К тому времени, когда это произошло, вы уже были в тюрьме. Возможно, никто никогда не говорил тебе ..."


"Мы знаем о чехах", - прервал Седов. "Мы знаем, как они предали нас и что они отдали все, что у них было, большевикам".


"Дело в том, - сказал Лавренов, - что у них не было всего этого".


"Это секрет, который мы хранили много лет, " сказал Тарновски, " но пришло время вам узнать правду".


"Полковник Колчак сказал нам, что самое безопасное место для золота находится в руках его дяди, адмирала Александра Колчака, который собрал армию антибольшевистских сил", - сказал Седов Пеккале. "Добраться до них означало пересечь всю территорию России, но если бы мы могли это сделать, не только золото было бы в безопасности, но и мы были бы вне опасности. Видите ли, мы совершили это путешествие столько же для себя, сколько и для царя. К тому времени, как мы достигли города Казани, мы пересекли почти половину страны, но Красная кавалерия догоняла нас. Мы знали, что у нас ничего не получится, если мы попытаемся удержать золото ".


Лавренов подхватил рассказ. "Мы приняли решение спрятать Императорские запасы в Казани. Чешский легион был позади нас, но двигался по тому же маршруту и в том же направлении. Они были гораздо более мощными силами, чем наши, более тридцати тысяч человек. Если бы только мы могли соединиться с ними, мы были бы в безопасности от красных, но красные расположились между двумя нашими силами. Если бы мы остались там, где были, и подождали, пока чехи догонят нас, красные прикончили бы нас задолго до того, как чехи прибыли на помощь. Нам удалось сообщить чехам о том, где было спрятано золото, и они подобрали его, когда проезжали через Казань ".


"Вы говорите, что у них не было всего этого. Что произошло? Ты потратил их по пути?"


"Кое-что из этого", - признался Тарновски. "Почти в каждом городе, в который мы приезжали, местные жители требовали взятки или пытались завысить цену за еду или фураж для наших лошадей. Мы израсходовали три ящика золота к тому времени, когда полковник Колчак заявил, что с этого момента мы будем просто брать то, что хотим. Но эти три ящика были лишь частью того, чего не хватало в Имперских запасах, которые чехи передали в Иркутске ".


"Вы хотите сказать, что они просто оставили остальное золото в Казани? Это все?"


Тарновский покачал головой. "Случилось то, что в последнюю минуту полковник решил, что мы должны взять часть золота с собой. Его дядя ожидал этого золота, а Колчак боялся прийти к нему с пустыми руками. Мы двигались быстрее, когда выехали из Казани, но все еще недостаточно быстро. Красные настигли нас. То, что произошло после этого, было бойней ".


"Но как вам удалось помешать им захватить его?" - спросил Пеккала.


"Когда мы поняли, что красные отстали от нас всего на день или два, " продолжал Лавренов, " мы послали полковника Колчака вперед. Сначала он не хотел уезжать, но мы знали, что произойдет, если большевики схватят его. Мы умоляли полковника спасти себя, и в конце концов он согласился ".


"Перед отъездом, - сказал Седов, - он поклялся, что не бросит нас, и взамен каждый человек, который остался, дал клятву, что мы никогда не выдадим местонахождение золота. Той ночью, как только мы убедились, что полковник благополучно скрылся, мы закопали ящики в лесу рядом с железной дорогой, менее чем в двух днях пути от этого лагеря."


"Как вы можете быть уверены, что это все еще там?"


"Если бы это было найдено, " ответил Лавренов, " известие уже дошло бы до нас".


Пеккала понял, что он был прав. Если бы это золото было обнаружено, Сталин позаботился бы о том, чтобы вся страна узнала о его окончательной победе над царем. Он также знал район, где Комитаты закопали эти ящики. Это было самое дикое и негостеприимное место, какое он когда-либо видел. Когда-то золото находилось под землей, никто не наткнулся бы на него случайно, даже если бы поезда проходили не более чем в двух шагах отсюда.


За те годы, что он работал разметчиком деревьев в долине Красноголяны, железная дорога обозначила северную границу района лесозаготовок Бородок. За ним лежал район, приписанный к другому лагерю, печально известному месту под названием Мамлин-3, где проводились эксперименты на людях. Быть пойманным за пределами этого региона означало верную смерть.


Если бы ветер был попутным, Пеккала мог бы услышать звук проходящего через лес Транссибирского экспресса. Иногда, охваченный одиночеством, он тащился по лесу на своих самодельных снегоступах, пока не добирался до следов. Там, стоя на краю своего мира, он ждал, когда пройдет поезд, просто чтобы мельком увидеть другое человеческое существо.


Железнодорожные охранники на борту поезда открыли бы огонь по Пеккале, если бы увидели его, по приказу или ради развлечения, которого он не знал, поэтому он всегда оставался скрытым, не сводя глаз с заикающихся пассажиров, уставившихся затуманенными глазами на непроходимую пустыню Сибири, не подозревая, что дикая местность смотрит на них в ответ.


"На следующий день, " сказал Тарновски, " красные атаковали. Битва произошла почти в пределах видимости этой долины. Мы продержались три дня, но они превосходили нас численностью в четыре к одному. Мы знали, что не сможем победить, но все равно заставили их заплатить за каждый дюйм земли. К тому времени, когда все закончилось, из двухсот человек в экспедиции нас осталось всего семьдесят. Красные провели нас маршем прямо к Бородку, и с тех пор мы здесь. Поскольку большевики не нашли золота, они пришли к выводу, что мы, должно быть, оставили все это чехам".


"И теперь твоя идея состоит в том, чтобы вернуть его?"


"Совершенно верно", - ответил Седов.


"Но на этот раз, - сказал Лавренов, - мы оставим это для себя".


"Теперь это золото принадлежит нам", - пробормотал Седов. "Видит Бог, мы это заслужили".


"Сто раз больше", - согласился Лавренов.


"Куда ты отправишься, когда сбежишь", - спросил Пеккала, "предполагая, что ты даже сможешь пройти через ворота живым?"


"Граница с Китаем недалеко отсюда", - сказал ему Седов. "Как только мы пересечем границу, мы будем в безопасности".


"Но до тех пор ты будешь в стране остяков. Как ты планируешь пройти мимо них, когда ни одному другому заключенному раньше это не удавалось?"


"Полковник позаботится о нас", - ответил Седов. "Мы ждали много лет, но, наконец, день нашего освобождения близок".


"Ты с ума сошел?" - заикаясь, пробормотал Пеккала. "Теперь, послушайте меня, ради спасения ваших жизней. Я восхищаюсь вашей преданностью полковнику Колчаку. Никто не мог требовать от вас больше, чем вы уже дали. Но эта лояльность не была вознаграждена. Полковник ушел. Его не было долгое время. Даже если он все еще жив, в чем я отнюдь не уверен, какими бы особыми полномочиями вы его ни наделили, это не убедит остяков. Эти люди снаружи убьют тебя. Им наплевать на вашу веру, в Бога или кого-либо еще. Им небезразличны хлеб и соль, которые дает им Кленовкин в обмен на ваши замороженные трупы ".


Седов только улыбнулся и покачал головой.


"Скоро ты поймешь", - сказал Лавренов. "Просто подожди, пока не увидишь золото".


"Я уже сделал это", - сказал Пеккала.


Это было воскресным днем в августе .


Пеккала сидел за своим кухонным столом, пытаясь читать газету. По обе стороны от него стояли большие миски, наполненные льдом. Несмотря на это усилие остудить себя, он все еще был весь в поту. Газета прилипла к его влажным пальцам. Тиканье часов в соседней комнате, которое при обычных обстоятельствах он замечал, только если оно останавливалось, теперь, казалось, становилось громче, как будто по его черепу стучал дятел .


В тот момент, когда казалось, что его настроение не может ухудшиться, он получил повестку в Александровский дворец. Сообщение было доставлено всадником из Королевских конюшен. Одетый в белую тунику с воротником и манжетами в виде красных труб, всадник казался таким ослепительным в лучах солнца, отражавшихся от щебеночной дорожки, что Пеккала подумал, не галлюцинирует ли он .


Повестка застала Пеккалу врасплох, поскольку он думал, что Романовы уехали в свой охотничий домик в Польше до конца следующей недели. Они, казалось, прекрасно предвидели волну жары, которая обрушилась на Санкт-Петербург менее чем через сутки после того, как королевский поезд отбыл на запад .


"Королевская семья вернулась из Спалы?" - спросил он всадника .


"Только царь. Он вернулся рано"


"Есть какие-нибудь идеи, о чем это?"


Мужчина покачал головой, затем отдал честь и уехал. Лошадь и всадник, казалось, сливались в мареве жары, пока не превратились в единое существо .


Пеккала не держал лошади, у него не было ни машины, ни даже велосипеда, поэтому он пошел пешком к Александровскому дворцу. Маршрут проходил по краю Александровского парка. На этом участке не было тени, поскольку деревья, первоначально посаженные здесь, закрывали царице вид на парк из комнаты, где она каждое утро завтракала, поэтому она приказала их все вырубить .


Опустив голову от жары, Пеккала напоминал человека, который потерял на земле что-то маленькое и возвращается по своим следам, чтобы найти это. Кровь стучала у него за ушами, когда он шел, отбивая ритм в его мозгу. Пеккала подумал об историях, которые он слышал о птицах во Флоренции, которые, обезумев от летней жары, улетали прямо в землю и убивали себя. Он точно знал, что они чувствовали .


Когда, наконец, Пеккала добрался до Александровского дворца, он остановился у фонтана Цуканова, загипнотизированный сверкающим каскадом воды .


Царица заказала его архитектору Феликсу Цуканову, который специализировался на фонтанах и объезжал королевские анклавы в Европе. В эти дни было уже не модно иметь дворец без одного из его творений .


Центральным элементом было большое сооружение в форме тюльпана, из которого вода била сразу в трех направлениях, падая в бассейн глубиной по пояс, украшенный мозаикой из рыбок кои .


Царь признался Пеккале, что ненавидит фонтан. Это было шумно и кричаще. "И вообще, для чего нужен фонтан?" - раздраженно заявил царь. "Лошади даже не захотят пить из него!"


Пеккала стоял на краю фонтана, капли падали на его рубашку и лицо. Если бы он хоть немного подумал о том, что он сделает дальше, он бы никогда этого не сделал. Прежде чем он понял, что происходит, он залез в фонтан, не задерживаясь, чтобы снять одежду. Он даже не снял обувь. Словно побуждаемый неподвластными ему силами, он опускался в воду до тех пор, пока не оказался сидящим на дне, и вода не покрылась рябью у него над головой .


Он остался там, с открытыми глазами, жемчужное ожерелье из пузырьков медленно стекало с его губ. Ему пришло в голову, что он обнаружил истинное назначение этого фонтана .


У него не было времени вернуться в свой коттедж, переодеться и отправиться обратно во дворец. Вызов от царя требовал немедленных действий. И царь, будучи царем, вероятно, точно рассчитал, сколько времени потребуется Пеккале, чтобы пройти это расстояние .


Со всем достоинством, на какое был способен, Пеккала выбрался из фонтана и направился вверх по лестнице на дворцовый балкон. С каждым шагом вода хлюпала с его ботинок .


Только когда Пеккала добрался до верха лестницы, он понял, что царь сидит на балконе, выходящем во внутренний двор, и, должно быть, был свидетелем всего происходящего .


Пеккала подошел к столу, за которым царь пил чай в тени большого зонта. Он катался верхом и все еще был одет в коричневые бриджи для верховой езды и коричневые кожаные сапоги до колен. Царь снял сюртук для верховой езды, обнажив темно-бордовые подтяжки, которые натягивались на плечи его белой рубашки без воротника. Казалось, его совершенно не беспокоила жара .


"Ваше величество", - сказал Пеккала и склонил голову в приветствии .


"Добрый день, Пеккала. Я бы предложил тебе что-нибудь выпить, но ты, кажется, позаботился об этом сам ".


В последовавший момент тишины Пеккала услышал слабое постукивание воды, которая капала с его рукавов и расплескивалась по желтовато-белому камню балкона. Капли впитывались в камень, как будто даже камень испытывал жажду в такую жару .


"Что привело вас обратно из Спалы, ваше величество?"


Царь озорно улыбнулся. "Лена вернула меня обратно".


Пеккала никогда раньше не слышал ни о ком по имени Лена, по крайней мере, в связи с Царем. Насколько ему было известно, единственной женщиной, кроме его жены, к которой царь питал хоть какую-то привязанность, была прима-балерина Императорского русского балета Матильда Кшесинская. "Я с нетерпением жду встречи с ней, ваше величество".


Царь, который потягивал свой чай, расхохотался. Изящная фарфоровая чашка выскользнула из его пальцев, упала на землю и музыкально разбилась о камни. "Лена - не женщина!" - сказал царь. Он взглянул на разбитую чашку и, казалось, раздумывал, стоит ли наклониться и поднять ее .


Пеккала знал, что разбитая чашка будет подобрана дворцовым персоналом и выброшена на мусорную кучу возле компостной кучи садовника, недалеко от дворца, но скрыта от глаз линией высоких кустов можжевельника. Независимо от того, насколько незначительным был скол или дефект, любой предмет несовершенной посуды из царского дома немедленно изымался из обращения и никогда не мог быть использован снова, ни Романовыми, ни кем-либо еще. То, что такая политика вступила в силу, было одной из причуд царицы. Пеккале это показалось расточительством, но даже если бы ему предложили любое из этих слегка поврежденных блюдец, мисок или тарелок, он бы не захотел их, предпочтя деревянные миски и металлические эмалированные чашки .


Этого нельзя было сказать о мистере Гиббсе, преподавателе английского языка детей Романовых, которого однажды ночью обнаружили сидящим посреди кучи посуды и выискивающим кусочки, которые он мог бы использовать .


"Если Лена не женщина..." - начал Пеккала.


"Лена - это место!" - объяснил Царь, поднимаясь на ноги. "Пойдем со мной, и я покажу тебе".


Озадаченный, Пеккала последовал за царем по длинному центральному коридору дворца .


Одна из домработниц высунула голову из дверного проема кухни, уставилась на мокрые следы на полированном деревянном полу, затем уставилась глазами-бусинками на Пеккалу .


Подойдя к двери в свою оружейную комнату, царь выудил ключ и отпер ее. В отличие от других комнат во дворце, дверь оружейной была двойной толщины и усилена металлическими панелями .


Внутри стены были увешаны винтовками, удерживаемыми на местах на стеллажах с бархатной обивкой. Некоторые из ружей датировались шестнадцатым веком, в то время как другие были современными охотничьими ружьями, оснащенными оптическими прицелами. В комнате не было окон, только стол в центре, покрытый зеленым войлоком, на котором царь раскладывал и осматривал свое оружие, прежде чем пустить его в ход на охоте или в турнирах по мини-пиджину .


Царь закрыл за ними дверь, запер ее изнутри, затем повернулся и подмигнул Пеккале. "Почти пришли", - сказал он. Выйдя в центр комнаты, он ухватился за один угол стола и подбородком показал Пеккале, чтобы тот взялся за другой конец. Вместе они отодвинули стол в сторону .


Затем царь свернул ковер, который лежал под столом, открыв люк в полу .


"Лена там, внизу?" - спросил Пеккала.


"Нет, - ответил царь, - но то, что находится там, внизу, пришло от Лены".


Затем, внезапно, Пеккала понял. Царь говорил о Ленском руднике. Это был один из богатейших источников золота в стране, печально известный суровыми условиями, в которых работали шахтеры. В 1912 году рабочие объявили забастовку, требуя улучшения условий. Вместо того, чтобы уступить их требованиям, царь послал туда полк казаков. К тому времени, когда забастовку наконец отменили, сотни шахтеров были зарублены казачьими саблями .


Потянув за латунное кольцо, вмонтированное заподлицо в пол, царь открыл люк и повел Пеккалу вниз по каменной лестнице с узкой спиралью, освещенной маленькими электрическими лампочками. Воздух был прохладным и влажным, дышать было трудно. Наконец, глубоко под землей, они добрались до некрашеной металлической двери, установленной прямо в скале .


На этой последней двери не было замка, только металлический засов, который царь отодвинул с глухим лязгом. Затем он толкнул дверь, открывая комнату, полную темноты, настолько полной, что Пеккале показалось, будто на его глазу повязка слепоты. Царь жестом пригласил Пеккалу войти. "После тебя", - сказал он .


Пеккала замер. Он терпеть не мог замкнутые пространства, особенно когда они не были освещены .


"Продолжайте!" - убеждал царь.


Нерешительно Пеккала шагнул в темноту. Его дыхание стало поверхностным. Ему казалось, что пол осыпается у него под ногами .


В этот момент царь щелкнул выключателем, и комнату внезапно залил свет .


Пеккала оказался в помещении шириной десять шагов и длиной двадцать шагов. Потолок был таким низким, что он мог легко дотронуться до него, подняв руку над головой. Пол был земляным, а сами стены были вырублены из скальной породы, на которой был построен дворец. Из этого пространства только небольшая часть оставалась пустой. Остальное, от пола до потолка, было полностью заполнено золотом. Отраженный в свете свисающих с потолка лампочек, сам воздух казался наполненным дрожащим огнем .


Золото было отлито в большие слитки, каждый примерно длиной с мужское предплечье. Единственным изменением была металлическая отделка. Некоторые были гладко отполированы и блестели, в то время как другие выглядели так, как будто их завернули в желтый бархат. На всех слитках был оттиснут двуглавый Романовский орел, в дополнение к маркировкам веса и чистоты и букве L в круге, обозначающей его источник - Ленские золотые прииски .


Пеккала заметил, что каждая стопка золота содержала точно такое же количество слитков и что сами слитки были уложены один на другой с точностью, которая напомнила ему виденные им изображения древней перуанской каменной кладки, подогнанные друг к другу так плотно, что между ними нельзя было просунуть даже лист бумаги .


"Сегодня прибыла еще одна партия", - сказал ему царь. "Вот почему я вернулся из Спалы. Мне нужно было быть здесь, чтобы встретиться с этим "


Пеккала повернулся и посмотрел на него. Вид этого огромного состояния, извлеченного из тьмы земли рабами и возвращенного в ту же тьму императором, наполнил его глубоким беспокойством .


"Мало кто видел это сокровище", - доверительно сообщил царь. "Мало кто когда-либо это сделает".


Пеккала развел руками, обозревая содержимое комнаты. "Но, ваше превосходительство, сколько золота действительно нужно одному человеку? Что вы намерены с этим делать?"


"Что с этим делать?" Этот вопрос застал царя врасплох. "Я обладаю этим. Вот что нужно делать с сокровищами ". Видя непонимание на лице Пеккалы, он попробовал другой подход. "Думай об этом как о моей страховке от мира нестабильности. Допустим, что-то должно было случиться с этой страной, катастрофа библейских масштабов. Это золото помогло бы мне пройти через это. И моя семья. И ты, конечно." Он улыбнулся и поспешно добавил: "Что бы я делал без моего Изумрудного глаза?"


"А народ России?" Пеккала нажал. "Что им делать, когда случится эта катастрофа?"


Царь положил руку на полку с золотом. Ощущение металла, казалось, успокоило его. "Как любит говорить моя жена: в судный день спасутся только избранные".


Слушая, как комитаты рассказывают о своем освобождении, Пеккала начал думать, что комендант Кленовкин, возможно, был прав. Годы в тюрьме износили ткань их коллективного здравомыслия. И даже если золото было настоящим, Пеккала был уверен, что эти люди никогда не доживут до того, чтобы увидеть его.


Он подумал о пророке по имени Вовока, индейце-пайуте с Американского Запада, который, столкнувшись с уничтожением своего образа жизни, начал говорить о дне, когда все белые исчезнут и разрушенная цивилизация индейцев снова станет единой, если только они примут участие в Танце Призраков. Пророчество быстро распространялось от племени к племени. Одетые в одежду из оленьей кожи, украшенную самыми могущественными символами своего племени, танцоры уверяли себя, что даже пули не смогут пробить их рубашки священных духов. Но когда зимой 1899 года солдаты Седьмой кавалерийской открыли огонь из своих пушек Гатлинга по навахо в местечке под названием Вундед-Ни, мертвые грудами падали на замерзшую землю.


Пеккала задавался вопросом, не стал ли Колчак для последних оставшихся людей, которых он бросил в этом лагере, иллюзией, которая приведет их к смерти, как это уже произошло, теперь Пеккала был уверен, для убитого капитана Рябова.


На следующий день, в полдень, Пеккала прошел через территорию комплекса, с трудом сгибаясь под тяжестью пайков с супом, которые он нес к шахте.


Подойдя ко входу, он позвал в темноту и стал ждать.


Холодный и затхлый ветерок обдувал его из пищевода шахты. Здесь воняло металлом, грязью и потом.


В конце концов, он услышал шаги. Затем из тени появился человек с киркой на плече. Это был Лавренов.


"Поставьте эти ведра, - сказал он, - и следуйте за мной".


"Там, внутри?" Пеккала колебался. "Почему?"


"Вы задаете много вопросов, инспектор - слишком много, насколько я могу судить. Теперь на некоторые из них будут даны ответы ".


Не сводя глаз с огромного изогнутого лезвия кирки и уверенный к этому моменту, что Лавренов не желает принимать отказ в качестве ответа, Пеккала поставил банки с супом у стены туннеля и последовал за ним в темноту. Он чувствовал себя насекомым, забредшим в логово паука.


Вход в шахту был освещен керосиновыми лампами, но дальше вглубь источником света служили лампочки, натянутые, как рождественские гирлянды, вдоль провисшего электрического кабеля.


Чем глубже они продвигались в шахту, тем уже становился туннель. Земляной пол уходил под углом в землю, покрытый лужами и крошечными ручейками, которые устрашающе мерцали, когда их шаги разбивались о поверхность.


Пеккала изо всех сил пытался понять, почему Комитати привел его в это место. Интересно, подумал он, какие странные ритуалы выполняют эти люди в недрах земли?


Несмотря на холод, Пеккала начал потеть. Его дыхание стало поверхностным и быстрым. Он подумал о каменной горе над ним. Не в силах выбросить из головы мысль о том, что все это рушится на него, он остановился и прислонился к стене, как будто земля внезапно сдвинулась.


Лавренов сделал несколько шагов, затем остановился. "Что с тобой такое?"


"Дай мне секунду". Клаустрофобия закружилась в мозгу Пеккалы. Он чувствовал, что задыхается. "Продолжайте движение", - приказал Лавренов.


Они миновали перекрестки в системе туннелей, от которых под углом ответвлялись новые проходы, некоторые из которых поднимались, а некоторые опускались. У стен стояли ручные тележки, наполненные меловыми плитами из радиевой руды. На расстоянии Пеккала мог слышать звук вращающихся ржавых колес и звон металла о камень. Время от времени он мельком замечал силуэты людей, передвигавшихся в тени.


Они достигли места, где туннель был перекрыт деревянными поддонами и усиленными металлом контрфорсами, которые подпирали потолок.


Лавренов обогнул баррикаду из поддонов и скользнул в темноту. "Сюда!" - прошипел его голос из темноты.


"Почему проход заблокирован?"


"В прошлом месяце этот туннель обвалился. Она ведет в ту часть шахты, где добывают Красную Сибирь."


"Что должно помешать туннелю снова обрушиться?"


"Ничего".


Заставляя себя двигаться вперед, Пеккала обогнул изогнутые балки.


Прямо впереди туннель резко поворачивал направо. Как только они завернули за угол, Пеккала заметил слабое свечение, которое, казалось, исходило из стены.


Внезапно Пеккала понял, зачем Лавренов привел его сюда. Они, должно быть, выкопали выход, сказал он себе. Даже если на это ушли годы, эти люди достаточно упрямы, чтобы сделать это.


Лавренов остановился, и Пеккала оказался напротив небольшого отверстия, которое вело в естественно сформированную пещеру. Пространство внутри было большим, более чем в два раза выше человеческого роста, и заполнено древними колоннами, образовавшимися из стекающих с потолка капель осадка. Покрытые подушками каменные глыбы, ощетинившиеся кристаллами сибирского красного. Некоторые были короткими и острыми, как ракушки на корпусе затонувшего корабля. Другие напоминали букеты стеклянных цветов. Все они были окрашены в цвет свежей крови. Помещение служило складом для сломавшихся ручных тележек. Внутри у стены стояло несколько разбитых хитроумных приспособлений. На земле были разбросаны обломки сталактитов и сталагмитов, которые были сломаны, чтобы освободить для них место. В дальнем конце этого странного храма, возвышавшегося на каменном выступе, бледном, как алебастр, помещение освещала потрепанная шахтерская лампа.


Теперь Пеккале пришла в голову другая возможность. Возможно, заключенные все-таки не выкопали себе выход. Возможно, в этом не было необходимости. Возможно ли, задавался он вопросом, что за годы своего труда в недрах земли Комитаты обнаружили какую-то естественную сеть пещер, которая обеспечила им выход в лес, где-то за стенами Бородока? Пеккала вспомнил истории, которые он слышал о пещерах Альтамиры на севере Испании, где в 1879 году девушка, выгуливавшая свою собаку, наткнулась на вход в систему соединительных пещер, простиравшихся глубоко под землей. В самой большой из этих пещер она нашла изображения животных - бизона и горного козла, - которые, как и те, кто их рисовал, исчезли из этой местности тысячелетия назад.


Лавренов указал на пещеру. "После вас, инспектор".


Пригнув голову, Пеккала вошел в комнату. Свет лампы дрогнул. В воздухе стоял отвратительный запах. Тени извивались, как змеи, по полу.


Обернувшись, он увидел, что Лавренова за ним нет.


Его сердце подскочило к горлу.


В этот момент он услышал голос, шепчущий его имя.


"Кто там?" - спросил Пеккала.


Чья-то рука протянулась и коснулась его ноги.


Пеккала закричал с тревогой. Отступив назад, он заметил фигуру, сидящую в нише, образованной внутри камня.


Присутствие этой съежившейся фигуры напомнило ему рассказы, которые он слышал о древних и мумифицированных трупах, обнаруженных в пещерах, подобных этой, существах, чьи неосторожные скитания привели их сюда, чтобы умереть, прежде чем их вид осмелился править землей.


Взгляд Пеккалы заметался среди строительных лесов из колонн. Теперь он был уверен, что его заманили в засаду. Охваченный ужасом, он мельком увидел свое собственное высохшее тело, проспавшее тысячелетия.


"Тарновский?" - позвал он. "Седов, это ты?"


Фигура появилась из своего укрытия в стене, как будто сама скала ожила. Даже сквозь спутанную бороду и грязную одежду Пеккала узнал человека, которого он давно предал забвению.


Это был сам полковник Колчак.


Полковник развел руками и улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы.


"Ты!" Пеккале наконец удалось сказать, и внезапно все годы, прошедшие с той ночи возле его коттеджа, когда он в последний раз видел Колчака, сложились воедино, как складки аккордеона, так что казалось, будто между тем моментом и этим не прошло времени.


"Я говорил тебе, что мы когда-нибудь встретимся снова, Пеккала. Много раз во время моего долгого изгнания в Шанхае я представлял себе это воссоединение. Я надеялся, что это будет в более роскошной обстановке, но придется обойтись и этим, по крайней мере, на данный момент ".


"Но как ты сюда попал?" - озадаченно спросил Пеккала. "Есть ли туннель в лес?"


Полковник рассмеялся. "За пределами этой пещеры нет ничего, кроме твердой скалы. Если бы существовал какой-нибудь вход или выход отсюда, кроме главного входа в шахту, я бы уже воспользовался им. Я был здесь почти месяц, ел черствый хлеб с вашей кухни и пил ваш суп из сосновых иголок ".


"Через месяц?"


"Это не входило в мои намерения", - признался Колчак. "Я договорился провести в лагере всего несколько дней, пока мы будем делать последние приготовления к побегу. Этого почти никогда не случалось. Затем один из моих людей предал меня. По крайней мере, он пытался. За это пришлось заплатить определенную цену". Чтобы подчеркнуть свои слова, Колчак вытащил из-под куртки длинный нож с оленьей рукоятью. Его массивное лезвие в стиле боуи поблескивало в свете фонаря.


"Ты убил Рябова?" - ахнул Пеккала. "Ваш собственный капитан?"


"У меня не было выбора".


"Но почему он мог предать тебя?"


"Какое это имеет значение сейчас? Он мертв".


"Это имеет большое значение, " настаивал Пеккала, " для меня и для ваших людей".


"Он перешел на сторону врага. Это все, что вам нужно знать. Мой друг", - в голосе Колчака появились нотки предупреждения, - "просто радуйся, что ты идешь с нами".


По тону этих слов Пеккала понял, что это был единственный ответ, который он собирался получить. "Что вызвало задержку в вашем плане?" он спросил.


"После того, как было найдено тело Рябова, " ответил Колчак, " лагерь был закрыт. Охрана была удвоена. Был введен комендантский час. А потом, когда я узнал, что ты вернулся в Бородок, я не осмеливался сделать ни шагу, пока не узнал, почему ты здесь. Теперь, наконец, пришло время для нас вырваться из этого места ".


"Сбежать ? Я все еще пытаюсь понять, как ты вломился!"


"Это устроили остяки. Они согласились помочь нам пересечь границу с Китаем ".


"Но остяки никогда раньше не помогали каторжникам".


"Это потому, что ни один заключенный никогда не был в состоянии предложить им приличную взятку, что-нибудь получше, чем мешки с солью и армейским хлебом, выплаченные комендантом лагеря за доставку тел тех, кто пытался сбежать".


"Что ты предложил?"


"Доля золота", - ответил Колчак. "Который мы заберем из тайника по пути к границе. Конечно, прежде чем что-либо из этого могло произойти, они сначала должны были доставить меня в лагерь, чтобы я мог организовать побег любого количества людей, оставшихся от экспедиции. Я понятия не имел, что их осталось так мало. Я хотел бы приехать раньше, но мне потребовалось много лет, чтобы выяснить, где содержались эти люди, и еще больше времени, чтобы разработать планы побега. Я рад, что дни их страданий в Бородке скоро подойдут к концу ".


"Как вам удалось проникнуть в лагерь?"


"Остяки приезжают в Бородок только для того, чтобы доставить мертвых к двери Кленовкина и забрать свою плату за каждое тело. Они заметили, что у всех мужчин, которые забирали трупы, на руках были татуировки с изображением сосны, точно такие же, как у меня на моих. Поскольку это символ, который мы выбрали для нашего путешествия в Сибирь, я знал, что эти люди, должно быть, выжившие участники экспедиции. Как раз перед тем, как вы прибыли в лагерь, группа мужчин пыталась сбежать. Вскоре они, как и все остальные, погибли в лесу. Когда остяки нашли несколько трупов, они принесли их в лагерь и сложили к ногам комитатов, которые ждали, чтобы забрать их. За исключением того, что одно из этих тел все еще дышало ". Колчак постучал пальцем по своей груди. "Как только Тарновски и другие поняли, что происходит, они унесли меня с глаз долой в сарай для генераторов, где хранятся тела погибших. Той ночью, после наступления темноты, они отвели меня в безопасное место этой шахты. С тех пор я был здесь, ожидая подходящего момента, чтобы сбежать ".


"Но как остяки узнают, когда вы будете готовы?"


"Они наблюдали за этим лагерем из леса. Тот пожар в сарае с генераторами вчера утром был сигналом о том, что мы готовы действовать ".


"Я был уверен, что тебя убили", - сказал Пеккала. "Когда я узнал, что ты, возможно, все еще жив, я подумал, что, должно быть, сплю".


"Выживание было трудным для нас обоих, " ответил Колчак, " и мы еще не вне опасности. Нам многое нужно обсудить, старый друг, но с этим придется подождать, пока мы не окажемся в безопасности."


"И как долго это будет продолжаться?"


"Мы отправляемся завтра с первыми лучами солнца. Когда настанет нужный момент, вы узнаете, но вам придется действовать быстро, чтобы не остаться позади. Если вы задерживаетесь, мы не можем позволить себе ждать вас ".


Когда шок от встречи с Колчаком начал проходить, мысли Пеккалы вернулись к золоту. Сталин, должно быть, все это время знал о пропавших имперских резервах, сказал он себе. Вот почему он послал меня сюда. Он знал, что мое знакомство с Колчаком до революции выманит полковника на откровенность. Как только Колчака найдут, золото будет недалеко. Рябов не был пешкой в этой игре, подумал Пеккала. Я был.


Желчь подступила к его горлу, когда он понял, что Сталин сыграл с ним так же, как царь использовал его, и оба раза из-за этого золота.


Пеккала внезапно вспомнил разговор, который у него был с Распутиным много лет назад. Пеккале иногда было трудно расшифровать размышления сибирского святого человека, и даже когда Распутину удавалось добиться того, чтобы его поняли, Пеккале часто было трудно воспринимать его всерьез. Но на этот раз Пеккала пожалел, что не слушал более внимательно.


Был вечер. Пеккала прогуливался по обсаженному деревьями бульвару на окраине Санкт-Петербурга. Тепло того летнего дня все еще витало в воздухе .


Следуя за запахом жареного чеснока, Пеккала направился в клуб, известный как Villa Rode .


Пеккала искал Распутина, которого можно было встретить в этом месте почти каждый вечер. Обычно он не искал сибирского мистика. На самом деле, Пеккала обычно изо всех сил старался избегать Распутина, но он был единственным человеком, с которым, как знал Пеккала, он мог поговорить о том, что он видел ранее в тот день .


Вилла Роде была популярна среди элиты Санкт-Петербурга, потому что она не закрывалась до восхода солнца. Когда в два часа ночи закрылся знаменитый ресторан "Стрейльна", напоминавший миниатюрный дворец изо льда посреди Петровского парка, а в три часа ночи - казино-клуб "Купеческий", те, кто еще был в сознании и у кого в карманах были деньги, посетили виллу Rode .


Деревянная обшивка здания остро нуждалась в покраске. Внутри помещения были тесными, столы маленькими и шаткими, а акустика заведомо странной. Иногда можно было услышать разговор пары шепотом на другом конце зала, в то время как приходилось почти кричать, чтобы кто-то, сидящий за тем же столом, понял .


Через открытые окна виллы Роде доносились звуки смеха и фортепианной музыки. Глубокий и слегка пьяный голос напевал песню Сорокина: "Пока я вижу пламя там, во тьме, я знаю, что я все еще жив".


Вилла Роде стала любимым пристанищем Распутина по той простой причине, что ему никогда не приходилось ни за что платить, когда он был там. Его счет был оплачен царицей Александрой со счета, созданного специально для оплаты его еды и питья, а также для покрытия расходов на сломанные стулья, столы, фарфор и окна, которые часто были результатом его вечерних развлечений .


Распутина вышвыривали из стольких мест, что владельцам ресторанов давали специальный номер, по которому они могли звонить, если им нужно было убрать его из их помещения. Как только звонок был сделан, отправлялась машина без опознавательных знаков, и агенты Охранки, действующие по прямому приказу царицы, увозили Распутина. Говорили, что поиск Распутина был одной из худших обязанностей, которые могли быть возложены на агента Охранки. Старший инспектор Васильев, глава Санкт-Петербургского бюро, приберег это для тех людей из его подчинения, которым требовалась дополнительная доза унижения .


Как раз тогда, когда казалось, что в городе может закончиться место, где Распутин мог бы опозориться, владельцу виллы Роде, мрачного вида мужчине по фамилии Горохин, пришел в голову блестящий план, который гарантировал ему постоянный источник дохода из казны Романовых, а также благодарность царицы .


Горохин предложил построить пристройку к вилле Роде. Эта дополнительная комната предназначалась только для Распутина. К нему не могли получить доступ постоянные посетители, и Распутина никогда не попросили бы покинуть расширение, что бы он там ни делал .


Не успел Горохин сделать свое предложение, как из Царскосельского дворца прибыла бригада строителей, чтобы начать возведение пристройки. Это было завершено за сорок восемь часов, и с тех пор Распутин сделал это по-своему .


В ту ночь Горохин сразу узнал Пеккалу и правильно догадался, что он пришел повидаться с Распутиным. Он вывел Пеккалу через заднюю часть ресторана, пройдя через запущенный сад, густо заросший спутанными кустами. Воздух был тяжелым от запаха лаванды и жимолости. Наконец они добрались до простой хижины с низкой крышей, которая примыкала к вилле Роде .


Из-за сосновой двери не доносилось ни звука. Не было и проблеска света сквозь закрытые ставнями окна .


"Ты уверен, что он здесь?" Спросил Пеккала .


"Он вышиб дверь по пути сюда сегодня утром", - ответил Горохин. "Мне пришлось установить этот новый. С тех пор было несколько посетителей, но сам Распутин так и не появился".


"Он один?"


"Я сомневаюсь в этом".


"Спасибо", - сказал Пеккала.


Горохин кивнул и ушел .


Пеккала открыл дверь и вошел внутрь. Воздух был насыщен запахом пота и алкоголя, а также пеплом грубого табака "Хоризки", который Распутин предпочитал более дорогим балканским сигаретам, которые курила его благодетельница, императрица .


Единственный свет исходил от единственной свечи, оплавленной на голове маленького латунного Будды. Расплавленный воск стекал вниз, покрывая живот статуи .


Вглядываясь в полумрак, Пеккала смог разглядеть большую кушетку и низкий столик, уставленный бутылками. На обитом тканью стуле сидел человек, который определенно не был Распутиным. Этот незнакомец был одет в черное шерстяное пальто с бархатным воротником и сжимал в руках шляпу-хомбург с круглым верхом. Его туфли на тонкой подошве были узкими в носке и до блеска начищены. Мужчина не взглянул на Пеккалу, а уставился в пол с мрачным выражением лица .


Пеккала уже видел такой взгляд раньше у людей, которые были пойманы с поличным за какой-то незаконной деятельностью, но были слишком достойны или слишком напуганы, чтобы убежать .


Напротив мужчины, развалившегося на диване с раздвинутыми ногами и босыми ступнями, положенными на стол, был Распутин. На нем был шелковый халат с рисунком японского кимоно и поясом, похожим на веревку звонаря. "Пеккала", - сказал он, и имя, казалось, сорвалось с его губ подобно крошечной электрической искре. Распутин начал беспорядочно приводить в порядок свою одежду. "Старший инспектор Васильев, наконец, послал вас арестовать меня или же" - он неопределенным жестом указал на мужчину, съежившегося по другую сторону стола, - "вы пришли заковать в цепи этого джентльмена?"


Мужчина по-прежнему отказывался смотреть вверх, как будто, оставаясь неподвижным, он мог избежать обнаружения .


"Я здесь не для того, чтобы арестовывать кого-либо из вас".


"Слава Богу за это", - вздохнул человек в черном пальто.


Распутин поднял палец и погрозил им мужчине. "Теперь ты можешь идти - и обязательно поблагодари Бога и за это".


Мужчина послушно встал. Из внутреннего кармана своего пальто он достал конверт и положил его на стол, между большими и волосатыми ногами Распутина. "Значит, у нас есть понимание?"


Распутин рассмеялся. "Я понимаю тебя, но это не значит, что мы понимаем друг друга. Приходите завтра. Принеси другой конверт".


"Не без какой-либо гарантии", - запротестовал мужчина. "Я бы и не мечтал об этом".


"Ты будешь, - сказал ему Распутин, - и это все, о чем ты будешь мечтать".


Слишком возмущенный, чтобы ответить, мужчина выбежал из комнаты .


Пламя свечи дрогнуло, когда он проходил мимо, и лицо маленького Будды, казалось, смеялось над ним .


"О чем это было?" Пеккала спросил Распутина .


"Он является представителем ювелира в Петербурге. Он надеется, что его компании будет выдан королевский ордер ".


"И почему он просит тебя об этом?"


"Потому что он не может спросить никого другого! Меньше всех Романовых"


"Я не понимаю".


"И вот почему я люблю тебя, Пеккала". Распутин наклонился вперед, убирая босые ноги со стола и твердо ставя их на пол. Он взял взятку, указательным пальцем перебирая купюры, пока пересчитывал их. Затем он бросил деньги обратно на стол. "Видишь ли, Пеккала, ты не можешь просто попросить королевский ордер. Вы должны получить это. Если вы попросите об этом, у вас вообще не будет шансов получить его. Вместо этого вы должны создать впечатление, что приняли бы это, если бы вам предложили, но что в то же время вы ничего не ожидаете. Так все устроено"


Пеккала мало что знал о королевских ордерах, но странная логика желания, но не осмеливания показать свою нужду или не спрашивать в надежде на получение, была знакома ему по другим аспектам королевской семьи. Таким образом они поддерживали свою власть над теми слоями российского общества, которые веером расходились вокруг Романовых, как рябь от камня, брошенного в пруд .


"Он хочет, чтобы я убедил царицу", - продолжал Распутин.


"И ты думаешь, что смог бы?"


Распутин резко выдохнул через нос. "Пожалуйста, Пеккала. Конечно, я мог бы! Вопрос в том, смогу ли я?"


"И каков ответ?"


"Я пока не знаю, и именно это приводит его в бешенство".


"Он был бы в еще большей ярости, если бы знал, что ты отдашь его деньги следующему грустному лицу, которое войдет в комнату".


Распутин рассмеялся. "Я раздаю свои деньги, потому что на них я покупаю нечто гораздо более ценное, чем наличные".


"И что это такое?"


"Верность. Привязанность. Информация. Все, на что я бы их потратил, за исключением того, что таким образом я также зарабатываю друзей. Это то, чего он никогда не поймет "


"Вы действительно думали, что я пришел вас арестовать?"


"Конечно, нет! Я не могу быть арестован. Не здесь. И, вероятно, нигде. Даже не тобой"


"Я бы не стал подвергать это испытанию". Пеккала подошел к столу, нашел другую свечу, на этот раз воткнутую в плетеную бутылку из-под кьянти, и зажег ее .


Теперь, когда света было достаточно, чтобы разглядеть комнату, он рассмотрел тонкие шелковые простыни, которыми были задрапированы стены, заляпанный грязью берберский ковер на полу и то, что он сначала принял за битое стекло, но понял, что на самом деле это деньги. Повсюду были блестящие монеты, брошенные, как подношения, в фонтан в каждом углу комнаты .


"Почему ты здесь, Пеккала?" - спросил Распутин, и, говоря это, он вытянул одну ногу, отодвигая бутылки на столе большим пальцем ноги с желтым ногтем в поисках бутылки, в которой могло остаться немного напитка. "Что-то заставило Изумрудный глаз моргнуть?" Что бы это могло быть? Не вид крови. Вы уже видели слишком много из этого. Это были бы не угрозы. Похоже, это вас не беспокоит. Нет. Это то, к чему вы были не готовы "


"Царь послал за мной сегодня. Под дворцом есть комната..."


Прежде чем Пеккала успел закончить, Распутин захлопал в ладоши и расхохотался. "Конечно! Я должен был догадаться! Царь снова поклонялся своему золоту, и настала ваша очередь принять участие в церемонии".


"Церемония? Что вы имеете в виду?"


Улыбка Распутина выражала смесь жалости и веселья. "Бедный Пеккала! Без меня здесь, чтобы направлять вас, как бы вы когда-нибудь поняли? Видите ли, царь уже исчерпал все уединенные удовольствия, которые он мог извлечь из своих сокровищ. Что ему нужно, так это аудитория. Что удовлетворяет его сейчас, так это выражение лица человека, впервые увидевшего эти золотые слитки. Чего он хочет, в чем он нуждается, Пеккала, так это увидеть вспышку зависти в их взгляде. Это уничтожает их. Это разрушает их жизни. Они никогда не оправятся от шока, вызванного этим страстным желанием. И не важно, как сильно они будут умолять его еще раз взглянуть на это золото - а поверьте мне, они действительно умоляют, - эти двери останутся закрытыми для них навсегда ".


"Я не завидую ему из-за того, что я видел сегодня".


"Конечно, ты не понимаешь! Ты не такой, как другие. Царю не удалось соблазнить вас своими яйцами Фаберже, Янтарной комнатой и произведениями искусства на стенах. Итак, теперь он выложил свою козырную карту, то, что никогда не подводит".


"Но это не удалось. Когда я смотрел на эту груду золота, все, о чем я мог думать, были страдания тех шахтеров. Он послал казаков убить их!" Голос Пеккалы повысился от гнева. "Все, чего хотели эти люди, - это шанс работать в безопасности, а он не дал им даже этого".


Глаза Распутина, казалось, мерцали в свете свечей. "Но многие вещи ценны именно потому, что они являются продуктом боли. Подумайте о жемчужине. Все начинается с песчинки. Представьте агонию устрицы, когда этот крошечный кусочек камня вонзается в мягкую плоть существа, словно нож, вонзающийся в ваш мозг! Итак, устрица окружает жемчужину своей собственной живой раковиной, пока, наконец, она не становится тем, что мы ценим, достаточным, чтобы убить устрицу ради нее в любом случае - точно так же, как Царь готов убивать своих старателей. Правда, Пеккала, заключается в том, что красота на этой земле предназначена для наслаждения немногих и достигается ценой страданий многих. Это верно для многих вещей, помимо золота и жемчуга. Это верно, например, для царицы, хотя большая часть этих страданий приходится на долю ее мужа. Твои глаза открылись, Пеккала. Вы привыкли видеть в царе жертву обстоятельств, втайне желающую быть похожей на любого другого человека, на бога, который хочет быть смертным. Вы обвинили мир в экстравагантности, в котором он родился. Вы обвинили всех правителей в необходимости казаться выше жизни, в их манерах, в их богатстве, в их окружении. Я полагаю, вы даже винили его жену. Все остальные так делают. Но единственным человеком, которого вы не могли заставить себя винить, был сам царь, и поэтому я повторяю еще раз - это не провалилось ".


"Ты можешь быть очень жестоким, Григорий".


"Не такой жестокий, как царь", - ответил он. "Он знал, что единственное, что вы бы в нем уважали, - это тайное пренебрежение ко всему его богатству, потому что это был единственный способ для вас увидеть в нем себя. А зачем еще тебе соглашаться служить мужчине, если ты не считаешь то же самое священным? То, что царь сделал сегодня, - это показал вам свое истинное лицо, и в тот момент человек, которого, как вы думали, вы знали, оказался незнакомцем ". Распутин наставил длинный костлявый палец на Пеккалу. "Предупреждаю тебя, мой друг, это сокровище проклято. Даже те, кому ты доверяешь свою собственную жизнь, предадут тебя, если ты встанешь между ними и этим золотом."


"Ты видел это?" - спросил Пеккала.


"Конечно!" Распутин поднял руки и позволил им снова упасть на диван, подняв крошечные облачка пыли со смятого бархата. "Я получил огромное удовольствие от этого опыта, потому что обнаружил, что мой величайший источник удовольствия - это не деньги и не женщины, которые врываются в мою жизнь и получают именно то, что ищут, и которые однажды поклянутся, что никогда не встречали меня".


"Тогда в чем дело, Распутин?"


"Без чего мой извращенный мозг больше не может обходиться", - Распутин постучал пальцем по своему лбу, - " так это стоять на краю пропасти, не зная, в какую сторону я упаду".


Шесть месяцев спустя полиция Санкт-Петербурга вытащила тело Распутина из ледяных вод Невы. В том месте, где он коснулся своего лба в ту ночь, когда Пеккала пришел навестить его, убийцы Распутина всадили пулю ему в череп .


В туннеле снаружи послышалась возня, за которой последовал крик и странный хрустящий звук, как будто кто-то откусил от яблока.


Колчак двинулся ко входу, все еще держа в руке нож. "Лавренов, что происходит?"


"Я обнаружил, что кто-то бродит вокруг".


Колчак и Пеккала вошли в туннель.


Посреди узкого прохода на спине лежал человек, пригвожденный к земле киркой Лавренова. Мужчина был еще жив, он захлебывался, пытаясь отдышаться.


"Должно быть, он следил за нами", - сказал Лавренов.


Колчак принес фонарь из пещеры.


Пеккала подавил вздох, когда свет коснулся лица умирающего.


Это был Савушкин, его телохранитель. Мужчина беспомощно уставился на Пеккалу.


Зная, что он ничего не мог поделать, Пеккала изо всех сил пытался сдержать свои эмоции, наблюдая, как испускает последний вздох Савушкин.


"Похороните его", - приказал Колчак.


"Да, полковник". Лавренов уперся ногой в грудь Савушкина и выдернул лезвие кирки.


Колчак повернулся к Пеккале. "А теперь иди, " мягко сказал он, " пока кто-нибудь не заметил твоего отсутствия. И не волнуйся, мой друг. Теперь все в движении".


"Корнфельд говорит, что цель ликвидирована".


Не отрываясь от своих бумаг, Сталин хмыкнул в знак согласия.


"Есть кое-что еще, товарищ Сталин - новое развитие событий в Бородке".


Перебирание бумаг резко прекратилось.


"Пришла еще одна телеграмма", - продолжил Поскребышев.


"Из Кирова или Пеккалы?"


"Ни то, ни другое. Это от коменданта лагеря Кленовкина и адресовано вам, товарищ Сталин". Поскребышев передал сообщение.


ПРОШУ ДОЛОЖИТЬ, ИНСПЕКТОР ПЕККАЛА ПОДСЛУШАЛ, КАК ОН ОСУЖДАЛ КОММУНИСТИЧЕСКУЮ ПАРТИЮ И УГРОЖАЛ ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ, ХВАТИТ ВЕРИТЬ, ЧТО ПЕККАЛА ПЛАНИРОВАЛ ВОССТАНИЕ В ЛАГЕРЕ, ХВАТИТ ЛОЖНО ОБВИНИЛ МЕНЯ В ПРИЧАСТНОСТИ К ПРЕСТУПЛЕНИЮ, СТОП, ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПАРТИЯ, СТОП, ДА ЗДРАВСТВУЕТ ТОВАРИЩ СТАЛИН, СТОП, КЛЕНОВКИН, КОМЕНДАНТ БОРОДОК


Сталин тяжело откинулся на спинку стула. "Осуждаешь меня? Восстание?"


"Это подтвердилось?" - спросил Поскребышев.


"Нет времени тратить на подтверждения", - отрезал Сталин. "Заключенные будут стекаться к нему. Восстание может перекинуться на другие лагеря. Если Пеккалу не остановить, это может перерасти в чрезвычайное положение в стране ". Он наклонился вперед, написал что-то в блокноте из желтой бумаги для заметок и передал записку Поскребышеву. "Отправьте это Кленовкину. Скажите ему, чтобы он выполнил приказ и немедленно после этого доложил мне ".


Поскребышев удивленно моргнул, когда увидел, что написал Сталин. "Вы не хотите проверить сообщение коменданта лагеря, прежде чем будут предприняты такие решительные действия?"


"Какая причина могла быть у этого человека Кленовкина для того, чтобы посылать мне пачку лжи?"


"И что, возможно, мог бы получить Пеккала, обратившись против тебя сейчас?"


"Больше, чем ты думаешь! Больше, чем ты можешь себе представить!" Дикими глазами Сталин уставился на Поскребышева. "Теперь отправьте сообщение, и когда мне понадобится ваше мнение, я спрошу его".


Поскребышев опустил голову, сдаваясь, как будто это была его собственная судьба, а не Пеккалы, которая только что была решена. "Да, товарищ Сталин", - прошептал он.


Когда Поскребышев ушел, Сталин подошел к окну. Он закурил сигарету и посмотрел на город. Когда дым хлынул в его легкие, разглаживая неровные углы его разума, воспоминание о Пеккале уже исчезало из его мыслей.


С момента отправки телеграммы с подробным описанием несуществующих угроз Пеккалы в адрес Сталина, Кленовкин склонился над телеграфом, ожидая ответа. Он ждал так долго, что задремал. Когда устройство, наконец, ожило, комендант был так поражен, что попятился от него, как будто в комнату прокралась рычащая собака.


Как только Кленовкин прочитал телеграмму, он послал за Грамотином.


Пока он ждал, Кленовкин расхаживал по своему кабинету, удовлетворенно потирая руки. Впервые за все время, сколько он себя помнил, что-то шло по его плану. Он знал, что это станет трамплином к более великим свершениям. Стремительный взлет, который, как он всегда представлял, он совершит в рядах компании "Дальстрой", наконец начался.


Наконец-то Грамотин появился.


"Прочтите это".


"Лик ..." Телеграмма дрожала в пальцах Грамотина, когда он изо всех сил пытался произнести слова. "Ликвидационный день. Ликвидировать."


"Идиот!" Кленовкин вырвал сообщение обратно и зачитал его сам. "Теперь, " сказал он, когда закончил, - вы понимаете, что должно быть сделано?"


"Да, товарищ Кленовкин. Первым делом с утра?"


Кленовкин сделал паузу. "С другой стороны, подожди, пока он не закончит свои обязанности по завтраку".


"Чтобы мы могли заставить его работать до самого конца".


"Именно так я и думаю, сержант".


Грамотин кивнул, впечатленный. "Дальстрой будет гордиться вами".


"Действительно, они это сделают, - согласился Кленовкин, - и к тому же самое время".


Старый охранник, Ларченко, сидел в своем кресле у двери, опустив подбородок на грудь, и храпел. Его винтовка стояла, прислоненная к стене.


Неподалеку на своей койке лежал Пеккала, преследуемый смертью Савушкина. Он вдыхал затхлый, затхлый воздух спящих людей и прислушивался к терпеливому ритму их дыхания.


Не в силах уснуть, Пеккала поднялся со своей койки и подошел к окну. Его войлочные ботинки бесшумно скользили по истертым половицам. Тыльной стороной ладони он стер иней, который собрался на внутренней стороне стекла.


Скоро должен был наступить рассвет.


Пеккала принял решение залечь на дно, когда начался прорыв. Как сказал Колчак, они не стали бы его ждать, если бы он задержался в неразберихе.


У него не было времени поразмыслить над своей короткой встречей с полковником. Он по-прежнему был сбит с толку решением полковника вернуться, несмотря на связанный с этим огромный риск. В то же время Пеккала почувствовал прилив вины за то, что его собственная вера в этого человека не соответствовала вере солдат, которых он оставил в Сибири. Пеккала был рад, что величина выносливости Комитати, наконец, будет вознаграждена их свободой.


Что касается Сталина, то он решил, что платой за его предательство будет осознание того, что Колчак снова ускользнул из его рук вместе с остатками имперского золотого запаса. Когда придет время, решил Пеккала, он просто будет отрицать, что ему что-либо было известно о планах Колчака.


Хотя Пеккала раскрыл убийство Рябова, его беспокоило то, что он так и не узнал мотив предательства Рябовым полковника. Теперь он понял, что, возможно, никогда не узнает. Каковы бы ни были цели Рябова, он унес свои доводы с собой в могилу.


Когда на красном горизонте повисли акулье-серые облака, Пеккала, как обычно, направился на кухню, чтобы приготовить завтрак. Духовка была включена, и в ней выпекался хлеб. Мелекова нигде не было видно. Он часто возвращался в свои покои, чтобы поспать лишние полчаса, оставляя Пеккале работу по выносу буханок как раз перед тем, как кухня открывалась для завтрака. На территории комплекса было так тихо, что Пеккала начал задаваться вопросом, не состоялся ли уже побег. Когда хлеб был готов, Пеккала достал формы из духовки и наклонил пайка раскладывается по помятым алюминиевым ванночкам, из которых ее будут подавать.


Он только что выполнил это задание, когда Мелеков ворвался на кухню. "Ты должен убираться отсюда!" - прошипел он. "Они собираются убить тебя".


"Кто это?" - требовательно спросил Пеккала.


"По приказу Кленовкина, вы должны быть расстреляны, как только заключенные отправятся на работу этим утром".


Пеккала задавался вопросом, узнал ли Кленовкин о побеге. Если бы это было правдой, он был бы не единственным, кто умер. "Кто тебе это сказал?"


"Грамотин сделал. Всего несколько минут назад."


"Черт возьми, Мелеков! Вы не задумывались, может быть, это просто еще одна из его лжи?"


"Он сказал, что приказы поступили из Москвы прошлой ночью. Кленовкин даже показал ему телеграмму. Сам Сталин желает вашей смерти!"


Мысли Пеккалы лихорадочно соображали. Если бы Сталин действительно отдал приказ о казни, его единственной надеждой на выживание был бы побег с комитатами. Даже если телеграмма была просто историей, состряпанной Грамотином, Пеккала знал, что он будет мертв до того, как ложь будет раскрыта. Ему потребовалась всего секунда, чтобы понять, что у него нет выбора, кроме как бежать.


"Зачем ты мне это рассказываешь?" - спросил он Мелекова. "Если то, что ты говоришь, правда, ты понимаешь, чего стоила бы твоя жизнь, если бы они узнали, что я услышал это от тебя?"


"Ты мог убить меня в тот день на кухне. Возможно, тебе следовало это сделать, но ты этого не сделал. Я плачу свои долги, Пеккала, и этот оплачен. Теперь действуйте быстро. Я знаю место, где ты можешь спрятаться ". Повар поманил Пеккалу за собой, развернулся и оказался лицом к лицу с Тарновским, который появился в дверях кухни.


Прежде чем Мелеков успел отреагировать, Тарновски уложил его ударом кулака сбоку от головы. Мелеков без сознания растянулся на полу.


"Пора уходить, Пеккала", - сказал Тарновски.


Внезапно, стена тьмы, казалось, поднялась от входа в лагерь. По Пеккале прошла дрожь. Земля задрожала у него под ногами. Затем вспышка, яркая, как расплавленная медь, прорвалась через узкую щель между воротами, которые сорвало с железных петель, разбросав звенья цепи, удерживавшей их закрытыми.


"Идите прямо через вход", - приказал Тарновски. "Не останавливайся ни перед чем. Я встречу тебя на другой стороне".


Не говоря ни слова, Пеккала побежал через территорию комплекса. В облаках дыма он мельком увидел остяков, толпившихся сразу за воротами. Они привезли сани, четыре, которые мог видеть Пеккала, в каждое было запряжено по одному карибу.


Стражники высыпали из сторожевых башен. Никто из них не предпринял никакой попытки открыть огонь по остякам. Вместо этого они спустились по своим лестницам и бросились в безопасное место на гауптвахте.


На другой стороне территории Пеккала заметил Лавренова. На коленях перед ним стоял один из охранников, в котором Пеккала узнал Платова, человека, которого они называли марионеткой Грамотина. По пути в караульное помещение Платов поскользнулся на льду и уронил винтовку.


Прежде чем Платов смог подняться на ноги, Лавренов схватил пистолет с длинным крестообразным штыком и теперь целился прямо в охранника. "Какому богу ты сейчас молишься?" - закричал Лавренов, когда Платов отчаянно поднял руки, чтобы защитить лицо. "Разве вы не отменили их все?"


Пеккала потерял из виду двух мужчин, когда пробегал мимо бронзовой статуи. В этот момент он заметил охранника на проходе между башнями. Этот не сбежал, как другие. Вместо этого он прицелился в Пеккалу. Когда мужчина поднял пистолет к плечу, Пеккала понял, что это Грамотин.


Он услышал выстрел из пистолета, хрупкий и эхом разнесшийся по территории, а затем раздался глухой лязг, когда пуля попала в статую женщины.


Затем раздался еще один выстрел, на этот раз с другой стороны комплекса.


Ноги Грамотина выскользнули из-под него. Он скатился с дорожки в канаву внизу.


Когда Пеккала пробежал через ворота, остяк схватил его за руку. Коренастый мужчина с широким лицом, запорошенным дымом, подвел Пеккалу к одним из саней. Скорчившись на узкой деревянной платформе, Пеккала смотрел сквозь неровные выступы расщепленного дерева, все, что осталось от ворот, на людей, бегающих по территории комплекса. Полуодетые, дезориентированные заключенные высыпали из бараков. Помещение коменданта выглядело заброшенным, хотя Пеккала знал, что Кленовкин должен быть где-то там.


Остяки входили и выходили из густого дыма. Мех на их пальто встал дыбом, как у разъяренных кошек. Они деловито поджигали частокол, бревна которого, выкрашенные дегтем, быстро начали гореть.


Теперь Лавренов вышел из лагеря. Он немедленно занял свое место на одних из саней. Скорчившись там, он оглянулся на лагерь, пораженный тем, что наконец-то оказался за пределами тюремных стен.


Пули просвистели над их головами. Через окна караульного помещения лагерные охранники вслепую стреляли во мглу. Пеккала услышал стук пуль, ударяющихся о столбы ворот, и шипящий вой пуль, когда они рикошетировали от камней на дороге.


Седов, пошатываясь, пробился сквозь дым. Он споткнулся, выпрямился, затем в замешательстве уставился на дыру, появившуюся на его куртке, на белый ворс хлопка-сырца, забрызганный его кровью. Шальная пуля из караульного помещения попала ему в спину, пуля прошла через верхнюю часть плеча.


Лавренов и Пеккала помогли ему сесть в сани.


Наконец прибыли Колчак и Тарновский, каждый с винтовками, которые они взяли со сторожевых вышек.


Теперь четверо остяков забрались на свои сани, грубо наступая на людей, которые лежали, цепляясь за деревянные платформы.


Скорчившись у ног своего погонщика, Пеккала услышал щелканье кнутов. Когда сани рванулись вперед, он просунул пальцы между досками и крепко ухватился. Вскоре они двигались быстро, металлические полозья саней шипели, когда они мчались по земле. Сквозь пелену снежной пыли Пеккала мог разглядеть три другие сани, ехавшие позади. Копыта карибу цокали, когда они скакали галопом, и покрытая коркой инея сбруя вздрагивала от движения их тел.


Голые руки Пеккалы начали замерзать, поэтому он по очереди засовывал их в рукава своей стеганой куртки. Вскоре он почувствовал жгучую боль в кончиках пальцев, поскольку его нервы начали восстанавливаться.


Побег произошел так быстро, что Пеккала не был уверен, сколько времени прошло с тех пор, как он покинул казармы, но, казалось, прошло не более нескольких минут. Солнце уже взошло. Кристаллы льда блестели на деревьях.


Он задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем Кленовкин отправит поисковую группу. Зная, что в этом замешаны остяки, гвардейцы Бородока вряд ли рискнут выйти за пределы лагеря в ближайшее время.


Только теперь Пеккала смог сосредоточиться на приказе Сталина о расстреле. Если предположить, что это правда, то, возможно, никогда не наступит день, когда он поймет, какой путь извращенной логики заставил Сталина повернуться против него без предупреждения. Пеккала видел подобные вещи раньше, когда сотни, даже тысячи людей шли на смерть у стены тюрьмы на Лубянке, крича о своей преданности человеку, который приказал их расстрелять.


Пеккале повезло, что он остался в живых, даже если это означало, что он проведет остаток своей жизни в бегах. Его не волновало то, что он оставит после себя - изодранную одежду и зачитанные книги, скудный банковский счет. Но ему было интересно, как поступил бы Киров. Они скажут ему, что я был предателем, подумал Пеккала. Они никогда не позволят ему узнать правду о моем уходе. Было так много того, чему он еще не научил молодого следователя. На него обрушились чувства сожаления. Я был скуп на свои знания, подумал Пеккала. Я был нетерпелив. Я требовал совершенства вместо превосходства. Я мог бы, по крайней мере, улыбаться чуть больше.


Погруженный в эти мысли, Пеккала был застигнут врасплох, когда сани резко повернули и поехали по извилистой тропинке вверх через лес. Карибу с трудом преодолевал возвышенность, запах его пота смешивался с кожей ремней сбруи и отвратительным запахом немытых людей.


К этому времени холод пробрался к ногам Пеккалы и пробежал по его лопаткам. Он мог чувствовать, как оставшееся в его теле тепло отступает глубже внутрь.


Остяки остановились на поляне в глубине леса. Мужчины спрыгнули со своих саней, стряхивая снежную корку с ног.


Солнце скрылось за облаками. Теперь пошел снег.


Пеккала услышал шум ручья, протекающего где-то поблизости подо льдом. В ветвях деревьев пели синицы, и вскоре бесстрашные птицы в масках бандитов прилетели осмотреть незнакомцев. Словно маленькие заводные игрушки, они прыгали по спинам животных.


Седова сняли с его саней. Силуэт его тела, очерченный кровью, остался на грубых деревянных досках. Пеккала и Лавренов уложили его на снег, но он начал задыхаться, ноздри раздувались, когда он пытался дышать. Вместо этого они усадили его спиной к дереву. Они беспомощно наблюдали за раненым мужчиной, зная, что помощь, в которой он нуждался, была за пределами их навыков.


Кленовкин выполз из-под своего стола, сжимая в руке пистолет. Когда началось нападение, комендант спал в своем кабинете, положив голову на стол с кучей реквизиционных накладных вместо подушки. Разбуженный шумом, он сначала подумал, что в шахте произошел взрыв. Его полубессознательный мозг уже составлял отчет об ущербе, который ему предстояло представить Дальстрою, когда, прибыв во внешнюю контору, он увидел главные ворота, сорванные с креплений, и остяков, ожидающих с другой стороны. В этот момент Кленовкин схватил свой пистолет с книжной полки, запер дверь и укрылся под столом, полный решимости застрелить любого, кто попытается войти.


Но никто этого не сделал.


Теперь стрельба прекратилась. В лагере снова воцарилась тишина.


Солнечные полосы, как зебры, пробивались сквозь закрытые ставнями окна.


Несмотря на то, что Кленовкин испытал облегчение от того, что остяки оставили его в покое, он не мог не испытывать некоторого негодования из-за того, что никто из охраны не пришел его спасать.


Он не мог понять, почему остяки предприняли нападение на лагерь. Ничего подобного раньше никогда не случалось. Он задавался вопросом, какое преступление, вызванное из их примитивных и суеверных умов, отправило их на тропу войны. Несмотря на то, что произошло, Кленовкин не был чрезмерно обеспокоен. Лагерная охрана, с их превосходящей огневой мощью и сержантом Грамотином во главе, несомненно, отбила бы любого остяка, которому удалось бы проникнуть в лагерь. Он также не беспокоился о том, что какие-либо заключенные попытаются сбежать, особенно когда вокруг были остяки.


Чем скорее он отправится в лагерь, тем меньше вопросов возникнет о его действиях во время нападения. Стремясь создать впечатление, что он был в гуще боя, Кленовкин извлек пулю из своего пистолета, отсоединил патрон от латунного патрона и высыпал серый песок пороха на ладонь. Затем он плюнул на порошок, пальцем размешал его в пасту и намазал смесью лицо.


Все еще осторожничая, Кленовкин поднялся на ноги и заглянул в щель между ставнями. Повреждения оказались серьезнее, чем он думал.


Бледные куски дерева, все, что осталось от ворот, были разбросаны по всему комплексу. Две сторожевые башни сгорели и рухнули. Одна из казарм также была охвачена огнем. На его крыше вспыхнул рубероид, черепица на жаре скручивалась, как черные кулаки. Пытаясь остановить распространение пламени, двое заключенных сгребали снег на крышу, что, казалось, вообще не возымело никакого эффекта.


Другие заключенные собрались на кухне, где Мелеков, отказываясь менять свои привычки, теперь раздавал пайки для завтрака.


В центре лагеря охранник стоял на коленях на земле, винтовка с примкнутым штыком была прислонена к его плечу.


Кленовкин присмотрелся и узнал Платова, этого идиотского болонка Грамотина. Первое, что он сделал бы, отправляясь в инспекционную поездку, это сказал бы этому ленивому дураку встать и вернуться к работе. Но затем он заметил, что винтовка не упирается в плечо Платова, как он сначала вообразил. На самом деле, Платову проткнули горло штыком, который теперь торчал из задней части его шеи. Платов был мертв, его поддерживала винтовка, которая не дала ему упасть.


Никто не прикасался к телу.


Слюна пересохла во рту Кленовкина. Отвернувшись от окна, он поднял телефонную трубку и набрал номер гауптвахты. "Это Кленовкин. Какова ситуация?" Услышав ответ, он внезапно, казалось, потерял равновесие и схватился за угол своего стола. "Они что? Все они? С остяками? И Пеккала тоже? Вы уверены в этом? Кто отправился за ними? Что значит "никто"? Вы ждали моих распоряжений? Ты действительно думаешь, что тебе нужно мое разрешение, чтобы преследовать сбежавших заключенных? Мне плевать, были ли с ними остяки! Отправляйся за ними сейчас же! Сейчас!" Кленовкин швырнул трубку.


Когда ему стала ясна полная мера этой катастрофы, все силы, казалось, покинули его тело.


Он был бы привлечен к ответственности. Его карьера была закончена. Дальстрой хотел бы его заменить. И это было наименьшей из его забот. Это были не просто заключенные. Это были комитаты, и за их побег он будет отвечать непосредственно перед Москвой. Его единственным шансом было обвинить Пеккалу в надежде отвести гнев Сталина.


Кленовкин передвинул телефон в центр своего стола. После нескольких вдохов и выдохов, как бегун, готовящийся к забегу, он набрал номер Кремля.


Время замедлилось до ползания, пока он слушал щелчки и потрескивания пустой строки. Он смутно припоминал предыдущую ночь, когда его продвижение по службе в "Дальстрое" казалось неизбежным. Прошлая ночь была похожа на сон, позаимствованный из чьей-то другой жизни. Теперь перед ним возникла огромная спиралевидная тьма, и Кленовкин почувствовал, что его беспомощно затягивает в ее водоворот. Наконец он услышал отдаленное мурлыканье телефонного звонка в Москве.


"Кремль!" - рявкнул Поскребышев.


"Это комендант Кленовкин".


"Кто?"


"Кленовкин. Комендант лагеря в Бородке. Ты дал мне этот номер."


"Ах. Бородок. ДА. Вы звоните, чтобы подтвердить, что ликвидация Пеккалы была проведена ".


"Не совсем". Кленовкин вдохнул, готовый объяснить, но прежде чем у него появилась такая возможность, на линии раздался новый голос.


"Соедините его", - приказал Сталин.


Кленовкин почувствовал, как из его легких выбили воздух.


Поскребышев нажал кнопку на своем телефоне, переводя линию на стол Сталина. Но секретарь не повесил трубку, как ему следовало бы сделать. Вместо этого он осторожно положил трубку на стол, затем наклонился вперед, пока его ухо почти не прижалось к ней. Стиснув зубы от сосредоточенности, Поскребышев напрягся, чтобы расслышать, что говорят.


"Пеккала был казнен, - требовательно спросил Сталин, - или нет?"


Кленовкин знал, что следующие слова, слетевшие с его губ, навсегда изменят его жизнь. Пытаясь собраться с мыслями, прежде чем произнести ответ, он уставился на белое облако снежного шквала, проносящегося вдалеке над долиной. Ему пришло в голову, что с приближением снежной бури все следы побега будут начисто стерты и заключенные навсегда исчезнут в тайге.


"Кленовкин? Ты здесь?"


"Да, товарищ Сталин".


"Что стало с Пеккалой?"


"Осмелюсь доложить, что инспектор сбежал до того, как у меня появилась возможность выполнить ваши приказы".


"Сбежал? Когда?"


"Этим утром".


"Но вы получили мои инструкции прошлой ночью ! Его должны были застрелить в течение пяти минут после того, как вы прочитали сообщение!"


"Я решил подождать до утра, товарищ Сталин".


"И какой цели это могло послужить?" - пролепетал Сталин.


Покопавшись в своих мыслях, Кленовкин больше не мог восстановить ход мыслей, в котором отсрочка казни Пеккалы казалась ему такой хорошей идеей всего несколько часов назад. "Это еще не все, товарищ Сталин".


"Еще что-нибудь?" он взревел. "Что еще ты напортачил, Кленовкин?"


"Людям из экспедиции Колчака также удалось спастись".


В течение следующих нескольких секунд был слышен только слабый шелест, который ни Сталин, ни Кленовкин не поняли, что на самом деле это был звук дыхания Поскребышева, когда он подслушивал разговор.


"Во всем виноват Пеккала", - запротестовал Кленовкин. "Он угрожал вам, товарищ Сталин!"


"Угрозы". Сталин повторил это слово. До этого момента он не видел причин сомневаться в словах коменданта лагеря, но теперь подозрения сгущались, подобно грозовым тучам в его сознании. "Что именно он сказал?"


Кленовкин не был готов к этому. Он предполагал, что простого упоминания об угрозе в адрес лидера страны будет достаточно. "Что именно?" он запнулся. "Серьезные угрозы. Серьезные обвинения, товарищ Сталин".


Последовала еще одна долгая пауза. "Пеккала никогда не угрожал, не так ли?"


"Почему ты говоришь такие вещи?" взмолился Кленовкин.


"Сейчас мне приходит в голову, Кленовкин, что Пеккала много раз стоял передо мной с английской пушкой, которую он держит на ремне у груди, и у меня никогда не было причин его бояться. Если бы Пеккала хотел убить меня, он бы сделал это первым, а потом говорил об этом. Не в его характере угрожать. Короче говоря, комендант, я подозреваю, что вы лжете мне."


Все тело Кленовкина онемело. Мысль о продолжении этого обмана, казалось, превосходила любую силу воли, которой он обладал. Казалось, что Сталин смотрит прямо ему в душу. "Не было никаких угроз", - признался он.


"Слушай меня внимательно". Голос Сталина звучал устрашающе спокойно. "Я хочу, чтобы вы достали досье инспектора Пеккалы".


Кленовкин ожидал, что Сталин разозлится на него, но мягкость в голосе его лидера застала его врасплох. В своем отчаянии он воспринял это как знак того, что он все еще может пройти через это невредимым. Выдвинув ящик своего стола, он достал досье Пеккалы. "Он у меня здесь - Заключенный 4745".


"Теперь я хочу, чтобы вы достали его информационный листок".


"Я понял это. И что дальше, товарищ Сталин?"


"Я хочу, чтобы ты уничтожил это".


"Уничтожить это?" он прохрипел. "Но почему?"


"Потому что, насколько известно остальному миру, инспектора Пеккалы там никогда не было", - теперь голос Сталина повысился, - "и я не допущу, чтобы Кремль был втянут в какое-то расследование Дальстроя по поводу вашего невыполнения своих обязанностей! Теперь сожги лист, и на этот раз задержки не будет ".


Ошеломленный, Кленовкин достал зажигалку и поджег уголок бумаги. Документ быстро сгорел. Вскоре от него осталась лишь хрупкая кучка пепла, которую Кленовкин бросил в зеленое металлическое мусорное ведро рядом со своим столом. "Дело сделано", - сказал он.


"Хорошо! Теперь..."


Раздался резкий щелчок. Линия из Бородока оборвалась.


"Поскребышев", - сказал Сталин.


Поскребышев затаил дыхание и ничего не сказал.


"Поскребышев, я знаю, что ты слушаешь".


Неуклюже Поскребышев схватил трубку и неловко прижал ее к уху. "Да, товарищ Сталин!"


"Соедините меня с майором Кировым".


Кленовкин лежал на полу своего кабинета, широко раскрыв глаза и уставившись в потолок. В его кулаке был зажат пистолет, из ствола все еще валил дым. Брызги крови запачкали стену. Под ним лежала задняя часть черепа Кленовкина, разорванная ударом пули и выглядевшая почти в точности как красивая пепельница из оникса на его столе, подаренная ему "Дальстроем" за пятнадцать лет верной службы.


Пока Пеккала обходил поляну, кровообращение медленно возвращалось к его замерзшим ногам и рукам. На опушке леса он наткнулся на несколько обугленных деревянных балок. Затем он поднял несколько старых стеклянных банок, искореженных пожаром, который поглотил когда-то стоявшую здесь хижину.


В этот момент он понял, что это руины его собственной хижины, где он жил годами, работая разметчиком деревьев на лесозаготовительной фабрике "Бородок".


Эти расплавленные осколки стекла когда-то были частью окна в его каюте. За неимением других средств он собрал банки из-под маринадов, оставленные бригадами лесозаготовителей, поставил их на бок горловинами внутрь, а затем заделал щели мхом.


Он вспомнил, как видел северное сияние сквозь эти импровизированные стекла; огромные занавесы зеленого, белого и розового цветов, колышущиеся, как какое-то морское существо в черноте океанских глубин.


Там, где лежал истекающий кровью Седов, Пеккала вспоминал, как лежал в тени, спасаясь от летней жары, жуя горькие, похожие на клевер листья лесного щавеля, чтобы утолить жажду, и как заросли сухого лишайника шуршали под тяжестью его тела со звуком, похожим на то, как беззубый старик ест крекеры.


Его взгляд остановился на том месте, где раньше был его сарай для хранения, построенный на столбах над землей, чтобы мыши не могли пожирать его скудные запасы кедровых орехов, семян подсолнечника и сушеных полосок рыбы под названием хариус, которую он иногда ловил в ручьях, протекавших через эту долину.


За десятилетие, прошедшее с тех пор, как он был здесь в последний раз, вокруг поляны выросло несколько молодых деревьев. Скелеты ежевики лежали, как мотки колючей проволоки, среди вспученных и почерневших бревен, которые были частью его дома. Ему потребовались недели, чтобы расчистить это пространство, и он был поражен, увидев, насколько тщательно лес восстановил почву. Еще через несколько лет мало что указывало бы на то, что это место было центром мира Пеккалы, каждое дерево и камень были ему так же знакомы, как созвездия веснушек на его руках.


На другой стороне поляны Колчак присел на корточки перед Седовым. Он зачерпнул немного снега и прикоснулся им к губам Седова.


"Я говорил тебе, что скоро мы будем жить как короли, - прошептал Седов, - но я не думал, что так скоро достигну Земли Обетованной".


Колчак не ответил. Он нежно похлопал Седова по щеке, затем встал и ушел.


Тарновски отвел его в сторону и настойчивым шепотом сказал: "Мы не можем просто оставить его здесь".


"И мы не можем взять его с собой", - ответил Колчак. "Он бы только замедлил нас".


"Охранники из лагеря найдут Седова. Ты не знаешь, что они с ним сделают ".


"Не имеет значения, что они делают", - отрезал Колчак. "К тому времени, как эти люди доберутся сюда, Седов будет мертв".


Остяки поманили их обратно к саням.


"Мы должны уходить", - сказал один из них. "Это плохое место". Он указал на руины хижины Пеккалы. "Плохое место", - повторил он.


Последний раз, когда Пеккала видел Седова, он все еще сидел, прислонившись к дереву. Его голова упала вперед, подбородок покоился на груди. Либо он спал, либо был уже мертв.


Они больше не останавливались, пока не достигли путей, прибыв к месту, где главная линия Транссиба ответвлялась к железнодорожной станции Бородок.


Колчак спрыгнул со своих саней. "Теперь давайте соберем то, что принадлежит нам, и уберемся отсюда".


Все еще держа в руках винтовку, которую он украл из лагеря, Тарновский стоял посреди путей. Он нервно посмотрел вверх и вниз по рельсам, которые в тусклом свете сияли, как новый свинец. "Трудно сказать, полковник".


Колчак присоединился к нему на путях. "Что ты имеешь в виду? Ты сказал мне привести тебя к месту, где железная дорога разветвлялась по направлению к лагерю. Вот и развилка. Итак, где золото?"


Тарновский почесал лицо, как человек, наступивший в паутину. "Когда мы свернули с рельсов ..."


"Говори тише", - прошипел Колчак. "Если эти остяки узнают, где ты спрятал золото, они оставят нас и украдут все для себя".


С этого момента двое мужчин вели разговор вполголоса. "Мы заметили небольшой утес прямо рядом с прудом", - продолжил Тарновски. "Мы закопали ящики на другой стороне того пруда. Я думал, мы сможем увидеть это отсюда, но прошло много времени, полковник. Разум играет с нами злые шутки ..."


"Вы понимаете, лейтенант Тарновски, что за нами почти наверняка следят люди, мотивом для убийства которых является то, что они сами лишатся жизни, если потерпят неудачу. Потребуется время, чтобы выкопать золото, тем более что земля замерзла. После этого начинается гонка за границей. Мне не нужно говорить тебе, что если они снова нас догонят, на этот раз никто не пощадит твою жизнь ".


"Это не может быть далеко, полковник", - заверил его Тарновски. "Если мы пошлем сани в каждом направлении, один из них обязательно их найдет. Остальные из нас могут подождать здесь ".


Остяки наблюдали и ждали, зная, что им не доверяют. Карибу, почувствовав враждебность в воздухе, нервно заерзали в своих упряжках.


"Хорошо", - сказал Колчак. "Скажи остякам, что мы собираемся делать. Я поеду на одних санях, а ты возьми другие. Если вы тот, кто замечает утес, убедитесь, что вы проезжаете мимо него, прежде чем приказывать остяку разворачиваться. В противном случае вы выдадите местоположение, даже не сказав ни слова ".


Взобравшись на сани, Колчак отправился на запад по рельсам. Тарновский повернулся к востоку.


Снег все еще падал, когда они направлялись к выходу.


Сани растворились в белизне, как будто катаракта затуманила глаза тех, кто наблюдал за их отъездом.


На территории лагеря "Бородок" тело Платова все еще стояло на коленях в луже крови.


Для Грамотина, смотревшего на него сверху вниз, мертвый мужчина выглядел как мусульманин, преклонивший колени на красном молитвенном коврике.


На лице Грамотина отразилась смесь гнева и отвращения. Он не мог решить, злиться ли ему на человека, который убил Платова, или испытывать отвращение к Платову за то, что тот умер. Он положил руку на плечо Платова, как бы предлагая утешение.


Потеряв равновесие под тяжестью прикосновения Грамотина, труп опрокинулся на бок.


Грамотин поднял винтовку, вытаскивая штык из шеи Платова. Он почистил лезвие, вытерев его о пальто убитого, затем повесил оружие на плечо и направился в комендатуру.


Грамотин постучал в дверь, ударив кулаком по хрупким деревянным панелям. Ответа не было. Грамотин попробовал ручку, но она была заперта. Уже потеряв терпение, он поднял ботинок и вышиб дверь.


Первое, что Грамотин увидел, войдя, были брызги крови на стене. В комнате пахло пороховым дымом. Затем он увидел тело Кленовкина, распростертое на полу за его столом. Пистолет все еще был у него в руке. Было очевидно, что Кленовкин застрелился.


Грамотин думал, что знает причину, почему. На столе Кленовкина лежало пустое досье, принадлежащее заключенному 4745.


"Пеккала", - пробормотал Грамотин. Он повернул голову и сплюнул на пол.


Он знал, что осужденный сбежал, поскольку был свидетелем этого собственными глазами. Когда началась атака, Грамотин находился на одной из сторожевых башен. Выйдя на дорожку, он заметил Пеккалу, бегущего к воротам. Он поднял винтовку и выстрелил в бегущего человека. Первый выстрел прошел мимо цели, что не удивило Грамотина, поскольку он был плохим стрелком даже в свои лучшие дни, но во второй раз площадь Пеккала была у него на прицеле. Прежде чем он успел выстрелить, пуля вылетела из ниоткуда и ударила в приклад его винтовки, сбив его с ног. Грамотин соскользнул с дорожки и упал в канаву внизу. Приземлившись в грязную кучу снега, он не получил никаких травм, но к тому времени, как он выполз из канавы, Пеккала и Комитати ушли.


Поскольку Комитаты никогда прежде не пытались бежать, Грамотин немедленно пришел к выводу, что Пеккала, должно быть, организовал побег. Чтобы замести следы, осужденный зашел так далеко, что проник в кабинет Кленовкина, чтобы украсть его собственное досье. Обнаружив это, Кленовкин, должно быть, понял, что вина падет на него. В отчаянии этот человек покончил с собой.


Теперь Кленовкина пришлось бы заменить - именно этого Грамотин отчаянно пытался избежать.


Мелеков провалил свою попытку убить Пеккалу.


Кленовкин тоже напортачил.


Даже приказы Сталина из Москвы не смогли оборвать жизнь ублюдка.


Мне придется сделать эту работу самому, подумал Грамотин. Он повернулся, чтобы уйти, но затем повернул обратно. Наклонившись, он вырвал пистолет из руки Кленовкина, засунул его за пояс и вышел из комнаты.


Киров прибыл в Кремль.


В сообщении говорилось, что это срочно.


Охранник проводил его в кабинет Сталина.


Когда открылась наружная дверь, Поскребышев поднялся на ноги с особой небрежностью, которую он приберегал для людей более низкого ранга, чем генералы, которые обычно проходили мимо его стола по пути на встречу со Сталиным. "Он ожидает вас, майор".


"Спасибо", - ответил Киров, вручая Поскребышеву его фуражку.


"Мне также понадобится ваша сберкнижка, майор".


Киров достал брошюру из верхнего левого кармана своей гимнастерки и положил ее на стол.


Поскребышев кивнул в сторону двойных дверей, которые вели в кабинет Сталина. "Теперь ты можешь войти".


Сталин сидел за столом сбоку от главного окна и ел банку сардин в томатном соусе. Воздух наполнился их запахом, металлическим и уксусным. Крышка банки из-под сардин была откинута. Это было похоже на часовую пружину, маленький ключ все еще выступал из центра катушки. Тупыми пальцами Сталин извлек из соуса скользкую рыбу без головы и отправил ее в рот.


Киров молча ждал, его глаза были прикованы к мускулам челюсти Сталина, которые перекатывались под рябой кожей.


Сталин обсосал жирную рыбью чешую с кончиков пальцев. Затем он вытер руки о носовой платок с ярким рисунком, который лежал у него на колене. "Ты знаешь, почему я отправил Пеккалу в Сибирь?"


"Расследовать убийство капитана Рябова".


Сталин вытащил из зубов рыбью косточку. "И знаете ли вы, почему я проявил такой интерес к смерти этого осужденного?"


"Он был участником экспедиции Колчака".


"Правильно".


"Я также знаю, что вы полагали, что может быть связь между смертью этого человека и открытием, что полковник Колчак, возможно, все еще жив".


Сталин одобрительно кивнул. "Все это верно, майор, но это лишь часть общей картины".


На лице Кирова промелькнуло замешательство.


"Майор Киров, то, что я собираюсь вам сообщить, является конфиденциальной информацией. Это не может обсуждаться за пределами этой комнаты. Ты понимаешь?"


"Конечно, товарищ Сталин".


"Дело важнее, чем ты думаешь. Даже инспектор Пеккала не был осведомлен о всех последствиях. Речь идет не просто о раскрытии убийства или поимке человека, от которого, как я полагал, я лично избавился много лет назад ".


"Тогда в чем же дело, товарищ Сталин?"


"Золото", - ответил он. "В частности, золото, которое полковник Колчак взял с собой, когда покидал город Казань".


"Но он не взял это с собой", - запротестовал Киров. "Он оставил это позади, а затем это подобрали чехи, и они передали это нам!"


"Чехи передали тридцать семь ящиков в Иркутске, но я случайно знаю, что в том конвое было пятьдесят ящиков. До сих пор не хватает тринадцати ящиков."


"А откуда вы это знаете, товарищ Сталин?"


"У нас был информатор, один из садовников в имперском поместье. Именно он сообщил нам, что Колчак отбыл из Царского Села, и он даже подсчитал количество ящиков в этих повозках, когда они выезжали с территории поместья ".


"И вы думаете, что Колчак сохранил эти тринадцать ящиков?"


"Я всегда подозревал это, но на сегодняшний день я практически уверен".


"Тогда почему Красная кавалерия не нашла его, когда они захватили экспедицию?"


"Колчак, должно быть, спрятал это где-то по пути".


"О каком конкретно количестве золота мы говорим, товарищ Сталин?"


"В каждом ящике было двадцать четыре слитка, и каждый слиток весил полпуда по старой имперской системе взвешивания".


"Сколько это по сегодняшним подсчетам?"


"Половина пуда - это примерно восемь килограммов, или восемнадцать фунтов. Двадцать четыре слитка по восемнадцать фунтов каждый в сумме дают четыреста тридцать два фунта. Тринадцать дел - это почти шесть тысяч фунтов. Это две с половиной тонны золота". Сталин произнес эти цифры так, как будто он выучил их наизусть давным-давно. "Согласитесь, немалая сумма".


"Это больше, чем такой человек, как я, может даже мечтать, - согласился Киров, - но почему вы ничего не сказали Пеккале об этом, товарищ Сталин?"


"Потому что я знал, что если я отправлю его расследовать убийство, он сделает все, чтобы раскрыть его. Но если бы я отправил его на поиски сокровищ, какими бы ценными они ни были, он бы посоветовал мне найти кого-нибудь другого ".


"Тогда почему вы не нашли кого-нибудь другого, товарищ Сталин?"


"У меня было предчувствие, что раскрытие этого преступления приведет Пеккалу прямо к Колчаку, которого затем можно было бы посадить под арест. Поскольку полковник под стражей, мы скоро узнаем местонахождение пропавших имперских резервов."


Киров представил себе одну из камер для допросов в Бутырке, пол и стены которой были забрызганы кровью Колчака.


"К сожалению, " продолжал Сталин, - я подозреваю, что Пеккале удалось найти золото самостоятельно".


"Тогда, несомненно, это хорошая новость! Теперь ты можешь вернуть его домой ".


Большим пальцем Сталин отодвинул недоеденную банку сардин. "Позвольте мне спросить вас, майор: если Пеккала действительно обнаружил золото, как вы думаете, возможно ли, что он решил оставить его себе?"


Киров рассмеялся над предложением.


Глаза Сталина остекленели. "Товарищ майор, вы находите это источником развлечения?"


Улыбка Кирова исчезла, как пламя, сорванное со спички. "Что я имею в виду, товарищ Сталин, вы видели, как живет Пеккала? Эта крошечная квартирка. Чем он питается? Пальто, которое он носит? Он забирает свои вещи у Лински! Вы могли бы вручить Пеккале целый слиток золота, и он, вероятно, просто использовал бы его как пресс-папье ".


Сталин изучал молодого майора со смесью изумления и уважения. "Мы говорим о большем, чем один слиток золота, майор Киров".


"Но мы также говорим о Пеккале!"


Сталин издал какой-то горловой звук. "Я понимаю вашу точку зрения. Тем не менее, майор, я только что получил сообщение, что Пеккала сбежал из Бородока."


"Сбежал? Как это может быть? Он даже не заключенный!"


"Заключенный или нет, он исчез вместе с несколькими людьми, которые когда-то были частью экспедиции Колчака. Я обеспокоен тем, что возвращение в Бородок оказало на Пеккалу большее влияние, чем я ожидал. Его преданность, старая и новая, вступили в конфликт. Возможно, он не хочет золота для себя, но он связался с людьми, которые хотят, одним из которых, я боюсь, может быть сам полковник. Желание Пеккалы лишить меня того, что принадлежит мне, может быть таким же сильным, как и их желание обладать этим ".


"Ты говоришь так, как будто он уже предал тебя, в что я отказываюсь верить, что он сделал. Ответ прост, товарищ Сталин. Инспектор Пеккала был похищен."


"Похищен?" Теперь настала очередь Сталина выглядеть удивленным.


"Да, несомненно. И кто отвечает за его спасение?"


"Предполагая, что вы правы, на данный момент так и есть".


"Я?" - пролепетал Киров. "Но как, черт возьми, я должен его выследить?"


Сталин ударил кулаком по столу. "Мне все равно! Я хочу знать, что случилось с моим золотом! И когда вы найдете этого финского колдуна, похищенного или иным образом, вы напомните ему, что его долг перед будущим, а не перед прошлым ".


"Если вы действительно хотите, чтобы его нашли, почему бы не послать роту солдат? Почему не целую армию? Что хорошего я могу сделать?"


"Здесь требуется точность, майор Киров. Посылать армию за полудюжиной человек - все равно что пытаться вилами вытащить занозу из своего глаза ".


"Но, товарищ Сталин, наверняка должны быть люди, более близкие к месту событий ..."


"Причина, по которой я посылаю вас, " перебил Сталин, - та же, по которой я послал Пеккалу за Колчаком. Он знает тебя. Он доверяет тебе. Он дважды подумает, прежде чем оторвать тебе голову. И если я прав в том, что инспектор Пеккала предпочел забыть о своих обязанностях, вы, возможно, единственный человек на этой земле, который может напомнить ему, в чем они заключаются. А что касается армии, то вы можете иметь ее, если хотите. К тому времени, как ты выйдешь из этой комнаты, ты сможешь получить все, что пожелаешь ". Сталин резко вдохнул и издал оглушительный крик. "Поскребышев!"


Мгновение спустя двойные двери открылись. Появился лысый мужчина и щелкнул каблуками.


"У вас есть документы майора Кирова?"


Поскребышев показал красную идентификационную книжечку.


"Принеси это мне".


В несколько шагов Поскребышев пересек комнату. Он положил сберкнижку на стол Сталина.


"Ручка", - сказал Сталин.


Поскребышев достал один из верхнего кармана своего кителя и передал его.


Сталин открыл брошюру, нацарапал внутри свою подпись, затем протянул ее Кирову.


Киров увидел, что в его идентификационную книжку была добавлена страница. Его сердце екнуло в груди, когда он прочитал, что было написано внутри.


ЛИЦО, УКАЗАННОЕ В ЭТОМ ДОКУМЕНТЕ, ДЕЙСТВУЕТ ПО ПРЯМОМУ ПРИКАЗУ ТОВАРИЩА СТАЛИНА.


НЕ ДОПРАШИВАЙТЕ И НЕ ЗАДЕРЖИВАЙТЕ ЕГО.


ЕМУ РАЗРЕШЕНО НОСИТЬ ГРАЖДАНСКУЮ ОДЕЖДУ, НОСИТЬ ОРУЖИЕ, ПЕРЕВОЗИТЬ ЗАПРЕЩЕННЫЕ ПРЕДМЕТЫ, ВКЛЮЧАЯ ЯДЫ, ВЗРЫВЧАТЫЕ ВЕЩЕСТВА И ИНОСТРАННУЮ ВАЛЮТУ. ОН МОЖЕТ ПРОХОДИТЬ В ЗАПРЕТНЫЕ ЗОНЫ И МОЖЕТ РЕКВИЗИРОВАТЬ ОБОРУДОВАНИЕ ВСЕХ ТИПОВ, Включая ОРУЖИЕ И ТРАНСПОРТНЫЕ СРЕДСТВА.


ЕСЛИ ОН БУДЕТ УБИТ ИЛИ РАНЕН, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ В БЮРО СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ.


"Поздравляю", - сказал Сталин. "Теперь ты обладатель Теневого пропуска".


Внезапно обнаружив, что слишком нервничает, чтобы говорить, Киров ограничился приветствием и повернулся, чтобы уйти.


"Прежде чем ты уйдешь..."


Голос Сталина остановил Кирова на полпути.


"Позвольте мне прояснить одну вещь, майор. Если вам не удастся вернуть Пеккалу живым, я без колебаний позову других, которые, несомненно, вернут его мертвым. Теперь иди и найди его быстро, любым доступным тебе способом ".


Пока они ждали возвращения остальных, двое оставшихся остяков отогнали свои сани обратно в лес, подальше от следов.


Там карибу собрались у скалистого выступа и начали грызть ломкий мох, который черными коростами покрывал камень.


Наблюдая за тем, как они едят, Пеккала вспомнил вкус этого мха. Только зимой, когда у него полностью истощались запасы пищи, он прибегал к ее употреблению. Смешав хрупкие хлопья со снегом, он уваривал их до тех пор, пока они не превратились в желеобразную черную массу. Вкус у него был горький, а консистенция настолько слизистая, что он часто не мог ее проглотить. Он надеялся, что это не будет их ужином сегодня вечером.


Уже темнело, и Пеккала принялся собирать хворост для костра, поднимая сухие ветки с промерзшей земли. Пламя должно было действовать как маяк, гарантирующий, что возвращающиеся сани не проскочат мимо них в темноте. Любой дым от костра был бы скрыт в снежных облаках, поэтому их не заметили бы из лагеря.


Остяки тем временем взялись за свои старинные кремневые ружья. Передвигаясь на больших круглых снегоступах, сделанных из изогнутой ивы и перевязанных полосками кишок животных медового цвета, они исчезли в лесу в поисках пищи.


Прошло всего несколько минут, когда Пеккала услышал приглушенный треск выстрелов. Когда остяки появились вновь, один из них нес двух мертвых кроликов, зажав их длинные уши в кулаке.


С помощью небольшого количества пороха, высыпанного из патрона с пулей, Пеккала вскоре устроил пожар. Затрещали сосновые ветки, и из скелетных ветвей белой березы повалил белый дым.


Как только Киров покинул Кремль, он поехал прямо в свой офис, собрал несколько вещей в дорогу, затем отправился на железнодорожный узел, где он в последний раз видел Пеккалу.


Его наспех придуманный план состоял в том, чтобы подняться на борт первого поезда, идущего на восток, и не останавливаться, пока он не достигнет лагеря в Бородке. Оказавшись там, он реквизировал бы всех людей и припасы, какие были бы доступны, и отправился бы на поиски людей, похитивших Пеккалу.


Прибыв на вокзал, Киров был встревожен, не обнаружив поездов у платформы. Сначала все помещение казалось пустынным, но затем дверь в будку охранника открылась, и навстречу ему вышел мужчина в темно-синем комбинезоне.


Это был Эдвард Касинец, мастер перекрестка V-4.


"Когда отправляется следующий поезд?" - спросил Киров.


"Не раньше, чем через три дня", - ответил Касинец, "но вы должны понимать, товарищ майор - единственные пассажиры, которые проходят здесь, - это осужденные, направляющиеся в Сибирь".


"Я понимаю это. Сибирь - это то, куда мне нужно поехать ".


"Майор, уверяю вас, есть более удобные способы добраться туда, чем в вагонах тюремного транспорта".


"Мое предназначение - тюрьма. Бородок, если быть точным."


Брови Казинека изогнулись от удивления. "Что могло заставить человека отправиться туда по собственной воле?"


Киров прочитал только половину своего объяснения, когда Касинец, услышав имя Пеккалы, провел его в здание участка.


Помещение было забито радиоаппаратурой, потрепанными книгами с расписаниями и бланками заявок, насаженными на длинные металлические шипы. Казинек подошел к дальней стене, где на большой карте была изображена железнодорожная система всей страны, рельсы были выделены красным, как артерии животного, лишенного плоти.


Палец Касинека проследовал вдоль линии Транссибирской магистрали, через города, названия которых были размыты до неразборчивости из-за постоянных отпечатков пальцев, пока она не разветвлялась и не заканчивалась тупиком к северу от границы с Китаем. "Здесь", - сказал он, постукивая ногтем по зеленому пятну, окруженному меловой белизной на карте. "Это Красноголянская долина".


Впервые, когда Киров уставился на карту, он понял всю грандиозность поставленной перед ним задачи. Сталин требовал невозможного. "Это невозможно сделать", - пробормотал он. "Я мог бы с таким же успехом сдаться, прежде чем начать. Как я вообще могу кого-то выследить в этой глуши?"


"Напротив, " сказал ему Касинек, " этих людей должно быть легко найти. Если они сбежали из Бородока, они, естественно, направятся в Китай. Как только они пересекут границу, они будут вне досягаемости советских властей. Если они направятся в любом другом направлении, они останутся в России, и их поимка будет только вопросом времени ".


"Итак, они направляются на восток", - сказал Киров. "Это сужает круг поиска, но вы не совсем точно определили их маршрут, начальник станции".


"Действительно, у меня есть. Эти люди будут следовать по железной дороге".


"Даже если они путешествуют пешком? А как насчет других дорог?"


"В том-то и дело, майор. В этой части страны нет других дорог, особенно в это время года. Но пути Транссибирской железной дороги всегда остаются открытыми, независимо от сезона или погоды." Теперь он указал на красную точку, которая отмечала следующую станцию на восточном маршруте, на некотором расстоянии от места, где Красноголянская железнодорожная станция соединялась с основным маршрутом Транссибирской железной дороги. Название этого места было Никольск, и оно находилось чуть западнее города под названием Чита. Здесь Транссибирская магистраль разделяется надвое. Северная развилка, которая оставалась в пределах границ России, сделала широкую дугу через города Нерчинск, Белогорск и Хабаровск, прежде чем снова опуститься на юг, чтобы достичь порта Владивосток на Тихом океане. Другая железнодорожная ветка нырнула в Китай, прорезав город Харбин, прежде чем снова пересечь территорию России и закончиться, подобно северной развилке, во Владивостоке.


"Для них это не только самый быстрый способ добраться до Китая". Касинец провел пальцем вдоль южного ответвления. "Для всех практических целей это единственный способ".


Киров понял, что все, что сказал начальник станции, имело смысл. Он все еще ни в коем случае не был убежден, что перехват похитителей Пеккалы может быть выполнен, но задача, казалось, больше не выходила за рамки возможного.


"Сколько времени им потребуется, чтобы добраться до Никольска?" - спросил Киров.


"Из Бородока? Возможно, дней пять, если они путешествуют пешком. Если у них есть санки или лыжи, это может занять лишь половину этого времени ".


Киров подошел к двери и выглянул на пустую железнодорожную станцию. "И поезда не будет три дня".


"Совершенно верно, товарищ майор".


"И через три дня, если я все-таки поднимусь на борт этого поезда, сколько времени потребуется, чтобы добраться до Бородока?"


"По крайней мере, неделю, скорее всего, две. И в Бородке есть своя железнодорожная линия, которая ответвляется от Транссибирской. Прибытие поездов в Бородок не запланировано в течение следующего месяца. Лучшее, что они могли сделать, это высадить вас у железнодорожной станции, и вы могли бы пешком добраться до лагеря, хотя я ожидаю, что сначала вы можете замерзнуть до смерти ".


Киров почувствовал тяжесть на сердце, как будто кто-то наступил коленом ему на грудь. "Значит, это все-таки невозможно сделать".


"Я этого не говорил, товарищ майор".


Киров резко развернулся. "Тогда что ты хочешь сказать?"


"У меня действительно есть одна идея. Но то, что я имею в виду, требует знакомства с высокопоставленными друзьями ".


Киров похлопал по сберкнижке в своем нагрудном кармане. "Если бы мои друзья были чуть выше, товарищ Касинец, они бы умерли от недостатка кислорода".


Было уже темно, когда сержант Грамотин и шесть охранников, которым он приказал сопровождать его, вышли из лагеря.


"Вы уверены, что это хорошая идея?" - спросил один из охранников. "Собираешься преследовать этих дикарей ночью?"


Грамотин не ответил. Ему было настолько противно то, как вели себя его люди, когда началась атака, что он не мог заставить себя отвечать на их глупые вопросы. Если бы они действовали так, как их обучил Грамотин, ни один заключенный не сбежал бы, а остяки сейчас лежали бы мертвыми в куче посреди лагеря. Вместо этого его люди в массовом порядке бежали в караульное помещение и забаррикадировались внутри. Он хотел бы казнить их всех на месте, и если бы не тот факт, что для этого потребовалось бы, по крайней мере, двум охранникам помочь ему с документами впоследствии, поскольку Грамотин не умел ни читать, ни писать, он бы уже убил их всех к настоящему времени.


Для Грамотина единственным светлым пятном в этот позорный и катастрофический день было то, что Кленовкин застрелился. Мертвецы стали отличными козлами отпущения, и теперь вина за побег может полностью лечь на Кленовкина. Будь он жив, комендант, не теряя времени, обвинил бы в катастрофе кого-нибудь другого, и Грамотин прекрасно знал, что это был бы он.


Грамотин понял, однако, что это не сняло его с крючка полностью. Как сержант гвардии, он был обязан отчитываться за свои действия. В своих мыслях Грамотин уже перенесся вперед, к слушанию, которое, несомненно, состоится. Первый вопрос, который они задали бы, эти функционеры с каменными лицами из следственной комиссии Дальстроя, был бы, предпринимал ли он какие-либо попытки преследовать сбежавших людей. Если бы его ответ был отрицательным, расследование признало бы его виновным в халатности. Это было бы концом его карьеры, а возможно, и всей его жизни.


Вот почему Грамотин решил выступить сейчас, хотя у него были серьезные сомнения относительно того, сможет ли он и его люди противостоять объединенной силе этих загорелых первобытных оленеводов и татуированных комитетчиков, которых он презирал ничуть не меньше, чем они ненавидели его.


После часового марша они пришли к месту, где сани остяков свернули в лес. Снег здесь был глубже, и идти Грамотину было труднее из-за двух патронташей, которые он носил крест-накрест на груди. Держа лампу со свечой перед собой, он смог разглядеть следы от саней, хотя теперь они были почти скрыты падающим снегом.


Пройдя несколько десятков шагов, Грамотин остановился, чтобы перевести дыхание. "Хорошо, " прохрипел он, " две минуты отдыха, но не больше". Именно в этот момент Грамотин понял, что он один.


Другие охранники все еще были на дороге.


Грамотин поднял фонарь. Тени скользили между деревьями, закрывая ему вид на солдат. "Что случилось?" он кричал. "Почему ты остановился?"


"Вы не можете ожидать, что мы будем преследовать их в лесу", - крикнул один из охранников.


"И посреди ночи", - вмешался другой мужчина.


"Это именно то, чего я ожидаю! Если мы подождем до утра, они будут слишком далеко, чтобы их поймать. Итак! Кто со мной?"


Единственным ответом, который он получил, был шум ветра в верхушках деревьев, похожий на помехи в радиоприемнике.


Дико ругаясь, Грамотин вернулся к дороге и обнаружил, к своему удивлению, что его люди исчезли. Их следы на снегу показывали, что они уже возвращались в лагерь. "Ублюдки!" - завыл он в темноту.


Темнота поглотила его слова.


В этот момент он понял, как сильно скучал по Платову. "Платов остался бы со мной", - пробормотал Грамотин. Когда он подумал о мертвом мужчине, стоящем на коленях в луже собственной крови, на глаза Грамотина навернулись слезы. Он сердито стер их грубой шерстяной перчаткой. Я убью их за это, решил он. Я убью их всех, как охранников, так и заключенных, начиная с инспектора Пеккалы.


Оставшись один, он повернулся и поплелся обратно по тропе, следуя за остяками, слабый свет его лампы становился все слабее по мере того, как деревья смыкались вокруг него.


Эмка Кирова резко затормозила возле диспетчерской аэропорта Афанасьева, небольшого сооружения, предназначенного для военных полетов.


Он следовал указаниям начальника станции Касинека до ближайшего аэродрома, расположенного всего в пяти минутах езды к северу от железнодорожной станции V-4.


"Я сообщу на аэродром о вашем прибытии!" Казинец кричал, когда Киров садился в свою машину. "Я скажу им, что вы направляетесь во Владивосток!"


На взлетно-посадочной полосе самолет только что вырулил на позицию, готовый к взлету. Машина была выкрашена в зеленый цвет, с красными звездами на крыльях и хвосте. У него был длинный козырек кабины для размещения как пилота, так и штурмана / стрелка.


Киров заглушил двигатель, выскочил из машины и побежал в диспетчерскую.


Регулировщик дорожного движения сидел за радиоприемником, управляемый большим набором наушников, как мышь. "Вы Киров?" - спросил я.


"Да", - выдохнул он.


"Он ждет вас", - прокричал диспетчер. "Вперед!"


Когда Киров выбежал к самолету, пилот высунулся из кабины и указал на подбитый мехом летный костюм, накинутый на крыло. "Надевай это и садись".


Киров сделал, как ему сказали. От костюма пахло застарелым табачным дымом, а его манжеты и локти почернели от использования. Он забрался на заднее сиденье самолета, которое было обращено к хвосту.


"Пристегните ремни!" - крикнул пилот.


Ремни лежали на сиденье, спутанные, как змеиное гнездо, и Киров все еще пытался разобраться, как они работают, когда двигатель взревел и самолет дернулся вперед.


Секундой позже они круто поднимались в ночное небо.


"Поскребышев!"


"Черт возьми", - пробормотала секретарша. Он был почти за дверью, когда по внутренней связи раздался голос Сталина. Босс уже заставлял его задерживаться допоздна, и теперь Поскребышев задавался вопросом, не пробудет ли он здесь всю ночь, как случалось много раз раньше. Он осторожно нажал кнопку внутренней связи. "Да, товарищ Сталин?"


"Как ты думаешь, сколько золотых слитков может унести человек?"


Поскребышев понятия не имел. Он никогда раньше не видел слиток золота. Он представлял их маленькими и тонкими, как плитки шоколада.


"Поскребышев!"


"Я бы сказал ..." Он сделал паузу. "Двадцать?"


"Ты идиот! Никто не сможет унести столько."


Поскребышев попытался представить, с какой стати Сталину задавать ему такой вопрос. В большинстве случаев, даже когда идеи Сталина казались ему безумными, Поскребышев все еще был способен уловить некоторую логику за этим безумием. Для Поскребышева это был самый пугающий аспект работы на Сталина - что размышлениям великого человека, даже если они иногда наполняли его разум ужасом от их последствий, тем не менее, было легко следовать. Но этого Поскребышев понять не мог, и каким бы невинным ни казалось ношение золотого слитка, он знал, что в конце хода мыслей Сталина были кровь, боль и смерть. Все, на что он мог надеяться, это на то, что это может быть не его собственное. "Десять!" Поскребышев выпалил. "Я хотел сказать, десять тактов".


По внутренней связи донесся вздох. "Иди домой. От тебя никакой помощи, Поскребышев."


Поскребышев грубо указал на интерком. Затем он пошел домой ужинать.


Было уже темно, когда сани Колчака вернулись с востока, не найдя ничего, что напоминало бы описанный Тарновским утес.


Мрачный и молчаливый, Колчак остался на путях, вглядываясь в темноту, пока он ждал возвращения Тарновского.


Наконец-то появился Тарновский. Он и остяк были наполовину заморожены. Вместе с северными оленями под снежной коркой они больше походили на призраков, чем на живых существ. Тарновский споткнулся о сани и рухнул у костра, где от его одежды немедленно пошел пар. "Я нашел это!" - сказал он, слова едва можно было разобрать из-за его сжатой челюсти и стучащих зубов.


Впервые за все время, что Пеккала видел, Лавренов улыбнулся. В этот момент годы тюремной жизни, которые отхлынули от его лица, затуманили глаза и покрыли кожу морщинами, как тупой нож, которым режут масло, - все исчезло. На мгновение он снова выглядел молодым.


Колчак отозвал Тарновского в сторону. "Ты сделал, как я тебе сказал? Вы проезжали мимо этого места, прежде чем развернуться?"


"Да, как вы и приказывали, полковник. Остяки не знают, где это спрятано".


"Хорошо", - сказал он, ослабляя хватку на руке Тарновски. Затем он одобрительно кивнул. "Очень хорошо, лейтенант".


Остяки вынесли подстреленных ими кроликов. Оставив один для себя, они передали другой Колчаку.


Остяки освежевали своего кролика. Срезав мякоть с костей, они съели ее сырой, вгрызаясь в розовое мясо.


Колчак наблюдал за ними со смесью голода и отвращения.


Видя, что полковник вот-вот сдастся и останется голодным, Пеккала позаимствовал нож у одного из остяков и с его помощью отрезал две широкие полосы коры от белой березы. Он свернул один из них в форме цилиндра и связал его вместе с куском бечевки, которая служила поясом для его стеганых брюк. Он сшил другой кусок коры вокруг основания, чтобы получился контейнер, и наполнил его снегом. Затем Пеккала собрал несколько камней с железнодорожных путей и бросил их в огонь. Когда камни нагрелись, он зачерпнул их из огня и позволил им упасть в контейнер, сразу же погрузив руку в снег, чтобы не обжечь кожу. Через пару минут снег в контейнере растаял. Перекладывая камни взад и вперед с огня на снег, Пеккала смог вскипятить воду менее чем за полчаса. Когда мясо было приготовлено, Пеккала разделил его между четырьмя мужчинами. Они сидели у огня, выпуская клубы пара, пока пожирали обжигающие куски плоти.


С другой стороны костра остяки наблюдали и перешептывались друг с другом.


После ужина Колчак наклонился к Пеккале. "Ты дрожишь", - сказал он.


Пеккала кивнул. Даже так близко к огню ему пришлось стиснуть зубы, чтобы они не стучали. Выданной ему стеганой телогрейке было уже несколько поколений, когда он прибыл в Бородок. Его ремонтировали так много раз, что на нем было видно больше заплат, чем на оригинальной ткани. Эти телогрейки были эффективны только до тех пор, пока они не намокли. После этого единственной надеждой было высушить их на огне или подождать, пока на внешней поверхности ткани образуется слой льда, который затем будет действовать как защита от ветра. Куртка Пеккалы была настолько старой, что ни один из вариантов не сработал. Ватный тампон замачивали и сушили так много раз, что он больше не сохранял тепло его тела. В своей повседневной жизни в лагере Пеккала всегда мог удалиться на кухню и согреться у плиты, но это путешествие продрогло до костей.


"Вот", - сказал Колчак, расстегивая свою куртку и передавая ее Пеккале. "Возьмите это, инспектор. Это меньшее, что я могу сделать в обмен на приготовленную еду в этой дикой местности ".


"Как бы мне ни хотелось, я не могу принять это".


"Почему бы и нет?"


"Вместо этого ты просто замерзнешь".


"Смотри!" Колчак расстегнул клапан своей куртки, обнажив меховой жилет, который был надет под ней. "Со мной все будет в порядке, и ты нужен мне живым, Пеккала. Нас и так осталось слишком мало".


Пеккала с благодарностью торговал одеждой. Он даже не успел застегнуть пуговицы, как почувствовал, как тепло разливается по его венам.


"Не волнуйся, Пеккала, " сказал Колчак, хлопая его по плечу, " пройдет совсем немного времени, прежде чем ты снова будешь носить приличную одежду, спать в кровати, а не на земле, и есть ножом и вилкой, и все это в компании друзей".


Пеккала кивнул и улыбнулся, но упоминание о друзьях вызвало у него волну грусти, когда он подумал о Кирове и джунглях из комнатных растений, которые он превратил в их офисе, о еде, которую он готовил каждую пятницу днем, о просьбах Пеккалы покупать свои пальто в любом другом месте, кроме Лински. Его словно ножом пронзило то, что он так и не смог поблагодарить Кирова за то время, которое они провели, работая вместе.


От этих мыслей Пеккалу отвлек один из остяков, который подошел к нему, одетый в перепачканные кровью кроличьи шкурки, заткнутые за пояс. Мужчина присел на корточки рядом с Пеккалой и взял контейнер, который тот использовал для варки мяса. "Ты сделал это?" - спросил он, тщательно выговаривая незнакомые слова своими тонкими и загорелыми губами.


Пеккала кивнул.


"Где ты этому научился?" - спросил мужчина.


"Я научился сам. Я должен был. Раньше я жил здесь."


"Жил? В лагере?"


"Нет", - объяснил Пеккала, обводя лес взмахом руки. "Вот".


Остяк улыбнулся и покачал головой. "Нет", - сказал он. "Здесь не живет ни один мужчина".


Пеккала прижал ладонь к шкурке, которую он срезал с кролика. Затем он поднял руку, как человек, собирающийся принести клятву, показывая ладонь и пальцы, красные от запекшейся крови мертвого животного. "Теперь ты меня помнишь?" - спросил он. "Раньше я был человеком с окровавленными руками".


Какое-то мгновение остяк только смотрел на него. Затем он издал какой-то горловой звук, встал и ушел. Остяк сел среди своих друзей, и они начали еще один разговор шепотом, время от времени поглядывая в сторону Пеккалы.


Он хотел бы объяснить им, что единственный человек, которого они действительно должны были бояться, находился далеко от этого леса.


Каким далеким, должно быть, кажется им Сталин, подумал Пеккала. В какой безопасности они, должно быть, чувствуют себя в своих убежищах в тундре, в компании только волков и друг друга. Но Сталин узнал бы об их предательстве и обрушил бы на них свою месть. Возможно, не на год или несколько лет, но он бы никогда не забыл. И чего остяки не могли постичь даже в своих кошмарах, так это того, что Сталин будет охотиться на них до полного исчезновения. Он скорее разнес бы их мир на куски, чем позволил бы им выйти на свободу.


Наконец, усталость дня начала одолевать его. Когда глаза Пеккалы закрылись, последнее, что он увидел, был сноп искр от костра, рассыпавшихся по снегу, как будто какой-то призрачный кузнец ковал горячую сталь по наковальне.


ВСЮ НОЧЬ Грамотин маршировал по лесу.


Снег больше не шел. Луна появилась сквозь рваные облака, наполнив лес голубыми тенями.


Когда в фонаре Грамотина догорела свеча, он выбросил ее и двинулся дальше, следуя по размытым бороздам остяцких нарт, которые, как он обнаружил, он мог видеть при лунном свете.


Пока Грамотин пробирался через сугробы, его энергия начала иссякать. Он достал из кармана паек пайки, который он взял на кухне накануне. Вгрызаясь в жесткий, зернистый хлеб, он чувствовал себя виноватым. Правда заключалась в том, что, хотя Грамотин постоянно воровал эти пайки, обычно он их никогда не ел. Вместо этого он раздавал их тем заключенным, чье поведение в тот конкретный день раздражало его меньше обычного.


Причины, по которым Грамотин раздавал хлеб, были сложными даже для него самого. За годы службы сержантом охраны в "Бородке" он усвоил, что лучший способ эффективно управлять заключенными - это прослыть человеком, который при случае может проявлять слабые признаки человечности, вместо того чтобы жить как садист каждую минуту своей жизни. Эти акты великодушия, какими бы незначительными они ни были, дали заключенным "Бородока" надежду на то, что, если бы они поступали так, как им было сказано, с ними, возможно, обошлись бы чуть менее варварски.


Управлять стражниками было более сложным делом. Доброта на них не подействовала. Они были похожи на стаю собак, которые будут подчиняться Грамотину до тех пор, пока будут чувствовать, что он более опасен, чем они. В ту минуту, когда они видели в нем какую-либо слабость, они либо приближались для убийства, либо полностью бросали его, как они сделали тогда, на дороге.


Это был первый раз, когда они бросили вызов его авторитету. Очевидно, они не ожидали, что он вернется, иначе они никогда бы не пошли на такой риск. Грамотин знал, что единственный способ вернуть их уважение - это сделать то, что они отказывались делать сами.


Тот факт, что он мог потеряться, Грамотина не беспокоил. Он также не зацикливался на том факте, что комитаты, вероятно, убьют его, когда он, наконец, догонит их группу. Единственное, о чем заботился Грамотин сейчас, когда он, спотыкаясь, шел вперед, в темноту, была его репутация.


Седову приснился сон.


В нем он снова был ребенком, заново переживающим момент, когда мать застукала его, когда он прятался в дровяном сарае и ел горшочек домашнего сливового джема, который он стащил из буфета. Кража была спонтанной, и молодой Седов понял, только добравшись до своего тайника, что ему нечем было съесть джем. Поэтому он использовал свои пальцы, которые вскоре превратились в липкую массу щупалец.


Из кармана своего фартука его мать выхватила большой носовой платок, который она всегда держала наготове для таких случаев, свирепо облизала его и надвинулась на него, говоря: "Ты грязный мальчишка!"


Седов поморщился, пока его мать соскребала пятна от джема в уголках его рта.


"Кому понадобится это варенье, - крикнула она, - после того, как ты запустил в него свои грязные руки?"


"Какой-то другой грязный мальчишка, я полагаю".


Теперь, в этом сне, Седов снова был в дровяном сарае, и его мать вытирала его лицо своим грубым, смоченным слюной носовым платком. "Прекрати это!" - запротестовал он. "Я могу вытереть свое собственное лицо!"


Проснувшись с содроганием, Седов с изумлением обнаружил, что все еще дышит.


Было утро. Выглянуло солнце, поблескивая на покрытых льдом ветвях деревьев.


Прямо перед ним стояла большая собака. Оно лизало его лицо. У него был блестящий черный нос и длинная, узкая морда, белая по бокам и коричневая сверху. Его уши были покрыты густым мехом и хорошо посажены на затылке. Это были глаза, которые больше всего поразили Седова. Они были теплого желто-коричневого цвета и выглядели умными.


Собака казалась такой же испуганной, как и Седов. Оно отпрыгнуло назад и зарычало на него с безопасного расстояния.


Седов заметил еще трех собак, притаившихся на краю поляны. Затем до него дошло, что это были вовсе не собаки. Они были волками.


"Матерь Божья", - прошептал он про себя.


Волк, чей шершавый язык во сне Седова превратился в носовой платок его давно умершей матери, сделал еще один шаг назад и снова зарычал на него, челюсти над его зубами задрожали.


Другие волки нервно расхаживали из стороны в сторону, поскуливая в ожидании, что будет дальше.


Седов знал, что у него не хватит сил отбиться от них. Он сомневался, что сможет даже стоять. Все, что он смог сделать, это поднять руку и слабо прогнать их.


Не успела рука Седова упасть обратно на колени, как волки развернулись и убежали в лес. В считанные секунды они исчезли среди деревьев.


Седов не ожидал такого хорошего результата и, несмотря на свое затруднительное положение, позволил себе момент самовосхваления. Именно тогда он услышал скрип шагов по снегу. Подняв глаза, он мельком увидел то, что казалось снеговиком, одетым в лохмотья, который пробивался к нему с винтовкой, перекинутой через спину.


Мужчина остановился на поляне. Его взгляд переместился с руин хижины Пеккалы на следы копыт северного оленя, на канареечно-желтые пятна на снегу, где справляли нужду люди и животные.


Когда он, наконец, заметил Седова, мужчина вскрикнул. Пытаясь снять винтовку, он споткнулся и опрокинулся навзничь. Вместо того, чтобы снова подняться на ноги, он просто лежал там, выдыхая клубы пара, охваченный изнеможением.


" Грамотин? " прохрипел Седов.


Грамотин поднял голову. Ледяное дыхание превратило его волосы в гриву инея. "Седов? Это ты?"


"Да".


"Где остальные?" - спросил я.


"Исчез".


Грамотин карабкался вверх, пока не оперся на колени. "И они бросили тебя?"


"Я ранен", - объяснил Седов.


С деревьев наверху капала вода с тающих сосулек, осыпая голову Грамотина подобно бриллиантам.


"Они не должны были оставлять тебя". Голос Грамотина повысился от возмущения. Он, прихрамывая, подошел к Седову и плюхнулся рядом с ним.


"Волк лизнул меня в лицо", - заметил Седов. "Я думал, это был сон".


"Волк?" Грамотин нервно огляделся по сторонам.


"Где остальные охранники?"


Грамотин наклонился и сплюнул. "Других нет. Только я. Все остальные сбежали".


"Трусы", - пробормотал Седов.


"Похоже, нас обоих подвели". Хотя Грамотин никогда бы в этом не признался, он был рад, что столкнулся с Седовым, в отличие от любого другого. Тарновский либо убил бы его к настоящему времени, либо умер бы, пытаясь, и Лавренов заключил бы какую-нибудь сделку, чтобы спасти его жизнь. Пеккала, будучи финном, вероятно, исчез бы как призрак. Но Седов не был похож на тех людей. В нем всегда была определенная мягкость, которой Грамотин не мог не восхищаться, хотя и презирал эту фатальную слабость в характере Седова. Люди, подобные Седову, обычно не последние несколько месяцев в лагере. Дольше всех жили люди, больше похожие на него, которые проявляли минимум сострадания к окружающим, лгали, обманывали и воровали. Если они и не прибыли в Бородок таким образом, то вскоре научились вести себя подобным образом, если хотели выжить. Седов был исключением. Седов не только выстоял, но и никогда не терял того фундаментального добра, которое он принес с собой в лагерь. Не в характере Грамотина было терпеть доброту. В Бородке он представлял собой бесполезный придаток, подобный животному, обреченному на вымирание, и в природе Грамотина было пытаться выбить его из Седова год за годом с безжалостной жестокостью, которая удивляла даже его самого.


Сидя там рядом с этим раненым человеком, который не унижался за свою жизнь и не использовал свой последний вздох, чтобы убить другого человека, Грамотин испытывал угрызения совести. Такого с ним никогда раньше не случалось, и это немедленно повергло его в состояние сильного замешательства. Он почувствовал непреодолимое желание совершить какой-нибудь акт доброты, каким бы незначительным он ни был, чтобы искупить все страдания, которые он причинил.


Грамотин подумывал извиниться перед Седовым, но эта идея показалась ему абсурдной. Затем он поиграл с идеей отказаться от поисков Пеккалы и отнести Седова обратно в лагерную больницу. Но и эту идею Грамотин отбросил, зная, что даже если Седов действительно оправится от ранения, что выглядело сомнительно, его расстреляют за попытку побега.


Пока Грамотин размышлял над этим, он вытащил из кармана буханку хлеба пайка, отломил кусочек и сунул его в рот Седову. Затем он откусил кусок для себя.


Некоторое время не было слышно ни звука, кроме двух мужчин, жующих черствый хлеб.


"Мне нужно, чтобы вы оказали мне услугу", - сказал Седов.


"Я только что сделал", - пробормотал Грамотин, его рот все еще был набит хлебом.


"Большая услуга".


"О чем ты говоришь?"


"Мне нужно, чтобы ты застрелил меня".


Грамотин повернулся и уставился на Седова.


"Вы и раньше стреляли во многих людей", - рассуждал Седов.


"Не так". Грамотин поспешно встал, опираясь на свою винтовку, как на трость. "Мне нужно идти".


"Что, если волки вернутся?"


На мгновение постоянная ярость, которая сформировалась в контурах лица Грамотина, полностью исчезла. Вместо этого он просто выглядел напуганным. Он достал из кармана пистолет, который снял с тела Кленовкина. Бросив его на колени Седову, он повернулся и быстро ушел. Хотя он знал, что Седов не использовал бы этот пистолет, чтобы причинить ему вред, Грамотина осенило, что, если бы позиции поменялись местами, он использовал бы все пули, оставшиеся в этом пистолете, чтобы застрелить Седова, волки или не волки. Он не смог бы ничего с собой поделать. Это тоже было в его натуре.


Грамотин не успел отойти далеко, когда услышал в лесу глухой пистолетный выстрел. Он сделал паузу, раздумывая, стоит ли вернуться и забрать пистолет. Вспомнив о волках, он решил не делать этого и двинулся дальше.


Три часа спустя, рядом с Транссибирской магистралью, Грамотин обнаружил лагерь комитати, разбитый прошлой ночью. Они отсутствовали недолго. Их костер все еще дымился. Теперь, когда Грамотин перестал двигаться, его пот немедленно начал остывать. Он чувствовал, как тепло покидает его тело, словно слои, очищенные от луковицы. Не раздумывая ни секунды, Грамотин бросился на тлеющую землю и лежал там, зарывшись пальцами в пепел, согреваясь. Прошло несколько минут. Жар разлился веером по его ребрам, как птица, расправляющая крылья. Только когда он почувствовал запах начинающей гореть шерсти своего пальто, он, наконец, поднялся на ноги. Он стряхнул тлеющие угли со своей одежды и вскарабкался по насыпи к рельсам.


Вид этих рельсов вернул Грамотину воспоминания о Революции, когда он сражался сначала против Белой армии адмирала Колчака, затем против Чешского легиона и, наконец, против американцев в составе злополучного Сибирского экспедиционного корпуса. Из этих троих именно чехи оставили ему самые глубокие душевные шрамы. Они реквизировали поезда, оснастили их пушками, противовзрывными щитами и таранами, присвоили им героические имена, затем поехали по рельсам во Владивосток, уничтожая все на своем пути. Грамотин сам участвовал в нападении из засады на один из этих конвоев бронетехники. Притаившись с дюжиной товарищей в наспех вырытых окопах, он выпустил целую пулеметную ленту по чешскому локомотиву, окрестил "ОРЛИК" большими белыми буквами, нарисованными на его передней части, и почти не оставил пятен на его стальной обшивке. И затем этот поезд, даже не потрудившись сбавить скорость, направил свои орудия на то место, где Грамотин прятался со своими людьми, и разнес землю на куски. Все, что Грамотин мог сделать, это спрятаться в своей норе и ждать, когда прекратится стрельба. Все было кончено меньше чем за минуту.


Какое-то время единственным звуком были стоны раненых.


Затем, к своему ужасу, Грамотин услышал вдалеке визг тормозов. Металлический зверь развернулся, пока не поравнялся с местом, где чехи попали в засаду.


Увидев, как люди спрыгивают с поезда, Грамотин схватил ближайшее тело из числа своих изрешеченных пулями товарищей и спрятался под окровавленным трупом.


С пистолетами в руках чехи искали среди мертвых, стреляя в раненых и опустошая их карманы всем, что попадалось им на глаза. Грамотин неудержимо дрожал, когда один мужчина, одетый в толстый свитер с высоким воротом и кожаную куртку без рукавов, доходившую ему до колен, оттаскивал в сторону тело, под которым он прятался.


Слишком напуганный, чтобы бежать, Грамотин лежал, прижавшись лицом к земле, ожидая пули в голову.


Но пуля так и не прилетела.


Обыскивая труп, чех собрал сигареты, документы, удостоверяющие личность, компас и небольшой полотняный мешочек с кусочками вяленого лосося, но Грамотина он не тронул.


У Грамотина не было сомнений в том, что мужчина мог видеть, как он дышит. Он понятия не имел, почему ему сохранили жизнь. В последующие годы этот странный акт доброты так мучил Грамотина, что временами он жалел, что его не убили вместе с остальными.


Когда чехи, наконец, ушли, Грамотин прошелся среди тел и обнаружил, что он был единственным выжившим.


Когда наступил вечер в тот день, когда была устроена засада, Грамотин заметил похожие на дым тени волков, приближающихся через лес. Взобравшись на высокую сосну, он цеплялся за колючие ветви, сок приклеивал его руки к коре, в то время как волчья стая пировала мертвецами.


Всю ночь звук мощных челюстей, раздирающих хрящи и кости, эхом отдавался в черепе Грамотина. Когда наступило утро, волки ушли, оставив после себя скотобойню из человеческого мяса.


Три дня спустя Грамотина подобрала группа казаков, патрулировавших железнодорожные пути, и к тому времени он стал настолько невменяемым, что у них не было другого выбора, кроме как связать его. Казаки перекинули его через вьючную лошадь и, когда приехали в ближайшую деревню, бросили посреди улицы и продолжали скакать. Катаясь по грязи, Грамотин бушевал и плевался, пока, наконец, жители деревни не вырубили его деревянным молотком. Прошла неделя, прежде чем жители деревни осмелились развязать его, и еще неделя, прежде чем он заговорил на каком-либо языке, который они или даже он сам могли понять.


Тысячу раз с тех пор этот чешский локомотив проезжал через его мечты. В эти дни даже звук поезда вдалеке вызывал в сознании Грамотина ужасы, настолько яркие, что он не мог сказать, какие из них были реальными, а какие вызвал к жизни его искалеченный мозг.


Стояние на этих следах снова наполнило Грамотина таким ужасом, что потребовалась вся его решимость, чтобы не поджать хвост и не убежать обратно в лагерь.


Остяки были здесь. Грамотин мог видеть следы копыт их животных. Но сани, казалось, уехали более чем в одном направлении. Те, кто направился на запад, обратно в Россию, не были его заботой. Пеккала и Комитаты направлялись в Китай, и они были теми, за кем он охотился. Повернувшись на восток, Грамотин направился вниз по рельсам.


Когда самолет направлялся в Сибирь, Киров смотрел на лунный свет, мерцающий на крыльях.


Что, если я не смогу найти Пеккалу? он задумался. Что, если я найду его, но будет слишком поздно, и эти ублюдки убьют его? Что будет с этой страной без Изумрудного Глаза? Что будет со мной? Кулаки Кирова сжались, когда он подумал о том, каким бедным студентом он был. Я никогда не смог бы угнаться за логикой Пеккалы, сказал он себе. Вещи, которые имели для него абсолютный смысл, были для меня полной загадкой. Должно быть, я был постоянным разочарованием. Мне не следовало так сильно приставать к нему по поводу той одежды, которую он носит. Пожалуйста, позвольте мне найти Пеккалу, Киров молился объявленным вне закона богам. Пожалуйста, позволь мне доставить его домой в целости и сохранности.


Это блуждание по лабиринту его разума было прервано голосом пилота, раздавшимся в наушниках, как будто эти слова были произнесены Богом. "Что ты собираешься делать, когда доберешься до Владивостока?"


"Я реквизирую поезд и отправлюсь в Никольск".


"Никольск находится к западу от Владивостока", - сказал пилот. "Мы пролетим прямо над ним по пути туда".


"Но ближайшая посадочная площадка находится во Владивостоке", - ответил Киров. "По крайней мере, так мне сказали".


"Совершенно верно, товарищ майор. Тем не менее, вы потеряете драгоценное время."


"Я в курсе этого, " раздраженно возразил Киров, " но если вы не сможете опустить эту штуку на железнодорожные пути ..."


"Нет, это невозможно. Шасси сломалось бы, а вдоль путей тянутся телеграфные провода."


"Тогда у нас нет выбора, кроме как направиться во Владивосток!" Удовлетворенный тем, что они подошли к концу этого бессмысленного разговора, Киров позволил своему взгляду скользнуть в темноту внизу. Реки, отражающие луну, прорезают черноту, как серебряные змеи. Вдалеке, почти затерявшись на горизонте, он заметил крошечную группу огней какой-то отдаленной деревни, и они казались такими хрупкими в этом огромном море чернил, что Киров почувствовал себя так, словно он вторгся в место, где все, что он считал священным, больше ничего не значило.


"Возможно, нам не придется сажать самолет". Слова пилота прозвучали в наушниках с металлическим потрескиванием.


"Что?" - спросил я.


"Ты видишь эти ремни, свисающие с твоего сиденья?"


Едва способный двигаться внутри кокона летного костюма на подкладке из овчины, Киров наклонился вперед и, прищурившись, вгляделся в спинку сиденья. "Да, я вижу их".


"Я должен попросить вас пристегнуть их".


"Почему? Для чего они нужны?"


"Ваш парашют, " ответил пилот, - на случай, если вы выпрыгнете из самолета".


Десять часов спустя, после двух остановок для дозаправки, самолет лениво накренился, чтобы сделать круг над железнодорожным узлом Никольска на высоте семисот футов. Киров откинул заднюю секцию фонаря кабины. Преднамеренными и неуклюжими движениями ребенка, который только учится ходить, он выбрался на крыло, крепко держась за край фонаря.


Бойкое объяснение пилота о том, как выпрыгнуть из движущегося самолета, никак не вселило в Кирова уверенности. "Я не могу этого сделать!" - прокричал он сквозь ветер.


"Мы обсуждали это дюжину раз, товарищ майор. Все именно так, как я тебе говорил. Подождите, пока я не наклоню самолет, а затем отпустите ".


"Меня не волнует, что ты мне сказал. Не смей наклонять этот самолет!"


"Ты готов?" - спросил я.


"Определенно нет!"


"Не забудьте сосчитать до пяти, прежде чем дергать за разрывной шнур!"


Все просто, сказал себе Киров. Тебе просто нужно отпустить. На мгновение он подумал, что сможет это сделать. Затем, сквозь слезящиеся глаза, он посмотрел за крыло на крошечный перекресток под ним. Вокруг него, насколько он мог видеть, во всех направлениях веером тянулись заснеженные леса. В этот момент мужество окончательно покинуло его. "Я возвращаюсь!" - крикнул он.


Слова даже не успели слететь с его губ, когда правое крыло самолета резко наклонилось, и ноги Кирова вылетели из-под него. На секунду его пальцы продолжали сжимать бортик кабины. Затем он с воем полетел в космос. Вокруг него был рев двигателя самолета и свист воздуха. Не досчитав до пяти или любого другого числа, Киров хлопнул себя ладонью по груди, ухватился за окрашенное в красный цвет продолговатое металлическое кольцо и потянул его так сильно, как только мог.


С грохотом распускающегося шелка парашют раскрылся.


Когда купол натянулся, Киров испытал толчок, который, казалось, сместил каждый позвонок в его позвоночнике.


Секундой позже он появился в странной и мирной тишине. Дрейфуя в космосе, у него не было ощущения падения.


К этому моменту самолет был не более чем пятнышком на фоне неба цвета яичной скорлупы, жужжа, как комар, направляясь к следующей остановке для дозаправки.


В сотне футов под собой Киров мог видеть железнодорожную станцию Никольска. Там было только одно здание с крышей из рубероида, дымоходом посередине и дождевыми бочками под каждым угловым желобом. Рядом с ним возвышалась беспорядочная куча дров, почти такая же большая, как само здание.


Главная трасса проходила прямо мимо здания. Напротив лежал запасной путь, который изгибался длинной металлической дугой через поляну, заваленную ведрами, запасными железнодорожными шпалами и штабелями дополнительных рельсов. На одном конце располагался старый двигатель, борта которого были усилены слоями клепаной стали, так что он напоминал гигантскую спящую черепаху. Сзади и с обеих сторон поезда орудийные башни выпучились, как лягушачьи глаза. На нем большими белыми буквами было написано имя ОРЛИК. Сначала двигатель казался не более чем реликвией, но затем Киров заметил, что из его трубы идет дым. Пока он наблюдал, мужчина слез с паровоза и начал пробираться по запасному пути.


Киров окликнул человека, который развернулся в поисках источника шума. Киров позвонил еще раз, и только тогда мужчина поднял голову, изумленно уставившись в молочно-белое небо.


Убаюканный своим сказочным спуском, Киров теперь был поражен, увидев мелькающие верхушки деревьев, когда земля, казалось, поднялась ему навстречу. Его нога коснулась крыши здания полицейского участка. Длинными, похожими на танец шагами он перепрыгнул через гальку, наконец остановившись на расстоянии вытянутой руки от края.


Киров издал торжествующий крик, но секундой позже был сметен с крыши, когда его парашют пронесся мимо него на ветру.


Он тяжело рухнул на покрытую льдом землю и лежал там в оцепенении, из него вышибло дух.


Над ним появилось лицо, украшенное пучками неопрятной бороды. "Кто вы?" - спросил мужчина.


Сначала Киров не ответил. Он сел и огляделся. После стольких часов в воздухе он почувствовал, что твердость земли под его ноющим задом ошеломляет.


Мужчина присел на корточки. Кроме грязного комбинезона, на нем была толстая меховая жилетка с торчащими волосами, придававшая ему настолько примитивный вид, что Киров подумал, не попал ли он не только в пространство, но и, возможно, во время.


"Я видел самолет. Произошел сбой?"


"Нет. Я прыгнул."


Мужчина оглядел свое пустынное окружение, как будто он мог что-то упустить. "Но почему?"


"Я все объясню", - ответил Киров. "Просто позволь мне встать первым".


Мужчина помог Кирову освободиться от парашютных ремней. Затем они вдвоем собрали желоб и, не зная, что еще с ним делать, засунули шелк в одну из пустых дождевых бочек.


"Меня зовут Дерябин", - сказал мужчина, когда они направлялись к зданию участка.


"Киров. Майор Киров. Где остальные?"


"Какие другие?"


"Здесь больше никого нет?"


"Позвольте мне выразить это так, товарищ майор: вы только что удвоили население всего округа".


Здание участка было однокомнатным, с тюками сена, уложенными в три ряда вокруг наружных стен для зимней изоляции. Ставни были заварены из-за снега, поднятого проходящими поездами.


Воздух в здании участка был затхлым. Для Кирова здесь пахло, как в раздевалке спортивного объекта НКВД, где он проходил часть своей базовой подготовки.


В одном конце стояла койка, ее веревочный матрас провисал почти до пола. Рядом с плитой, которая занимала центральное место в комнате, были расставлены два стула, как будто мужчина ожидал компании. Дальняя стена дома была полностью скрыта за баррикадой из консервов, все еще в картонных коробках, с их названиями -горох, мясо, сгущенное молоко - и датами производства более чем десятилетней давности.


Первое, что Дерябин сделал, войдя в дом, это выложил содержимое своих карманов на стол у двери. Пригоршни того, что Кирову показалось крупной рыбьей чешуей, уже были навалены на голое дерево. К ним мужчина теперь добавил еще одну стопку. Они зазвенели, когда он позволил им упасть.


"Что это за штуки?" - спросил Киров.


"Деньги", - ответил Дерябин.


"Не похоже ни на одну валюту, которую я когда-либо видел".


"Это потому, что я переехал его поездом. Я беру все монеты достоинством в одну копейку, которые попадаются мне под руку, расплющиваю их, а остяки превращают их в украшения".


"Остяки?"


"Они живут в лесу. Поверь мне, ты не захочешь с ними встречаться. Они живут к западу отсюда, в районе 5, где расположены лагеря для военнопленных. Раз в месяц сюда приходят остяки с сушеным лососем или мясом северного оленя, и я обмениваю их на эти монеты ".


"А ты не мог бы просто использовать монеты для оплаты товара?"


"Они предпочитают торговать. Для них копейка - это просто копейка. Но проедьте по нему поездом, и вы получите произведение искусства. Я могу сказать, что вы не из Сибири ".


"Нет. Москва."


"Однажды я почти побывал там", - задумчиво сказал он.


Они сели у плиты. Из видавшего виды медного чайника Дерябин налил немного чая в еще более видавшую виды алюминиевую чашку и протянул ее Кирову. "Итак, чему я обязан честью вашего визита, товарищ майор Киров?"


"Несколько человек сбежали из лагеря Бородок".


"Я не могу сказать, что виню их. Я слышал, что происходит в том месте."


"Осужденных направляют в эту сторону. У них с собой заложник. Я должен попытаться перехватить этих людей до того, как они пересекут границу с Китаем. Может ли этот поезд снаружи делать что-то большее, чем мотаться взад-вперед по вашей зарплате?"


"Этот поезд, - возмущенно ответил Дерябин, - самый известный паровоз на всей Транссибирской магистрали!" Чехи использовали его для перевозки своих людей с Украины во Владивосток. Ты видел броню на ее боках? Она была кошмаром для большевиков".


"Но запускается ли он?" потребовал Киров.


"Это, безусловно, так, благодаря мне. Пять лет назад власти Владивостока перевели его сюда, на мою станцию. Они передали это мне и сказали, что это моя ответственность. Они не сказали, почему. Не сказал, как долго. Они просто бросили это и поехали обратно на побережье. Они, вероятно, думали, что она просто заржавеет, превратившись в ничто, но я позаботился о том, чтобы этого не произошло. С тех пор я забочусь о ней ".


"А что с этими?" - спросил Киров, кивая в сторону орудийных башен. "Они все еще функционируют?"


"Из них вы могли бы стереть с лица земли целый взвод, - ответил Дерябин, - и власти Владивостока любезно оставили мне достаточно боеприпасов, чтобы сделать именно это. Что касается остальной части поезда, я мог бы доехать на "Орлике" до Москвы. И когда я доберусь туда, товарищ майор, - он указал пальцем на Кирова, - я бы научил вас, москвичей, одной-двум вещам!"


"И я с нетерпением жду этого, товарищ Дерябин". Характер Кирова начал выходить из-под контроля. "Но прямо сейчас мне нужно одолжить твой поезд, и ты мне тоже нужен, чтобы им управлять".


"У тебя есть наглость! Ты не можешь просто упасть с неба, а потом начать мной командовать ".


"На самом деле, это именно то, что я могу сделать. Падение с неба - это опыт, который я не собираюсь повторять, но мне нужно было добраться до Никольска как можно быстрее ..."


"Если вы так чертовски спешили добраться до Никольска, - перебил Дерябин, - почему вы просто не прыгнули с парашютом там ?"


Киров почувствовал, как его желудок перевернулся. "Вы хотите сказать мне, что это не Никольск?"


Дерябин подвел Кирова к карте, идентичной той, которую он видел в Москве, прибитой к стене. Дерябин указал на круг, расположенный на некотором расстоянии к западу от Никольска. "Вот где мы находимся".


"Вы хотите сказать, что этой станции даже нет на карте?"


"Да, это так". Он постучал по черной точке.


"Но ты нарисовал это в себе!"


"Я должен был", - ответил Дерябин. "Раньше этого там не было".


"Тогда где, черт возьми, это место?" - крикнул Киров.


"Добро пожаловать в Дерябинск, товарищ майор!"


Киров недоверчиво покачал головой. "Ты назвал это в честь себя?"


"Почему бы и нет?" Дерябин пожал плечами. "Я должен был как-то это назвать. Раньше у него не было названия."


Изо всех сил сдерживая себя, Киров вернулся к делу. "Как далеко отсюда Бородок?"


"Я не знаю точно. Его тоже нет на карте, но Никольск находится в десяти километрах к востоку, так что вы намного ближе, чем думали, когда прилетели сюда. Железнодорожная станция, ведущая в долину Красноголяна, находится примерно в двадцати километрах к западу. Оттуда не может быть далеко до Бородка."


"Хорошо!" Киров поднялся на ноги. "Нельзя терять время. Поехали!"


"Не так быстро", - сказал Дерябин.


"У нас не так много времени. Мы должны уходить сейчас ".


Дерябин сложил руки на груди. "Не раньше, чем мы обсудим мои условия".


На этом терпение Кирова лопнуло. Он схватил Дерябина за воротник комбинезона и выволок его из дома. Свалив мужчину кучей в снег, Киров достал свою сберкнижку, открыл ее и помахал Теневым пропуском перед лицом Дерябина. "Таковы мои условия!" Он порылся в карманах, выудил горсть мелочи и посыпал ею мужчину. "Это ваша компенсация! Теперь, ты можешь остаться здесь, если хочешь, но я еду этим поездом ".


"Ты не умеешь водить поезд!" - засмеялся Дерябин.


"Ты идешь вперед. Ты возвращаешься назад. Насколько это может быть сложно?"


"Очень тяжело!" - ответил Дерябин, понимая, что Киров говорит серьезно. "Действительно, очень тяжело! Требуются месяцы обучения! "Орлик" - это не просто какой-то поезд. В нем есть странности!"


Не обращая внимания на мольбы Дерябина, Киров направился к "Орлику", двигатель которого терпеливо пыхтел, как будто стремился к движению. Добравшись до локомотива, он поднялся по короткой металлической лестнице на место машиниста. Там, в холодном и пахнущем маслом отсеке, он столкнулся с ошеломляющим набором рычагов, кнопок и циферблатов, показывающих давление пара, температуру масла и тормозную способность. С потолка свисала засаленная цепь с деревянной ручкой, краска на которой почти полностью стерлась. Взявшись за ручку, Киров сильно потянул на себя, и оглушительный гудок потряс воздух. Теперь Киров изучал элементы управления, размышляя, к какому прикоснуться в первую очередь. Он взялся за один изношенный рычаг и повернул его.


Орлик вздрогнул. С его боков валил пар, окутывая отсек потным туманом.


Киров поспешно вернул рычаг в прежнее положение. Затем он взялся за другой рычаг, но прежде чем у него появился шанс потянуть за него, Дерябин поднялся на борт.


"Все в порядке! Я поведу поезд! Просто уйди с дороги, москвич!"


Две минуты спустя "Орлик" был в движении.


Дерябин стоял за пультом управления, регулируя рычаги, его руки были такими размытыми от точности, что Киров напомнил дирижера оркестра. Время от времени Дерябин опирался тыльной стороной ладони на металлическую стенку отсека, стучал костяшками пальцев по маленькому круглому окошку датчика или проводил кончиками пальцев по рычагам, как будто хотел почувствовать пульс, бьющийся под сталью.


Киров стоял позади него, прижавшись спиной к закопченной металлической стене отсека. Уголь, используемый для питания двигателя, содержался в тендере, прикрепленном к задней части локомотива, и его черная пыль блестела в горячем, влажном воздухе. На металлическом полу с решеткой из тающего снега образовались лужи, которые дрожали от мощи двигателя, образуя на воде узоры, похожие на дамаск на казацкой сабле.


Дерябин наклонился и открыл дверь в топку поезда, показав красное пламя, которое Кирову показалось внутренностью миниатюрного вулкана. Затем Дерябин протиснулся мимо него и открыл ворота для тендера. Кусочки угля размером с яблоки выкатились на пол моторного отсека.


"Позвольте мне сказать вам кое-что, чего такой человек, как вы, никогда не поймет", - крикнул Дерябин. "Когда ты работаешь на машине и живешь с этой машиной, ты становишься ее частью, а она становится частью тебя. И однажды вы понимаете, что машина - это нечто большее, чем просто количество ее частей. В этом есть жизнь! Как будто в тебе есть жизнь!" Чтобы подчеркнуть свои слова, Дерябин ткнул пальцем в грудь Кирова, оставив чернильное пятно на ткани его кителя.


Киров отмахнулся от его руки. "Неужели вы еще не поняли, что я майор НКВД?"


"И вы еще не поняли, что находитесь в дикой местности, где о ранге человека судят по его способности остаться в живых, а не по звездам на рукаве?"


Киров был слишком ошеломлен, чтобы ответить.


Дерябин схватил лопату и передал ее Кирову. "Будьте полезны, товарищ майор НКВД!"


Киров послушно начал закидывать уголь в топку. Вскоре он был весь в поту. Когда он высунулся из отсека, влага застыла у него на лбу ледяными корками.


"Орлик" теперь набирал скорость, пробивая рельсы.


Легким движением ноги Дерябин пинком закрыл дверцу печи. Он повернулся к Кирову. "С нее хватит!" Он выхватил лопату из рук Кирова и швырнул ее в угол.


"Здесь все такие же сумасшедшие, как ты?" - завопил Киров.


"Конечно", - безмятежно ответил Дерябин. "Вот откуда ты знаешь, что ты из Сибири!"


До сих пор Киров был полностью озабочен тем, как добраться до Пеккалы, прежде чем похитители переправят его через границу в Китай. Теперь, когда он, наконец, был близко, опасности, которые ждали впереди, быстро становились очевидными. Он надеялся, что простого присутствия на путях бронепоезда будет достаточно, чтобы убедить похитителей отказаться от своего заложника, но невозможно было предсказать, на что способны такие отчаявшиеся люди. Что касается осужденных, его не волновало, сбежали они или нет. Его единственной целью сейчас было вернуть Пеккалу живым. С покалывающим кожу страхом Киров достал свой пистолет и убедился, что он заряжен.


В тот момент, когда Пеккала открыл глаза, он почувствовал, что что-то не так.


Колчак спал неподалеку, его борода превратилась в массу сосулек.


Пеккала толкнул его ботинком.


Глаза Колчака резко открылись. Резко вдохнув, он сел и огляделся. "Что это?" - спросил я.


"Они ушли", - прошептал Пеккала.


Колчак проследил за его взглядом туда, где спали остяки. Они исчезли вместе со своими санями.


Оба мужчины с трудом поднялись на ноги.


"Они ушли некоторое время назад". Пеккала указал туда, где снег частично заполнил углубления на их телах.


"Как это возможно, что мы их не слышали?"


"Они никогда не издают ни звука, кроме как нарочно".


"Но почему?" В жесте гневного замешательства Колчак поднял руки и позволил им снова упасть. "Я обещал им золото ! Их работа была практически выполнена. Что, черт возьми, могло заставить их исчезнуть посреди ночи?"


Пеккала не был уверен. Возможно, они наконец осознали, какие неприятности навлекут на себя, помогая заключенным бежать. Возможно, это и было причиной, но Пеккала не мог не вспомнить выражение лица остяка, когда он понял, что разговаривал с человеком с окровавленными руками. Слова Кленовкина вернулись к нему. "Они почти ничего не боятся, эти остяки, но, поверь мне, они были в ужасе от тебя".


К этому времени другие комитаты проснулись, сбрасывая с себя снежные покровы, которые покрывали их ночью.


"Что, если они пошли напролом, чтобы забрать все золото себе?" - спросил Лавренов, ломая свои костлявые руки.


Тарновский покачал головой. "Они не знают, где это. Я позаботился об этом ".


"А что, если они пошли, чтобы сдать нас и получить какое-то вознаграждение?" Лавренов, казалось, был на грани паники.


"Тогда они бы подписали свои собственные смертные приговоры!" Тарновский ответил. "Без них мы все еще были бы в лагере! Они ушли. Это все, что нам нужно знать. Что нам нужно сделать сейчас, так это продолжать без них. Когда мы найдем золото, мы построим наши собственные сани, чтобы перевезти его через границу. С этого момента все, что нам нужно делать, это придерживаться треков. Там, где линия впереди разделяется, южная развилка безопасно приведет нас в Китай ". Тарновский хлопнул его по спине. "Все, о чем вам нужно думать, это о том, как вы потратите долю остяков в золоте!"


Через несколько минут они снова были в движении.


Выглянуло солнце, так ярко освещая снег, что мужчины прикрыли глаза руками, выглядывая, как испуганные дети, сквозь щели между пальцами.


Снежные вихри, торжественные и грациозные, пересекали их путь.


Вскоре после этого они оказались в тени скалы. За ним, по другую сторону путей, лежал замерзший пруд, который Тарновски искал прошлой ночью.


"Это то самое место!" - крикнул Тарновский. "Я же говорил тебе, что это было здесь".


Все они бросились бежать, барахтаясь, через пруд. Пробравшись через заросли высокого тростника, они вышли на поляну, где Тарновский и Лавренов немедленно откинули снежный покров и начали скрести землю. Но почва была промерзшей насквозь. Ящики с таким же успехом могли быть заключены в камень.


Тарновски откинулся на спинку стула, вытирая пот со лба. "Это бесполезно. Нам придется развести костер, чтобы размягчить землю. Мы закопали лопаты поверх ящиков. Если мы сможем добраться до них, не потребуется много времени, чтобы достать золото из-под земли ".


"Дым будет виден", - сказал Пеккала.


"Мы не можем позволить себе ждать темноты", - ответил Колчак. "Все должно произойти сейчас".


Собрав упавшие ветки, они засыпали валежником то место, где были зарыты ящики. Используя свитки бересты, содранные с близлежащих деревьев, они вскоре разожгли костер. Затем они отступили назад, нервно наблюдая, как дым поднимается в небо.


Выглядя как существо, вылепленное изо льда и сажи, Грамотин бродил по лесу. Деревья, казалось, надвигались на него. Я был здесь слишком долго, подумал он. Кажется, я схожу с ума.


Вдалеке Грамотин увидел то, что сначала принял за облако, плывущее с востока, но вскоре понял, что это дым. Почему они остановились и разбили новый лагерь так скоро после того, как покинули старый, Грамотин понятия не имел. Они, должно быть, думают, что за ними никто не следит, сказал он себе. И разжигание костра средь бела дня показалось ему высокомерием, которое не могло остаться безнаказанным. Воодушевленный, Грамотин двинулся дальше, вес его винтовки и патронташа с боеприпасами давил ему на лопатки.


Позже, когда он остановился, чтобы перевести дыхание, он заметил стаю волков, крадущихся среди деревьев, их мех казался серовато-фиолетовой дымкой на фоне лабиринта берез. Приступ страха прошел через него, но он подавил его. Надеясь, что они будут держаться на расстоянии, он ускорил шаг. После этого всякий раз, когда Грамотин останавливался, останавливались и волки. Когда он двинулся дальше, они последовали за ним. С каждым разом разрыв между ним и волками становился все меньше.


В голову Грамотина ворвался образ его старого взвода, лежащего разбросанным и наполовину съеденным на земле. Ослепляющий гнев вспыхнул внутри него. Он снял с плеча винтовку, просунул левую руку через кожаный ремень и оперся ладонью о передний приклад. Закрыв левый глаз, он скосил глаза вниз по вырезам прицела и выделил ведущего волка. На таком расстоянии, подумал он, даже такой паршивый стрелок, как я, не сможет промахнуться. Чтобы успокоиться, прежде чем нажать на спусковой крючок, Грамотин вдохнул приятный запах оружейного масла, пропитавшего деревянный приклад, и знакомый металлический привкус пороха из казенной части "Мосина-Нагана".


Но затем Грамотин заколебался, зная, что люди, которых он преследовал, будут достаточно близко, чтобы услышать стрельбу. Несмотря на то, что группа разделилась, они все еще превосходили его численностью. Его единственным шансом было бы застать их врасплох. Он медленно опустил пистолет. Когда зазубренный прицел винтовки соскользнул с волчьей морды, Грамотин понял, что животное смотрит прямо на него. Казалось, что это насмехалось над присутствием сержанта, как будто провоцируя его нажать на спусковой крючок.


Грамотин поправил свой пистолет и двинулся дальше.


Вскоре после этого, когда он обогнул поворот на путях, слева от него вырос утес. Справа от него, за замерзшим прудом, дым, который он видел ранее, поднимался сквозь лесной покров. Сойдя с пути железной дороги, Грамотин карабкался вверх по наклонной местности рядом со скалой, пока не достиг поляны возле обрыва. Затем он лег на живот и прополз остаток пути, волоча винтовку за ремень. Отсюда были отчетливо видны следы комитати, пересекавшие заснеженный пруд. Среди деревьев на другой стороне Грамотин смог разглядеть группу мужчин, стоящих у костра.


Так тихо, как только мог, Грамотин передернул затвор своего пистолета.


Не в силах больше ждать, Тарновски бросился в огонь, разбрасывая горящие ветки и появляясь секундой позже с двумя лопатами. За годы, проведенные под землей, корни ухватились за ручки. Теперь они цеплялись за дерево, как руки скелета.


Колчак потянулся за одной из лопат.


Тарновски с улыбкой убрал его за пределы досягаемости. "Позвольте нам, полковник".


"Непременно, джентльмены!" Колчак отошел в сторону.


Тарновский и Лавренов, каждый теперь вооруженный лопатой, вошли в дым и начали выковыривать комья земли, все еще покрытые кристаллизацией инея. Лопата Лавренова, ослабленная годами, проведенными под землей, сломалась почти сразу. Но это не замедлило его. Схватившись за металлическое лезвие лопаты, он упал на колени и бросился на мерзлую землю.


Теперь, когда двое мужчин были заняты раскопками, Колчак повернулся к Пеккале. "Пройдемся со мной", - сказал он.


Они вышли на поверхность замерзшего пруда.


"Каково это - быть свободным?" - спросил Колчак.


"Я скажу тебе, когда буду знать", - сказал Пеккала.


"Есть еще кое-что, что я также хотел, чтобы вы знали. Несмотря на то, что это золото почти у нас в руках, наша работа еще не закончена ".


"Да. Мы должны пересечь границу".


"Я говорю не только об этом. Я имею в виду, что нам с вами все еще предстоит сыграть важную роль в формировании будущего нашей страны ".


"Как только мы пересечем границу, это больше не будет нашей страной".


"Именно поэтому мы останемся здесь ровно на столько, сколько потребуется для приобретения оружия. Затем мы вернемся в Россию, и в течение шести месяцев мечта моего дяди о независимой Сибири, которую он умер, пытаясь осуществить, станет реальностью ".


Пеккала был как громом поражен. Колчак окончательно сошел с ума. "Независимая Сибирь? С какой призрачной армией вы планируете это вторжение? Или мы должны справиться с этим сами?"


"Это не призраки, Пеккала. Беженцы." Голос Колчака дрожал от энергии. "Сразу за этой границей находится более двухсот тысяч человек, бежавших из сталинской России. Это солдаты и гражданские лица, которые сами зарабатывали на жизнь в Сибири, но которые были вынуждены бежать в Китай во время Революции, а не сдаваться красным. Я говорю об Ижевской стрелковой бригаде, Воткинской стрелковой дивизии, Народной армии Комуча и войсках Сибирского временного правительства моего дяди. Некоторые из них взяли с собой свои семьи ".


"И разве они не создали для себя новую жизнь?"


"Конечно, но они сохранили мечту о возвращении в свою родную страну. Все они хотят одного и того же, Пеккала - вернуться домой, на самую богатую землю во всей России".


"Даже если то, что вы говорите, правда, - ответил Пеккала, - и эти беженцы были готовы сражаться, что заставляет вас думать, что вы могли бы победить Красную Армию?"


"Российские военные заняты в Польше. Скоро, если слухи в Шанхае верны, он будет защищать свои границы от Германии. У них не будет ни времени, ни ресурсов, чтобы противостоять нам ".


"А предположим, вы действительно захватили Сибирь? Что тогда?"


"Затем мы заключаем союз с Германией. Земля к западу от Уральских гор будет принадлежать им, а все, что к востоку, будет принадлежать нам ".


"Что заставляет вас думать, что немцы согласятся на это?"


"Они уже сделали это", - объяснил Колчак. "Их дипломатические представители в Китае пообещали признать нас законным правительством до тех пор, пока мы сможем вернуть Сибирь, что означает, что Япония автоматически признает и нашу новую границу".


"И какая страна предоставляет оружие для этой авантюры?"


"Люди, о которых я говорю, не озабочены политикой".


"Вы имеете в виду, что имеете дело с торговцами оружием".


"Называй их как хочешь, Пеккала. Прямо сейчас, когда мы разговариваем, в бухте Охотского моря пришвартованы два корабля, нагруженных винтовками, пулеметами и даже несколькими артиллерийскими установками. Все, что нам нужно сделать, это заплатить за них. И когда мы перейдем границу с Россией, то, чего у нас нет - больше оружия, еды, лошадей, всего, что не было куплено на золото, - мы заберем у тех, кто попытается нас остановить ".


Хотя Пеккала уже оправился от первоначального шока, он все еще был поражен дерзостью плана Колчака. При любых других обстоятельствах у такого восстания не было бы шансов против массированных сил советской армии, которые Сталин без колебаний использовал бы, если бы почувствовал, что его власти угрожает опасность. Но выбор времени Колчаком поставил его в центр цепи событий, которые вскоре могли охватить весь мир. Если его предсказание о немецком вторжении было верным, Сталин, возможно, не смог бы помешать решительному противнику оккупировать Сибирь. Никто не понял бы этого лучше, чем сам Сталин, чья собственная партия пришла к власти на заключительных этапах Великой войны, когда царская армия была подорвана поражениями против Германии. Если бы большевики выбрали любой другой момент, их собственное восстание, возможно, никогда бы не увенчалось успехом, но благодаря сочетанию безжалостности и народной поддержки они захватили всю страну.


"Я был прав насчет тебя", - сказал Пеккала. "Ты вернулся не за этими людьми. Вы вернулись за золотом, и причина, по которой они свободны, в том, что они единственные, кто знал, где его найти. Они поверили в клятву, которую ты им дал."


"Клятва была дана миссии !" Колчак взвыл.


"Миссия провалена. Все кончено ".


"Пока нет, Пеккала. Я знаю, что не могу вернуть царя, но я могу использовать его сокровища, чтобы построить новую страну, ту, которая не основана на ценностях его врагов ".


"С самим собой в качестве императора?" Прежде чем Колчак успел ответить, Пеккала продолжил. "Возможно, вы подсчитали стоимость этой новой страны в золотых слитках, но как насчет цены в человеческих жизнях?"


"Я не буду вам лгать", - ответил Колчак. "Нам предстоит свести много счетов с теми, кто сражался против моего дяди зимой 1918 года, когда он пытался освободить эту страну. Даже те, кто стоял в стороне и ничего не делал, получат заслуженное наказание. Погибнут тысячи. Может быть, десятки тысяч. Цифры не имеют значения. Важно то, что они отметаются в сторону до тех пор, пока все, что от них останется, - это сноска в книгах по истории ". Он схватил Пеккалу за руку. "Кровь за кровь! Это слова, на которых будет основана новая Сибирь".


Пеккала указал на деревья, где Лавренов и Тарновски все еще копали. "А как насчет тех двух мужчин, которые остались верны тебе? Они узнали об этом вашем плане? Все, о чем я слышал, как они говорили, это о строительстве особняков для себя в Китае. Знают ли они, что вы ведете их прямиком обратно в новую войну?"


"Пока нет", - признался Колчак. "После того, что произошло, когда я попытался объяснить Рябову ..."


"Вы хотите сказать, что рассказали Рябову?"


"Я пытался!" Голос Колчака повысился от разочарования. "Он был старшим офицером среди комитатов. Я думал, что должен был сказать этому человеку первым. Я представлял, что после стольких лет в плену он был бы рад узнать, что воры, укравшие его свободу, заплатят за это преступление своими жизнями ".


"Что произошло вместо этого?"


"Он сказал мне, что не пойдет на это. Он даже не колебался. Я объяснил, что он может остаться в Китае. Я сказал, что мне все равно, придет он или нет. Но Рябову этого было недостаточно. Он настаивал на том, что из-за золота было потеряно достаточно жизней. Я сказал ему, что дело не только в сокровищах. Речь шла об устранении Сталина и коммунистов. Если и есть что-то, чему я научился за годы изгнания, так это то, что единственный способ избавиться от монстра - это создать монстра еще большего. После этого остается только посмотреть, кто истечет кровью до смерти первым ".


"И что на это сказал Рябов?"


"Он сказал, что откажется выдать местонахождение золота. В конце концов, Комитаты были единственными, кто знал, где это было, поскольку я ушел до того, как они похоронили это. Рябов сказал мне, что люди в Бородке научились доверять ему. Все, что они пережили, он тоже пережил. Рябов был уверен, что к нему прислушаются раньше, чем ко мне".


"И вы поверили ему?"


"Я не был уверен, но я не мог рисковать тем, что он был прав. Той ночью, когда он пришел на шахту, я подумал, что он пришел поговорить со мной, возможно, попытаться отговорить меня от этого. Я не знал, что он был там, чтобы встретиться с Кленовкиным. Он не ожидал найти меня за пределами той пещеры, где я прятался, глубоко внутри шахты. Тарновски и другие предупреждали меня оставаться на месте, но я не мог этого вынести, запертый там, как какое-то животное в каменной клетке. Итак, я начал бродить по этим туннелям по ночам, что угодно, только не оставаться отсиживаться в той пещере. Вот тогда я и обнаружил Рябова. Я мог бы сказать, что он был удивлен, увидев меня. Я снова попытался урезонить его, но он сказал мне, что его решение было принято. Он положил конец побегу. Я напомнил ему о том, как долго он боролся за выживание наших людей, чтобы однажды они смогли выбраться из этого лагеря ".


"И каков был его ответ?"


"Он сказал, что их свобода, как и его собственная, не будет стоить бесчисленных тысяч, которых мы оставим убитыми на нашем пути".


Наконец, Пеккале стала ясна тайна смерти Рябова. Он понял, что недооценил убитого офицера.


"Пеккала, я не хотел его убивать, но когда он сказал мне, что Кленовкин будет там с минуты на минуту, думая, возможно, что я сочту ситуацию безнадежной и сдамся, я понял, что у меня нет другого выбора, кроме как заставить его замолчать навсегда".


Их разговор был прерван криком мужчин, которые копали. Из дыма поднялась рука, в кулаке которой был зажат слиток золота. Тарновский, шатаясь, вышел, наполовину ослепленный, и положил слиток к ногам Колчака. Затем он повернулся и вернулся к своим раскопкам.


Колчак медленно наклонился и поднял брусок, поверхность которого была скрыта остатками грязи, со временем просочившейся сквозь деревянный ящик. Колчак стер его большим пальцем, обнажив двуглавого орла Романовых. Затем он взглянул на Пеккалу и улыбнулся.


"Эти люди заслуживают того, чтобы им рассказали, " сказал Пеккала, кивая в сторону Лавренова и Тарновского, " и рассказали сейчас".


"Они будут, как только закончат".


"Рассматривали ли вы возможность того, что они могут не захотеть проходить через это?"


"Конечно", - ответил Колчак. "Вот почему я рассказываю тебе первым. Эти люди знают, что тебе доверял царь. Если ты будешь со мной, то и они будут такими же. Подумай об этом, мой друг. Мы не просто будем жить как короли. Короли - это то, чем мы будем !"


Но все, о чем Пеккала мог думать, это о жизнях, которые были бы потеряны, если бы он стоял в стороне и ничего не делал. Он вспомнил царя, доведенного до грани безумия мертвецами с Кодынского поля, мужчин и женщин, которых, как он верил, он мог спасти, кружащихся в непрерывном и жутком танце внутри белостенного дворца его черепа.


Потребовалось двое мужчин, чтобы поднять с земли первый ящик. Когда они подняли его, прогнившее дерево поддалось. С глухим металлическим лязгом слитки вывалились на снег. За ним быстро последовали другие ящики, выдернутые из грязи и вытащенные из дымящейся земли.


"Вам не приходило в голову, " спросил Пеккала, " что я мог бы согласиться с Рябовым?"


Колчак рассмеялся, уверенный, что Пеккала, должно быть, шутит. "Мы все имеем право на месть, но не больше, чем ты, Пеккала".


"Месть стала целью твоей жизни, Колчак, но не моей".


Улыбка Колчака погасла, когда он понял, что Пеккала говорит серьезно. "Я доверял тебе! Я вытащил тебя из той тюрьмы. Я снял с тебя пальто - и вот как ты мне отплатил? Царю было бы стыдно за тебя".


"Царь мертв, Колчак, как и мир, в котором он жил. Вы не можете вернуть это, проливая кровь. Если вы добьетесь своего, реки Сибири скоро будут забиты трупами. И если Германия вторгнется на западе, погибнут еще миллионы людей. К тому времени, когда ваша месть будет удовлетворена, Россия прекратит свое существование. Твой дядя умер не за это ".


Глаза Колчака остекленели от ярости. "Но вы это сделаете, инспектор Пеккала".


Почти слишком поздно Пеккала увидел нож. Он схватил Колчака за запястье, когда оружие промелькнуло мимо его лица.


Другой рукой, сжатой в кулак, Колчак ударил Пеккалу в горло, сбив его с ног на утоптанный снег.


Пока Пеккала боролся за дыхание, Колчак занес клинок над головой, готовый вонзить его в центр груди Пеккалы.


Когда двое мужчин вышли на лед, Грамотин едва мог поверить в свою удачу. Прикрывая глаза грязной рукой, он напрягся, пытаясь разглядеть, кто они такие. Хотя их лица были неясны, он все еще мог разглядеть номера, написанные белой краской на их выцветших черных куртках. Одним из них было 4745. "Пеккала", - пробормотал он себе под нос. Другой, решил он, должно быть, Лавренов, поскольку он не был ни лысым, ни такого роста, как Тарновский.


Лавренов и Пеккала, казалось, были вовлечены в горячий разговор. Пеккала, который говорил в основном, даже схватил Лавренова за руку.


Дрожащими пальцами Грамотин передернул затвор своей винтовки и дважды проверил, есть ли у него патрон в казенной части.


Теперь двое мужчин, казалось, спорили.


Следующее, что Грамотин увидел, было то, что Пеккала вытащил нож. Внезапно Пеккала ударил Лавренова, который упал кучей в снег. Когда Пеккала приготовился добить раненого Лавренова, Грамотин почувствовал внезапный прилив жалости к этому человеку, который зашел так далеко только для того, чтобы быть убитым тем самым человеком, который в первую очередь убедил его сбежать.


Не колеблясь ни секунды, Грамотин навел прицел прямо в центр спины Пеккалы и нажал на спусковой крючок. Приклад пистолета врезался ему в плечо. После стольких лет, проведенных без единого звука, кроме собственного дыхания, он был оглушен звуком выстрела. Эхо разносилось туда-сюда между лесом и утесом, как будто со всех сторон стреляли пушки. На мгновение Грамотин потерял людей из виду, но когда он поднял голову над прицелом, он увидел, что Пеккала упал, а брызги крови потемнели на снегу рядом с упавшим человеком.


Лавренов, тем временем, отполз подальше к деревьям. Разум Грамотина был в смятении. Все его тело задрожало, и хихикающий, нервный смешок сорвался с его губ. Он сделал это. Он убил Пеккалу.


Этот смех резко прекратился, когда Грамотину пришло в голову, что ему нужно тело инспектора как доказательство того, что он сделал. Без этого его история подверглась бы сомнению. Полный решимости убить как можно больше комитатцев и заставить остальных оставить труп Пеккалы позади, Грамотин начал выпускать снаряд за снарядом в дым. Когда магазин винтовки опустел, он перевернулся на спину и извлек горсть пуль из своего патронташа.


Торопливо перезаряжая винтовку, Грамотин услышал шум, который сначала принял за гром, хотя в середине зимы это было бы маловероятно. Возможно, это лавина, подумал он. Таинственный звук нарастал, заполняя небо, сотрясая землю под его лопатками, пока Грамотин внезапно не понял, что это было. Сразу же старые кошмары всплыли в его сознании, и ощущение удушья сдавило горло. Прищурившись, он всмотрелся вдаль и заметил приближающийся с востока поезд.


Потребовалось мгновение, прежде чем Грамотин смог осознать, что, на самом деле, прибытие этого поезда было лучшим, что могло с ним случиться. Это означало, что помощь была в пути. Все поезда на Транссибирской ветке перевозили контингент вооруженной охраны. Эти люди должны были помочь ему арестовать последнего из Комитати. Наверняка, они были бы поражены, обнаружив его там, одинокого воина, преследовавшего этих сбежавших заключенных по тайге, прежде чем загнать их в угол в лесу. Они, а не он, будут теми, кто расскажет историю своего героического путешествия. Ему больше не нужно было связываться ни с какой следственной комиссией Дальстроя. Они не стали бы его наказывать. Вместо этого они осыпали бы его почестями. Было бы повышение. В этом я был уверен. Старший сержант Грамотин. Они могли бы даже сделать его офицером. Там также была бы медаль. Но какой именно? Герой Советского Союза, возможно. Все, что ему нужно было сделать, это спуститься туда и сказать этому поезду остановиться.


КОГДА ЗВУК первого выстрела эхом разнесся по деревьям, Пеккала нырнул в укрытие в замерзшие камыши.


Тарновский ждал его на другой стороне с винтовкой в руке. "Тот самый полковник?"


Сквозь хрупкую завесу тростника оба мужчины смотрели на пруд. Открытые глаза Колчака слепо смотрели на них в ответ. Пуля попала ему в плечо, оставив зияющую рану прямо под правой подмышкой, когда пуля покинула его тело.


Пеккала заметил вспышку выстрела со скалы, как раз в тот момент, когда еще один снаряд врезался в лед на пруду, наполнив воздух странным хлопающим звуком, похожим на звук пробки, вылетающей из бутылки шампанского.


Пеккала и Тарновски отползли назад среди деревьев, где обнаружили Лавренова, прячущегося в яме, из которой они выкопали ящики. "Где полковник?" - спросил я. он спросил.


"Они прикончили его с первого выстрела", - ответил Пеккала.


Пули пробивали ветки над ними, осыпая мужчин сосновыми иголками.


"Их там, должно быть, с дюжину, - захныкал Лавренов, - если судить по всему этому огню".


"Но кто они?" - спросил Пеккала.


"Кем бы они ни были, " ответил Тарновски, " они используют армейские винтовки".


Пеккала понял, что их положение безнадежно. Остальные тоже это знали. Никому не нужно было произносить эти слова. Он мог видеть это на их лицах.


Он посмотрел на золотые слитки, которые были разбросаны по выжженной и истоптанной земле, и подумал о том, как близко он и Комитаты подошли к тому, чтобы прожить свою жизнь свободными людьми. Тарновский был прав. На этот раз заключенных не будет.


Не сводя глаз с блеска слитков, Пеккала провалился назад во времени, к тому моменту, когда он в последний раз видел это сокровище.


Глубоко под Александровским дворцом, скрытым в каменном хранилище его сокровищницы, царь положил руки на аккуратно сложенные слитки последней партии золота с Ленских рудников .


Для Пеккалы он был похож на человека, пытающегося открыть тяжелую дверь, как будто эта стена из золота могла уступить дорогу в другую комнату или, возможно, в другой мир .


"Превосходительство", - прошептал Пеккала.


Царь внезапно обернулся, как будто забыл, что он не один. "Да?"


"Я должен вернуться".


"Конечно". Царь одобрительно кивнул. "Иди своей дорогой, старый друг".


Пеккала начал подниматься по винтовой каменной лестнице, которая вела на первый этаж дворца. Пройдя несколько шагов, он остановился и оглянулся .


Царь стоял у подножия лестницы, глядя на него снизу вверх .


"Вы останетесь, ваше величество?" - осведомился Пеккала.


"Ты иди вперед, Пеккала", - сказал Царь. "Мне еще предстоит подсчитать отправку. Каждый штрих должен быть учтен. Эту задачу я больше никому не доверяю "


"Очень хорошо, ваше величество". Пеккала склонил голову и отвернулся. Он продолжил подниматься по узкой каменной лестнице. Как только он достиг главного зала, он услышал голос царя, взывающий к нему из недр земли .


Помни, Пеккала! Будут сохранены только избранные "


Пеккала не ответил. Он молча прошел по коридору, где его собственные мокрые следы все еще блестели на полированном полу, и вышел в безжалостную жару того августовского дня .


Едва различимый на расстоянии звук локомотива услышал Пеккала. Мгновение спустя трое мужчин увидели тускло-серую морду бронированного двигателя, едва различимую среди рядов сосен.


Лавренов начал паниковать. "Те люди на утесе только пригибали наши головы, пока не прибыло подкрепление. Из этого нет выхода. Мы все равно что мертвы ".


"Просто попробуй взять один с собой", - сказал Тарновски.


Оба мужчины, казалось, смирились со своей смертью.


"Ты мог бы убежать", - тихо предложил Пеккала.


Тарновский покачал головой. "С этими людьми, преследующими нас, как ты думаешь, как далеко мы сможем зайти?"


"Как только они увидят золото, они не будут думать ни о чем другом".


"Ты говоришь так, как будто не идешь с нами". Тарновски пристально смотрел на него.


"Сталина можно убедить, что ваша свобода - это цена, которую нужно заплатить за то, чтобы заполучить золото, но мой побег не принесет ему такой награды. Если я пойду с тобой, он будет преследовать нас до края земли".


Лавренов схватил Тарновского за руку. "Давай сделаем то, что он говорит, и уберемся отсюда сейчас же".


"А что насчет золота?" Впервые Тарновский казался совершенно ошеломленным. "Вы не можете ожидать, что мы просто оставим все это здесь, не после того, через что мы прошли".


"Не все", - ответил Пеккала. "Сколько золота действительно нужно одному человеку?"


Поезд был уже близко.


Обеспокоенный тем, что он может не добраться до локомотива до того, как он пройдет, Грамотин неуклюже спустился по крутому склону. Наполовину бегом, наполовину падая, заваленный снегом, он вывалился наконец на рельсы.


Паровоз замедлил ход на повороте рельсов. Затем его мотор взревел, набирая скорость и оставляя за собой облако снежной пыли, которое подобно крыльям поднималось за поездом.


Грамотин поднял винтовку над головой и начал размахивать руками взад-вперед, все время крича во всю глотку, чтобы привлечь внимание водителя.


Двигатель внезапно изменил высоту звука. Огромная машина замедлялась. Они видели его. Звук тормозов наполнил воздух звенящим звоном стали.


Когда поезд остановился, Грамотин с благоговением уставился на перекрывающиеся пластины брони, тяжелые пулеметы, выступающие из башен, и покрытый коркой льда таран, установленный перед отделением водителя. Нарисованный на передней части двигателя, он увидел название, написанное большими белыми буквами. Несмотря на то, что Грамотин едва умел читать или писать, ему потребовалось всего мгновение, чтобы произнести по буквам слово "ОРЛИК".


Грамотин клялся, что ему, должно быть, снится сон, но дрожание земли под его ногами доказывало обратное. "Нет", - пробормотал он. "Не ты. Только не снова!" Он почти слышал ужасный лязг чешских пулеметов, когда они обстреливали окопы, где он залег со своим взводом. Он вздрогнул, вспомнив щелкающий звук пуль, пролетающих прямо над его головой. Он почувствовал запах соснового сока от порезанных деревьев, смешанный с запахом горелых волос и кордита от оружия. Он прижал руки к ушам, пытаясь заглушить ужасный шум пуль, поражающих тела, как от тесака, врубающегося в мясо. Грамотин зажмурил глаза так крепко, как только мог, в последней, отчаянной попытке изгнать эти видения из своего черепа, но когда он посмотрел снова, поезд был еще ближе, чем раньше.


Убежденный, что его кошмары наконец-то воплотились в жизнь, сержант развернулся и убежал.


"Вперед!" - сказал Пеккала. "У нас не так много времени".


Лавренов не колебался. Схватив по золотому слитку в каждую руку, он исчез в лесу.


Но Тарновский не сдвинулся с места.


"Ты должен уйти сейчас же!" - настаивал Пеккала.


"Я видел, что произошло, - сказал Тарновски, - там, на пруду. Колчак собирался убить тебя".


Пеккала кивнул. "Если бы не тот стрелок на утесе ..."


"Этот бандит не стрелял в полковника. Я сделал."


Откровение ошеломило Пеккалу. "Но почему?" он потребовал.


"Я слышал, что он планировал сделать", - объяснил Тарновски. "Меня не волнует, хотел ли Колчак ссоры со Сталиным. В отличие от вас и капитана Рябова, у меня нет любви к России или человечеству. Что касается меня, то вся эта страна может сгореть в огне ".


"Тогда почему ты вообще стал солдатом?"


"Потому что у меня это хорошо получалось! Война была моей работой, так же как полицейская работа была вашей, и я ожидал, что мне за это заплатят. Пеккала, я в долгу не только за экспедицию, но и за каждый день, проведенный в Бородке, особенно с учетом того, что мы никогда не должны были там быть! Если бы полковник не настоял на том, чтобы взять с собой целый вагон сокровищ, когда мы уходили из Казани, вместо того, чтобы оставить все три вагона позади, как нам следовало бы сделать, мы могли бы опередить большевиков. По крайней мере, мы бы спасли самих себя. Вместо этого я оказался в Бородке вместе с остальными людьми Колчака. Моя доля золота - справедливая плата за то, что я провел полжизни в этой адской дыре. И будь я проклят, если Колчак собирался потратить их на другую войну".


"Тогда бери, что можешь, и уходи сейчас же!" - взмолился Пеккала.


Тарновски кивнул один раз. "Очень хорошо, инспектор, и спасибо вам. Возможно, однажды я увижу тебя на другой стороне".


Не говоря больше ни слова, Пеккала повернулся и направился через замерзший пруд к рельсам. Позади себя, скрытый в кронах сосен, он услышал глухой звон золотых слитков, ударяющихся друг о друга. После этого наступила тишина.


Поезд остановился у обрыва. Локомотив топал и фыркал, как бык, готовящийся к атаке. Затем он изрыгнул облако пара, когда водитель сбросил давление в двигателе.


В двадцати шагах от них Пеккала стоял на путях, ожидая, что они будут делать.


Теперь из дымки появился человек. Он был высоким и худым, с характерной размашистой походкой.


Только когда Киров встал прямо перед ним, Пеккала поверил своим глазам. "Киров!" - крикнул он.


"Инспектор", - сказал Киров, пытаясь скрыть свое удивление при виде грязной одежды Пеккалы, неряшливой бороды и нечесаных волос. "Где похитители?"


"Похитители?" - спросил Пеккала.


"Люди, которые взяли тебя в заложники, когда сбежали из лагеря".


"Ах, да", - поспешно ответил Пеккала. "Они убежали, когда увидели приближающийся поезд". Теперь Пеккала поднял голову и, прищурившись, посмотрел на вершину утеса. "А где солдаты, которые держали их прижатыми?"


"Здесь нет солдат, инспектор. Только я и машинист поезда".


"Но кто-то же стрелял в нас".


"Мы действительно видели человека на путях, но он убежал, когда мы притормозили. Кем бы он ни был, поезд, должно быть, спугнул его." Киров кивнул в сторону Колчака, чье тело все еще лежало, распростершись, на замерзшем пруду. "Кто он такой?"


"Это, " ответил Пеккала, " полковник Колчак, последняя жертва войны, которая закончилась двадцать лет назад. И из того, что я слышал, Сталин намерен сделать жертвой и меня ".


"Это будет справедливо для нас обоих, инспектор, если мы не доставим ему тринадцать ящиков с золотом, которые, по его словам, все еще отсутствуют в Царских запасах".


"Тринадцать?"


Киров кивнул. "Это то, что он сказал. Всего пять тысяч фунтов."


Сталин каким-то образом просчитался с суммой, подумал Пеккала. "Как он узнал этот номер?"


"У них был информатор", - объяснил Киров. "Садовник в Царском Селе. Он видел, как полковник Колчак покидал поместье, и даже сумел сосчитать количество ящиков в фургонах, которые Колчак привез с собой ".


Вспоминая ту ночь, Пеккала внезапно осознал, что, должно быть, произошло. Садовник не понял, что третья тележка сломалась. Он наблюдал только за отъездом первых двух повозок. К тому времени, когда третий был отремонтирован, садовник уже направлялся сообщить об увиденном. У Сталина, должно быть, создалось впечатление, что всего было пятьдесят дел, тогда как на самом деле их было семьдесят пять. Не было пропавших без вести тринадцати дел. Их было тридцать восемь. Если вычесть три ящика, которые Колчак использовал для взяток по пути следования, то все равно останется тридцать пять ящиков с золотом, и это не пять тысяч фунтов, а более тринадцати тысяч.


"Эти ящики там, в лесу", - сказал Пеккала. "Я пойду и заберу их сейчас".


"Позвольте мне помочь вам, инспектор".


"Нет". Пеккала поднял грязную руку. "Как однажды сказал мне царь, эту задачу я больше никому не доверяю".


Бедняга сошел с ума, подумал Киров про себя, но он мягко улыбнулся и положил руку на плечо грязного пальто Пеккалы. "Очень хорошо, инспектор", - сказал он успокаивающим тоном. "Если ты настаиваешь".


Пеккале потребовалось два часа, чтобы вынести слитки из леса. В то время он почти не разговаривал, методично передвигаясь взад-вперед между железнодорожными путями и поляной.


Киров и Дерябин наблюдали, как Пеккала боролся под тяжестью слитков, которые он нес по три за раз. Единственная помощь, которую принял Пеккала, заключалась в том, чтобы двое мужчин забрали золото из его рук и сложили его в купе поезда.


"Почему он не позволяет нам помочь ему?" - спросил Дерябин, когда Пеккала снова исчез в камышах на поляне с другой стороны.


"Не спрашивайте меня, почему он делает то, что он делает, " ответил Киров, " потому что, поверьте мне, я не знаю. Большую часть времени только Пеккала знает, что он делает, но этого было достаточно для царя, и этого достаточно также для Сталина, так что этого должно быть достаточно для вас и для меня, товарищ Дерябин ".


Когда тринадцать ящиков с золотом, всего триста двенадцать слитков, были доставлены в поезд, Пеккала в последний раз вернулся к замерзшему пруду и оттащил тело полковника Колчака к рельсам, оставляя кровавый след на снегу. С помощью Кирова двое мужчин уложили Колчака внутри тендера, где хранились запасы угля.


Остальное золото, более пятисот слитков, Пеккала оставил в лесу. Со временем остяки нашли бы это - подарок от человека с окровавленными руками.


"Инспектор, " сказал Киров, " нам предстоит долгое путешествие, но прежде чем мы отправимся, у меня есть для вас маленький подарок". Киров достал из кармана своей туники Изумрудный глаз и вложил его в руку Пеккалы.


На мгновение Пеккала уставился на значок, который, не мигая, отвел его взгляд от безопасной грязной ладони. Затем, очень осторожно, Пеккала приколол его к лацкану своего пальто.


В инженерном отсеке Киров сел на брусья, которые образовывали низкую скамейку у задней стены. Он откинулся назад и скрестил руки. "Дерябин!"


"Да?"


"Пора уходить".


"Но где?" - спросил я.


"Все еще думаешь, что мог бы научить этих москвичей кое-чему?"


"Чертовски верно, я мог бы!"


Восседая на своем импровизированном золотом троне, Киров небрежно махнул рукой в сторону запада. "Тогда вперед, мастер двигателя. Мы направляемся в Москву. Покажи нам, на что способен Орлик".


Слишком измученный, чтобы идти дальше, Грамотин стоял у путей, крича от ужаса и замешательства.


Орлик, наконец, догнал его.


Глядя вниз из инженерного отсека, Пеккала заметил то, что казалось человеком в военной форме, хотя он не мог быть полностью уверен. Одежда этого негодяя, казалось, была опалена и замерзла одновременно. Беспомощное существо стояло с открытым ртом, захваченное вихрем кружащегося снега, который кружился вокруг него, как будто это было живое существо. Кто бы это ни был, Пеккала пожалел его за то, что он заблудился в такой глуши.


Когда поезд проезжал мимо, двое мужчин встретились взглядами. В этот момент каждый из них узнал другого.


"Грамотин!" - воскликнул Пеккала.


Крики сержанта внезапно прекратились, когда он, разинув рот, уставился на заключенного 4745 - человека, которого, он мог поклясться, только что убил.


А потом поезд ушел.


Грамотин подождал, пока "Орлик" не исчез вдали. Затем, после молчаливой клятвы никогда не упоминать о том, что он только что видел, он, пошатываясь, вернулся на рельсы и продолжил идти.


Шесть дней спустя "Орлик" подкатил к Центральному вокзалу Москвы.


ВЫСОКО над КРЕМЛЕМ по бледно-голубому небу плыли грозовые тучи.


Из окна своего кабинета Сталин смотрел на городские крыши. Он никогда не располагался непосредственно перед стеклом. Вместо этого он прислонился к толстым складкам красного бархатного занавеса, предпочитая оставаться невидимым для любого, кто мог смотреть снизу.


Пеккала стоял в центре комнаты, вдыхая медовый запах полироли из пчелиного воска и резкую вонь застарелого табачного дыма.


Он находился там в течение нескольких минут, ожидая, когда Сталин признает его присутствие.


Наконец, Сталин отвернулся от окна. "Я понимаю, ты, должно быть, расстроен. Возможно, я слишком остро отреагировал."


"Вы имеете в виду, приказав расстрелять меня?"


"Однако", - Сталин поднял палец в воздух, - "вы должны признать, что мои инстинкты были верны относительно золота. Изобретательно, Пеккала, позволить Комитатам взять тебя в заложники, чтобы найти сокровище. Жаль, что этим двум мужчинам удалось сбежать ".


"Небольшая цена, которую нужно заплатить".


"Да", - рассеянно пробормотал Сталин.


"Вы сегодня выглядите беспокойным, товарищ Сталин".


"Да!" - согласился он. "С тех пор, как я вошел сюда этим утром, у меня было ощущение, что мир каким-то образом вышел из равновесия. Мой разум играет со мной злые шутки".


"Есть что-нибудь еще, товарищ Сталин?"


"Что? О, да. Да, есть. " Взяв файл из стопки, разложенной на его зеленой промокашке, он подвинул его Пеккале. "В связи с успешным завершением этого дела уместны поздравления. Это ваши наградные документы. Теперь ты Герой Советского Союза".


"В этом не будет необходимости, товарищ Сталин".


Челюсти Сталина сжались, но затем он смиренно вздохнул. "Я знал, что ты не возьмешь это, и все же у меня такое чувство, что ты не собираешься уходить отсюда с пустыми руками".


"На самом деле, - сказал Пеккала, - у меня действительно есть одна просьба".


"Я так и думал", - проворчал Сталин.


"Это касается человека по имени Мелеков".


В приемной Поскребышев наслаждался дискомфортом Сталина.


Предыдущей ночью на него снизошло озарение. Когда это пришло к нему, он парил в том промежутке между бодрствованием и сном, когда тело, кажется, преобразует себя, молекула за молекулой, в ту кружащуюся пыль, из которой сделана вселенная.


Идея возникла в голове Поскребышева настолько полно, что сначала ему показалось, будто в комнате был кто-то другой, объясняющий ее ему. Дрейф его сознания резко прекратился. Внезапно проснувшись, Поскребышев сел в постели и стал шарить в темноте в поисках карандаша и листа бумаги, боясь, что, если он не запишет это, его план может незамеченным ускользнуть в таинственное царство, из которого он появился.


Поскребышев думал о том, какое, по-видимому, безграничное удовольствие получал Сталин, унижая его. Он всегда предполагал, что это просто то, что от него требовалось вынести. О мести не могло быть и речи. Чувство юмора Сталина не распространялось на смех, собранный за его собственный счет. Единственный способ, которым Поскребышев мог когда-либо добиться какого-либо удовлетворения, заключался в том, чтобы Сталин не знал, что с ним сыграли шутку.


Что невозможно, сказал он себе.


Именно в этот момент ангелы заговорили с Поскребышевым, или, если они не были ангелами, то каким-то другим сверхъестественным голосом - возможно, Ленина или Троцкого, взывающего к нему из могилы, - поскольку ему едва ли казалось возможным, что он мог придумать такой блестящий план в одиночку. По своей коварности это даже превзошло месть, которую он предпринял товарищам Шварцу и Ермакову, проживающим в настоящее время в Архангельске.


Придя рано на работу на следующее утро, Поскребышев тщательно переставил содержимое кабинета Сталина. Стулья. Ковры. Пепельницы. Картинки на стене.


Как Поскребышеву было хорошо известно, Сталину нравилось, чтобы все было на своем месте. Он настаивал на этом с такой степенью одержимости, что на прошлой неделе, когда член команды по уборке Кремля переставил подставку для трубок с одной стороны стола на другую, Сталин уволил женщину.


Блеск мести Поскребышева состоял в том, что эти объекты были сдвинуты всего на миллиметры от их первоначального положения. Никто, глядя на них, не осознал бы, что что-то было необычным. Подсознательно, однако, кумулятивный эффект был бы разрушительным.


Конечно, это не было бы постоянным. Когда Сталин уходил на целый день, Поскребышев расставлял все по своим местам. Он сделал бы это не для того, чтобы избавить товарища Сталина от его страданий, а для того, чтобы еще больше запутать его в вопросе об источнике его беспокойства.


Теперь, когда Поскребышев подслушал разговор Сталина с Пеккалой, он испытал тепло удовлетворения, которого никогда раньше не испытывал, и стиснул зубы, чтобы скрыть хихиканье, которое грозило вырваться у него изо рта.


Несколько минут спустя, когда Пеккала вышел из кабинета Сталина, Поскребышев занялся бумагами. Он ожидал, что Пеккала пройдет мимо, не обратив на него внимания, как поступало большинство людей. Вместо этого следователь сделал паузу. Потянувшись через стол Поскребышева, он переместил переговорное устройство на ширину пальца вправо от того места, где оно было раньше.


"Что вы делаете?" - спросил Поскребышев.


"Товарищ Сталин сегодня кажется особенно взволнованным".


Поскребышев посмотрел на уродливый черный ящик, как будто усилием воли он мог вернуть объект в исходное положение. Затем, медленно, он поднял голову, пока не уставился на Пеккалу. Мог ли он, возможно, догадаться об этом? задумался Поскребышев. О чем ты думаешь? спросили голоса в его голове. Это Пеккала. Конечно, он обо всем догадался! Чувство неминуемой обреченности охватило Поскребышева, но только на мгновение, потому что он заметил, что Пеккала улыбается.


"А как сегодня погода в Архангельске?" - спросил инспектор.


К тому времени, как Поскребышев вспомнил, что нужно дышать, Пеккала уже ушел.


Мелеков только что закончил установку нового телефона в комендатуре. Его руки были липкими от изоленты, которой он скреплял проводку. Вытирая кончики пальцев о рубашку, Мелеков оглядел комнату. Большая часть вещей Кленовкина уже была украдена различными охранниками, которые пришли посмотреть на пулевое отверстие, почти скрытое веером крови в виде павлина, которая растеклась по стене.


Теперь пулевое отверстие было заделано, а кровь закрашена, хотя, как отметил Мелеков, и то, и другое все еще было видно, если он некоторое время смотрел на это место.


Имея в запасе несколько минут, прежде чем ему нужно было возвращаться на кухню, Мелеков сел в кресло Кленовкина и положил ноги на стол. Затем он достал из кармана брюк сэндвич с сыром и капустой.


На полпути к его первому глотку зазвонил телефон, нарушив тишину в комнате.


Застигнутый врасплох, Мелеков вскочил со своего стула, который опрокинулся назад и рухнул на пол.


Немедленно телефон зазвонил снова, его оглушительный грохот наполнил воздух.


Мелеков выхватил трубку из гнезда и прижал ее к уху.


"Алло!" - раздался голос на другом конце провода. "Алло? Есть здесь кто-нибудь?"


"Да..."


"Кто ты?" - требовательно спросил голос.


"Вы кто такой?" - спросил Мелеков.


"Это Владимир Леонович Поскребышев. Я звоню из Кремля с сообщением для кого-то по имени Мелеков. Ты знаешь его?"


"Я это он".


"Что ж, с этого момента, товарищ Мелеков, вы являетесь временным комендантом трудового лагеря Бородок".


Мелеков почувствовал, как его сердце сжалось, как маленький наполовину надутый воздушный шарик, зажатый в руке рассерженного ребенка. "Комендант?"


"Временный комендант", - поправил его Поскребышев. "Хотя, при том, как все устроено, могут пройти годы, прежде чем "Дальстрой" найдет замену".


"Когда мне начинать?"


"Вы уже начали! Назначение вступает в силу немедленно. Поздравляю. Да здравствует Родина".


"Да здравствует..." - начал Мелеков.


Но Поскребышев уже повесил трубку.


Мелеков положил телефонную трубку. В комнате снова воцарилась тишина. Он поставил стул вертикально и снова сел за письменный стол. Его рабочий стол. Он медленно положил руки плашмя на поверхность. Растопырив пальцы, Мелеков вытянул руки и заскользил ладонями по дереву, как будто хотел привязать себя к миру.


Раздался сильный стук в дверь.


Мелеков ждал, что кто-то что-то сделает, и прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что этим кем-то должен быть он. "Войдите!" - крикнул он.


Грамотин просунул голову в комнату. "Что ты здесь делаешь?"


"Я новый комендант".


"Черт бы тебя побрал", - сказал Грамотин.


Мелеков кивнул в сторону телефона. "Продолжайте. Позвоните в Кремль. Спроси их."


Грамотин нервно облизал губы. Он понял, что Мелеков, должно быть, говорит правду, по той простой причине, что Мелекову не хватало воображения, не говоря уже о наглости, чтобы выдумать ложь таких масштабов. "Хорошо, " сказал Грамотин, - тогда, я полагаю, вам лучше сказать мне, что мне делать с телом нашего бывшего коменданта".


"Где он сейчас?"


"В морозилке".


Мелеков на секунду задумался. "Посадите его в бочку. Отправьте его отсюда."


Грамотин не мог не быть впечатлен. "Ты хладнокровный ублюдок", - сказал он.


Мелеков проигнорировал комплимент. "И когда ты закончишь, " продолжил он, " ты можешь взять отгул до конца дня".


Грамотин уважительно кивнул. В конце концов, это может сработать, подумал он.


"На что это было похоже снаружи?" - спросил Мелеков.


"Куда выйти?"


"В Красноголянском лесу. Говорят, в этом месте водятся привидения. Ты долгое время был сам по себе. Ты что-нибудь видел?"


"Совсем ничего, комендант".


Учитель биологии средней школы на пенсии ловил карпа бамбуковой удочкой с моста через реку Новокислаевск к северу от Москвы. Не успел он начать, как зацепился крючком за дно, и ему пришлось обрезать леску. Он привязал новый крючок, а через несколько минут зацепил и этот. Когда то же самое повторилось в третий раз, учитель великолепно выругался, бросил удочку и вошел вброд в ленивое течение, полный решимости вернуть свои потерянные крючки.


Когда он опустил руку в мутную воду, его пальцы прошлись по водорослям и коснулись мягкой мякоти гнилого дерева. Только когда его пальцы коснулись пуговиц пальто, он понял, что на самом деле прикасался к волосам и коже разлагающегося лица.


Учитель, пошатываясь, выбрался из ручья и стоял, мокрый, на берегу, размышляя, что делать дальше. Он знал, что должен позвонить в полицию и позволить им разобраться с этим, но как учителю биологии ему было любопытно самому увидеть то, о чем он только читал в книгах. Оглядевшись, чтобы убедиться, что он один, он вошел обратно в воду и вытащил тело на берег. Потоки грязной воды лились из карманов, рукавов и штанин мертвеца.


Труп принадлежал мужчине, который, по-видимому, пролежал в воде довольно долгое время. Его кожа приобрела размытый серовато-белый цвет, а глаза, казалось, уплощились и запали обратно в череп. На нем было тяжелое черное пальто с широкими лацканами.


Склонившись над телом, профессор схватил мужчину за челюсть, открыл рот и заглянул внутрь. Затем он принес маленькую палочку, опустился на четвереньки и поковырялся в ушах мужчины. Он дотронулся до глаза мертвеца, ущипнул его за щеку и разогнул все суставы пальцев.


Теперь, удовлетворив свое любопытство, учитель побежал искать телефон и звонить в полицию, но не раньше, чем вытащил свои крючки оттуда, где они зацепились за одежду мужчины.


Полиция опознала мужчину как Воислава Корнфельда, известного убийцу из НКВД. Его тело было доставлено в морг на улице Ломинадзе, где дежурный врач не обнаружил на теле никаких признаков повреждения. Никаких травм. Никаких защитных ранений. В его организме яд не обнаружен. Хотя в его легких присутствовала вода, отсутствие молочной кислоты в крови, казалось, исключало утопление.


Причина смерти была указана как "неустановленная".


Дальнейшие запросы московской полиции не дали результатов.


Через шесть недель его тело кремировали, а прах развеяли на пустыре за заброшенным отелем "Скобелев".


Ярким зимним утром на железнодорожной станции Бородок груз из пятнадцати тонн пиломатериалов из долины Красноголяна был погружен на платформы и направлялся на запад. В посылке была дюжина бочек из-под нефти, на которых ярко-зелеными буквами по трафарету было выведено название "ДАЛЬСТРОЙ".


В одну из этих бочек был упакован бывший комендант лагеря Кленовкин, руки которого были сложены на груди, а колени подтянуты к подбородку. Волосы Кленовкина, растрепанные движением поезда, колыхались взад-вперед, как морские водоросли в приливе консервирующей жидкости. Запечатанный в темноте этого железного чрева, выражение его лица было почти умиротворенным.


Неделю спустя бочка Кленовкина прибыла в Центр медицинских исследований Свердловского университета, где ее немедленно передали вновь прибывшему медицинскому стажеру для использования в качестве трупа. Забрав бочку из отдела доставки, стажер погрузил ее на ручную тележку и с гордостью покатил в лабораторию, где он и его однокурсники вскоре приступят к вскрытию. Он даже проделал длинный обходной путь, чтобы все могли видеть. Ствол оказался тяжелее, чем он ожидал. К тому времени, как он добрался до пустынного двора на окраине кампуса, стажеру понадобился отдых. Прислонив ручную тележку к стене, он закурил сигарету и сел на пустую бетонную платформу, установленную там много лет назад для памятника, который так и не был доставлен.


ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ПРОИЗОШЛО В СИБИРИ


Борьба за господство в Сибири во время и после русской революции - одна из самых кровавых и запутанных глав военной истории. В разгар борьбы между Уральскими горами, которые отмечают западную границу Сибири, и Владивостоком на тихоокеанском побережье было создано более двадцати четырех отдельных правительств. Это была не просто битва между большевиками (красными) и антибольшевистскими (белыми) российскими силами. В нем также участвовали войска, присланные из Соединенных Штатов, Великобритании, Франции и Японии, все из которых участвовали в тяжелых боях, в некоторых случаях против тех самых людей, которых они были посланы защищать.


Центральную роль в этом конфликте сыграла Чехословацкий легион, чье необыкновенное путешествие по всей России не только вдохновляет, но и почти невероятно.


Что чехи и словаки делали в Сибири, за тысячи миль от своей родной страны? Ответ заключается в том, что до 1919 года у них не было страны. Вместо этого чехи и словаки представляли только две из десятков различных этнических групп, составлявших империю Габсбургов, также иногда называемую Австро-Венгерской империей, поскольку это были самые крупные и доминирующие национальности.


Империя Габсбургов была основана в далеком 1526 году и на протяжении поколений служила баррикадой христианства против мусульманских стран на юге и востоке. На пике своего могущества в шестнадцатом веке империя Габсбургов контролировала значительную часть Европы.


К 1914 году, с началом Первой мировой войны, империя находилась в серьезном упадке. Именно убийство эрцгерцога Фердинанда, члена королевской семьи Габсбургов, толкнуло Австро-Венгерскую империю к конфликту, который она не переживет. К тому времени, когда пушки Великой войны перестали стрелять, в одиннадцатый час одиннадцатого дня одиннадцатого месяца 1918 года, узы, которые связывали воедино многие страны Габсбургов, были окончательно разорваны, и их империя прекратила свое существование.


Одной из новых стран, возникших после этого краха, была Чехословакия, которая существовала с 1919 по 1993 год, когда она разделилась на две отдельные нации, Словакию и Чешскую Республику.


В 1914 году, хотя многие чехи и словаки хотели независимости от Австро-Венгрии, шансы на достижение этого, должно быть, казались незначительными. Первая мировая война дала им шанс, которого они так долго ждали. Как подданные Австро-Венгрии, они должны были сражаться под знаменем Габсбургов, объединившись с Германией и Турцией в союз, который стал известен как Центральные державы.


Зная, что их единственной надеждой на независимость было поражение той самой страны, за которую они должны были сражаться, многие чехи и словаки предпочли вместо этого взяться за оружие против Австро-Венгрии. Результатом этого стал Чехословацкий легион, солдаты которого сражались бок о бок не только с русскими, но также с французами и итальянцами.


Однако Чехословацкий легион наиболее известен подвигами тех чехов и словаков, которые сражались среди русских.


Хотя русский царь Николай II не поощрял их независимость, многие чешские и словацкие солдаты предпочли дезертировать из австро-венгерской армии, чтобы сражаться за русских. Другим источником рабочей силы были те чешские и словацкие военнослужащие, которые были взяты в плен русскими и предпочли служить в российской армии. Третья группа состояла из мужчин, которые, хотя и жили в пределах России, чувствовали себя этнически чехами или словаками.


После мартовской революции 1917 года, когда царь официально отстранился от власти, временное правительство Александра Керенского проявило большую симпатию к делу независимости Чехословакии.


До этого времени чехи и словаки, служившие в российской армии, не были сформированы в единую боевую силу. С одобрения Керенского и благодаря усилиям двух людей, которые впоследствии стали лидерами чехословацкого движения за независимость, Томаса Масарика и Эдуарда Бенеша, весной 1917 года был основан Чехословацкий легион.


В октябре того же года, после "Декрета о мире" советского правительства, легион оказался в серьезном затруднительном положении. Подняв оружие против империи Габсбургов, они не могли вернуться на родину, поскольку Центральные державы еще не были побеждены. Что еще хуже, хорошо обученный, хорошо вооруженный Чешский легион теперь воспринимался как угроза как большевиками, так и Центральными державами.


Не желая отказываться от дела независимости Чехословакии, Масарик предложил, чтобы Чешский легион теперь был передан под номинальное командование французской армии, которая все еще вела активные действия против Германии, доминирующего партнера в альянсе центральных держав.


Эта передача командования была осуществлена в декабре 1917 года, но это ни в коем случае не стало концом трудностей для легиона. Самой большой проблемой была проблема географии. Как более тридцати тысяч человек Чехословацкого легиона должны были попасть из России во Францию? Две страны были разделены их главным соперником, Германией.


Именно тогда Чешский легион принял монументальное решение отправиться не на запад, во Францию, а на восток, через всю Россию, в порт Владивосток на Тихом океане. Оттуда они сели бы на корабли, которые доставили бы их во Францию, через полмира, чтобы они могли продолжить борьбу против Центральных держав.


Тем временем, столкнувшись с угрозой возобновления нападений, большевики подписали мирное соглашение с немцами, известное как Брест-Литовский договор, в марте 1918 года. Этот договор был дорогостоящим и унизительным для русских и привел к независимости государств Балтии (Эстонии, Латвии и Литвы), а также Финляндии и Украины. Чехи и словаки наблюдали за этими событиями с новой надеждой на то, что их собственная независимость также может быть близка.


В этот момент большевики так же стремились избавиться от Чешского легиона, как легион стремился покинуть Россию. Получив разрешение Сталина беспрепятственно прибыть во Владивосток, легион отправился в свой исторический поход. Для этого они пошли по пути Транссибирской железной дороги, не только потому, что это был самый прямой маршрут через всю страну, но и потому, что легион получил доступ к поездам.


Несмотря на разрешение Сталина, по ходу путешествия легион столкнулся со многими трудностями со стороны местных властей, требовавших взяток, чтобы позволить легиону проехать по их территории. Отчасти в результате этого, к тому времени, когда первые чехословацкие войска достигли Владивостока в мае 1918 года, легион был разбросан буквально на тысячи миль между Владивостоком и городом Пензой, далеко на западе.


Эта опасная ситуация стала еще хуже из-за события, которое произошло 14 мая 1918 года в городе Челябинске. Направлявшийся на восток поезд, груженный чехословацкими легионерами, оказался напротив поезда, заполненного венгерскими войсками, направлявшегося на запад. Эти венгры были бывшими военнопленными на пути домой, освобожденными в рамках Брест-Литовского договора.


Для венгров эти чехословаки были не более чем предателями империи Габсбургов. Во время потока словесных оскорблений, раздавшихся между двумя поездами, один венгр бросил в чехов железный прут, убив при этом человека.


Чехи, которые были не только вооружены, но и представляли собой гораздо большую силу, чем венгры, ответили нападением на поезд венгров и линчеванием человека, который бросил железный прут. Затем они ворвались в Челябинск и освободили несколько чехов, которые находились там в плену, будучи арестованными местным советом за участие в нападении.


Ответ из Москвы был быстрым. Дипломатический совет, представляющий чехословаков, Чешский национальный совет, получил приказ от Льва Троцкого, тогдашнего комиссара иностранных дел, сложить оружие и сдаться.


Понимая, что это было бы равносильно самоубийству, чехи отказались. Несмотря на призыв Масарика сохранять нейтралитет, легион переименовал себя в Чехословацкую революционную армию, поклялся сражаться до Владивостока и продолжил путь.


Большинство региональных правительств не могли противостоять чехам и их колоннам бронепоездов, но они столкнулись со все более ожесточенным сопротивлением в Иркутске. Дальше на восток чешские эшелоны были вовлечены в тяжелые бои вокруг Хабаровска.


Чехи, которые уже достигли безопасного Владивостока, были готовы прийти на помощь своим товарищам, но были сбиты с толку противоречивыми сообщениями о происходящих столкновениях, в некоторых случаях всего в сорока милях от них, и постоянными требованиями Масарика, чтобы все чехословаки сохраняли нейтралитет.


Эта путаница разрешилась, когда 28 июня 1918 года чехи узнали, что оружие, отправляемое большевиками на запад во Владивостоке, использовалось против их соотечественников. Чехи немедленно разгромили владивостокских большевиков и 11 июля направились на запад, чтобы помочь своим друзьям, используя ответвление Транссибирской магистрали, которая проходит через Китай и известна как Китайско-Восточная железная дорога.


Между чешскими войсками, наступавшими с обоих направлений, оказался город Екатеринбург. В то время Чешскому легиону было неизвестно, что царя и его семью держали в плену в Екатеринбурге, в доме купца по фамилии Ипатьев.


Опасаясь, что чехи освободят Николая II, был отдан приказ казнить царя. Казни были проведены в ночь на 17 июля 1918 года. Затем тела облили кислотой и похоронили в близлежащем лесу, где они оставались скрытыми большую часть двадцатого века. В 1991 году они были, наконец, эксгумированы и идентифицированы с использованием ДНК выживших членов рода Романовых, включая принца Филиппа, герцога Эдинбургского и мужа королевы Елизаветы II.


Тем временем чехословацким войскам под командованием генерала Гайды удалось открыть Транссибирскую магистраль на всем пути от Владивостока до Казани, расчистив оставшимся чехословакам путь к безопасному побережью.


В других частях мира одиссея чехословаков не осталась незамеченной. Впечатленные их феноменальными достижениями, правительства Великобритании, Франции и Соединенных Штатов призвали чехословаков остаться в России и продолжать борьбу с большевиками.


Все эти страны в конечном итоге направили экспедиционные силы в Россию с тем, что оптимистично называлось миротворческой миссией, но на самом деле было призвано предложить помощь в случае, если красные смогут быть свергнуты восстанием солдат-антибольшевиков. Поскольку войска были размещены недалеко от Владивостока на тихоокеанском побережье, а также в арктическом порту Архангельск на западе, правительства США и Великобритании не смогли договориться о том, сохранять ли нейтралитет или вмешаться в Революцию и тем самым, в случае успеха, вдохновить русских на продолжение войны против Германии.


Несмотря на призывы мировых лидеров, таких как Вудро Вильсон, сохранять нейтралитет, местное командование союзников пообещало чехословакам помощь. В большинстве случаев эта помощь так и не материализовалась, хотя британские, французские и американские солдаты были втянуты в другие столкновения с красными, и с катастрофическими результатами.


По мере того, как ситуация среди антибольшевистских сил становилась все более запутанной, красные набирали силу.


10 сентября 1918 года войска Красной гвардии, возглавляемые Львом Троцким, начали тотальное наступление на чехословаков. Тем временем далеко на западе мечта чехословаков наконец-то стала сбываться. 28 октября 1918 года, когда до окончания Великой войны оставалось меньше месяца, было создано государство Чехословакия.


Воздействие на тех чехословаков, которые все еще были заперты в России, было драматичным. В тот же день, разочаровавшись в обещаниях союзников о помощи в борьбе с большевиками, чехословацкие солдаты под командованием полковника Йозефа Свеца подняли мятеж. Подавленный потерей своего командования, Свец покончил с собой. Вскоре последовали другие мятежи. 20 октября Четвертая чешская дивизия отказалась выполнить приказ атаковать красные войска. 24-го весь Первый полк этой дивизии восстал против своего командира.


Причина этих мятежей была проста. Чехословаки добились своей независимости. Они ничего не выиграли, продолжая бороться против большевиков. Чехословаки просто хотели вернуться домой, но их испытания ни в коем случае не закончились.


Хотя Великая война официально закончилась, Сибирь оставалась полем битвы.


18 ноября, через неделю после прекращения боевых действий на западном фронте, Александр Колчак, бывший адмирал царского Тихоокеанского флота во Владивостоке, установил диктатуру в Сибири, объявив себя "Верховным правителем всей России". Его "освободительная война" обошлась ужасной ценой.


С помощью мародерствующих банд казаков, возглавляемых атаманами Семеновым, Калмыковым и Розановым, Колчак перешел в наступление.


Семенов, который отказался от своей лошади в пользу вооруженного поезда, известного как "Разрушитель", действовал в районе озера Байкал. В октябре 1920 года, совершив многочисленные зверства, войска Семенова бежали через границу в Маньчжурию. Сам Семенов бежал в Японию, где во время Второй мировой войны стал офицером японской армии. Захвачен русскими в 1945 году, он был повешен как военный преступник в 1946 году.


Калмыков, действовавший в Уссурийском крае, был в равной степени виновен в зверствах, наиболее заметным из которых было повешение сотрудников Красного Креста в товарных вагонах в городе Хабаровске. Акты насилия Калмыкова были настолько возмутительными, что даже его собственные казаки отказались выполнять его приказы. Калмыков также бежал в Китай и был расстрелян в начале 1920-х годов.


Розанов, тем временем, проводил политику убийства десятой части населения каждого города, через который он проезжал, и полного уничтожения любого города, который оказывал сопротивление.


В союзе, вызванном отчасти тем фактом, что Колчак теперь контролировал их единственный путь к отступлению, чехословацкие войска объединились с армией Колчака. Признавая боевую репутацию чехословака, Колчак назначил чешского генерала Гайду общим командующим своими войсками.


К лету 1919 года армия Колчака достигла города Казань. И он был не один. Белая армия генерала Деникена находилась на подступах к Москве, в то время как армия генерала Юденича приближалась к Санкт-Петербургу.


Это был момент, когда, если бы союзники решили действовать, они могли бы склонить чашу весов не в пользу красных. Вместо этого они оставались парализованными нерешительностью.


Набирая обороты, "красные" нанесли ответный удар. К осени 1919 года Белые армии были либо уничтожены, либо отступали.


14 ноября Колчак был вынужден оставить свою штаб-квартиру в Омске. Он начал отступление, которое продолжалось всю зиму и стоило жизни тысячам его последователей.


В попытке сделать из чехословаков козлов отпущения, Колчак уволил генерала Гайду. Усугубляя и без того запутанную ситуацию, Гайда ответил созданием своей собственной армии, которую он назвал Сибирским национальным управлением. Гайда, который к тому времени был одновременно и антибольшевиком, и антиколчаковцем, начал открытую вербовку во Владивостоке, что привело к перестрелке между его солдатами и солдатами генерала Розанова. Кульминацией этого стала массовая перестрелка на железнодорожном вокзале Владивостока 17 ноября 1919 года, пулевые отверстия от которой до сих пор видны на главном здании вокзала.


В том же месяце британский гарнизон, видя, что ситуация безнадежна, отступил.


Столкнувшись с неизбежным поражением, Колчак отошел от власти 4 января 1920 года. 7 января он отдал себя под защиту своих старых союзников, чехов. Ответственность за эту охрану легла на Шестой стрелковый полк под командованием генерала Жанена.


Надеясь достичь безопасного побережья, где он мог бы найти убежище среди экспедиционных сил союзников, расквартированных во Владивостоке, Колчак добрался до города Иркутска, прежде чем был остановлен солдатами местного правительства, называющего себя Социалистическим политическим центром.


Хотя чехословаки, имея в своем распоряжении более тринадцати тысяч человек, восемь полевых орудий и бронепоезд, могли бы легко разгромить иркутский гарнизон, эти солдаты установили мины в туннелях, через которые должен был пройти чехословацкий конвой, чтобы достичь побережья.


Социалистический политический центр сделал чехословакам предложение - выдайте Колчака, и мы позволим вам действовать. Была еще одна вещь, которую они хотели, и это были царские запасы. Первоначально они были спрятаны в городе Казани, но с тех пор попали на хранение чехословакам.


Столкнувшись с возможностью никогда не увидеть свою вновь созданную родину, Жанен уступил требованиям иркутского гарнизона. 15 января 1920 года Колчак и золото были переданы.


30 января, после длившегося один день судебного процесса, в ходе которого Колчак был признан виновным в зверствах, "Верховный правитель Всея России" был застрелен у кирпичной стены в Иркутске.


Хотя армия Колчака была не единственной силой, брошенной против большевиков, ее поражение и казнь ее лидера положили конец любым надеждам на вмешательство союзников в конфликт. Оставив после себя сотни убитых, солдаты Сибирского экспедиционного корпуса США (AEFS) ушли в апреле 1920 года. Японские войска, отправленные на помощь союзникам, были последними, кто покинул страну в 1922 году. Их репутация за зверства не только против большевиков, но и против гражданского населения и даже их собственных союзников вскоре была бы ничтожной по сравнению с действиями Японии против китайцев в 1930-1940-х годах.


К тому времени, когда последние легионеры покинули Владивосток 2 сентября 1920 года, из России было эвакуировано более тридцати пяти тысяч чехословаков. Хотя они сыграли ключевую и героическую роль в создании своей страны, свобода для чехословаков была недолгой и спорадической.


Восемнадцать лет спустя Германия вторглась.


Прошло еще восемнадцать лет, прежде чем их бывший союзник, Россия, перевела свои танки через границу.


В отличие от прекрасно ухоженных кладбищ погибших в Великой войне во Франции, Бельгии и в Дарданеллах, павшие во время Сибирской кампании лежат в основном в безымянных могилах, и все следы их сражений, за исключением нескольких пулевых отверстий на стенах вокзала Владивостока, навсегда затеряны в дикой местности.


Элегантная ложь


КОГДА мотоцикл ВЗОБРАЛСЯ на холм, СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ ОТРАЗИЛСЯ ОТ очков гонщика. Защищаясь от прохлады ранней весны, он носил двубортное кожаное пальто и кожаную летную кепку, которая застегивалась под подбородком.


Он был в пути три дня, останавливаясь по пути только для того, чтобы купить топлива. Его седельные сумки были набиты консервами, которые он принес из дома.


Ночью он не останавливался ни в одном городе, а катил на своем мотоцикле среди деревьев. Это была новая машина, Zundapp K500, с рамой из прессованной стали и балочными вилками. Обычно он никогда бы не смог себе этого позволить, но одна только эта поездка окупила бы все, и даже больше. Он думал об этом, когда сидел там один в лесу, поедая холодный суп из банки.


Прежде чем замаскировать мотоцикл упавшими ветками, он вытер пыль с его кожаного сиденья с пружинами и большого каплевидного топливного бака. Он плевал на каждую царапину, которую находил, и тер их рукавом.


Мужчина спал на земле, завернувшись в клеенчатую простыню, без возможности разжечь костер или даже выкурить сигарету. Запах дыма мог выдать его местоположение, и он не мог позволить себе рисковать.


Иногда его будил грохот польских армейских грузовиков, проезжавших мимо по дороге. Никто из них не остановился. Однажды он услышал треск среди деревьев. Он вытащил револьвер из кармана пальто и сел как раз в тот момент, когда олень прошел в нескольких шагах от него, едва различимый, как будто сами тени ожили. Остаток ночи мужчина не спал. Мучимый детскими кошмарами о человеческих фигурах с рогами, прорастающими из их голов, он хотел только одного - убраться из этой страны. С тех пор, как он пересек границу Германии с Польшей, он боялся, хотя никто из тех, кто видел его, никогда бы этого не осознал. Это был не первый раз, когда он отправлялся в подобное путешествие, и он знал по опыту, что страх не покинет его, пока он снова не окажется среди своего народа.


На третий день он пересек границу Советского Союза на одиноком пограничном контрольно-пропускном пункте, охраняемом одним польским солдатом и одним российским солдатом, ни один из которых не мог говорить на языке другого. Оба мужчины вышли полюбоваться его мотоциклом. "Zundapp", - тихо напевали они, как будто произнося имя любимого человека, и мужчина стиснул зубы, когда они пробежались руками по хрому.


Через несколько минут после выезда с контрольно-пропускного пункта он съехал на обочину дороги и поднял очки на лоб, обнажив две бледные луны кожи там, где дорожная пыль не осела на его лице. Прикрывая глаза одной рукой, он смотрел на холмистую местность. Поля были вспаханы и залиты грязью, семена ржи и ячменя все еще спали в земле. Тонкие струйки дыма поднимались из труб одиноких фермерских домов, их шиферные крыши были покрыты светящимся зеленым мхом.


Мужчина задавался вопросом, что могли бы сделать обитатели этих домов, если бы знали, что их образу жизни скоро придет конец. Даже если бы они знали, сказал он себе, они, вероятно, просто продолжали бы, как делали всегда, полагаясь на чудеса. Именно поэтому, подумал он, они заслуживают того, чтобы быть вымершими. Задача, ради выполнения которой он пришел сюда, приблизит этот момент. После сегодняшнего они ничего не смогли бы сделать, чтобы остановить это. Затем он стер отпечатки пальцев пограничников со своего руля и продолжил свой путь.


Он был близок к месту встречи, мчась по пустынным дорогам, сквозь клочья тумана, который цеплялся за впадины, как чернила, растекающиеся по воде. Слова полузабытых песен слетели с его губ. В остальном он ничего не говорил, как будто был один на земле. Проезжая по этой пустой сельской местности, он чувствовал себя таким, каким был.


Наконец-то он пришел в то место, которое искал. Это был заброшенный фермерский дом, крыша которого провисла, как спина старой лошади. Свернув с дороги, он направил Zundapp через отверстие в каменной стене, которая окружала двор фермы. Разросшиеся деревья, обвитые плющом, окружали дом. Стая ворон рассыпалась со своих ветвей, их призрачные очертания отражались в лужах.


Когда он заглушил двигатель, на него опустилась тишина. Сняв перчатки, он почесал засохшую грязь, которая забрызгала его подбородок. Они отслаивались, как струпья, обнажая недельную щетину под ними.


Ставни на окнах фермерского дома болтались свободно и прогнили. Дверь была выбита и лежала плашмя на полу внутри дома. Между трещинами в половицах росли одуванчики.


Он поставил Zundapp на подставку, достал пистолет и осторожно вошел в дом. Держа револьвер наготове, он зашагал по скрипучим половицам. Серый свет просачивался сквозь щели между ставнями. В камине пара андиронов с драконьими головами хмуро смотрели на него, когда он проходил мимо.


"Вот ты где", - произнес голос.


Гонщик Zundapp вздрогнул, но не поднял пистолет. Он стоял неподвижно, вглядываясь в тени. Затем он заметил мужчину, сидящего за столом в соседней комнате, которая когда-то была кухней. Незнакомец улыбнулся, поднял одну руку и медленно поводил ею взад-вперед. "Хороший мотоцикл", - сказал он.


Всадник убрал пистолет и вошел в кухню.


"Как раз вовремя", - сказал мужчина. На столе перед ним лежал автоматический пистолет Токарева и два маленьких металлических стаканчика, каждый не больше яичной скорлупы. Рядом со стаканами стояла неоткрытая бутылка грузинской усташской водки сине-зеленого цвета из-за степной травы, используемой для ароматизации. Мужчина поставил второй стул с другой стороны стола, чтобы у всадника было место, где сесть. "Как прошла ваша поездка?" - спросил мужчина.


"Он у тебя?" - спросил всадник.


"Конечно". Мужчина сунул руку в карман своего пальто и вытащил пачку документов, свернутых наподобие газеты. Он позволил им со шлепком упасть на стол, подняв крошечное облачко пыли с грязной деревянной поверхности.


"Это все?" - спросил всадник.


Мужчина ободряюще похлопал по свертку. "Полная операционная схема для всего проекта Константин".


Гонщик поставил одну ногу на стул и закатал штанину. К его голени был приклеен кожаный конверт. Мужчина снял ленту, тихо ругаясь, когда она вырвала волосы у него на ноге. Затем он достал пачку денег из конверта и положил ее на стол. "Посчитай это", - сказал гонщик Zundapp.


Мужчина услужливо пересчитал деньги, проводя кончиками пальцев по купюрам.


Где-то над ними, на стропилах дома, щебетали и щелкали клювами скворцы.


Когда мужчина закончил считать, он наполнил два маленьких стаканчика водкой и поднял один из них. "От имени Белой Гильдии я хотел бы поблагодарить вас. Тост за Гильдию и за падение коммунизма!"


Всадник не потянулся за своим кубком. "Мы закончили здесь?" он спросил.


"Да!" Мужчина залпом выпил свою водку, затем потянулся за вторым стаканом, поднял его в знак приветствия и тоже выпил. "Я думаю, мы закончили".


Всадник протянул руку и взял документы. Засовывая сверток во внутренний карман своего пальто, он остановился, чтобы оглядеть комнату. Он изучал покровы паутины, сморщенные обои и трещины, которые покрывали потолок, как линии роста на черепе. Скоро ты будешь дома, подумал он. Тогда ты можешь забыть, что это когда-либо происходило.


"Не хотите ли покурить?" - спросил мужчина. Он положил портсигар на стол и положил сверху латунную зажигалку.


Всадник уставился на него, как будто он знал этого человека где-то раньше, но не мог вспомнить где. "Мне нужно идти", - сказал он.


Мужчина улыбнулся. "Может быть, в следующий раз".


Гонщик развернулся и пошел обратно к своему мотоциклу.


Он сделал всего три шага, когда мужчина схватил свой пистолет Токарева, прищурился вдоль линии его вытянутой руки и, не вставая из-за стола, выстрелил всаднику в затылок. Пуля пробила череп всадника, и кусок его лба отлетел по полу. Он упал на землю, как марионетка, у которой перерезали ниточки.


Теперь мужчина поднялся на ноги. Он вышел из-за стола и перевернул труп ботинком. Рука наездника взметнулась, и костяшки его пальцев ударились об пол. Мужчина наклонился и достал документы из кармана мотоциклиста.


"Теперь ты будешь пить, фашистский сукин сын", - сказал он. Затем он взял бутылку водки и вылил ее на райдера, намочив ему голову и плечи и полив струей по всей длине ног. Когда бутылка опустела, он швырнул ее через всю комнату. Тяжелое стекло ударилось о прогнившую стену, но не разбилось.


Мужчина спрятал деньги и документы в свой карман. Затем он собрал свой пистолет, свои маленькие стаканчики и коробку сигарет. Выходя из дома, он крутанул металлическое колесико своей зажигалки, и когда огонь вырвался из фитиля, он уронил зажигалку на мертвеца. Алкоголь вспыхнул со звуком, похожим на развевающийся на ветру занавес.


Мужчина вышел во двор фермы и встал перед мотоциклом, проводя пальцами по названию Zundapp, выбитому на топливном баке. Затем он оседлал мотоцикл и снял шлем и защитные очки с того места, где они висели на руле. Он надел шлем и натянул защитные очки на глаза. Тепло тела мертвеца все еще чувствовалось в кожаных накладках на глазах. Завев мотоцикл, он выехал на дорогу, и Zundapp зарычал, когда он переключал передачи.


Позади него, уже вдалеке, грибовидное облако дыма поднималось от пылающих руин фермерского дома.


ОФИЦИАЛЬНО РЕСТОРАН "БОРОДИНО", РАСПОЛОЖЕННЫЙ На ТИХОЙ улице недалеко от Болотной площади в Москве, был открыт для публики. Неофициально владелец и метрдотель, мужчина с изможденным лицом по фамилии Чичерин, оценивал любого, кто входил через парадную дверь, ее матовые стекла украшены узором из листьев плюща. Затем Чичерин либо предлагал посетителям столик, либо направлял их по узкому неосвещенному коридору туда, где, как они предполагали, находилась вторая столовая по другую сторону двери. Это привело бы их прямо в переулок сбоку от ресторана. К тому времени, когда они поймут, что произошло, дверь автоматически запрется за ними. Если посетители по-прежнему отказывались понимать намек и решали вернуться в ресторан, они сталкивались с барменом, бывшим греческим борцом по имени Ниархос, и его выгоняли из помещения.


Пасмурным мартовским днем, когда комья грязного снега все еще покрывали темные от солнца уголки города, молодой человек в военной форме вошел в "Бородино". Он был высоким, с узким лицом, розовыми щеками и выражением постоянного любопытства. Его туника-гимнастирка, сшитая на заказ, плотно облегала плечи и талию. На нем были синие брюки с красной окантовкой снаружи и черные сапоги до колен, которые сияли от свежего слоя лака.


Чичерин осмотрел униформу в поисках каких-либо признаков повышенного ранга. Любого, кто был ниже капитана, было достаточно, чтобы дать солдату право на путешествие по коридору к тому, что Чичерин любил называть Зачарованным гротом. У этого молодого человека не только не было звания, на нем даже не было никаких знаков отличия, обозначающих его род войск.


Чичерину было противно, но он улыбнулся и сказал: "Добрый день", слегка опустив голову, но не сводя глаз с молодого человека.


"И тебе доброго дня", - последовал ответ. Мужчина оглядел полные столы, восхищаясь тарелками с едой. "Ах", - вздохнул он. "Шашлык". - Он указал на тарелку с пышным белым рисом, на которую официант выкладывал кубики жареной баранины, лук и зеленый перец, аккуратно снимая их с шампура, на котором они были поджарены. "Баранину вымачивали в красном вине", - он понюхал пар, который поднимался над его лицом, - "или это гранатовый сок?"


Чичерин прищурил глаза. "Ты ищешь столик?"


Молодой человек, казалось, не слышал. "И там", - указал он. "Лосось с соусом из укропа и хрена".


"Да, это верно". Чичерин мягко взял его за руку и повел по коридору. "Сюда, пожалуйста".


"Там, внизу?" Молодой человек прищурился в темный туннель коридора.


"Да, да", - заверил его Чичерин. "Заколдованный грот".


Молодой человек послушно исчез в переулке.


Мгновение спустя Чичерин услышал успокаивающий лязг закрывающейся металлической двери. Затем раздался беспомощный скрежет дверной ручки, когда молодой человек попытался вернуться внутрь.


Обычно люди понимали намек, и Чичерин больше никогда их не видел. Однако на этот раз, когда молодой человек появился менее чем через минуту, все еще невинно улыбаясь, Чичерин кивнул Ниархосу.


Ниархос размазывал грязную на вид тряпку внутри стаканов, используемых для подачи чая. Когда он поймал взгляд Чичерина, он поднял голову коротким, резким движением, как лошадь, пытающаяся сбросить уздечку. Затем, очень осторожно, он поставил стакан, который полировал, и вышел из-за стойки.


"Кажется, произошла какая-то ошибка", - сказал молодой человек. "Меня зовут Киров, и-"


"Тебе следует уйти", - прервал его Ниархос. Грека возмущала необходимость выходить из-за стойки и прерывать приятное течение мечтаний, бездумно протирая бокалы.


"Я думаю-" Киров попытался еще раз объяснить.


"Да, да", - прошипел Чичерин, внезапно появляясь рядом с ним, улыбка исчезла с его лица. "Какая-то ошибка, говоришь ты. Но единственная ошибка - это то, что ты пришел сюда. Разве ты не видишь, что это не место для тебя?" Он окинул взглядом столики, заполненные в основном мускулистыми, краснолицыми мужчинами с седеющими волосами. Некоторые были одеты в оливково-коричневые габардиновые кители со званиями старших комиссаров. На других была гражданская одежда европейского покроя из высококачественной шерсти, сотканная так искусно, что казалось, она переливается под светильниками в форме орхидей. Среди этих офицеров и политиков сидели красивые, но со скучающим видом женщины, потягивающие дым из сигарет с пробковыми наконечниками. "Послушайте, " сказал Чичерин, " даже если бы вы могли заказать здесь столик, я сомневаюсь, что вы смогли бы позволить себе еду".


"Но я пришел не есть", - запротестовал Киров. "Кроме того, я сам готовлю, и мне кажется, что ваш шеф-повар слишком сильно полагается на свои соусы".


Лоб Чичерина сморщился в замешательстве. "Так ты ищешь работу?"


"Нет", - ответил молодой человек. "Я ищу полковника Нагорски".


Глаза Чичерина расширились. Он взглянул на столик в углу комнаты, где двое мужчин обедали. Оба мужчины были в костюмах. Один был выбрит налысо, и огромный купол его головы выглядел как сфера из розового гранита, покоящаяся на накрахмаленном белом пьедестале воротничка рубашки. У другого мужчины были густые черные волосы, зачесанные назад на затылке. Острый угол его скул был компенсирован слегка заостренной бородкой, подстриженной вплотную к подбородку. Это придавало ему такой вид, как будто его лицо было натянуто на перевернутый треугольник из дерева, так сильно, что даже малейшее выражение могло содрать плоть с его костей.


"Вам нужен полковник Нагорский?" - спросил Чичерин. Он кивнул в сторону мужчины с густыми черными волосами. "Ну, вот он, но-"


"Спасибо". Киров сделал один шаг к столу.


Чичерин схватил его за руку. "Послушай, мой юный друг, сделай себе одолжение и отправляйся домой. Кто бы ни послал тебя с этим поручением, он просто пытается тебя убить. Ты хоть представляешь, что делаешь? Или с кем ты имеешь дело?"


Киров терпеливо полез под куртку. Он достал телеграмму, хрупкую желтую бумагу, окаймленную сверху красной полосой, указывающей на то, что она пришла из правительственного учреждения. "Тебе стоит взглянуть на это".


Чичерин выхватил телеграмму у него из рук.


Все это время бармен Ниархос нависал над молодым человеком, его темные глаза сузились в щелочки. Но теперь, при виде этой телеграммы, которая казалась ему такой хрупкой, что могла в любой момент превратиться в дым, Ниархос начал нервничать.


К этому времени Чичерин закончил читать телеграмму.


"Мне нужно это вернуть", - сказал молодой человек.


Чичерин не ответил. Он продолжал смотреть на телеграмму, как будто ожидая, что материализуются новые слова.


Киров вынул тонкую бумагу из пальцев Чичерина и направился через столовую.


На этот раз Чичерин не сделал ничего, чтобы остановить его.


Ниархос отступил в сторону, его огромное тело качнулось в сторону, как будто он был на каком-то шарнире.


По пути к столу полковника Нагорски Киров остановился, чтобы посмотреть на различные блюда, вдыхая запахи и удовлетворенно вздыхая или негромко ворча в знак неодобрения по поводу чрезмерного использования сливок и петрушки. Подойдя, наконец, к столу Нагорски, молодой человек прочистил горло.


Нагорски поднял глаза. Кожа, натянутая на скулах полковника, выглядела как отполированный воск. "Еще блинчиков для блинчиков!" Он хлопнул ладонью по столу.


"Товарищ Нагорский", - сказал Киров.


Нагорски вернулся к своей еде, но при упоминании своего имени застыл. "Откуда ты знаешь мое имя?" тихо спросил он.


"Требуется ваше присутствие, товарищ Нагорский".


Нагорски бросил взгляд в сторону бара, надеясь поймать взгляд Ниархоса. Но внимание Ниархоса, казалось, было полностью сосредоточено на полировке чайных стаканов. Теперь Нагорски огляделся в поисках Чичерина, но менеджера нигде не было видно. Наконец, он повернулся к молодому человеку. "Где именно требуется мое присутствие?" он спросил.


"Это будет объяснено по дороге", - ответил Киров.


Гигантский спутник Нагорски сидел, скрестив руки на груди, пристально глядя, его мысли были непроницаемы.


Киров не мог не заметить, что, хотя тарелка Нагорски была завалена едой, единственным блюдом, поставленным перед лысым гигантом, был небольшой салат из маринованной капусты и свеклы.


"Что заставляет тебя думать, " начал Нагорски, " что я просто встану и уйду отсюда с тобой?"


"Если вы не пойдете добровольно, товарищ Нагорский, у меня есть приказ арестовать вас". Киров протянул телеграмму.


Нагорски отбросил листок бумаги в сторону. "Арестовать меня?" он закричал.


Внезапная тишина опустилась на ресторан.


Нагорски промокнул салфеткой свои тонкие губы. Затем он бросил салфетку поверх своей еды и встал.


К этому моменту все взгляды обратились к столу в углу.


Нагорски широко улыбнулся, но его глаза оставались холодными и враждебными. Запустив руку в карман своего пальто, он вытащил маленький автоматический пистолет.


За соседними столиками послышался вздох. Ножи и вилки со звоном упали на тарелки.


Киров моргнул, глядя на пистолет.


Нагорски улыбнулся. "Ты выглядишь немного нервным". Затем он повернул оружие на ладони так, чтобы приклад был направлен наружу, и передал его другому мужчине за столом.


Его спутник протянул руку и взял его.


"Позаботься об этом хорошенько", - сказал Нагорски. "Я очень скоро захочу его вернуть".


"Да, полковник", - ответил мужчина. Он положил пистолет рядом со своей тарелкой, как будто это был еще один столовый прибор.


Теперь Нагорски хлопнул молодого человека по спине. "Давайте посмотрим, что все это значит, не так ли?"


Киров чуть не потерял равновесие от толчка ладони Нагорски. "Машина ждет".


"Хорошо!" Громким голосом объявил Нагорски. "Зачем идти пешком, когда мы можем ехать верхом?" Он рассмеялся и огляделся.


Слабые улыбки пробежали по лицам других посетителей.


Двое мужчин вышли наружу.


Когда Нагорский проходил мимо кухни, он увидел лицо Чичерина, обрамленное одним из маленьких круглых окон в двойных распашных дверях.


За пределами "Бородино" мокрый снег лежал на асфальте, как лягушачья икра.


Как только дверь за ними закрылась, Нагорски схватил молодого человека за воротник и прижал его к кирпичной стене ресторана.


Молодой человек не сопротивлялся. Он выглядел так, как будто ожидал этого.


"Никто не мешает мне, когда я ем!" - прорычал Нагорски, поднимая молодого человека на кончики пальцев ног. "Никто не выживает после такой глупости!"


Киров кивнул в сторону черной машины с работающим двигателем, остановившейся у обочины. "Он ждет, товарищ Нагорский".


Нагорски оглянулся через плечо. Он заметил очертания кого-то, сидящего на заднем сиденье. Он не мог разглядеть лица. Затем он повернулся обратно к молодому человеку. "Кто ты?" - спросил он.


"Меня зовут Киров. Майор Киров."


"Майор?" Нагорски внезапно отпустил его. "Почему ты сразу не сказал?" Теперь он отступил и отряхнул помятый лацкан Кирова. "Мы могли бы избежать этой неприятности". Он подошел к машине и забрался на заднее сиденье.


Майор Киров сел за руль.


Нагорски откинулся на спинку своего сиденья. Только тогда он посмотрел на человека, сидящего рядом с ним. "Ты!" - крикнул он.


"Добрый день", - сказал Пеккала.


"О, черт", - ответил полковник Нагорски.


ИНСПЕКТОР ПЕККАЛА БЫЛ ВЫСОКИМ, МОГУЧЕГО ВИДА МУЖЧИНОЙ С широкими плечами и слегка прищуренными глазами цвета красного дерева. Он родился в Лаппеенранте, Финляндия, в то время, когда она все еще была русской колонией. Его мать была лапландкой из Рованиеми на севере.


В возрасте восемнадцати лет, по желанию своего отца, Пеккала отправился в Петроград, чтобы записаться в царский элитный Финский легион. Там, в начале своего обучения, он был выделен Царем для выполнения обязанностей своего собственного специального следователя. Это была позиция, которой никогда раньше не существовало и которая однажды дала Пеккале силы, считавшиеся невообразимыми до того, как Царь решил их создать.


Готовясь к этому, он был передан полиции, затем Государственной полиции - жандармерии - и после этого царской тайной полиции, которая была известна как Охранка. В те долгие месяцы перед ним открылись двери, о существовании которых мало кто даже подозревал. По завершении обучения Пеккалы царь подарил ему единственный служебный знак, который он когда-либо носил, - тяжелый золотой диск шириной с длину его мизинца. По центру проходила полоса инкрустации белой эмалью, которая начиналась с точки, расширялась, пока не заняла половину диска, и снова сужалась до точки на другой стороне. В середину белой эмали был вделан большой круглый изумруд. Вместе эти элементы сформировали безошибочно узнаваемую форму глаза. Пеккала никогда не забудет, как впервые взял диск в руки, как провел кончиком пальца по глазу, ощущая гладкий выступ драгоценного камня, словно слепой, читающий шрифт Брайля.


Именно из-за этого значка Пеккала стал известен как Изумрудный Глаз. Публика больше мало что знала о нем. Его фотография не могла быть опубликована или даже сделана. В отсутствие фактов вокруг Пеккалы выросли легенды, включая слухи о том, что он не был человеком, а скорее был каким-то демоном, вызванным к жизни с помощью черного искусства арктического шамана.


На протяжении всех лет своей службы Пеккала подчинялся только царю. За это время он узнал секреты империи, и когда эта империя пала, а те, кто делился секретами, унесли их с собой в могилу, Пеккала был удивлен, обнаружив, что все еще дышит.


Захваченный во время революции, он был отправлен в сибирский трудовой лагерь Бородок, где пытался забыть мир, который оставил позади.


Но мир, который он оставил позади, не забыл его.


После семи лет в Красноголянском лесу, в течение которых он жил скорее как дикое животное, чем как человек, Пеккала был возвращен в Москву по приказу самого Сталина.


С тех пор, поддерживая непрочное перемирие со своими бывшими врагами, Пеккала продолжал выполнять свою роль специального следователя.


ГЛУБОКО Под УЛИЦАМИ МОСКВЫ полковник РОЛАН НАГОРСКИ сидел на металлическом стуле в тесной камере тюрьмы на Лубянке. Стены были выкрашены в белый цвет. Комнату освещала единственная лампочка, защищенная пыльным металлическим каркасом.


Нагорски снял пиджак и повесил его на спинку стула. Подтяжки туго натянулись на его плечах. Говоря это, он закатал рукава, как будто готовился к драке. "Прежде чем вы начнете забрасывать меня вопросами, инспектор Пеккала, позвольте мне задать вопрос одному из вас".


"Продолжай", - сказал Пеккала. Он сел напротив мужчины, на такой же металлический стул. Комната была такой маленькой, что их колени почти соприкасались.


Несмотря на то, что в комнате было душно, Пеккала не снял пальто. Оно было скроено в старом стиле: черное, длиной до колен, с коротким воротником и потайными пуговицами, которые застегивались на левой стороне груди. Он сидел неестественно прямо, как человек с поврежденной спиной. Это было вызвано пистолетом, который он держал на ремне поперек груди.


Это был револьвер Webley .455 с рукоятками из цельной латуни и отверстием размером с булавку, просверленным в стволе сразу за передним прицелом, чтобы пистолет не дергался при выстреле. Модификация была сделана не для Пеккалы, а для царя, который получил ее в подарок от своего двоюродного брата короля Георга V. Затем царь выдал "Уэбли" Пеккале. "Мне такое оружие ни к чему", - сказал ему Царь. "Если мои враги подберутся достаточно близко, чтобы мне это понадобилось, будет уже слишком поздно приносить мне какую-либо пользу".


"Вопрос, который я хотел задать вам, инспектор", - сказал Нагорски Пеккале, "почему вы думаете, что я выдал бы секрет моего собственного изобретения тем же людям, против которых нам, возможно, придется его использовать?"


Пеккала открыл рот, чтобы ответить, но у него не было возможности.


"Видите ли, я знаю, почему я здесь", - продолжил Нагорски. "Вы считаете, что я несу ответственность за нарушения безопасности в проекте Konstantin. Я не настолько наивен или неосведомлен, чтобы не знать, что происходит вокруг меня. Вот почему каждый этап разработки проходил в защищенном помещении. Вся база находится под постоянным карантином и под моим личным контролем. Все, кто там работает, прошли проверку мной. На объекте ничего не происходит без моего ведома ".


"Что возвращает нас к причине вашего сегодняшнего присутствия здесь".


Теперь Нагорски наклонился вперед. "Да, инспектор Пеккала. Да, это так, и я мог бы сэкономить вам немного времени и себе на очень дорогой еде, если бы вы просто позволили мне сказать вашему мальчику на побегушках -"


"Этот "мальчик на побегушках", как вы его называете, майор внутренней безопасности".


"Даже офицеры НКВД могут быть мальчиками на побегушках, инспектор, если их боссы управляют страной. То, что я мог бы сказать вашему майору, - это то же самое, что я собираюсь сказать вам сейчас, а именно, что не было никакого нарушения безопасности. "


"Оружие, которое вы называете Т-34, известно нашим врагам", - сказал Пеккала. "Боюсь, это факт, который ты не можешь отрицать".


"Конечно, о его существовании известно! Вы не можете спроектировать, построить и испытать в полевых условиях машину весом в тридцать тонн и ожидать, что она останется невидимой. Но его существование - это не то, о чем я говорю. Секрет заключается в том, что он может делать. Я признаю, что это правда, что есть члены моей команды дизайнеров, которые могли бы рассказать вам о кусочках этой головоломки, но только один человек знает весь ее потенциал ". Нагорски откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. По его отполированному лицу стекал пот. "Это, должно быть, я, инспектор Пеккала".


"Есть кое-что, чего я не понимаю", - сказал Пеккала. "Что такого особенного в вашем изобретении? Разве у нас уже нет танков?"


Нагорски закашлялся от смеха. "Конечно! Вот Т-26." Он разжал одну руку, как будто на его ладони лежал миниатюрный танк. "Но это слишком медленно". Рука сжалась в кулак. "Тогда есть серия BT". Другая рука разжалась. "Но у него недостаточно брони. С таким же успехом вы могли бы спросить меня, зачем мы вообще создаем оружие, когда вокруг валяется множество камней, чтобы бросать их в наших врагов, когда они вторгнутся."


"Вы говорите очень уверенно, товарищ Нагорски".


"Я более чем уверен!" Нагорски рявкнул ему в лицо. "Я уверен, и это не только потому, что я изобрел Т-34. Это потому, что я сталкивался с танками в бою. Только когда вы увидели, как они неуклюже приближаются к вам, и вы знаете, что вы беспомощны остановить их, вы понимаете, почему танки могут выиграть не только сражение, но и войну ".


"Когда ты столкнулся с танками?" Спросил Пеккала.


"В войне мы сражались против Германии, и да поможет нам Бог, если нам когда-нибудь придется сражаться с другой. Когда летом 1914 года началась война, я был в Лионе, участвовал в Гран-при Франции. В те времена гоночные автомобили были всей моей жизнью. Я выиграл ту гонку, вы знаете, единственную автомобильную гонку, которую когда-либо выигрывала наша страна. Это был самый счастливый день в моей жизни, и все было бы идеально, если бы моего главного механика не сбила одна из других гоночных машин, которую занесло с трассы ".


"Он был убит?" - спросил Пеккала.


"Нет, " ответил Нагорски, " но он был тяжело ранен. Видите ли, гонки - опасная игра, инспектор, даже если вы не за рулем."


"Когда вы впервые заинтересовались этими машинами?"


Когда тема перешла к двигателям, Нагорски начал расслабляться. "Я впервые взглянул на автомобиль в 1907 году. Это был Rolls-Royce Silver Ghost, который был привезен в Россию великим князем Михаилом. Мой отец и он каждый год ходили охотиться на уток-мерганзеров в Припятских болотах. Однажды, когда Великий герцог остановился у нашего дома на своей машине, мой отец попросил показать внутреннюю работу машины." Нагорски рассмеялся. "Так он их называл. Внутренняя работа . Как будто это были какие-то каминные часы. Когда Великий герцог поднял капюшон, моя жизнь изменилась в одно мгновение. Мой отец просто уставился на это. Для него это было не более чем сбивающая с толку коллекция металлических труб и болтов. Но для меня этот движок имел смысл. Это было так, как будто я видел это раньше. Я никогда не мог объяснить это должным образом. Все, что я знал наверняка, это то, что мое будущее связано с этими движками. Это было незадолго до того, как я построил один для себя. За следующие десять лет я выиграл более двадцати гонок. Если бы не началась война, я бы до сих пор этим занимался. Но у каждого есть история, которая начинается таким образом, не так ли, инспектор? Если бы не пришла война ..."


"Что случилось с тобой на войне?" - перебил Пеккала.


"Я не смог вернуться в Россию, поэтому записался во Французский иностранный легион. Там были мужчины со всего мира, оказавшиеся не в той стране, когда разразилась война, и у которых не было возможности вернуться домой. Я был в Легионе почти два года, когда мы столкнулись с танками возле французской деревни Флер. Мы все слышали об этих машинах. Британцы впервые применили их против немцев в битве при Камбре в 1917 году. К следующему году немцы разработали свой собственный. Я никогда даже не видел ни одного, пока мы не вступили в бой против них. Моей первой мыслью было, как медленно они двигались. Шесть километров в час. Это прогулочный темп. И в них нет ничего изящного. Это было похоже на нападение гигантских металлических тараканов. Три из пяти сломались еще до того, как добрались до нас, один был подбит артиллерией, а последнему удалось сбежать, хотя мы нашли его два дня спустя сгоревшим на обочине дороги, очевидно, из-за неисправности двигателя ".


"Это не звучит как впечатляющее вступление".


"Нет, но когда я наблюдал, как эти железные громады разрушаются или останавливаются сами по себе, я понял, что будущее войны лежит в этих машинах. Танки - это не просто какая-то мимолетная прихоть бойни, вроде арбалета или требуше. Я сразу понял, что нужно было сделать, чтобы улучшить дизайн. Я мельком увидел технологии, которые еще даже не были изобретены, но которые в последующие месяцы я создал в своей голове и на любом клочке бумаги, который смог найти. Когда война закончилась, эти обрывки были тем, что я привез с собой в эту страну ".


Пеккала знал остальную часть этой истории - как однажды Нагорский пришел в недавно созданное Советское патентное бюро в Москве с более чем двадцатью различными конструкциями, что в конечном итоге принесло ему должность директора проекта Т-34. До этого времени он зарабатывал на жизнь на улицах Москвы, начищая сапоги людям, которыми позже будет командовать.


"Вы знаете пределы моего бюджета на разработку?" - спросил Нагорски.


"Я не знаю", - ответил Пеккала.


"Это потому, что их нет", - сказал Нагорски. "Товарищ Сталин точно знает, насколько важна эта машина для безопасности нашей страны. Так что я могу тратить все, что захочу, брать все, что захочу, приказывать тому, кого я выберу, делать все, что я решу. Вы обвиняете меня в том, что я подвергаю риску безопасность этой страны, но вина за это лежит на человеке, который послал вас сюда. Вы можете передать товарищу Сталину от меня, что если он продолжит арестовывать членов советских вооруженных сил такими темпами, какими он это делает, некому будет водить мои танки, даже если он позволит мне закончить мою работу!"


Пеккала знал, что истинная мера власти Нагорски заключалась не в деньгах, которые он мог потратить, а в том факте, что он мог сказать то, что только что сказал, не опасаясь пули в мозг. И сам Пеккала ничего не сказал в ответ, не потому, что боялся Нагорски, а потому, что знал, что Нагорски был прав.


Боясь, что он теряет контроль над правительством, Сталин приказал провести массовые аресты. За последние полтора года более миллиона человек были взяты под стражу. Среди них было большинство советского высшего командования, которые затем были либо расстреляны, либо отправлены в ГУЛАГ.


"Возможно, " предположил Пеккала, обращаясь к Нагорски, " вы изменили свое мнение об этом вашем танке. Кому-то в такой ситуации может прийти в голову отменить то, что он сделал."


"Ты имеешь в виду, выдав его секреты врагу?"


Пеккала медленно кивнул. "Это одна из возможностей".


"Вы знаете, почему это называется проектом Константина?"


"Нет, товарищ Нагорский".


"Константин - это имя моего сына, моего единственного ребенка. Видите ли, инспектор, этот проект для меня так же священен, как и моя собственная семья. Я бы ничего не сделал, чтобы навредить ему. Некоторые люди не могут этого понять. Они списывают меня со счетов как какого-то доктора Франкенштейна, одержимого только тем, чтобы оживить монстра. Они не понимают, какую цену мне приходится платить за свои достижения. Успех может быть таким же вредным, как и неудача, когда вы просто пытаетесь наладить свою жизнь. Мои жена и сын сильно пострадали ".


"Я понимаю", - сказал Пеккала.


"Правда?" - спросил Нагорски почти умоляюще. "Ты действительно?"


"Мы оба сделали трудный выбор", - сказал Пеккала.


Нагорски кивнул, уставившись в угол комнаты, погруженный в свои мысли. Внезапно он столкнулся с Пеккалой. "Тогда ты должен знать, что все, что я тебе сказал, - правда".


"Извините меня, полковник Нагорски", - сказал Пеккала. Он встал, вышел из комнаты и пошел по коридору, вдоль которого тянулись металлические двери. Его шаги по серому промышленному ковровому покрытию не производили ни звука. Все звуки были удалены из этого места, как будто из него высосали воздух. В конце коридора одна дверь оставалась слегка приоткрытой. Пеккала постучал один раз и вошел в комнату, настолько наполненную дымом, что его первый вдох показался полным ртом пепла.


"Ну что, Пеккала?" - произнес чей-то голос. В одиночестве на стуле в углу пустой комнаты сидел мужчина среднего роста и коренастого телосложения, с рябым лицом и иссохшей левой рукой. Его волосы были густыми и темными, зачесанными назад на затылке. Усы, пришитые седыми нитками, топорщились у него под носом. Он курил сигарету, от которой осталось так мало, что еще одна затяжка - и угли прикоснулись бы к его коже.


"Очень хорошо, товарищ Сталин", - сказал Пеккала.


Мужчина затушил сигарету о подошву своего ботинка и выпустил последнюю серую струю двумя струйками из носа. "Что вы думаете о нашем полковнике Нагорски?" - спросил он.


"Я думаю, он говорит правду", - ответил Пеккала.


"Я в это не верю", - ответил Сталин. "Возможно, вашему помощнику следует допросить его".


"Майор Киров", - сказал Пеккала.


"Я знаю, кто он!" Голос Сталина повысился от гнева.


Пеккала понял. Именно упоминание имени Кирова встревожило Сталина, поскольку Кировым было также имя бывшего ленинградского партийного руководителя, который был убит пятью годами ранее. Убийство Кирова тяготило Сталина не из-за какой-либо длительной привязанности к этому человеку, а потому, что это показало, что если такого человека, как Киров, можно убить, то следующим может быть сам Сталин. После смерти Кирова Сталин никогда не выходил на улицы, среди людей, которыми он управлял, но которым не доверял.


Сталин разминал руки, хрустя костяшками пальцев один за другим. "Проект Константин был скомпрометирован, и я считаю, что ответственность лежит на Нагорски".


"Мне еще предстоит увидеть доказательства этого", - сказал Пеккала. "Вы чего-то не договариваете мне, товарищ Сталин? Есть ли какие-то доказательства, которые ты можешь предъявить? Или это просто еще один арест? В таком случае, у вас есть множество других следователей, которых вы могли бы использовать."


Сталин покатал окурок своей сигареты между пальцами. "Ты знаешь, скольким людям я позволяю так со мной разговаривать?"


"Полагаю, не так уж много", - сказал Пеккала. Каждый раз, когда он встречался со Сталиным, он осознавал эмоциональную пустоту, которая, казалось, витала вокруг этого человека. Это было что-то в глазах Сталина. Выражение его лица менялось, но выражение его глаз никогда не менялось. Когда Сталин смеялся, уговаривал, а если это не срабатывало, угрожал, для Пеккалы это было все равно что наблюдать за обменом масками в японской пьесе кабуки. Были моменты, когда одна маска превращалась в другую, когда Пеккале казалось, что он может мельком увидеть, что скрывается за ней. И то, что он там обнаружил, наполнило его ужасом. Его единственной защитой было притворяться, что он этого не видит.


Сталин улыбнулся, и внезапно маска снова изменилась. " "Не многие" - это правильно. "Нет" было бы более правильным. Вы правы в том, что у меня есть другие следователи, но это дело слишком важно." Затем он положил окурок в карман.


Пеккала наблюдал, как он делал это раньше. Это была странная привычка в месте, где даже самые бедные люди бросали свои окурки на землю и оставляли их там. Тоже странно для человека, у которого никогда не заканчивалось сорок сигарет, которые он выкуривал каждый день. Возможно, в этом была какая-то история, возможно, восходящая к его временам в качестве грабителя банка в Тбилиси. Пеккала задавался вопросом, удалял ли Сталин, подобно какому-нибудь уличному попрошайке, остатки табака из окурков и скручивал его в новые сигареты. Какова бы ни была причина, Сталин держал это при себе.


"Я восхищаюсь твоей смелостью, Пеккала. Мне нравятся люди, которые не боятся высказывать свое мнение. Это одна из причин, по которой я тебе доверяю ".


"Все, о чем я прошу, это позволить мне делать мою работу", - сказал Пеккала. "Таково было наше соглашение".


Сталин опустил руки, нетерпеливо хлопнув себя по коленям. "Знаешь ли ты, Пеккала, что моя ручка однажды коснулась бумаги с твоим смертным приговором? Я был так близко ". Он сжал воздух, как будто все еще держал эту ручку, и провел по воздуху призраком своей собственной подписи. "Я никогда не жалел о своем выборе. И сколько лет мы уже работаем вместе?"


"Шесть. Почти семь."


"За все это время я когда-нибудь вмешивался в одно из ваших расследований?"


"Нет", - признался Пеккала.


"А я когда-нибудь угрожал тебе, просто потому, что ты не соглашался со мной?"


"Нет, товарищ Сталин".


"И это", - Сталин указал пальцем на Пеккалу, как будто целился в дуло пистолета, - "это больше, чем вы можете сказать о своем бывшем боссе или его назойливой жене Александре".


В этот момент Пеккалу отбросило назад во времени .


Словно человек, выходящий из транса, он обнаружил себя в Александровском дворце, рука занесена, чтобы постучать в дверь кабинета царя .


Это был день, когда он, наконец, выследил убийцу Гродека .


Гродек и его невеста, женщина по имени Мария Балка, были найдены прячущимися в квартире недалеко от канала Мойка. Когда агенты Охранки ворвались в здание, Гродек привел в действие взрывчатку, которая разрушила дом и убила всех внутри, включая агентов, которые вошли, чтобы арестовать его. Тем временем Гродек и Балка выбежали через задний двор, где Пеккала ждал на случай, если они попытаются сбежать. Пеккала преследовал их по обледенелой мощеной улице, пока Гродек не попытался пересечь реку по мосту Поцулеева. Но сотрудники Охранки расположились на другой стороне моста, и двум преступникам оказалось, что им некуда больше бежать. Именно в этот момент Гродек застрелил свою невесту, чтобы не позволить ей попасть в руки полиции. Тело Балки упало в канал и исчезло среди ледяных пластин, которые дрейфовали к морю, как плоты, нагруженные алмазами. Гродек, боясь спрыгнуть, попытался застрелиться, только чтобы обнаружить, что его пистолет был пуст. Он был немедленно взят под стражу .


Царь приказал Пеккале прибыть в Александровский дворец не позднее 4 часов дня того же дня, чтобы сделать свой доклад. Царю не нравилось, когда его заставляли ждать, и Пеккала проделал весь путь из Петрограда, прибыв на место, имея в запасе всего несколько минут. Он взбежал по парадным ступеням Дворца прямо в кабинет царя .


Ответа не последовало, поэтому Пеккала постучал снова. Ответа по-прежнему не было. Он осторожно открыл дверь, но обнаружил, что комната пуста .


Пеккала раздраженно вздохнул .


Хотя Царю не нравилось, когда его заставляли ждать, у него не было проблем с тем, чтобы заставить других ждать его .


В этот момент Пеккала услышал голос Царя, доносящийся из комнаты напротив. Комната принадлежала царице Александре и была известна как Лиловый будуар. Из ста комнат в Александровском дворце эта стала самой известной из-за того, какой уродливой ее находили люди. Пеккала был вынужден согласиться. На его взгляд, все в той комнате было цвета вареной печени .


Пеккала остановился за пределами комнаты, пытаясь отдышаться от всей той спешки, которую он проделал, чтобы успеть вовремя. Затем он услышал голос царицы и яростный ответ царя. Когда их слова просочились в его мозг, он понял, что они говорили о нем .


"Я не собираюсь увольнять Пеккалу!" - сказал Царь.


Пеккала услышал слабый скрип царских сапог для верховой езды по полу . Он точно знал, что это за пара ботинок - они были специально заказаны из Англии и прибыли неделю назад. Царь пытался прорваться к ним, хотя его ноги тем временем страдали. Он признался Пеккале, что даже прибегнул к старому крестьянскому приему размягчения новых ботинок, который заключался в том, чтобы помочиться в них и оставить стоять на ночь .


Теперь Пеккала услышал, как Царица говорит своим обычным мягким тоном. Он никогда не слышал, чтобы она кричала. Низкий тон Царицы всегда звучал для него как человек, произносящий угрозы. "Наш друг убедил нас", - сказала она.


При упоминании "нашего друга" Пеккала почувствовал, как у него сжались челюсти. Это была фраза, которую царь и царица использовали между собой, чтобы описать самопровозглашенного святого человека Распутина .


С момента его первого появления при дворе царя Николая Романова влияние Распутина на Императорскую семью стало настолько сильным, что с ним теперь консультировались по всем вопросам, будь то о войне, которая шла второй год и переходила от одной катастрофы к другой, или о назначениях при царском дворе, или о болезни младшего ребенка царя Алексея. Хотя это было официально опровергнуто, у Алексея была диагностирована гемофилия. Травмы, над которыми любой здоровый мальчик посмеялся бы, иногда приковывали его к постели на несколько дней. Часто его приходилось нести, куда бы он ни шел, его личному слуге, матросу по имени Деревенко .


Вскоре царица поверила, что у Распутина было лекарство от болезни Алексея .


Обеспокоенный властью, которую Распутин имел над царской семьей, премьер-министр Петр Столыпин приказал провести расследование. Доклад, который он доставил царю, был наполнен историями о разврате в петроградской квартире Распутина и тайных встречах между царицей и Распутиным в доме ее лучшей подруги, Анны Вырубовой .


Царицу не очень любили среди русского народа. Они называли ее Немка, немецкая женщина, и теперь, когда страна находилась в состоянии войны с Германией, они задавались вопросом, где ее собственная лояльность .


После прочтения доклада царь приказал Столыпину никогда больше не говорить с ним о Распутине. Когда Столыпин был застрелен убийцей по имени Дмитрий Богров в оперном театре в Киеве, скончавшись пять дней спустя, отсутствие заботы, проявленное царем и Александрой, вызвало скандал при российском дворе .


Когда убийца Богров был арестован, оказалось, что он был платным информатором Охранки. Адвокатам на суде над Богровым не разрешили спрашивать, была ли какая-либо связь между убийцей Богровым и семьей Романовых. Менее чем через неделю после смерти Столыпина был казнен сам Богров .


С тех пор встречи Распутина с царицей продолжались беспрепятственно. Распространяются слухи о неверности. Хотя сам Пеккала не верил, что это правда, он знал многих, кто верил .


Во что Пеккала действительно верил, так это в то, что беспокойство царицы по поводу ненадежного здоровья ее сына подтолкнуло ее к грани собственного здравомыслия. Несмотря на все богатство Романовых, не было лекарства, которое можно было бы купить на их деньги. Итак, царица обратилась к суевериям, которые теперь настолько управляли ее жизнью, что она существовала в мире, который видела только через призму страха. И каким-то образом, через эту призму, Распутин обрел присутствие бога .


Самого царя было не так легко убедить, и влияние Распутина могло бы ослабнуть, если бы не одно событие, которое обеспечило ему лояльность всей царской семьи, а также решило его судьбу .


В унылом охотничьем домике Романовых в Спале юный царевич поскользнулся, выходя из ванны, и у него произошло настолько сильное кровотечение, что врачи посоветовали его родителям готовиться к похоронам .


Затем пришла телеграмма от Распутина, заверявшая царицу, что ее сын не умрет .


То, что произошло дальше, не смогли отрицать даже самые суровые критики Распутина .


После получения телеграммы Алексей начал, совершенно неожиданно, приходить в себя .


С этого момента, что бы Распутин ни делал, он стал почти неприкасаемым .


Почти .


Бесчинства Распутина продолжались, и Пеккала втайне боялся того дня, когда его может вызвать царь для расследования дела сибиряка. Так или иначе, это стало бы концом карьеры Пеккалы или даже его жизни, точно так же, как это было для Столыпина. Возможно, именно по этой причине, или потому, что он предпочитал не знать правды, Царь никогда не возлагал на Пеккалу бремя ведения такого дела .


"Нашему другу, - Пеккала услышал, как царь огрызнулся, - не мешало бы помнить, что я сам назначил Пеккалу".


"Теперь, моя дорогая", - сказала царица, и послышался шелест платья, когда она двигалась по полу, "никто не предполагает, что ты была неправа, назначив его. Твоя преданность Пеккале безупречна. Под вопросом преданность Пеккалы тебе ".


Услышав это, Пеккала почувствовал жжение в груди. Он никогда не делал ничего, хотя бы отдаленно предательского. Он знал это, и царь знал это. Но в этот момент Пеккала почувствовал, как желчь подступает к его горлу, потому что он знал, что Царь уязвим. Его можно было убедить. Царю нравилось думать о себе как о решительном человеке, и в некоторых вещах он был таким, но его можно было заставить поверить почти во что угодно, если бы его жена решила убедить его .


"Солнышко, ты что, не понимаешь?" - запротестовал Царь. "Пеккала предан не мне".


"Ну, ты не думаешь, что так и должно быть?"


"Долг Пеккалы - выполнить задание, которое я ему дал, - ответил Царь, - и именно в этом заключается его верность".


"Его долг..." - начала Царица.


Царь прервал ее. "Заключается в том, чтобы узнать правду о том, что я ему скажу, каким бы неприятным это ни было слышать. Такой человек вселяет страх в сердца тех, кто прикрывается ложью. И мне интересно, Солнышко, не беспокоится ли наш друг о себе больше, чем о благополучии двора."


"Ты не можешь так говорить, любовь моя! Наш друг желает только блага нашей семье и нашей стране. Он даже прислал тебе подарок ". Послышался шорох бумаги .


"Что это, черт возьми, такое?"


"Это расческа", - ответила она. "Один из его собственных, и он предположил, что тебе принесет удачу, если ты проведешь им по волосам перед посещением ежедневных совещаний с генералами".


Пеккала содрогнулся при мысли о сальных волосах Распутина .


Царь думал о том же самом. "Я не буду принимать участие в еще одном из отвратительных ритуалов Распутина!" - крикнул он, затем вышел из комнаты в коридор .


Пеккале некуда было идти. У него был только один выбор - оставаться там, где он был .


Царь был поражен .


На мгновение двое мужчин уставились друг на друга .


Пеккала нарушил молчание, сказав первое, что пришло ему в голову. "Как ваши ботинки, ваше величество?"


На мгновение Царь просто удивленно моргнул. Затем он улыбнулся. "Англичане делают замечательную обувь, " ответил он, " только не для людей".


Теперь в дверях появилась царица. На ней было простое белое платье в пол, с рукавами, заканчивающимися на локтях, и воротником, закрывающим шею. Вокруг ее талии был повязан пояс из черной ткани с кисточками на конце. На шее, подвешенное на золотой цепочке, она носила костяное распятие, вырезанное самим Распутиным. Она была женщиной сурового вида, с тонким ртом, уголки которого были опущены вниз, глубоко посаженными глазами и гладким широким лбом. Пеккала видел ее фотографии сразу после того, как она вышла замуж за царя.Тогда она казалась намного счастливее. Теперь, когда ее лицо было расслабленным, морщинки беспокойства легли на свои места, как трещины на керамической глазури .


"Чего ты хочешь?" - потребовала она от Пеккалы.


"Его Величество попросил меня явиться к нему точно в четыре часа дня".


"Тогда ты опоздал", - отрезала она.


"Нет, ваше величество", - ответил Пеккала. "Я пришел вовремя".


Затем Царица поняла, что он, должно быть, слышал каждое сказанное ею слово .


"Какие новости о Гродеке?" - спросил Царь, поспешно переходя к новой теме.


"Он у нас, ваше величество", - ответил Пеккала.


Лицо царя просветлело. "Отличная работа!" Царь мягко похлопал его по плечу. Затем он ушел по коридору. Проходя мимо своей жены, он остановился и прошептал ей на ухо. "Иди и скажи это своему другу".


Тогда были только Пеккала и Царица .


Ее губы были сухими, результат приема барбитурата Веронала, который она принимала, чтобы помочь ей заснуть. Веронал расстроил ее желудок, поэтому она прибегла к приему кокаина. Один наркотик привел к другому. Со временем из-за кокаина у нее начались проблемы с сердцем, поэтому она начала принимать небольшие дозы мышьяка. Это окрасило кожу под ее глазами в коричневато-зеленый цвет, а также вызвало у нее бессонницу, которая вернула ее к тому, с чего она начала. "Я страдаю от ночных кошмаров, " сказала она ему, " и ты, Пеккала, в них участвуешь".


"Я не сомневаюсь в этом, ваше величество", - ответил он.


На мгновение рот царицы слегка приоткрылся, когда она попыталась уловить смысл его слов. Затем ее зубы с хрустом сомкнулись. Она вошла в свою комнату и закрыла дверь .


"ВЫ ТРЕБУЕТЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ ТОГО, ЧТО Т-34 БЫЛ СКОМПРОМЕТИРОВАН?" - спросил Сталин. "Все в порядке, Пеккала. Я дам тебе доказательство. Два дня назад немецкий агент пытался приобрести технические характеристики всего проекта Konstantin."


"Купить их?" - спросил Пеккала. "От кого?"


"Белая Гильдия", - ответил Сталин.


"Гильдия!" Пеккала давно не слышал этого названия.


Несколько лет назад Сталин приказал создать секретную организацию, известную как Белая гильдия, состоящую из бывших солдат, которые оставались верными царю еще долгое время после его смерти и были привержены свержению коммунистов. Мысль о том, что Сталин создаст организацию, единственной целью которой было свержение его самого от власти, была настолько немыслимой, что никому из ее членов и в голову не приходило, что вся операция с самого начала контролировалась Бюро специальных операций НКВД. Этому трюку Сталин научился у Охранки: выманить врагов из укрытия, убедить их, что они принимают участие в действиях против государства, а затем, прежде чем могли произойти акты насилия, арестовать их. С тех пор, как существовала Белая гильдия, сотни агентов-антикоммунистов встретили свою смерть, расстрелявшись у каменной стены внутреннего двора Лубянки.


"Но если это тот, с кем они имели дело", - сказал Пеккала Сталину, - "вам не о чем беспокоиться. Вы управляете Гильдией. В конце концов, это твое собственное изобретение."


"Ты упускаешь суть, Пеккала". Сталин почесал в задней части шеи, его ногти прошлись по шрамам от оспы, врезавшимся в кожу. "Что меня беспокоит, так это то, что они даже знают о существовании Т-34. Секрет в безопасности только тогда, когда никто не знает, что его хранят."


"Что случилось с немецким агентом?" - спросил Пеккала. "Могу я допросить его?"


"Вы могли бы, " ответил Сталин, " но я думаю, вы сочли бы это очень односторонним разговором".


"Я понимаю", - сказал Пеккала. "Но, по крайней мере, нам удалось помешать врагу получить информацию".


"Этот успех лишь временный. Они придут искать снова ".


"Если они ищут, " сказал Пеккала, - тогда, возможно, тебе следует позволить им найти то, что, по их мнению, они ищут".


"Это уже было устроено", - сказал Сталин, вставляя в рот новую сигарету. "Теперь возвращайся и допроси его снова".


В ЛЕСУ РУСАЛКА, НА ПОЛЬСКО-РОССИЙСКОЙ ГРАНИЦЕ, грунтовая дорога пьяно блуждала среди сосен. Шел дождь, но теперь солнечные лучи пробивались сквозь туманный воздух под углом. По обе стороны дороги высокие сосны росли так густо, что дневной свет не проникал внутрь. Из коричневых сосновых иголок, устилавших землю, росли только грибы - красные мухоморы с белыми крапинками и жирно-белые Ангелы мщения, настолько ядовитые, что один маленький укус мог убить человека.


Звук копыт вспугнул фазана из его укрытия. С громким каркающим криком птица взмыла в воздух и исчезла в тумане.


Из-за поворота дороги появился всадник на лошади. Он был одет в униформу, ткань которой была того же серовато-коричневого цвета, что и шкура оленя зимой. Его сапоги для верховой езды сияли от свежего слоя масла для ног neat, а медные пуговицы его мундира были украшены гербом польского орла. В левой руке мужчина держал копье. Его короткое лезвие в виде свиньи ярко сверкнуло, проходя сквозь столбы солнечного света. И лошадь, и всадник выглядели как призраки из времен, задолго до того, в котором они материализовались. Затем появились другие люди - отряд кавалерии - и у них за спинами были винтовки. Они двигались красивым строем, две колонны в ширину и семь в глубину.


Мужчины принадлежали к Поморской кавалерийской бригаде и находились в обычном патрулировании. Дорога, по которой они ехали, змеилась взад и вперед через польско-российскую границу, но поскольку это была единственная дорога, и поскольку лес посещался так редко, за исключением лесорубов и солдат, патрулирующих границу, пути советских и польских войск иногда пересекались в Русалке.


Когда пойнт райдер проезжал очередной поворот дороги, он погрузился в мысли о том, насколько безоблачными были эти патрули, и каким унылым местом была Русалка, и какой неестественно тихой она всегда казалась здесь.


Внезапно его лошадь встала на дыбы, едва не сбросив его. Он изо всех сил пытался удержаться в седле. Затем он увидел, что путь перед ним преграждает огромная, приземистая форма танка, не похожего ни на что, что он когда-либо видел раньше. Ствол его пушки был направлен прямо на него, и отверстие на конце ствола, казалось, светилось, как глаз циклопа. Из-за зеленой краски цвета гнилого яблока казалось, что машина выросла из грязи, на которой она стояла.


Когда другие солдаты появились из-за поворота, и люди, и животные были поражены. Четкие линии их верховой формации распались. Уланы отдавали команды и натягивали поводья, пытаясь обуздать своих лошадей.


Пробудившись от своего железного сна, двигатель танка издал внезапный звериный рев. Два столба голубоватого дыма вырвались из его сдвоенных выхлопных труб, поднимаясь, как кобры, во влажный воздух.


Одна из польских лошадей встала на дыбы. Его всадник свалился в грязь. Офицер, командовавший отрядом, которого можно было узнать только по тому факту, что он носил револьвер на поясе, закричал на упавшего человека. Солдат, весь бок которого был вымазан грязью, вскарабкался обратно в седло.


Танк не двигался, но его двигатель продолжал реветь. Вокруг огромной машины дрожали лужи цвета хаки, покрытые илом.


Уланы обменялись взглядами, не в силах скрыть свой страх.


Один солдат снял с плеча винтовку.


Увидев это, офицер пришпорил свою лошадь к мужчине, выбив пистолет у него из рук.


Как раз в тот момент, когда казалось, что уланы вот-вот отступят в замешательстве, двигатель танка загрохотал и заглох.


Эхо затихло среди деревьев. За исключением тяжелого дыхания лошадей, в лес вернулась тишина. Затем в башне танка открылся люк, и оттуда выбрался человек. На нем была черная кожаная двубортная куртка советского офицера-танкиста. Сначала он не подавал никаких признаков осознания того, что Столбы вообще были там. Как только он выбрался из башенного люка, он свесил ноги в сторону и спустился на землю. Только тогда он признал присутствие всадников. Он неловко поднял руку в приветствии.


Поляки посмотрели друг на друга. Они не помахали в ответ.


"Танк уничтожен!" - сказал офицер-танкист на ломаном польском. Он вскинул руки в жесте беспомощности.


В одно мгновение весь страх испарился у польских улан. Теперь они начали смеяться и разговаривать между собой.


Из танка вышли еще два солдата, один через башню, а другой через передний люк, который открылся, как ленивое моргание века. Мужчины, которые выбрались наружу, были одеты в каменно-серые комбинезоны и шлемы с подкладкой из ткани. Они посмотрели на поляков, которые все еще смеялись, затем обошли танк сзади. Один человек открыл моторный отсек, а другой заглянул внутрь.


На советского командира в черной куртке, казалось, не подействовал смех кавалеристов. Он просто пожал плечами и снова сказал: "Танк разбит!"


Польский офицер отдал резкую команду своим людям, которые немедленно начали выстраиваться в свои первоначальные колонны. Как только это было сделано, офицер щелкнул рукой вперед, и отряд двинулся вперед. Две колонны разделились вокруг корпуса резервуара, как поток воды вокруг камня, установленного в ручье.


Поляки не могли скрыть своего презрения к сломанной машине. Наездник на острие окунул наконечник своего копья и провел лезвием по металлическому корпусу, соскребая завиток белой краски с большой цифры 4, нарисованной на его боку.


Советы ничего не сделали, чтобы остановить их. Вместо этого они занялись ремонтом двигателя.


Проезжая мимо последнего польского улана, он наклонился в седле так, что мог бы дотронуться до командира танка. "Машина сломана!" - передразнил он.


Советский офицер кивнул и ухмыльнулся, но как только лошади проехали, улыбка сошла с его лица.


Двое членов экипажа, которые склонились над моторным отсеком, оба выпрямились и смотрели на раскачивающиеся зады лошадей, когда они обогнули следующий поворот дороги и исчезли.


"Это верно, Поляк", - сказал один из членов экипажа голосом чуть громче шепота. "Смейся над этим".


"И мы тоже будем смеяться, " сказал другой, " когда будем мочиться на ваши польские могилы".


Командир танка описал пальцем круг; это был сигнал к повторному запуску двигателя.


Члены экипажа кивнули. Они закрыли крышку двигателя и забрались обратно в танк.


Еще раз Т-34 с грохотом ожил, и машина рванулась вперед, выбивая дорогу и поднимая брызги грязи, когда она покатилась вперед. Когда дело дошло до трассы без опознавательных знаков, водитель заблокировал один из путей. Танк развернуло вбок, а затем обе гусеницы снова пришли в движение. Т-34 врезался в подлесок, круша на ходу деревья. Вскоре он исчез из виду, и был слышен только звук его двигателя, затихающий вдали.


В ТЕМНОМ УЗКОМ ПЕРЕУЛКЕ В ДВУХ КВАРТАЛАХ От КРЕМЛЯ Пеккала вставил длинный латунный ключ в замок обшарпанной двери. Дверь была обита железом, которое когда-то было выкрашено в веселый желтый цвет, как будто для того, чтобы впускать больше солнечного света, чем те несколько минут в день, когда солнце светило прямо над головой. Теперь большая часть краски исчезла, а то, что осталось, выцвело до цвета старого лака.


Когда Пеккала поднимался на третий этаж, тяжело ступая по истертым деревянным ступенькам, его пальцы скользили по черным металлическим перилам. Единственным источником света была единственная лампочка, окаймленная пыльной паутиной. В темном углу на сломанном стуле развалился старый серый кот со спутанной шерстью. Пустые цинковые ведра из-под угля были сложены за дверным проемом, и угольная пыль блестела на ковровом покрытии.


Но на третьем этаже все изменилось. Здесь стены были свежевыкрашены. В одном конце коридора стояла деревянная вешалка для одежды, на одном кривом колышке висел зонтик. На двери черными буквами по трафарету было написано имя Пеккалы, а под ним - слово "СЛЕДОВАТЕЛЬ". Под ним, буквами поменьше, значилось КИРОВ, ПОМОЩНИК ИНСПЕКТОРА ПЕККАЛЫ.


Каждый раз, когда Пеккала поднимался на третий этаж, он молча благодарил своего привередливого помощника.


Были времена, когда, входя в свой офис, Пеккала задавался вопросом, не заблудился ли он и не забрел ли вместо этого в какой-нибудь незнакомый дендрарий. Растения росли на каждой поверхности - сладкий, затхлый запах помидоров, сексуально раскрытые рты орхидей, оранжево-пурпурные соцветия райской птицы в форме клюва. Пыль с их листьев ежедневно сметали, почва оставалась влажной, но не намокшей, на ней виднелись следы, где Киров регулярно придавливал землю пальцами, как будто укладывал младенца спать.


Воздух здесь казался тяжелым, как в джунглях, подумал Пеккала, и, увидев свой стол, почти скрытый среди листвы, у него создалось впечатление, что именно так мог бы выглядеть его офис, если бы все люди внезапно исчезли из мира и растения захватили власть, поглотив мир людей.


Сегодня в офисе пахло готовкой, и Пеккала вспомнил, что была пятница, единственный день недели, когда Киров готовил ему еду. Пеккала удовлетворенно вздохнул, почувствовав запах вареной ветчины, гвоздики и подливки.


Киров, все еще в форме, сгорбился над плитой, которая занимала один угол комнаты. Он помешивал деревянной ложкой содержимое чугунной кастрюли и тихо напевал себе под нос.


Когда Пеккала закрыл дверь, молодой человек развернулся, подняв ложку, как волшебную палочку. "Инспектор! Как раз вовремя ".


"Ты знаешь, что тебе не обязательно идти на все эти неприятности", - сказал Пеккала, пытаясь звучать убедительно.


"Если бы это зависело от вас, " ответил Киров, " мы бы ели армейские банки тушенки три раза в день. Мои вкусовые рецепторы совершили бы самоубийство ".


Пеккала взял с полки пару глиняных мисок и перенес их на подоконник. Затем, из ящика своего стола, он достал две металлические ложки. "Что у тебя есть для нас сегодня?" спросил он, заглядывая через плечо Кирова в кастрюлю. Он увидел темный соус, ломтик ветчины, картофель, вареные каштаны и связку чего-то похожего на желтые веточки.


"Будженина", - ответил Киров, пробуя на вкус кончик дымящейся деревянной ложки.


"Что это?" - спросил Пеккала, указывая на ветки. "Это похоже на траву".


"Не трава", - объяснил Киров. "Сено".


Пеккала приблизил лицо к булькающей смеси в кастрюле. "Люди могут есть сено?"


"Это просто для приправы". Киров взял красно-белый эмалированный половник с отбитыми краями и зачерпнул немного тушеного мяса в миску Пеккалы.


Пеккала сел на скрипучий деревянный стул за своим столом и подозрительно уставился на свой обед. "Сено", - повторил он и понюхал пар, поднимавшийся от его тушеного мяса.


Киров примостился на подоконнике. Его длинные ноги свисали почти до пола.


Пеккала открыл рот, чтобы задать еще один вопрос. На самом деле, несколько вопросов. Что это было за сено? Откуда это взялось? Кто это придумал? Что означает "будженина"? Но Киров заставил его замолчать, прежде чем у него был шанс заговорить.


"Не разговаривайте, инспектор. Ешь!"


Пеккала послушно отправил будженину ложкой в рот. Соленое тепло распространилось по его телу. Вкус гвоздики вспыхнул в его мозгу, как электричество. И теперь до него донесся вкус сена; мягкая землистость, которая вызвала воспоминания детства из темных уголков его разума.


Они ели в уютной тишине.


Минуту спустя, когда ложка Пеккалы скребла по дну миски, Киров громко прочистил горло. "Ты уже закончил?"


"Да", - ответил Пеккала. "Есть ли еще что-нибудь?"


"Это еще не все, но суть не в этом! Как ты можешь есть так быстро?"


Пеккала пожал плечами. "Это то, что я делаю".


"Я имею в виду, " объяснил Киров, " что вам следует научиться смаковать свою еду. Еда похожа на сны, инспектор."


Пеккала протянул свою миску. "Можно мне еще немного, пока ты мне это объясняешь?"


Раздраженно вздохнув, Киров взял чашу из рук Пеккалы, снова наполнил ее и вернул обратно. "Есть три вида снов", - начал он. "Первое - это просто каракули в твоем сознании. Это ничего не значит. Это просто твой мозг раскручивается, как часовая пружина. Второй вид действительно что-то значит. Ваше подсознание пытается вам что-то сказать, но вы должны интерпретировать, что это значит."


"А третий?" - спросил Пеккала с набитым рагу ртом.


"Третий, - сказал Киров, - это то, что мистики называют Баракка . Это сон наяву, видение, когда ты мельком видишь, как устроена вселенная ".


"Как святой Павел, " сказал Пеккала, " по дороге в Дамаск".


"Что?"


"Не бери в голову". Пеккала взмахнул ложкой. "Продолжай идти. Какое это имеет отношение к еде?"


"Есть еда, которую ты ешь просто для того, чтобы набить свой желудок".


"Как банка с мясом", - предположил Пеккала.


Киров вздрогнул. "Да, как те банки с мясом, которые ты убираешь. А еще есть блюда, которые вы покупаете в кафе, где вы обедаете, которые не намного лучше, за исключением того, что вам не нужно убирать за собой."


"А потом?"


"А еще есть блюда, которые превращают приготовление пищи в искусство".


Пеккала, который все это время ел, уронил ложку в пустую миску.


Услышав это, Киров изумленно покачал головой. "Вы понятия не имеете, о чем я говорю, не так ли, инспектор?"


"Нет, " согласился Пеккала, " но у меня было несколько отличных снов. Я не знаю, почему ты не стал профессиональным шеф-поваром."


"Я готовлю, потому что хочу, " ответил Киров, - а не потому, что должен".


"Есть ли разница?" - спросил Пеккала.


"Вся разница в мире", - сказал Киров. "Если бы мне пришлось готовить весь день для таких людей, как Нагорски, это лишило бы меня всего удовольствия от готовки. Ты знаешь, что он ел, когда я зашел в тот ресторан? Блины. С каспийской севругой, каждый кусочек которой подобен идеальной черной жемчужине. Он просто запихивал это себе в лицо. Искусство приготовления пищи было полностью утрачено для него ".


Пеккала застенчиво заглянул в свою уже пустую миску. Он сделал все возможное, чтобы есть в достойном темпе, но правда заключалась в том, что если бы Киров не был там, он бы отставил миску и сейчас ел бы прямо из кастрюли.


"Есть успехи с Нагорски?" - спросил Киров.


"Зависит, " вздохнул Пеккала, - от того, что вы называете удачей".


"Эта машина, которую он построил", - сказал Киров. "Я слышал, он весит больше десяти тонн".


"Тридцать, если быть точным", - ответил Пеккала. "Послушать, как он говорит об этом, можно подумать, что танк был членом его семьи".


"Ты думаешь, он виновен?"


Пеккала покачал головой. "Неприятный, может быть, но не виноватый, насколько я могу судить. Я освободил его. Теперь он вернулся на завод, где разрабатывается его танк." Именно тогда он заметил большую коробку, расположенную прямо за дверью. "Что это такое?"


"Ах", - начал Киров.


"Всякий раз, когда ты говоришь "ах", я знаю, что это то, что мне не понравится".


"Вовсе нет!" Киров нервно рассмеялся. "Это подарок для тебя".


"Это не мой день рождения".


"Ну, это своего рода подарок. На самом деле это скорее ... "


"Значит, на самом деле это не подарок".


"Нет", - признался Киров. "На самом деле это скорее предложение".


"Предложение", - повторил Пеккала.


"Открой это!" - сказал Киров, размахивая ложкой.


Пеккала встал со своего стула. Он поставил коробку на свой стол и поднял крышку. Внутри было аккуратно сложенное пальто. Под ним лежало еще несколько предметов одежды.


"Я подумал, что тебе пора обзавестись новым снаряжением", - сказал Киров.


"Новенький?" Пеккала посмотрел вниз на одежду, которая была на нем. "Но это что-то новенькое. Почти, во всяком случае. Я купил их только в прошлом году."


Киров издал горлом какой-то звук. "Ну, когда я говорю "новый", я имею в виду "актуальный". "


"Я в курсе событий!" Пеккала запротестовал. "Я купил эту одежду прямо здесь, в Москве. Они были очень дорогими". И он как раз собирался продолжить о ценах, которые он был вынужден заплатить, когда Киров прервал его.


"Хорошо", - терпеливо сказал майор, пробуя другой угол. "Где ты купил свою одежду?"


"У Линского, рядом с Большим театром. Лински делает долговечные вещи!" - сказал Пеккала, похлопывая себя по груди пальто. "Он сам сказал мне, что когда вы покупаете у него пальто, это последнее, что вам когда-либо понадобится надеть. Знаешь, это его личный девиз".


"Да", - Киров сложил руки в беззвучном хлопке, - "но ты знаешь, как люди называют его магазин? Одежда для мертвецов".


"Ну, это кажется немного драматичным".


"Ради всего святого, инспектор, Лински продает одежду похоронным бюро!"


"Ну и что, если он это сделает?" Пеккала запротестовал. "Похоронным директорам нужно что-то надеть, ты знаешь. Не все они могут разгуливать голышом. Мой отец был распорядителем похорон -"


Киров, наконец, терял терпение. "Лински не продает одежду режиссерам! Лински создает одежду, которая надевается на тела, когда их выкладывают на обозрение. Вот почему его одежда - последняя, которую ты когда-либо наденешь. Потому что ты будешь похоронен в них!"


Пеккала нахмурился. Он осмотрел свои лацканы. "Но я всегда носил пальто такого фасона".


"В этом-то и проблема, инспектор", - сказал Киров. "Существует такая вещь, как мода, даже для таких людей, как вы. Теперь смотри." Киров прошел через комнату и достал пальто из коробки. Он осторожно развернул его. Затем, взяв его за плечи, он поднял его, чтобы Пеккала увидел. "Посмотри на это. Это последний стиль. Примерь это. Это все, о чем я прошу ".


Пеккала неохотно надел куртку.


Киров помог ему в этом. "Вот!" - объявил он. "Каково это?"


Пеккала поднял руки и снова опустил их. "Все в порядке, я полагаю".


"Ты видишь! Я же говорил тебе! И там есть рубашка и новая пара брюк тоже. Теперь никто не сможет назвать тебя ископаемым".


Пеккала нахмурился. "Я не знал, что кто-то назвал меня ископаемым".


Киров похлопал его по плечу. "Это просто выражение. А теперь у меня есть кое-что еще для тебя. На этот раз настоящий подарок ". Он протянул руку к подоконнику, где небольшое растение прогнулось под тяжестью ярко-оранжевых плодов.


"Мандарины?" - спросил Пеккала.


"Кумкваты", - гордо поправил Киров. "Мне потребовались месяцы, чтобы найти одно из этих растений, и больше года, чтобы заставить его приносить плоды. Ты готов?"


"Кумкваты", - сказал Пеккала, все еще пытаясь подобрать слово.


Киров протянул руку и взял фрукт между большим и указательными двумя пальцами. Он осторожно поворачивал мяч, пока тот не отделился от ножки, затем протянул его Пеккале.


Пеккала взял кумкват из пальцев Кирова и понюхал его.


"Ешь!" - сказал Киров, и его щеки покраснели. "Это приказ!"


Пеккала поднял брови. "Есть приказ, Киров?"


"Я действительно выше тебя по званию".


"Но у меня нет ранга!"


"Именно". Киров махнул рукой в сторону Пеккалы, как будто отгонял муху. "Не заставляй меня просить тебя снова!"


Пеккала откусил небольшой кусочек, прорвав тонкую, светящуюся кожицу кумквата и желтоватые дольки под ней. Его глаза плотно закрылись, когда кислый привкус заполнил рот. "Это несъедобно!"


"Это идеально", - сказал Киров. Затем он вернулся к подоконнику и любовно провел пальцем по темно-зеленым блестящим листьям.


"Тебе нужна девушка, Киров. Или жена. Ты тратишь слишком много времени на эти кумкваты. Теперь, пожалуйста, спустись и подогнать машину спереди ".


"Куда мы направляемся?"


"У нас назначена встреча с тридцатью тоннами русской стали. Нагорски предложил устроить нам экскурсию по месту, где разрабатывается танк. Он стремится доказать нам, что объект безопасен ".


"Да, инспектор". Киров взял свои ключи и направился к двери.


"Ты не забыл о своем пистолете?" Пеккала окликнул его.


Киров застонал. Его шаги остановились.


"Ты опять забыл, не так ли?"


"На этот раз мне это не нужно", - запротестовал Киров.


"Никогда не знаешь, когда тебе это понадобится. Вот почему существуют правила, Киров!"


Киров поплелся обратно вверх по лестнице в офис. Затем он начал рыться в ящиках своего стола.


"Ты потерял его?" - спросил Пеккала.


"Это где-то здесь", - пробормотал Киров.


Пеккала покачал головой и вздохнул.


"А!" - крикнул Киров. "Вот оно!" Он показал автоматический пистолет Токарева, стандартный для армейских офицеров и сотрудников государственной безопасности.


"Теперь иди и приведи машину", - сказал ему Пеккала.


"В мою сторону!" Киров пронесся мимо и загрохотал вниз по лестнице.


Прежде чем Пеккала покинул офис, он снял новую куртку, положил ее в коробку и снова надел свое старое пальто. Застегивая пуговицы, он подошел к окну и посмотрел на крыши Москвы. Послеполуденный солнечный свет слабо серебрился на сланцах. Вороны и голуби делили каминные горшки. Его взгляд вернулся к растениям на подоконнике. Оглянувшись, чтобы посмотреть, не вернулся ли Киров, Пеккала протянул руку и сорвал еще один кумкват. Он положил все это в рот и откусил. Горький сок взорвался у него во рту. Он сглотнул и выдохнул. Затем он спустился на улицу.


Шел ЛЕГКИЙ ДОЖДИК.


Киров стоял возле машины. Это была Эмка 1935 года выпуска, с квадратной крышей, большой решеткой радиатора и фарами, установленными на широких и выступающих капотах, что придавало ей надменный вид. Двигатель работал. Дворники "Эмки" дергались взад-вперед, как антенны насекомого.


Киров держал открытой пассажирскую дверь, ожидая Пеккалу.


Когда Пеккала закрывал за собой потрепанную желтую дверь, он повернулся и чуть не врезался в двух женщин, которые проходили мимо.


Женщины были закутаны в шарфы и объемные пальто. Они радостно болтали, дыхание сгущалось в ореолы вокруг их голов.


"Прошу прощения", - сказал Пеккала, покачиваясь на каблуках, чтобы не столкнуться с женщинами.


Женщины не замедлили шага. Они просто взглянули на него, затем вернулись к своему разговору.


Пеккала смотрел им вслед, уставившись на женщину слева. Он лишь мельком увидел ее - светло-карие глаза и прядь светлых волос, падающую на ее щеку, - но теперь кровь отхлынула от его лица.


Киров заметил. "Пеккала", - тихо сказал он.


Пеккала, казалось, не слышал. Он быстро пошел за женщинами. Протянув руку, он коснулся плеча кареглазой женщины.


Она повернулась. "Что это?" - воскликнула она, мгновенно испугавшись. "Чего ты хочешь?"


Пеккала отдернул руку, как будто его только что шокировали. "Мне жаль", - пробормотал он, заикаясь. "Я думал, ты кто-то другой".


Киров шел им навстречу.


Пеккала сглотнул, едва способный говорить. "Мне так жаль", - сказал он ей.


"За кого ты меня принимала?" - спросила она.


Киров остановился рядом с ними. "Извините нас, дамы", - весело сказал он. "Мы просто шли в противоположном направлении".


"Что ж, я надеюсь, ты найдешь того, кого ищешь", - сказала женщина Пеккале.


Затем она и ее подруга пошли дальше по улице, в то время как Киров и Пеккала вернулись к машине.


"Ты не должен был вот так преследовать меня", - сказал Пеккала. "Я вполне способен сам выпутываться из неловких ситуаций".


"Я не так способен, как ты, проникнуть в них", - ответил Киров. "Сколько раз ты собираешься скакать галопом за незнакомыми женщинами?"


"Я думал, это было ..."


"Я знаю, кто, как ты думал, это был. И я также знаю не хуже тебя, что ее нет в Москве. Ее даже нет в стране! И даже если бы она была здесь, прямо перед тобой, это не имело бы значения, потому что теперь у нее другая жизнь. Или ты все это забыл?"


"Нет, " вздохнул Пеккала, " я не забыл".


"Ну же, инспектор, пойдем посмотрим на этот танк. Может быть, они позволят нам забрать одного домой ".


"Нам не пришлось бы беспокоиться о том, что кто-то займет наше парковочное место", - сказал Пеккала, забираясь на заднее сиденье "Эмки". "Мы бы просто припарковались на них".


Когда Киров влился в поток машин, он не заметил, как Пеккала оглянулся на пустую дорогу, где он стоял с женщинами, как будто хотел увидеть призрак своего прежнего "я" среди теней.


Ее звали Илья Симонова. Она была учительницей в Царской начальной школе, расположенной недалеко от территории царского поместья. Большая часть дворцового персонала отправляла своих детей в Царскую школу, и Илья часто водил группы учеников на прогулки по Екатерининскому и Александровскому паркам. Вот так Пеккала познакомился с ней: на вечеринке в саду по случаю начала нового учебного года. На самом деле он не был на вечеринке, но увидел ее по дороге домой со станции. Он остановился у стены школы и заглянул внутрь.


О том моменте времени Пеккала не помнил ничего, кроме того, как увидел ее, стоящую рядом с белым шатром, установленным по этому случаю. На ней было бледно-зеленое платье. На ней не было шляпы, поэтому он мог видеть ее лицо довольно отчетливо - высокие скулы и пыльно-голубые глаза.


Сначала он подумал, что должен был знать ее где-то раньше. Что-то в его сознании заставило ее показаться ему знакомой. Но это было не все. И что бы это ни было, этот внезапный поворот его чувств к чему-то, чего он не мог объяснить, это остановило его на полпути и удержало его там. Следующее, что он помнил, женщина по другую сторону стены подошла и спросила его, не ищет ли он кого-нибудь. Она была высокой и величественной, ее седые волосы были собраны в узел на затылке.


"Кто это?" Спросил Пеккала, кивая в сторону молодой женщины в зеленом платье.


"Это новый учитель, Илья Симонова. Я директриса, Рада Оболенская. А ты - новый царский детектив."


"Инспектор Пеккала". Он склонил голову в приветствии.


"Хотите, я вас представлю, инспектор?"


"Да!" Пеккала выпалил. "Я просто ... она похожа на кого-то, кого я знаю. По крайней мере, я думаю, что она это делает ".


"Я понимаю", - сказала мадам Оболенская.


"Я могу ошибаться", - объяснил Пеккала.


"Я не думаю, что ты такой", - ответила она.


Ровно год спустя он сделал предложение Илье Симоновой, стоя на коленях на том же школьном дворе, где они впервые встретились.


Была назначена дата, но они так и не поженились. У них никогда не было шанса. Вместо этого, накануне Революции, Илья сел на последний поезд, идущий на запад. Он направлялся в Париж, где Пеккала пообещал встретиться с ней, как только царь даст ему разрешение покинуть страну. Но Пеккала так и не выбрался. Несколько месяцев спустя он был арестован большевистскими ополченцами при попытке переправиться в Финляндию. Оттуда началось его путешествие в Сибирь, и прошло много лет, прежде чем у него появился еще один шанс уехать.


"Ты свободен идти сейчас, если хочешь", - сказал Сталин, - "но прежде чем ты примешь решение, есть кое-что, что ты должен знать".


"Что?" - нервно спросил Пеккала. "Что мне нужно знать?"


Сталин пристально наблюдал за ним, как будто двое мужчин играли в карты. Теперь он открыл ящик на своей стороне стола, сухое дерево заскрипело, когда он потянул. Он достал фотографию. Мгновение он изучал его. Затем он отложил фотографию, положил на нее один палец и подвинул фотографию к Пеккале .


Это был Илья. Он сразу узнал ее. Она сидела за маленьким столиком в кафе. Позади нее Пеккала увидел надпись LES DEUX MAGOTS, напечатанную на навесе кафе. Она улыбалась, наблюдая за чем-то слева от того места, где была установлена камера. Он мог видеть ее крепкие белые зубы. Теперь, неохотно, взгляд Пеккалы переместился на мужчину, который сидел рядом с ней. Он был худым, с темными волосами. На нем были пиджак и галстук, а окурок сигареты был зажат между большим и безымянным пальцами. Он держал сигарету на русский манер, держа горящий конец на ладони, как будто для того, чтобы поймать падающий пепел. Как и Илья, мужчина улыбался. Они оба смотрели на что-то слева от камеры. По другую сторону стола находился предмет, который Пеккала поначалу почти не узнал, поскольку прошло так много времени с тех пор, как он его видел. Это была детская коляска с поднятым капюшоном, чтобы защитить младенца от солнца .


Пеккала понял, что не дышит. Ему пришлось заставить себя наполнить легкие .


Сталин тихо прочистил горло. "Ты не должен держать на нее зла за это. Она ждала, Пеккала. Она ждала очень долго. Более десяти лет. Но человек не может ждать вечно, не так ли?"


Пеккала уставился на детскую коляску. Он подумал, есть ли у ребенка ее глаза .


"Как вы видите", - Сталин указал на фотографию, - "Илья сейчас счастлив. У нее есть семья. Она преподаватель, русского языка, конечно, в престижной школе ÉКоул Станислас. Она пыталась оставить прошлое позади. Это то, что каждый из нас должен сделать в какой-то момент своей жизни "


Пеккала медленно поднял голову, пока не посмотрел Сталину в глаза. "Почему ты показал это мне?"


Губы Сталина дрогнули. "Ты бы предпочел приехать в Париж, готовый начать новую жизнь, только для того, чтобы обнаружить, что она снова стала недосягаемой?"


"Вне досягаемости?" У Пеккалы закружилась голова. Его разум, казалось, метался от одного конца черепа к другому, как рыба, попавшая в сеть .


"Ты все еще мог бы пойти к ней, конечно". Сталин пожал плечами. "Но какое бы душевное спокойствие она ни завоевала для себя за эти последние годы, оно исчезло бы в одно мгновение. И давайте предположим, ради аргументации, что вы могли бы убедить ее уйти от мужчины, за которого она вышла замуж. Допустим, она даже оставляет после себя своего ребенка -"


"Остановись", - сказал Пеккала.


"Ты не такой человек, Пеккала. Ты не монстр, каким тебя когда-то считали твои враги. Если бы ты был, ты бы никогда не был таким грозным противником для таких людей, как я. Монстров легко победить. С такими людьми это просто вопрос крови и времени, поскольку их единственное оружие - страх. Но ты, Пеккала - ты завоевал сердца людей и уважение своих врагов. Я не верю, что ты понимаешь, насколько это редкая вещь. Те, кому ты когда-то служил, все еще где-то там." Сталин махнул рукой в сторону окна своего кабинета и посмотрел на бледно-голубое осеннее небо. "Они не забыли тебя, Пеккала, и я не верю, что ты забыл их".


"Нет, - прошептал Пеккала, - я не забыл".


"Что я пытаюсь сказать тебе, Пеккала, так это то, что ты можешь покинуть эту страну, если захочешь. Я посажу тебя на следующий поезд до Парижа, если это действительно то, чего ты хочешь. Или ты можешь остаться здесь, где ты действительно нужен и где у тебя все еще есть место, если ты этого захочешь ".


До этого момента мысль о том, чтобы остаться в России, не приходила ему в голову. Но теперь Пеккала понял, что его последним жестом привязанности к женщине, которую он когда-то считал своей женой, должно быть, было позволить ей поверить, что он мертв .


ТЕПЕРЬ ОНИ БЫЛИ НА ОТКРЫТОЙ МЕСТНОСТИ, ДВИГАТЕЛЬ "ЭМКИ" удовлетворенно РЕВЕЛ, когда "Киров" мчался по пыльному Московскому шоссе.


"Ты думаешь, я совершил ошибку?" - спросил Пеккала.


"Ошибка в чем, инспектор?" - спросил Киров, взглянув на Пеккалу в зеркало заднего вида, прежде чем снова перевести взгляд на дорогу.


"Остаюсь здесь. В России. У меня был шанс уйти, но я отказался от него ".


"Ваша работа здесь важна", - сказал Киров. "Как вы думаете, почему я попросил о сотрудничестве с вами, инспектор?"


"Я решил, что это твое личное дело".


"Это потому, что каждую ночь, когда я ложусь спать, я знаю, что сделал что-то действительно важное. Сколько людей могут честно сказать это?"


Пеккала не ответил. Он задавался вопросом, был ли Киров прав, или, согласившись работать на Сталина, он скомпрометировал все идеалы, за которые когда-либо выступал.


Серые облака висели прямо над верхушками деревьев.


Когда они приблизились к объекту Нагорски, Пеккала посмотрел на высокий металлический забор, который тянулся вдоль одной стороны дороги. Забор, казалось, продолжался вечно. Он был в два раза выше человеческого роста, увенчанный вторым ярусом ограждения, которое выступало под углом к дороге и было обнесено четырьмя нитями колючей проволоки. За проволокой росли неухоженные заросли леса, поднимающиеся из бедной и болотистой почвы.


Монотонность этого сооружения нарушали лишь редкие черные металлические таблички, прикрепленные к забору. На каждом знаке тускло-желтой краской по трафарету был изображен череп без челюсти и скрещенные кости.


"Пока кажется довольно безопасным", - заметил Киров.


Но Пеккала не был так уверен. Слой проволоки, который можно было перерезать набором бытовых плоскогубцев, не вселял в него уверенности.


Наконец, они подошли к воротам. Деревянная будка охранника, едва достаточная для одного человека, стояла по другую сторону ограды. Теперь шел дождь, и капли лежали, как серебряные монеты, на толильной крыше лачуги.


Киров остановил машину. Он протрубил в рог.


В тот же миг из хижины, кувыркаясь, выбежал мужчина. На нем была армейская туника грубого покроя, а на простом кожаном ремне висела тяжелая кожаная кобура. Он поспешно отпер ворота, отодвинув металлический засов толщиной с его запястье, и распахнул их.


Киров покатил машину вперед, пока она не поравнялась с будкой охранника.


Пеккала опустил свое окно.


"Вы врачи?" спросил мужчина задыхающимся голосом. "Я не ожидал тебя так скоро".


"Врачи?" - спросил Пеккала.


Тусклые глаза мужчины внезапно стали острыми. "Если вы не врачи, тогда что вам здесь нужно?"


Пеккала полез в карман за своим удостоверением личности.


Охранник выхватил револьвер и прицелился Пеккале в лицо.


Пеккала замер.


"Медленно", - сказал охранник.


Пеккала забрал свою пропускную книжку.


"Подними это, чтобы я мог видеть", - сказал охранник.


Пеккала сделал, как ему сказали.


Пропускная книжка была размером с вытянутую руку мужчины, тускло-красного цвета, с внешней обложкой, сделанной из обтянутого тканью картона на манер старого школьного учебника. На лицевой стороне была изображена советская государственная печать, заключенная в два связанных снопа пшеницы. Внутри, в верхнем левом углу, фотография Пеккалы была прикреплена термосвариванием, в результате чего эмульсия фотографии растрескалась. Под этим, бледными голубовато-зелеными буквами, были буквы НКВД и вторая печать, указывающая, что Пеккала выполнял специальное задание правительства. Сведения о его рождении, группе крови и идентификационном номере штата заполнили правую страницу.


Большинство правительственных пропускных книжек содержали только эти две страницы, но в книге Пеккалы была вставлена третья страница. На канареечно-желтой бумаге с красной каймой по краю были напечатаны следующие слова:


ЛИЦО, УКАЗАННОЕ В ЭТОМ ДОКУМЕНТЕ, ДЕЙСТВУЕТ ПО ПРЯМОМУ ПРИКАЗУ ТОВАРИЩА СТАЛИНА.


НЕ ДОПРАШИВАЙТЕ И НЕ ЗАДЕРЖИВАЙТЕ ЕГО.


ЕМУ РАЗРЕШЕНО НОСИТЬ ГРАЖДАНСКУЮ ОДЕЖДУ, НОСИТЬ ОРУЖИЕ, ПЕРЕВОЗИТЬ ЗАПРЕЩЕННЫЕ ПРЕДМЕТЫ, ВКЛЮЧАЯ ЯДЫ, ВЗРЫВЧАТЫЕ ВЕЩЕСТВА И ИНОСТРАННУЮ ВАЛЮТУ. ОН МОЖЕТ ПРОХОДИТЬ В ЗАПРЕТНЫЕ ЗОНЫ И МОЖЕТ РЕКВИЗИРОВАТЬ СНАРЯЖЕНИЕ ВСЕХ ТИПОВ, ВКЛЮЧАЯ ОРУЖИЕ И ТРАНСПОРТНЫЕ СРЕДСТВА.


ЕСЛИ ОН УБИТ ИЛИ РАНЕН, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ В БЮРО СПЕЦИАЛЬНЫХ ОПЕРАЦИЙ.


Хотя эта специальная вставка была официально известна как разрешение на секретные операции, чаще ее называли Теневым пропуском. С его помощью человек мог появляться и исчезать по своему желанию в дебрях правил, которые контролировали сталинское государство. Было известно о существовании менее дюжины таких Теневых проходов. Даже в рядах НКВД большинство людей никогда его не видели.


Дождь пролился на пропускную книжку, потемнев на бумаге.


Охранник прищурился, чтобы прочитать слова. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, на что он смотрит. Затем он посмотрел на пистолет в своей руке, как будто понятия не имел, как он оказался у него в руках. "Мне жаль", - пробормотал он, поспешно возвращая оружие в кобуру.


"Почему вы решили, что мы врачи?" - спросил Пеккала.


"Произошел несчастный случай", - объяснил охранник.


"Что случилось?"


Охранник пожал плечами. "Я не мог тебе сказать. Когда около получаса назад меня вызвали сюда, на гауптвахту, все, что они сказали, это то, что скоро прибудет врач и чтобы его пропустили без промедления. Что бы это ни было, я уверен, что полковник Нагорски держит ситуацию под контролем." Охранник сделал паузу. "Послушайте, вы действительно инспектор Пеккала?"


"А почему бы мне не быть?" - спросил Пеккала.


"Это просто..." Охранник неловко улыбнулся, почесывая лоб ногтем большого пальца. "Я не был уверен, что ты действительно существуешь".


"У нас есть ваше разрешение продолжать?" Спросил Пеккала.


"Конечно!" Охранник отступил назад и взмахом руки пригласил их проходить, как человек, счищающий хлебные крошки со стола.


Киров включил передачу и поехал дальше.


Несколько минут Эмка ехала по длинной прямой дороге. Объекта нигде не было видно.


"Это место действительно находится у черта на куличках", - пробормотал Киров.


Пеккала хмыкнул в знак согласия. Он прищурился на деревья, которые, казалось, склонялись над машиной, как будто ему было любопытно посмотреть, кто внутри.


Затем, впереди, они увидели, где лес был вырублен из скопления сгорбленных кирпичных зданий с плоскими крышами.


Когда они въехали в грязный двор, дверь одного из небольших зданий распахнулась, и оттуда выскочил мужчина, направляясь прямо к ним. Как и охранник, он был одет в военную форму. К тому времени, как он добрался до "Эмки", он уже запыхался.


Пеккала и Киров вышли из машины.


"Я капитан Самарин", - прохрипел человек из НКВД. У него были черные, азиатского вида волосы, тонкие губы и глубоко посаженные глаза. "Это сюда, доктор", - задыхаясь, сказал он. "Тебе понадобится твоя медицинская сумка".


"Мы не врачи", - поправил Пеккала.


Самарин был взволнован. "Я не понимаю", - сказал он им. "Тогда что у тебя здесь за дело?"


"Я инспектор Пеккала из Бюро специальных операций, а это майор Киров. Полковник Нагорски был достаточно любезен, чтобы предложить нам экскурсию по объекту."


"Боюсь, что об экскурсии не может быть и речи, инспектор, - ответил Самарин, - но я был бы рад показать вам, почему".


Самарин привел их к краю того, что на первый взгляд казалось огромным наполовину осушенным озером, заполненным большими лужами грязной воды. Посреди него, погрузившись в грязь почти по самые гусеницы, лежал один из танков Нагорски с большой белой цифрой 3, нарисованной на его боку. Двое мужчин стояли рядом с резервуаром, ссутулив плечи от дождя.


"Так это и есть Т-34", - сказал Пеккала.


"Так и есть", - подтвердил Самарин. "И это место", - он махнул рукой через море грязи, - "это то, что мы называем испытательным полигоном. Именно здесь тестируются машины."


Дождь теперь лил сильнее, барабаня по опавшим листьям в близлежащем лесу, так что воздух наполнился шипящим звуком. Тяжелый запах влажной земли висел над ними, и плотная масса облаков, похожих на глаза слепого, закатившиеся до белизны, закрыла небесный купол над ними.


"Где Нагорски?" - спросил Пеккала.


Самарин указал на людей рядом с танком.


Сгрудившиеся фигуры были слишком далеко, чтобы Пеккала мог распознать, кто из них был полковником.


Пеккала повернулся к Кирову. "Жди здесь", - сказал он. Затем, не говоря больше ни слова, он шагнул вперед и заскользил вниз по крутой насыпи. Он добрался до конца склона на спине, его одежда и руки были облеплены слизью. Коричневато-желтая слизь резко выделялась на фоне черной шерсти Пеккалы. Когда он поднялся на ноги, грязная вода полилась из его рукавов. Он сделал один шаг к резервуару, прежде чем понял, что один из его ботинок оторвался. Выдалбливая его из глины, он присел на одну ногу, как цапля, и засунул ступню обратно в ботинок, прежде чем продолжить свой путь.


После нескольких минут перехода вброд от одного затопленного кратера к другому Пеккала добрался до резервуара. Чем ближе он подходил, тем больше казалась машина, пока, наконец, он не остановился перед ней. Несмотря на то, что он был наполовину погружен в грязь, Т-34 все еще возвышался над ним.


Пеккала взглянул на двух растрепанных мужчин. Оба были так же облеплены грязью, как и он. На одном из них было то, что когда-то было белым лабораторным халатом. На другом было коричневое шерстяное пальто с меховым воротником, которое также было вымазано грязью. Но ни один из них не был Нагорски.


"Вы доктор?" - спросил мужчина в грязном лабораторном халате. У него было большое квадратное лицо с густой копной щетинистых седых волос.


Пеккала объяснил, кто он такой.


"Что ж, инспектор Пеккала, " сказал седовласый мужчина, широко разводя руками, " добро пожаловать в сумасшедший дом".


"Уже следователь", - фыркнул другой, невысокий, хрупкого вида мужчина с таким бледным лицом, что его кожа казалась перламутровой. "Вы, люди, не теряете времени даром".


"Где полковник?" - спросил Пеккала. "Он ранен?"


"Нет, инспектор", - ответил седовласый мужчина. "Полковник Нагорски мертв".


"Мертв?" - крикнул Пеккала. "Как?"


Мужчины обменялись взглядами. Они, казалось, неохотно разговаривали.


"Где он?" - требовательно спросил Пеккала. "В танке?"


Это был седовласый мужчина, который, наконец, объяснил. "Полковника Нагорски нет в танке. Полковник Нагорски под танком".


Его спутник указал на землю. "Посмотри сам".


Впервые, стоя рядом с трассой Т-34, Пеккала заметил скопление кончиков пальцев, бледные ямочки, поднимающиеся прямо над поверхностью воды. Пока его глаза пытались разглядеть что-нибудь в мутной воде, он заметил ногу, видимую только ниже колена. На конце этой конечности, которая, казалось, была частично оторвана от тела, Пеккала смог разглядеть деформированный черный ботинок. Казалось, что она разошлась по всем швам, как будто ее надевали на кого-то, чья нога была слишком велика для обуви. "Это Нагорски?" - спросил он.


"То, что от него осталось", - бесстрастно ответил седовласый мужчина.


Независимо от того, сколько раз Пеккала смотрел сверху вниз на мертвых, первый вид трупа всегда ошеломлял его. Казалось, что его разум не мог вынести бремя этого момента и поэтому раз за разом стирал его из своего мозга. В результате первоначальный шок так и не уменьшился по интенсивности.


Что поразило Пеккалу, так это не то, насколько разными выглядели мертвецы, а то, насколько похожими становились тела, независимо от того, были ли они мужчинами или женщинами, старыми или молодыми, когда жизнь покидала их. Их окружала та же ужасная тишина, те же тусклые глаза и, в конце концов, тот же пронзительно сладкий запах. Иногда ночью он просыпался от запаха мертвечины, наполнявшего его ноздри. Шатаясь, он подходил к раковине, умывал лицо и драил руки до крови, но запах все равно оставался, как будто эти трупы лежали на полу прямо у его кровати.


Пеккала присел на корточки. Протянув руку, он коснулся кончиков пальцев Нагорски, его собственная рука сформировала отражение той, что лежала под мутной водой. Образ Нагорского вернулся к нему, неистового и потеющего в комнате для допросов тюрьмы на Лубянке. Казалось, в нем было что-то нерушимое. Теперь Пеккала почувствовал, как холодная кожа мертвого полковника расходится по его руке, как будто его собственная жизнь вытекала через его поры. Он убрал руку и поднялся, заставляя себя думать о предстоящей работе. "Кто вы двое?" он спросил мужчин.


"Я профессор Ушинский", - объяснил тот, что с седыми волосами. "Я отвечаю за разработку вооружений здесь, на объекте. А это, - он указал на мужчину в коричневом пальто, - профессор Горенко."


"Я специалист по трансмиссии", - объяснил Горенко. Он держал руки в карманах. Его плечи дрожали от холода.


"Как это произошло?" - спросил Пеккала.


"Мы не уверены". Горенко попытался стереть немного грязи со своего пальто, но преуспел только в том, что размазал ее по шерсти. "Этим утром, когда мы отчитывались о работе, Нагорски сказал, что будет работать над номером 3". Костяшками пальцев, посиневшими от холода, он постучал по стенке резервуара. "Это номер 3", - сказал он.


"Полковник сказал, что будет работать сам", - добавил Ушинский.


"Это было необычно?"


"Нет", - ответил Ушинский. "Полковник часто проводил испытания самостоятельно".


"Тесты? Ты имеешь в виду, что танк еще не закончен?"


Оба мужчины покачали головами.


"На объекте имеется семь готовых машин. Каждый из них был оснащен немного отличающимися механизмами, конфигурациями двигателя и так далее. Они постоянно тестируются и сравниваются друг с другом. В конечном счете, мы стандартизируем шаблон. Затем Т-34 поступит в массовое производство. До тех пор полковник хотел сохранить все в максимально возможной тайне."


"Даже от тебя?"


"От всех, инспектор", - ответил Горенко. "Без исключения".


"В какой момент вы поняли, что что-то пошло не так?"


"Когда я вышел за пределы главного сборочного цеха". Ушинский кивнул в сторону самого большого из зданий объекта. "Мы называем это Железным домом. Там хранятся все детали для танков. Там так много металла, я удивлен, что вся конструкция не провалилась под землю. Перед тем, как выйти на улицу, я работал над механизмом конечной передачи. Одинарные прямые редукторы имеют бронированные крепления с каждой стороны хвоста ... "


Как будто он ничего не мог с собой поделать, руки Горенко поднялись к груди его пальто и снова начали соскребать грязь, въевшуюся в ткань.


"Прекратите вы это!" - крикнул Ушинский.


"Это совершенно новое пальто", - пробормотал Горенко. "Я купил его только вчера".


"Босс мертв!" Ушинский схватил Горенко за запястья и отвел его руки в сторону. "Ты не можешь вбить это в свой толстый череп?"


Оба мужчины, казалось, были в шоке. Пеккала уже много раз видел подобное поведение раньше. "Когда ты понял, что что-то пошло не так?" терпеливо спросил он, пытаясь вернуть их в нужное русло.


"Я вышел покурить свою сигарету", - сказал Ушинский.


"На фабрике не курить", - перебил Горенко.


"Я могу сделать это сам!" - крикнул Ушинский, тыча пальцем в грудь Горенко.


Горенко отшатнулся назад и чуть не потерял равновесие. "Ты не должен быть таким!" - огрызнулся он.


"И я заметил, что номер 3 наполовину утонул в грязи", - продолжил Ушинский. "Я подумал - посмотри, что полковник взял и натворил. Он похоронил машину. Я предположил, что он намеренно застрял, просто чтобы посмотреть, что произойдет. Это то, что он бы сделал. Я ждал, сможет ли он вытащить это оттуда, но потом я начал думать, что что-то могло пойти не так ".


"Что натолкнуло тебя на эту идею?" - спросил Пеккала.


"Начнем с того, что двигатель не работал. Нагорски не стал бы отключать питание двигателя при таких обстоятельствах, даже для эксперимента. Весь танк может утонуть в этой грязи. Если вода зальет моторный отсек, вся трансмиссия может выйти из строя. Даже Нагорски не стал бы так рисковать ".


"Что-нибудь еще?"


"Да. Люк башни был открыт, и лил дождь. Полковник Нагорски закрыл бы люк. И, наконец, не было никаких признаков его присутствия ".


"Что ты сделал потом?"


"Я зашел и забрал Горенко", - сказал Ушинский.


Горенко воспринял это как знак того, что он, наконец, может говорить. "Мы оба вышли посмотреть", - объяснил он.


"Сначала мы проверили внутри резервуара", - сказал Ушинский. "Он был пуст".


"Затем я заметил тело, лежащее под гусеницами", - добавил Горенко. "Мы побежали и нашли капитана Самарина, главу службы безопасности. Мы все вернулись к танку, и Самарин сказал нам оставаться здесь ".


"Ни к чему не прикасаться".


"Затем он пошел вызывать скорую".


"И с тех пор мы здесь", - сказал Горенко, прижимая руки к груди.


"Разве мы не должны вытащить его оттуда?" Ушинский уставился на руку полковника, которая, казалось, дрожала в взбаламученной ветром луже у их ног.


"Не сейчас", - ответил Пеккала. "Пока я не осмотрю местность, никакие улики не могут быть потревожены".


"Трудно думать о нем в таком ключе", - пробормотал Горенко. "В качестве доказательства" .


Пеккала знал, что придет время, когда тело Нагорски получит уважение, которого оно заслуживало. На данный момент мертвец был частью уравнения, наряду с грязью, в которой он лежал, и железом, которое оборвало его жизнь. "Если Нагорски был здесь один, " спросил Пеккала, - у вас есть какие-нибудь идеи, как он мог оказаться под машиной?"


"Мы задавали себе тот же вопрос", - сказал Ушинский.


"Это просто кажется невозможным", - вмешался Горенко.


"Ты был внутри резервуара с тех пор, как попал сюда?" - спросил Пеккала.


"Только чтобы увидеть, что он был пуст".


"Не могли бы вы показать мне отделение водителя?"


"Конечно", - ответил Горенко.


В противоположном конце танка от того места, где было придавлено тело Нагорски, Пеккала поставил ногу на одно из колес и попытался подняться на борт танка. Он потерял равновесие и со стоном разочарования упал, распластавшись, в воду. К тому времени, как он появился, Горенко обошел танк спереди и поставил ногу на крыло. "Всегда садитесь спереди, инспектор. Вот так!" Он вскарабкался на башню, открыл люк и спрыгнул внутрь.


Пеккала последовал за ним, его промокшее пальто висело у него на спине, а испорченные ботинки скользили по гладким металлическим поверхностям. Его пальцы вцепились в рукоятку, когда он перемещался от одной опоры к другой. Когда он, наконец, добрался до люка в башне, он заглянул вниз, в тесное пространство отсека.


"Сколько человек здесь помещается?"


"Пять", - ответил Горенко, глядя на него снизу вверх.


Пеккале показалось, что там не хватило места даже для него и Горенко, не говоря уже о трех других мужчинах.


"С вами все в порядке, инспектор?"


"Да. Почему?"


"Ты выглядишь немного бледной".


"Я в порядке", - соврал Пеккала.


"Ну, тогда", - сказал Горенко. "Спускайтесь, инспектор".


Пеккала тяжело вздохнул. Затем он спустился в резервуар. Первое, что он заметил, когда его глаза привыкли к полумраку, был запах новой краски, смешанный с запахом дизельного топлива. Каким бы тесным оно ни казалось сверху, внутреннее пространство казалось еще меньше теперь, когда он был внутри него. Пеккала почувствовал себя так, словно вошел в гробницу. На его лбу выступили бисеринки пота. Он боролся с клаустрофобией с детства, когда его брат Антон в шутку запер его в печи крематория, принадлежащей предприятию их отца.


"Это боевое отделение", - сказал Горенко, взгромоздившись на сиденье в дальнем правом углу. Сиденье было вмонтировано в металлическую стену и имело отдельную опору для спинки, которая оборачивалась полукругом, повторяя контуры стены. Горенко указал на такое же кресло слева от купе. "Пожалуйста", - сказал он с сердечностью человека, приглашающего кого-то в свою гостиную.


Согнувшись почти вдвое, Пеккала занял свое место на сиденье.


"Теперь вы находитесь в положении заряжающего", - объяснил Горенко. "Я там, где сидит командир". Он вытянул одну ногу и поставил пятку на стеллаж с огромными пушечными снарядами, который тянулся вдоль стены отсека. Каждая оболочка была застегнута на быстросъемную застежку.


"Вы говорите, что двигатель не работал, когда вы его нашли".


"Это верно".


"Означает ли это, что кто-то выключил его?"


"Я бы предположил, что да".


"Есть ли какой-нибудь способ проверить?"


Горенко заглянул в отделение водителя, еще меньшее пространство, расположенное прямо перед основным боевым отделением. Его глаза сузились, когда он разобрался в путанице рулевых рычагов, рычагов переключения передач и педалей. "Ах", - сказал он. "Я был неправ. Он все еще впереди. Первая передача. Должно быть, двигатель заглох."


"Значит, за рулем был кто-то другой?"


"Возможно. Но я не мог этого гарантировать. Возможно, сцепление соскользнуло, когда он был вне машины."


"Я слышал о том, что сцепления выходят из строя, - сказал Пеккала, - но никогда не включаются".


"Эти машины еще не были усовершенствованы, инспектор. Иногда они делают то, чего не должны делать ".


Инстинкты Пеккалы умоляли его убраться отсюда. Он заставил себя оставаться спокойным. "Ты видишь здесь что-нибудь еще, что выглядит неуместно?"


Горенко огляделся по сторонам. "Все так, как и должно быть".


Пеккала кивнул. Он увидел то, что ему нужно было увидеть. Теперь пришло время забрать тело Нагорски. "Ты можешь управлять этой машиной?" он спросил.


"Конечно, " ответил Горенко, " но сможет ли он выбраться из этого кратера без буксировки - это другой вопрос. Вероятно, это то, что Нагорски пытался обнаружить ".


"Ты попытаешься?"


"Конечно, инспектор. Тебе лучше подождать снаружи. Трудно сказать, что произойдет, когда я перенесу дорожки. Он может погрузиться еще глубже, и если это произойдет, этот отсек затопит. Дай мне минуту, чтобы проверить управление и убедиться, что ты стоишь на достаточном расстоянии, когда я заведу двигатель ".


Пока Горенко протискивался в крошечное отделение водителя, Пеккала выбрался из танка. Его широкие плечи больно зацепились за край башенного люка. Пеккала был рад выбраться на свежий воздух, даже если это было всего лишь для того, чтобы еще раз постоять под дождем.


Снаружи танка Ушинский попыхивал сигаретой, прикрыв ладонью горящий кончик, чтобы защитить его от ветра и дождя.


"Горенко говорит, что двигатель был включен", - сказал Пеккала, плюхаясь в грязь рядом с Ушинским.


"Значит, это не был несчастный случай".


"Возможно, и нет", - ответил Пеккала. "Были ли у Нагорски здесь враги?"


"Позвольте мне сформулировать это так, инспектор", - ответил он. "Самое сложное было бы найти здесь кого-нибудь, кто не имел бы на него зла. Этот ублюдок работал с нами, как с рабами. Наши имена даже не упоминались в отчетах о проектировании. Он присвоил себе все заслуги. Товарищ Сталин, вероятно, думает, что Нагорский построил всю эту машину сам ".


"Есть ли кто-нибудь, кто испытывал достаточно сильные чувства, чтобы желать ему смерти?"


Ушинский отмахнулся от слов, как человек, смахивающий паутину со своего лица. "Никому из нас и в голову не пришло бы причинить ему боль".


"И почему это?" - спросил Пеккала.


"Потому что, даже если нам не нравилось, как Нагорски обращался с нами, проект "Константин" стал целью нашей жизни. Без Нагорски проект никогда не был бы возможен. Я знаю, это может быть трудно понять, но то, что для вас может показаться адом, - он поднял руки, как бы охватывая Т-34 вместе с обширным и грязным бассейном его испытательного полигона, - для нас рай."


Пеккала выдохнул. "Как люди могут работать внутри этих штуковин? Что произойдет, если что-то пойдет не так? Как они могут выбраться?"


Губы Ушинского дернулись, как будто это была тема, которую он не чувствовал в безопасности обсуждать. "Вы не единственный, кто подумал об этом, инспектор. Оказавшись внутри, экипаж танка хорошо защищен, но если корпус пробит, скажем, противотанковым снарядом, выбраться крайне сложно."


"Ты не можешь это изменить? Разве вы не можете облегчить экипажу танка побег?"


"О, да. Это можно сделать, но Нагорски спроектировал Т-34 с учетом оптимальных характеристик машины. Уравнение очень простое, инспектор. Когда Т-34 функционирует, важно защитить тех, кто находится внутри. Но если машина выведена из строя в бою, ее срок службы, по сути, подходит к концу. И те, кто им управляет, больше не считаются необходимыми. Водители-испытатели уже придумали для этого название ".


"И что это такое?"


"Они называют это Красным гробом, инспектор". Голос Ушинского был заглушен танком, когда Горенко завел двигатель.


Пеккала и Ушинский отступили назад. Гусеницы завертелись, разбрызгивая слой мутной воды. Затем гусеницы обрели сцепление, и Т-34 начал ползти вверх по краям кратера. На мгновение показалось, что вся машина может заскользить назад, но затем раздался треск шестеренок, и танк, накренившись, выбрался из ямы. Когда машина достигла ровной местности, Горенко перевел двигатель в нейтральное положение, затем снова заглушил двигатель.


Облако выхлопного дыма поднялось в небо, и последовавшая за этим тишина была почти такой же оглушительной, как и звук самого двигателя.


Горенко выбрался и спрыгнул на землю, его заляпанный грязью лабораторный халат развевался за спиной, как пара сломанных крыльев. Он присоединился к Пеккале и Ушински на краю ямы. В тишине трое мужчин уставились вниз, на взбаламученную воду в желобе.


Поверхность кратера была покрыта гусиной кожей от дождевых капель, скрывавших поверхность воды. Сначала они не могли разглядеть тело. Затем, подобно призраку, появляющемуся из тумана, труп полковника Нагорски медленно выплыл в поле зрения. Дождь барабанил по его тяжелому брезентовому пальто, которое, казалось, было единственной вещью, удерживающей его тело вместе. Сломанные ноги змеями тянулись от его деформированного туловища. Из-за того, что кости были сломаны во многих местах, конечности, казалось, ходили ходуном, как будто они были отражениями его тела, а не настоящей плотью. Его руки непристойно распухли, вес гусениц вытеснил жидкости из его тела в конечности. Давление разорвало кончики его пальцев, как пару изношенных перчаток. Некоторая кривизна мягкой земли сохранила половину лица Нагорски, но остальная часть была раздавлена гусеницами.


Ушинский уставился на труп, парализованный увиденным. "Все разрушено", - сказал он. "Все, ради чего мы работали".


Горенко двинулся первым, соскользнув в кратер, чтобы забрать тело. Вода доходила ему до груди. Он поднял Нагорски на руки. Пошатываясь под тяжестью, он вернулся к краю ямы.


Пеккала схватил Горенко за плечи и помог ему выбраться.


Горенко осторожно положил тело полковника на землю.


С распростертым перед ним телом Ушинский, казалось, очнулся от своего транса. Несмотря на холод, он снял свой лабораторный халат и накинул его на Нагорски. Промокшая ткань прилипла к лицу мертвеца.


Теперь Пеккала заметил высокого мужчину, стоящего на краю испытательного полигона, наполовину скрытого завесой дождя, который заливал пространство между ними. Сначала он подумал, что это может быть Киров, но со второго взгляда понял, что мужчина был намного выше своего помощника.


"Это Максимов", - сказал Ушинский. "Шофер и телохранитель Нагорски".


"Мы называем его Т-33", - сказал Горенко.


"Почему это?" - спросил Пеккала.


"До того, как Нагорский решил построить себе танк, " объяснил Ушинский, - мы говорим, что он построил себе "Максимов"".


Как раз в этот момент, откуда-то из серых зданий объекта, они услышали крик.


Капитан Самарин подбежал к краю испытательного полигона.


Киров был совсем рядом с ним. Он крикнул Пеккале, но его слова потонули в дожде.


Так же внезапно, как и появились, Самарин и Киров исчезли из поля зрения, за ними последовал Максимов.


"Что, черт возьми, сейчас произошло?" - пробормотал Ушинский.


Пеккала не ответил. Он уже двинулся по грязи, направляясь к объекту. По пути он по колено увязал в водяных кратерах, а однажды потерял равновесие и споткнулся, раскинув руки под поверхностью. На мгновение показалось, что он может больше не появиться, но затем он поднялся, задыхаясь, волосы слиплись от ила, грязь растеклась по его лицу, как у существа, вызванного к жизни какой-то химической реакцией в грязи. Вскарабкавшись по склону, он остановился, чтобы перевести дыхание на краю испытательного полигона. Он оглянулся в сторону резервуара и увидел двух ученых возле изуродованного тела Нагорски, как будто они не знали, куда еще идти. Они напомнили Пеккале кавалерийских лошадей, стоящих на поле боя рядом со своими павшими всадниками.


Он догнал Кирова и остальных на дороге, которая вела из объекта.


"Я кое-кого видел", - объяснил Самарин. "Прячусь в одном из зданий снабжения, где они хранят запасные части для транспортных средств. Я выгнал его на дорогу. Затем он просто исчез ".


"Где остальные охранники?" - спросил Пеккала.


"У ворот стоит один из них. Ты видел его, когда вошел. Здесь всего четверо других, и они охраняют здания. Таков протокол, введенный полковником Нагорски. В случае чрезвычайной ситуации все здания запираются и охраняются."


"Если эта работа так важна, почему вас так мало, охраняющих это место?"


"Это не ювелирный магазин, инспектор", - защищаясь, ответил Самарин. "Вещи, которые мы здесь охраняем, размером с дом и весят примерно столько же. Вы не можете просто положить его в карман и сбежать с ним. Полковник Нагорски мог бы послать сотню человек патрулировать это место, если бы захотел, но он сказал, что они ему не нужны. Полковника беспокоило то, что кто-то может сбежать с планами этих изобретений. Из-за этого, чем меньше людей бродит по этому объекту, тем лучше. Вот как он это видел ".


"Хорошо, " сказал Пеккала, " здания запечатаны. Какие еще шаги были предприняты?"


"Я позвонил в штаб-квартиру НКВД в Москве и попросил помощи. Как только я подтвердил, что полковник Нагорски был убит, они сказали, что направят отделение солдат. После того, как я отправил вас на испытательный полигон, я получил звонок о том, что врачей перехватили и приказали возвращаться в Москву. Солдаты скоро будут здесь, но пока здесь только мы. Вот почему я взял этих двоих." Он указал на Кирова и Максимова. "Мне нужна вся помощь, которую я могу получить".


Пеккала повернулся к Максимову, готовый представиться. "Я-" - начал он.


"Я знаю, кто ты", - перебил Максимов. Голос телохранителя был глубоко звучным, как будто он исходил не изо рта, а вибрациями через его массивную грудь. Разговаривая с Пеккалой, он снял кепку, обнажив чисто выбритую голову и широкий лоб, который выглядел таким же твердым, как броня танка Нагорски.


"Этот человек, которого ты видел", - начал Пеккала, поворачиваясь обратно к Самарину. Ему было любопытно, почему они решили не преследовать его.


"Он ушел в лес, " сказал Самарин, " но он там долго не протянет".


"Почему бы и нет?"


"Ловушки", - ответил Самарин. "Во время строительства объекта полковник Нагорски исчезал в тех лесах почти каждый день. Никому не разрешалось следовать за ним. Он притащил деревянные рейки, металлические трубы, мотки проволоки, лопаты, ящики, прибитые гвоздями, чтобы никто не мог увидеть, что в них. Никто не знает, сколько ловушек он построил. Десятки. Может быть, сотни. Или какого именно рода ловушки. И где они находятся - этого тоже никто не знает, кроме полковника Нагорски."


"Зачем идти на все эти неприятности?" - спросил Киров. "Конечно-"


"Вы не знали полковника Нагорского", - перебил Самарин.


"Неужели нет карты, где были расставлены эти ловушки?" Спросил Пеккала.


"Ничего подобного я никогда не видел", - ответил Самарин. "Нагорски вбил маленькие цветные диски в некоторые деревья. Некоторые из них синие, другие красные или желтые. Что они означают, если они вообще что-то значат, знает только Нагорски ".


Вглядываясь в глубину леса, Пеккала смог разглядеть несколько цветных дисков, мерцающих, как глаза, из тени.


Звук заставил их повернуть головы - или, скорее, серия приглушенных глухих звуков, где-то затерянных среди деревьев.


"Там!" - крикнул Самарин, вытаскивая револьвер.


Что-то бежало по лесу.


Фигура двигалась так быстро, что сначала Пеккала подумал, что это, должно быть, какое-то животное. Ни один человек не мог двигаться так быстро, подумал он. Фигура появлялась и исчезала, скача, как олень, сквозь заросли ежевики, которые росли между деревьями. Затем, когда оно прыгнуло через поляну, Пеккала понял, что это был человек.


В этот момент что-то оборвалось внутри него. Пеккала знал, что если они не поймают его сейчас, они никогда не найдут его в этой глуши. Он не забыл о ловушках Нагорски, но в нем проснулся какой-то инстинкт, пересиливший мысли о собственной безопасности. Не сказав ни слова остальным, Пеккала побежал через лес.


"Подождите!" - закричал Самарин.


Пеккала мчался среди деревьев, на бегу вытаскивая пистолет.


"Ты что, совсем с ума сошел?" - крикнул Самарин.


Киров тоже присоединился к погоне, преодолевая заросли, пытаясь догнать Пеккалу.


"Это безумие!" - взревел Самарин. Затем, с криком, он бросился за ними.


Ежевика цеплялась за их ноги, когда трое мужчин мчались сквозь умирающий свет.


"Вот он!" - крикнул Самарин.


Легкие Пеккалы горели. Вес пальто висел у него на плечах и натягивался на бедра.


Теперь Самарин обогнал его, набирая скорость по мере того, как он догонял бегущего человека. Затем, внезапно, он резко остановился, предупреждающе подняв руку.


Едва успев избежать столкновения с Самариным, Пеккала успел остановиться. Он согнулся пополам, положив руки на колени, его горло саднило, когда он пытался вдохнуть.


Самарин молча указал на проволоку, натянутую поперек тропинки. Она прошла сквозь изогнутый гвоздь, который был вбит в ствол ближайшего пня. Оттуда проволока тянулась вверх сквозь листья дерева рядом с тропинкой, пока, наконец, напряженные глаза Пеккалы не смогли разглядеть, где она обвивалась вокруг рукоятки гранаты 33-го типа, привязанной нитками сухой травы к ветке прямо над их головами. Один рывок за проволоку обрушил бы его вниз. Это движение приводило в действие гранату, поскольку тип 33 - похожие на железные банки из-под супа, прикрепленные к короткому стержню и обернутые осколочной гильзой с сеткой - обычно приводились в действие движением подбрасывания их в воздух.


"Мы продолжим преследовать его, " прохрипел Самарин, наклоняясь, чтобы развязать бечевку, " как только я обезврежу эту штуку".


Когда Пеккала двинулся вперед, он еще раз взглянул на гранату. Именно тогда он заметил, что крышка затвора в верхней части гранаты, в которой должен был находиться детонатор в форме сигареты, была пуста. Мысль о том, что это могло быть каким-то образом сделано намеренно, только наполовину родилась в его голове, когда он услышал громкий шорох в ветвях над ним.


У него было достаточно времени, чтобы повернуть голову и посмотреть на Самарина.


Их глаза встретились.


Перед Пеккалой мелькнула фигура. Скорость удара холодом коснулась его щеки. Затем раздался глухой и тяжелый удар. Листья мерцали вокруг него.


Пеккала не двигался, парализованный близостью того, что пронеслось мимо него, но теперь он заставил себя повернуться.


На первый взгляд казалось, что Самарин присел на корточки у пня. Его руки были раскинуты в стороны, как будто для удержания равновесия. Какая-то фигура, какое-то переплетение земли, дерева и побитой непогодой стали, скрывала его тело.


Пеккале потребовалось мгновение, чтобы понять, что этот объект был железной трубой. Он был распилен по диагонали так, что конец был похож на иглу огромного шприца. Затем труба была привязана лианами к стволу согнутого молодого дерева; вес ноги Самарина ослабил ее.


Граната была всего лишь отвлекающим маневром, отвлекающим их внимание от реальной опасности, скрытой в листьях.


Заточенная трубка попала Самарину прямо в грудь. Его сила отбросила его обратно к пню. Гнилое дерево взорвалось, и теперь с этого пыльного трона в беспорядке посыпались полчища блестящих черных муравьев, уховерток с клешневидными хвостами и мокриц. Насекомые роились на плечах Самарина, лихорадочно мигрируя вниз по его рукам и наружу по дорожкам между пальцами.


Самарин был все еще жив. Он смотрел прямо перед собой с выражением смирения на лице. Затем что-то случилось с его глазами. Они стали похожи на кошачьи. И внезапно он был мертв.


Сквозь рваные облака лучи солнечного света пробивались сквозь деревья, так что сам воздух казался расплавленной медью. Дождь прекратился.


"Где, черт возьми, Максимов?" - спросил Киров. "Почему он не помог?"


"Теперь слишком поздно", - ответил Пеккала. "Кем бы ни был этот человек, мы потеряли его". Когда он еще раз посмотрел на место, где исчез человек, ему пришло в голову, что они, возможно, преследовали вовсе не человека, а что-то сверхъестественное, существо, которое могло парить над землей, не обращая внимания на ловушки, притягивая к себе миллионы переплетенных ветвей деревьев, чтобы исчезнуть в воздухе.


Двое мужчин подошли к Самарину.


Не было никакого мягкого способа высвободить его. Пеккала уперся ботинком в плечо мертвеца и вырвал прут из его груди.


Киров и Пеккала вместе вынесли тело Самарина обратно на дорогу. Там они нашли Максимова, ожидающего именно там, где они его оставили.


Максимов уставился на тело Самарина. Затем он поднял голову и посмотрел Пеккале в глаза, но тот не сказал ни слова.


Киров не смог сдержать своего гнева. Он подошел к Максимову, так что двое мужчин были на расстоянии вытянутой руки друг от друга. "Почему ты не помог нам?" он был в ярости.


"Я знаю, что там, в тех лесах", - ответил Максимов. Его голос не выдавал никаких эмоций.


"Он знал!" Киров указал на тело капитана Самарина. "Он знал и все равно пошел с нами".


Голова Максимова медленно поворачивалась, пока он не посмотрел на труп Самарина. "Да, он это сделал".


"Что с тобой такое?" - заорал Киров. "Ты боялся рискнуть?"


При этом оскорблении Максимов, казалось, вздрогнул, как будто земля задрожала у него под ногами. "Есть лучшие способы послужить своей стране, товарищ комиссар, чем расставаться с жизнью при первой возможности".


"Вы можете уладить это позже", - сказал Пеккала. "Прямо сейчас, у нас есть компания".


По дороге ехал армейский грузовик с номерными знаками НКВД. Брезентовые чехлы были задраены. Проезжая мимо, водитель выглянул в боковое окно, заметил Самарина, затем повернулся, чтобы что-то сказать кому-то на пассажирском сиденье.


Грузовик остановился перед зданием. Вооруженные люди в синих и красных фуражках войск безопасности НКВД спрыгнули на грязную землю и заняли позиции вокруг зданий.


Офицер вышел из кабины грузовика. Только когда офицер направился к ним, Пеккала понял, что это женщина, поскольку на ней была та же одежда и кепки, что и на мужчинах, скрывающие изгиб ее бедер и груди.


Женщина остановилась перед ними, рассматривая грязный беспорядок на их одежде. Она была среднего роста, с круглым лицом и большими зелеными глазами. "Я комиссар внутренних дел НКВД майор Лысенкова".


Пеккала слышал об этой женщине. Она была известна своей работой в НКВД, за что большинство ее коллег презирали ее. Комиссару Лысенковой выпала незавидная задача по расследованию преступлений в ее собственном подразделении. За последние два года более тридцати сотрудников НКВД пошли на смерть после того, как были осуждены за преступления, расследованные Лысенковой. В сплоченных рядах НКВД Пеккала никогда не слышала о себе ни одного доброго слова. До него даже дошел слух, что она донесла на своих родителей властям, и в результате вся ее семья оказалась в Сибири.


Учитывая репутацию, которая предшествовала ей, Пеккала была удивлена тем, как Лысенкова появилась лично. Ее жесткая репутация, казалось, не соответствовала мягким чертам ее лица, а одежда, которую она носила, была бы ему мала к тому времени, когда ему исполнилось двенадцать лет.


"Кто из вас Пеккала?" - спросила она.


"Я". Пеккала почувствовал на себе пристальный взгляд ее светящихся зеленых глаз.


"Что здесь произошло?" потребовала Лысенкова, ткнув пальцем в сторону трупа Самарина.


Пеккала объяснил.


"И вам не удалось поймать этого человека?"


"Это верно".


"Мне любопытно знать", - продолжила она, - "как вам удалось прибыть на место преступления раньше меня, инспектор".


"Когда мы отправились в это место, " ответил Пеккала, " преступление еще не было совершено. Но теперь, когда вы здесь, комиссар Лысенкова, я был бы признателен за любую помощь, которую вы можете нам оказать ".


Зеленые глаза моргнули, глядя на него. "Вы, кажется, сбиты с толку, инспектор, тем, кто отвечает за это расследование. Этот объект находится под контролем НКВД ".


"Очень хорошо", - сказал Пеккала. "Что ты собираешься делать теперь?"


"Я сама осмотрю тело полковника Нагорски, " ответила Лысенкова, - чтобы посмотреть, смогу ли я определить точные обстоятельства его смерти. Тем временем я отправлю стражников патрулировать главную дорогу, на случай, если этот беглец проберется через лес."


"А как насчет семьи Нагорски?" - спросил Пеккала.


"Его жена и сын живут здесь, на территории комплекса", - сказал Максимов.


"Они знают, что произошло?" Спросила Лысенкова.


"Пока нет", - ответил телохранитель. "В доме нет телефона, и никто не выходил оттуда с момента аварии".


"Я сообщу им новости", - сказал Пеккала, но даже когда он говорил, он задавался вопросом, где он найдет нужные слова. Его ремеслом были мертвецы и те, кто привел их в это место, а не те, кому пришлось продолжать жить после такой катастрофы.


Лысенкова на мгновение задумалась над этим. "Хорошо", - ответила она. "И доложи мне, когда закончишь. Но сначала, - она кивнула в сторону Самарина, - ты можешь похоронить это."


"Здесь?" Киров уставился на нее. "Сейчас?"


"Это секретный объект", - ответила она. "Все, что здесь происходит, засекречено, включая тех, кто здесь работает и кто имеет несчастье умереть в этом месте. Вы когда-нибудь слышали о Беломорканале, майор?"


"Конечно", - ответил Киров.


Канал, предназначенный для соединения Белого и Балтийского морей протяженностью более двухсот километров, был прорыт в начале 1930-х годов почти полностью рабочими-каторжниками, использующими примитивные инструменты в одних из самых суровых условий на земле. Погибли тысячи. В конце концов, канал оказался слишком узким для грузовых судов, для перевозки которых он был спроектирован.


"Ты знаешь, что они сделали с заключенными, которые погибли на том проекте?" Не дожидаясь ответа, Лысенкова продолжила. "Их трупы были погружены во влажный цемент, из которого состояли стены канала. Вот что происходит с секретами в этой стране, майор. Их хоронят. Так что делай, как я тебе говорю, и спрячь его под землю ".


"Где?" - спросил Киров, все еще не в силах поверить в то, что он слышал.


"Здесь, на дороге, мне все равно, " отрезала Лысенкова, " но где бы это ни было, сделай это сейчас". Затем она развернулась на каблуках и ушла от них.


"Я полагаю, слухи о ней правдивы", - сказал Киров, наблюдая за Лысенковой, пока она шла обратно к грузовику.


Максимов отвернул голову и сплюнул.


"Почему вы не присвоили ей звание, инспектор?" Киров спросил Пеккалу.


"У меня плохое предчувствие по этому поводу", - ответил Пеккала. "Тот факт, что она вообще здесь, означает, что происходит нечто большее, чем мы предполагаем. А пока давайте просто посмотрим, куда она нас приведет ". Он повернулся к Максимову. "Ты можешь отвести меня к жене Нагорски?"


Максимов кивнул. "Сначала мы похороним Самарина, а потом я отведу тебя туда".


Трое мужчин отнесли тело на небольшое расстояние в лес. Не имея лопаты, они использовали свои руки, чтобы выкопать могилу в мягкой, темной земле. На расстоянии половины вытянутой руки от поверхности яма заполнена черной жидкостью, просачивающейся из торфяной почвы. У них не было выбора, кроме как положить туда Самарина, скрестив руки на груди, как будто для того, чтобы скрыть туннель через его сердце. Черная вода поглотила его. Затем они набили губчатой землей его тело. Когда это было сделано, и они поднялись на ноги, выковыривая грязь из-под ногтей, едва виднелись следы, указывающие на то, что здесь только что похоронили человека.


Когда Максимов ушел за своей машиной, Киров повернулся к Пеккале. "Почему бы нам не начать с ареста этого ублюдка?"


"Арестовать его?" - спросил Пеккала. "По каким обвинениям?"


"Я не знаю!" - пролепетал Киров. "А как насчет трусости?"


"Кажется, ты очень быстро составила о нем свое мнение".


"Иногда все, что требуется, - это мгновение", - настаивал Киров. "Знаешь, я видел его раньше. Он сидел за столиком в тот день, когда я зашел в ресторан Чичерина, чтобы найти Нагорского. Мне не понравился его вид тогда, и он нравится мне еще меньше сейчас ".


"Ты остановился, чтобы подумать, что, возможно, он был прав?"


"Прав в чем?"


"О том, чтобы не убегать в те леса. В конце концов, почему ты сбежал?"


Киров нахмурился, сбитый с толку. "Я бежал, потому что вы бежали, инспектор".


"А ты знаешь, почему я сбежал, " спросил Пеккала, " несмотря на предупреждение Самарина?"


"Нет, " пожал плечами Киров, " полагаю, что нет".


"Я тоже", - ответил Пеккала. "Так что это просто удача, что мы стоим здесь, а не лежим в земле".


Машина Максимова появилась из-за одного из зданий и направилась к ним.


"Мне нужно, чтобы ты присматривал за Лысенковой", - сказал Пеккала Кирову. "Что бы ты ни узнал, пока держи это при себе. И держи себя в руках тоже".


"Этого, " пробормотал молодой майор, " я не могу вам обещать".


С ПЕККАЛОЙ НА ПЕРЕДНЕМ ПАССАЖИРСКОМ СИДЕНЬЕ МАКСИМОВ ехал по узкой дороге, ведущей прочь от унылого объекта.


"Мне жаль моего помощника", - сказал Пеккала. "Иногда он делает вещи, не подумав".


"Мне кажется, " ответил Максимов, " что он не единственный. Но если вас беспокоят мои чувства, товарищ инспектор, вы можете избавить себя от лишних хлопот."


"Откуда ты, Максимов?"


"Я жил во многих местах. Я ниоткуда не родом."


"А чем вы занимались до революции?"


"То же, что и вы, инспектор. Я сам зарабатывал на жизнь. Мне удалось выжить".


Пеккала изучал размытые очертания деревьев, мелькающих мимо. "Это два вопроса, которых ты избежал".


Максимов ударил по тормозам. Шины сцепились и их занесло. На мгновение показалось, что они вот-вот окажутся в канаве, но они остановились как раз перед тем, как машина съехала с дороги. Максимов заглушил двигатель. "Если тебе не нравится, что я избегаю твоих вопросов, может, тебе стоит перестать их задавать".


"Задавать вопросы - это моя работа, - сказал Пеккала, - и рано или поздно тебе придется на них ответить".


Максимов впился взглядом в Пеккалу, но по прошествии секунд гнев из его глаз исчез. "Мне жаль", - сказал он наконец. "Единственная причина, по которой я продержался так долго, это то, что держал рот на замке. От старых привычек трудно избавиться, инспектор."


"Выживание было трудным для всех нас", - сказал Пеккала.


"Это не то, что я слышал о тебе. Люди говорят, что ты прожил очаровательную жизнь ".


"Это всего лишь истории, Максимов".


"Неужели они? Я только что видел, как ты вышел из того леса без единой царапины."


"Я был не единственным".


"Я уверен, что капитана Самарина это успокоило бы, если бы он был все еще жив. Знаешь, когда я был ребенком, я слышал, что если русский уходит в лес, он теряется. Но когда финн входит в лес, - он соединил кончики пальцев вместе, а затем позволил им разойтись, как кто-то выпускает голубя, " он просто исчезает.


"Как я тебе и говорил. Просто истории".


"Нет, инспектор", - ответил он. "Дело не только в этом. Я видел это своими глазами ".


"Что ты видел?" - спросил Пеккала.


"Я был там, в тот день на Невском проспекте, где, я точно знаю, ты должен был умереть".


Это был летний вечер. Пеккала провел день, пытаясь найти подарок на день рождения для Ильи, бродя взад и вперед по галерее магазинов в Пассаже - коридору со стеклянной крышей, вдоль которого выстроились ряды дорогих ювелиров, портных и продавцов антиквариата .


В течение нескольких часов он расхаживал взад-вперед перед витринами "Пассажа", собирая силы, чтобы войти в тесные магазины, где, как он знал, на него немедленно набросятся продавцы.


Три раза он покидал пассаж и бежал через Невский проспект к огромному продуктовому рынку, известному как Гостиный двор. Полы были усыпаны опилками, увядшими капустными листьями и выброшенными товарными квитанциями, нацарапанными на дешевой серой бумаге. Грузовики подъезжали к широкой, вымощенной булыжником площадке доставки, и носильщики в синих туниках с серебряными пуговицами, их руки были перевязаны лоскутками ткани для защиты от занозистых деревянных ящиков, разгружали овощи и фрукты.


В огромном, холодном, гулком зале Гостиного двора, окруженный продавцами, нараспев перечисляющими свои товары, и тихим шорохом шагов, шаркающих по опилкам, Пеккала сидел на бочке в кафе, часто посещаемом носильщиками, потягивал чай и чувствовал, как его сердце расслабляется после духоты Пассажа .


Последний поезд на Царское Село отправлялся через полчаса. Зная, что он не может вернуться домой с пустыми руками, он собрался с духом для еще одной поездки в Пассаж. Сейчас или никогда, подумал Пеккала .


Минуту спустя, выходя из зала, он заметил мужчину, стоящего у одной из колонн на выходе. Мужчина наблюдал за ним и пытался не делать это очевидным. Но Пеккала всегда мог сказать, когда за ним наблюдали, даже если он не мог видеть, кто за ним наблюдал. Он ощущал это как помехи в воздухе .


Пеккала взглянул на мужчину, когда тот проходил мимо, отметив одежду незнакомца - шерстяное пальто длиной до колен, серое, как перья голубя, вышедшая из моды шляпа-хомбург, закругленная наверху и с овальными полями, которые прикрывали его глаза, так что Пеккала не мог их видеть. У него были впечатляющие усы, которые росли до линии подбородка, и маленький, нервный рот .


Но Пеккала был слишком занят подарком Ильи на день рождения, чтобы думать об этом еще больше .


Снаружи вечернее небо, которое в это время года не темнело до полуночи, мерцало, как раковина морского ушка .


Он почти дошел до выхода, когда почувствовал, как что-то толкнуло его в спину .


Пеккала резко обернулся .


Там стоял мужчина в шляпе-хомбурге. В правой руке он держал пистолет. Это был плохо сделанный автоматический пистолет типа, произведенного в Болгарии, который часто обнаруживали на местах преступлений, поскольку его было дешево и легко приобрести на черном рынке .


"Ты тот, за кого я тебя принимаю?" - спросил мужчина.


Прежде чем Пеккала смог придумать ответ, он услышал громкие хлопки .


Из ствола пистолета вырвались искры. Воздух затуманился от дыма .


Пеккала понял, что в него, должно быть, стреляли, но он не почувствовал ни удара пули, ни жгучей боли, которая, как он знал, быстро сменится онемением, распространяющимся по всему телу. Удивительно, но он вообще ничего не почувствовал .


Мужчина пристально смотрел на него .


Только тогда Пеккала заметил, что все вокруг него замерло. Повсюду были люди - носильщики, покупатели с авоськами, продавцы за своими баррикадами из ярких продуктов. И все они уставились на него .


"Почему?" он спросил мужчину .


Ответа не последовало. Выражение ужаса появилось на лице мужчины. Он приставил пистолет к собственному виску и нажал на спусковой крючок .


Звук выстрела все еще звенел в ушах Пеккалы, когда мужчина рухнул в кучу опилок .


Затем, там, где всего несколько секунд назад была тишина, его окружила стена шума. Он услышал гортанные крики охваченных паникой людей, выкрикивающих бесполезные команды. Женщина схватила его за плечи. "Это Пеккала!" - взвизгнула она. "Они убили Изумрудный Глаз!"


Пеккала осторожно начал расстегивать пальто. Процесс расстегивания пуговиц внезапно показался незнакомым, как будто он делал это впервые. Он распахнул сюртук, затем жилет и, наконец, рубашку. Он приготовился к виду раны, ужасающей белизны проколотой плоти, пульсирующему потоку крови из разрыва артерии. Но кожа была гладкой и неповрежденной. Не веря своим глазам, Пеккала провел руками по груди, уверенный, что рана должна быть там .


"Он не ранен!" - крикнул носильщик. "Пуля даже не задела его!"


"Но я видела это!" - закричала женщина, схватившая Пеккалу за плечи.


"Он никак не мог промахнуться!" - сказал носильщик.


"Возможно, пистолет не работал!" - сказал другой мужчина, торговец рыбой в фартуке, забрызганном кишками и чешуей. Он наклонился и поднял оружие .


"Конечно, это работает!" Носильщик указал на мертвеца. "Вот доказательство!"


Вокруг головы трупа вырос ореол крови. Рядом с ним лежала перевернутая шляпа, похожая на птичье гнездо, сбитое с дерева. Взгляд Пеккалы остановился на крошечном шелковом бантике, которым были скреплены два конца кожаной спортивной ленты .


"Позвольте мне взглянуть на это ..." Носильщик попытался отобрать пистолет у торговца рыбой.


"Будь осторожен!" - рявкнул рыботорговец.


Как только их пальцы сомкнулись на пистолете, он выстрелил. Пуля угодила в пирамиду из картофеля .


Двое мужчин вскрикнули и выронили оружие .


"Хватит!" - прорычал Пеккала.


Они уставились на него выпученными глазами, как будто он был ожившей статуей .


Пеккала поднял пистолет и положил его в карман. "Иди, найди мне полицию", - тихо сказал он.


Двое мужчин, освободившись от его леденящего взгляда, разбежались .


Позже той ночью, явившись с докладом в петроградскую полицию, Пеккала оказался в кабинете царя .


Царь сидел за своим столом. Он весь вечер просматривал бумаги, читая при свете свечи, вставленной в бронзовый подсвечник в форме квакающей лягушки. Он настоял на том, чтобы прочитать все официальные документы самому и использовал синий карандаш, чтобы делать пометки на полях. Это замедляло процесс, с помощью которого можно было решать любые государственные вопросы, но царь предпочитал заниматься этими делами лично. Теперь он отложил свои документы. Он поставил локти на стол и опустил подбородок на сложенные руки. Своими мягкими голубыми глазами царь посмотрел на Пеккалу. "Ты уверен, что с тобой все в порядке?"


"Да, ваше величество", - ответил Пеккала.


"Ну, я не такой, я не против сказать тебе", - ответил Царь. "Что, черт возьми, произошло, Пеккала? Я слышал, какой-то безумец выстрелил тебе в грудь, но пуля растворилась в воздухе. Полиция проверила пистолет. В их отчете указано, что он функционирует идеально. Вся Москва говорит об этом. Вы бы слышали, какую нелепость они несут. Они верят, что ты сверхъестественный. К завтрашнему дню это будет по всей стране. Есть идеи, кто был этот человек? Или почему он пытался убить тебя?"


"Нет, ваше величество. При нем не было никаких документов. На его теле не было никаких отличительных знаков, ни татуировок, ни шрамов, ни родинок. С его одежды были сняты все этикетки. Он также не соответствует описанию никого, кого в настоящее время разыскивает полиция. Вероятно, мы никогда не узнаем, кем он был, или почему он пытался убить меня ".


"Я боялся, что ты собираешься это сказать", - сказал Царь. Он откинулся на спинку стула, позволяя своим глазам блуждать по золотым корешкам книг на его полках. "Итак, у нас вообще нет ответов".


"У нас действительно есть один", - ответил Пеккала, кладя что-то на стол перед Царем - смятый серый комочек размером с яйцо малиновки .


Царь поднял его. "Что это? Ощущается тяжесть."


"Веди". Пламя свечи задрожало. Струйка расплавленного воска влилась в открытый рот лягушки .


"Это та самая пуля?" Он изучал его, прищурив один глаз, как ювелир, изучающий бриллиант .


"Две пули слились воедино", - ответил Пеккала.


"Двое? И где ты их взял?"


"Я снял их с черепа мертвеца".


Царь бросил пули обратно на стол. "Ты мог бы сказать мне это раньше". Он достал носовой платок и вытер пальцы .


"Пока полиция осматривала пистолет, " объяснил Пеккала, " я решил осмотреть тело. Неисправность была не в пистолете, ваше величество. Это была пуля".


"Я не понимаю". Царь нахмурился. "Как происходит сбой пули?"


"Пуля, которую он выпустил в меня, содержала неправильное количество пороха. Оружие было низкого качества, как и боеприпасы, которые к нему прилагались. Когда пистолет разрядился, патрон вылетел, но это лишь загнало пулю в ствол, где она застряла. Затем, когда он в следующий раз нажал на спусковой крючок, вторая пуля попала в первую ..."


"И обе пули попали ему в голову одновременно".


"Именно".


"Между тем, мир думает, что ты какой-то колдун". Царь провел пальцами по бороде. "Вы сообщили полиции об этом вашем открытии?"


К тому времени, когда я закончил свое расследование, было уже поздно. Я первым делом проинформирую петроградского начальника утром. Затем он сможет сделать объявление для общественности ".


"Сейчас, Пеккала". Царь положил кончики пальцев на рабочий стол, как человек, собирающийся начать играть на пианино. "Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня".


"И что это такое, ваше величество?"


"Ничего".


"Прошу прощения?"


"Я хочу, чтобы ты ничего не делал". Он указал на дверь, за которой лежали бескрайние просторы России. "Пусть они верят в то, во что хотят верить".


"Что пуля исчезла?"


Царь поднял кусок свинца и опустил его в карман своего жилета. "Оно исчезло", - сказал он.


"ТЫ БЫЛ ТАМ?" - СПРОСИЛ ПЕККАЛА.


"Я случайно проходил через рыночную площадь", - ответил Максимов. "Я видел все это. Мне всегда было интересно, как тебе удалось выжить."


"Позже, - ответил Пеккала, - когда вы ответите на некоторые из моих вопросов, возможно, я смогу ответить на некоторые из ваших".


Коттедж, принадлежащий Нагорски, был того типа, который известен как дача. Построенный в традиционном стиле, с соломенной крышей и окнами со ставнями, он явно находился здесь на много лет дольше, чем само заведение. Расположенная на краю небольшого озера, дача была единственным зданием в поле зрения. За исключением поляны вокруг самого коттеджа, густой лес спускался к кромке воды.


Здесь было тихо и умиротворяюще. Теперь, когда облака рассеялись, поверхность озера мягко светилась в заходящем солнечном свете. На воде мужчина сидел в гребной лодке. В правой руке он держал удочку. Его рука мягко помахала взад-вперед. Длинная леска, отливающая серебром в лучах заката, тянулась от кончика удилища, загибаясь назад и снова вытягиваясь, пока пятнышко мухи не коснулось поверхности озера. Вокруг мужчины кружились крошечные насекомые, как пузырьки в шампанском.


Пеккала был настолько сосредоточен на этом изображении, что не заметил женщину, вышедшую из задней части дома, пока она не встала перед ним.


Женщина выглядела очень красивой, но уставшей. Вокруг нее витала атмосфера тихого отчаяния. Тугие завитки колыхались на ее коротких темных волосах. У нее был маленький подбородок, а глаза такие темные, что чернота радужки, казалось, залила зрачки.


Не обращая внимания на Пеккалу, женщина повернулась к Максимову, который выходил из машины. "Кто этот мужчина, " спросила она, " и почему он такой отвратительно грязный, а также одет как гробовщик?"


"Это инспектор Пеккала", - ответил Максимов, - "из Бюро специальных операций".


"Пеккала", - эхом повторила она. "О, да". Темные глаза прошлись по его лицу. "Вы арестовали моего мужа во время обеда".


"Задержан", - ответил Пеккала. "Не арестован".


"Я думал, что все прояснилось".


"Так и было, миссис Нагорски".


"Так почему ты здесь?" Она выплюнула эти слова, как будто ее рот был набит осколками стекла.


Пеккала мог сказать, что часть ее уже знала. Это было так, как будто она ожидала этой новости не только сегодня, но и в течение очень долгого времени.


"Он мертв, не так ли?" - хрипло спросила она.


Пеккала кивнул.


Максимов потянулся, чтобы положить руку ей на плечо.


Она сердито отмахнулась от его прикосновения. Затем ее рука взлетела назад, ударив Максимова по лицу. "Ты должен был позаботиться о нем!" - взвизгнула она, поднимая кулаки и сильно ударяя ими по его груди со звуком, похожим на приглушенный барабанный бой.


Максимов отшатнулся, слишком ошеломленный ее яростью, чтобы сопротивляться.


"Это была твоя работа!" - крикнула она. "Он принял тебя. Он дал тебе шанс, когда никто другой не дал бы. И теперь это! Вот как ты ему отплатил?"


"Миссис Нагорский, " прошептал Максимов, - я сделал для него все, что мог."


Миссис Нагорски уставилась на большого мужчину так, как будто она даже не знала, кто он такой. "Если бы ты сделал все, - усмехнулась она, " мой муж был бы все еще жив".


Фигура в лодке повернула голову, чтобы посмотреть, откуда доносились крики.


Теперь Пеккала мог видеть, что это был молодой человек, и он знал, что это, должно быть, сын Нагорских, Константин.


Молодой человек смотал леску, отложил удочку в сторону и взялся за весла. Он медленно продвигался к берегу, весла поскрипывали на медных поперечных рычагах уключин, вода стекала с лопастей весел, как струйка ртути.


Миссис Нагорски повернулась и пошла обратно к даче. Поднимаясь на первую ступеньку крыльца, она споткнулась. Одна рука вытянулась, чтобы опереться о доски. Ее руки дрожали. Она опустилась на ступеньки.


К тому времени Пеккала догнал ее.


Она взглянула на него, затем снова отвела взгляд. "Я всегда говорил, что этот проект уничтожит его, так или иначе. Я должна увидеть своего мужа ".


"Я бы этого не советовал", - ответил Пеккала.


"Я увижу его, инспектор. Немедленно."


Услышав решимость в голосе вдовы, Пеккала понял, что нет смысла пытаться разубедить ее.


Гребная лодка ударилась о берег. Мальчик взялся за весла с бессознательной точностью птицы, складывающей крылья, затем вышел из покачивающейся лодки. Константин был на голову выше своей матери, с ее темными глазами и растрепанными волосами, которые нужно было вымыть. Его плотные парусиновые брюки были залатаны на коленях и выглядели так, как будто принадлежали кому-то другому до того, как перешли к нему. На нем был свитер с дырками на локтях, а его босые ноги были усеяны укусами насекомых, хотя он, казалось, их не замечал.


Константин переводил взгляд с лица на лицо, ожидая, что кто-нибудь объяснит.


Именно Максимов направился к нему. Он обнял мальчика, говоря слишком тихим голосом, чтобы кто-нибудь другой мог услышать.


Лицо Константина побледнело. Казалось, он смотрел на что-то, чего никто другой не мог видеть, как будто призрак его отца стоял прямо перед ним.


Пеккала наблюдал за этим, чувствуя, как тяжесть ложится на сердце, как у человека, чья кровь превратилась в песок.


ПОКА МАКСИМОВ ВЕЗ миссис НАГОРСКИ На ОБЪЕКТЕ ПЕККАЛА сидела со своим сыном за обеденным столом на даче.


Стены были покрыты десятками чертежей. Некоторые были разобраны на схемы двигателей. Другие показывали внутреннюю работу пушек или прослеживали кривую траекторию выхлопных систем. На полках по всей комнате лежали куски металла, скрученные лопасти вентилятора, деревянная плита, в которую были просверлены шурупы разного размера. Единственное звено танковой гусеницы лежало на каменной каминной полке. В комнате не пахло как дома - очагами, готовкой и мылом. Вместо этого здесь пахло машинным маслом и резко острыми чернилами, использованными для создания чертежей.


Мебель была высочайшего качества - шкафы из орехового дерева с ромбовидными стеклянными фасадами, кожаные кресла с латунными гвоздями, идущими по швам, как пулеметные ленты. Стол, за которым они сидели, был слишком большим для тесного пространства дачи.


Пеккала знал, что семья Нагорски, вероятно, принадлежала к старой аристократии. Большинство этих семей либо бежали из страны во время революции, либо были поглощены трудовыми лагерями. Остались лишь немногие, и еще меньше сохранили остатки своего прежнего статуса в обществе. Только тем, кто доказал свою ценность для правительства, разрешалась такая роскошь.


Возможно, Нагорски заслужил это право, но Пеккала задавался вопросом, что станет с остальными членами его семьи теперь, когда его не стало.


Пеккала знал, что ему нечего сказать. Иногда лучшее, что можно было сделать, это просто составить человеку компанию.


Константин яростно уставился в окно, когда последние пурпурные сумерки превратились в сплошную черноту ночи.


Увидев молодого человека, настолько погруженного в свои мысли, Пеккала вспомнил, когда в последний раз видел собственного отца, тем морозным январским утром, когда он ушел из дома, чтобы записаться в Царский Финляндский полк.


Он высунулся из окна поезда, когда тот отходил от станции. На платформе стоял его отец в длинном черном пальто и широкополой шляпе, надвинутой прямо на голову. Его мать была слишком расстроена, чтобы сопровождать их на станцию. Его отец поднял руку в прощальном жесте. Над ним, загнутые назад, как зубы угря, сосульки свисали с крыши здания вокзала.


Два года спустя, оставшись один управлять похоронным бюро, старик перенес сердечный приступ, когда тащил тело на санях в крематорий, который он держал на некотором расстоянии от леса за их домом. Лошадь, которая обычно тащила сани, той зимой поскользнулась на льду и захромала, поэтому отец Пеккалы попытался сделать эту работу сам.


Старика нашли на коленях перед санями, руки сжимали бедра, подбородок опустился на грудь. Через его плечи были перекинуты кожаные поводья, которые обычно надевают лошади, чтобы медленно тащить сани по узкой лесной тропинке. То, как он опустился на колени, создавало впечатление, что его отец просто остановился на мгновение, чтобы отдохнуть, и в любой момент мог подняться на ноги и вернуться к несению своей ноши.


Хотя его отец хотел, чтобы Пеккала записался в полк, а не оставался дома, чтобы помогать семейному бизнесу, Пеккала никогда не простил себя за то, что не был там, чтобы поддержать старика, когда тот споткнулся и упал.


Пеккала увидел ту же эмоцию на лице этого молодого человека.


Внезапно Константин заговорил. "Ты собираешься найти того, кто убил моего отца?"


"Я не уверен, что его убили, но если это было так, я разыщу того, кто несет за это ответственность".


"Найди их", - сказал Константин. "Найдите их и предайте смерти".


В этот момент свет фар осветил комнату, когда машина Максимова остановилась рядом с домом. Мгновение спустя открылась входная дверь. "Почему здесь так темно?" - спросила миссис Нагорски, торопясь зажечь керосиновую лампу.


Константин резко поднялся на ноги. "Ты видел его? Это правда? Он действительно мертв?"


"Да", - ответила она, и слезы, наконец, навернулись на ее глаза. "Это правда".


Пеккала оставил их одних горевать. Он стоял на крыльце с Максимовым, который курил сигарету.


"Сегодня у него день рождения", - сказал Максимов. "Этот мальчик заслуживает лучшей жизни, чем эта".


Пеккала не ответил.


Во влажном ночном воздухе витал запах горящего табака.


ПЕККАЛА ВЕРНУЛСЯ В ЗДАНИЕ АССАМБЛЕИ, кирпичное строение С ПЛОСКОЙ крышей, которое Ушинский окрестил Железным домом. Двигатели висели в деревянных подставках у одной стены. У другой стены голые металлические корпуса резервуаров балансировали на железных направляющих, на сварочных соединениях уже образовалась ржавчина, как будто сталь была посыпана порошком корицы. В другом месте, словно островки на этом огромном складе, в ряд были разложены пулеметы. Выгибаясь высоко над рабочим полом, металлические балки удерживали потолок на месте. Для Пеккалы это место казалось безжизненным . Создавалось впечатление, что эти танки были не обломками будущего, а фрагментами далекого прошлого, подобными костям некогда грозных динозавров, ожидающих, когда археологи соберут их заново.


Со стола было убрано. Детали двигателя были разбросаны по полу, где люди из НКВД поспешно отложили их в сторону. На столе лежали останки полковника Нагорски. Истекающая кровью ткань, казалось, светилась под безжалостными рабочими лампами. Лысенкова натягивала армейский дождевик на голову Нагорски, только что осмотрев тело.


Рядом с ней стоял Киров, мускулы на его лице были напряжены. Пеккала знал, что он видел тела и раньше, но ничего подобного этому.


Даже Лысенкова выглядела расстроенной, хотя изо всех сил пыталась это скрыть. "Невозможно сказать наверняка, " сказал комиссар Пеккале, " но все указывает на неисправность двигателя. Нагорски самостоятельно тестировал машину. Он перевел двигатель в нейтральное положение, вышел что-то проверить, и танк, должно быть, включил передачу. Он потерял равновесие, и танк переехал его, прежде чем двигатель заглох. Это был несчастный случай. Это и так очевидно ".


Киров, стоящий позади нее, медленно покачал головой.


"Вы говорили с персоналом здесь, на объекте?" Пеккала спросил Лысенкову.


"Да", - ответила она. "Все они учтены, и ни один из них не был с Нагорски в момент его смерти".


"Что насчет человека, за которым мы гнались по лесу?"


"Ну, кем бы он ни был, он не работает здесь, на объекте. Учитывая тот факт, что смерть Нагорски - несчастный случай, человек, за которым вы гнались, скорее всего, был просто охотником, пробравшимся на территорию."


"Тогда почему он побежал, когда ему приказали остановиться?"


"Если бы за вами гнались люди с оружием, инспектор Пеккала, разве вы бы тоже не убежали?"


Пеккала проигнорировал ее вопрос. "Вы не возражаете, если я осмотрю тело?"


"Отлично", - раздраженно сказала она. "Но будь быстр. Я возвращаюсь в Москву, чтобы подать свой отчет. Тело Нагорски пока останется здесь. Скоро прибудет охрана, чтобы убедиться, что труп не потревожен. Я ожидаю, что тебя не будет, когда они прибудут ".


Двое мужчин подождали, пока майор Лысенкова не покинула здание.


"Что ты выяснил?" Пеккала спросил Кирова.


"То, что она сказала об ученых, верно. Все они были учтены охранниками на момент смерти Нагорски. В рабочее время в каждом из зданий объекта находятся охранники, что означает, что ученые также смогли определить местонахождение сотрудников службы безопасности. Этим утром Самарин был на своем обычном обходе. В тот или иной момент его видел весь персонал ".


"Кто-нибудь пропал?"


"Нет, и, похоже, никто не находился поблизости от Нагорски, когда он умер". Киров обратил свое внимание на дождевик, провалы и складки которого грубо повторяли контуры человеческого тела. "Но она ошибается насчет того, что это был несчастный случай".


"Я согласен", - ответил Пеккала, - "но как ты пришел к такому выводу?"


"Вам лучше убедиться самому, инспектор", - ответил Киров.


Схватившись за край плаща, Пеккала оттянул его назад, пока не показались голова и плечи Нагорски. То, что он увидел, заставило его втянуть воздух сквозь стиснутые зубы.


От лица Нагорски осталась только кожистая маска, за которой раздробленный череп больше походил на разбитую посуду, чем на кость. Он никогда не сталкивался с таким травмированным телом, как то, которое лежало перед ним сейчас.


"Вот так". Киров указал на место, где была обнажена внутренняя часть черепа Нагорски.


Осторожно взяв мертвеца за челюсть, Пеккала наклонил голову набок. В ярком свете рабочего фонаря ему подмигнуло крошечное серебряное пятнышко.


Пеккала полез в карман и достал складной нож с костяной рукояткой. Он взмахнул клинком и коснулся его кончиком серебряного предмета. Сняв его с рифленой костяной пластины, он положил кусочек металла себе на ладонь. Теперь, когда Пеккала мог ясно видеть это, он понял, что металл не был серебром. Это был свинец.


"Что это?" - спросил Киров.


"Фрагмент пули".


"Это исключает несчастный случай".


Достав из кармана носовой платок, Пеккала положил кусочек свинца посередине, а затем свернул носовой платок в комок, прежде чем вернуть его в карман.


"Могло ли это быть самоубийством?" - спросил Киров.


"Посмотрим". Внимание Пеккалы вернулось к обломкам лица Нагорски. Он искал входное отверстие. Протянув руку под голову, пальцы перебирали спутанные волосы, кончик его пальца зацепился за зазубренный край у основания черепа, где пуля задела кость. Прижав палец к ране, он проследил за его траекторией до точки выхода на правой стороне лица мертвеца, где была оторвана плоть. "Это не было самоубийством", - сказал Пеккала.


"Как вы можете быть уверены?" - спросил Киров.


"Человек, который совершает самоубийство с помощью пистолета, будет держать пистолет у своего правого виска, если он правша, или у левого виска, если он левша. Или, если он знает, что делает, он зажмет пистолет между зубами и выстрелит себе в небо. Это повредит продолговатую мозговую оболочку, убив его мгновенно." Он натянул дождевик обратно на тело Нагорски, затем вытер запекшуюся кровь с его рук уголком плаща.


"Как ты к этому привыкаешь?" - спросил Киров, наблюдая, как Пеккала соскребает кровь из-под ногтей.


"Привыкнуть можно практически ко всему".


Они покинули склад как раз в тот момент, когда прибыли трое охранников НКВД, чтобы забрать труп Нагорски. Стоя в темноте, двое мужчин подняли воротники своих пальто, защищаясь от проливного дождя.


"Вы уверены, что майор Лысенкова не заметила пулевого ранения в черепе Нагорски?" - спросил Пеккала.


"Она едва взглянула на останки", - ответил Киров. "Мне показалось, что она просто хочет, чтобы это дело закрылось как можно быстрее".


Как раз в этот момент из темноты появилась фигура. Это был Максимов. Он ждал их. "Мне нужно знать", - сказал он. "Что случилось с полковником Нагорски?"


Киров взглянул на Пеккалу.


Почти незаметно Пеккала кивнул.


"В него стреляли", - ответил майор.


Мускулы на челюсти Максимова дернулись. "Это моя вина", - пробормотал он.


"Почему ты так говоришь?" - спросил Пеккала.


"Елена-миссис Нагорски - она была права. Моей работой было защищать его ".


"Если я все правильно понимаю, " ответил Пеккала, - он отослал тебя прочь как раз перед тем, как был убит".


"Это правда, но все равно, это была моя работа".


"Вы не можете защитить человека, который отказывается от защиты", - сказал Пеккала.


Если Максимова и утешили слова Пеккалы, он никак этого не показал. "Что теперь с ними будет? К Елене? К мальчику?"


"Я не знаю", - ответил Пеккала.


"За ними не будут присматривать", - настаивал Максимов. "Не теперь, когда он ушел".


"А как насчет тебя?" - спросил Пеккала. "Что ты теперь будешь делать?"


Максимов покачал головой, как будто эта мысль не приходила ему в голову. "Просто убедитесь, что за ними присматривают", - сказал он.


Холодный ветер дул сквозь мокрые деревья со звуком, похожим на скольжение змей.


"Мы сделаем все, что сможем, Максимов", - сказал Пеккала здоровяку. "Теперь иди домой. Отдохни немного".


"Этот человек заставляет меня нервничать", - заметил Киров после того, как телохранитель снова исчез в темноте.


"Это часть его работы", - ответил Пеккала. "Когда мы вернемся в офис, я хочу, чтобы ты выяснил о нем все, что сможешь. Я задал ему несколько вопросов, и он избегал каждого из них ".


"Мы могли бы доставить его на допрос на Лубянку".


Пеккала покачал головой. "Таким образом, мы многого от него не добьемся. Такой человек может заговорить, только если он захочет. Просто выясни, что сможешь, из полицейских файлов ".


"Очень хорошо, инспектор. Не отправиться ли нам обратно в Москву?"


"Мы пока не можем уйти. Теперь, когда мы знаем, что был использован пистолет, мы должны обыскать яму, где было найдено тело Нагорски ".


"Это не может подождать до утра?" простонал Киров, прижимая воротник к горлу.


Молчание Пеккалы было ответом.


"Я так не думал", - пробормотал Киров.


Пеккала проснулся от того, что кто-то стучал в дверь .


Сначала он подумал, что это одна из ставен, сорванная ветром. Бушевала снежная буря. Пеккала знал, что утром ему придется прорываться из дома .


Стук раздался снова, и на этот раз Пеккала понял, что кто-то был снаружи и просил войти .


Он зажег спичку и зажег масляную лампу у своей кровати .


Он снова услышал стук в дверь .


"Все в порядке!" - крикнул Пеккала. Он взял свои карманные часы с прикроватного столика и, прищурившись, посмотрел на стрелки. Было два часа ночи. Рядом с собой он услышал вздох. Длинные волосы Ильи закрывали ее лицо, и она отбросила их в сторону полубессознательным движением руки .


"Что происходит?" - спросила она.


"Кто-то за дверью", - шепотом ответил Пеккала, натягивая одежду и натягивая подтяжки на плечи.


Илья приподнялась на одном локте. "Сейчас середина ночи!"


Пеккала не ответил. Застегнув пуговицы на рубашке, он прошел в гостиную, неся лампу. Потянувшись к латунной дверной ручке, он внезапно остановился, вспомнив, что оставил свой револьвер на комоде в спальне. Теперь он думал о том, чтобы сходить за ним. Никогда еще ни одна хорошая новость не стучалась в дверь в два часа ночи .


Тяжелый кулак врезался в дерево. "Пожалуйста!" - произнес чей-то голос.


Пеккала открыл дверь. Ворвался порыв морозного воздуха вместе с облаком снега, который блестел в свете лампы, как рыбья чешуя .


Перед ним стоял мужчина, одетый в тяжелую соболиную шубу. У него были длинные, сальные волосы, неряшливая борода и пронзительный взгляд. Несмотря на холод, он вспотел. "Пеккала!" - завопил мужчина.


"Распутин", - прорычал Пеккала.


Мужчина шагнул вперед и упал в объятия Пеккалы .


Пеккала уловил запах лука и лососевой икры в дыхании Распутина. Несколько крошечных рыбьих яиц, похожих на янтарные бусинки, застряли в замерзшей бороде мужчины. Кислый запах алкоголя сочился из его пор. "Ты должен спасти меня!" - простонал Распутин.


"Спасти тебя от чего?"


Распутин что-то бессвязно бормотал, уткнувшись носом в рубашку Пеккалы .


"От чего?" - повторил Пеккала.


Распутин отступил назад и развел руками: "От меня самого!"


"Скажи мне, что ты здесь делаешь", - потребовал Пеккала.


"Я был в Казанской церкви", - сказал Распутин, расстегивая пальто, чтобы показать кроваво-красную тунику и мешковатые черные бриджи, заправленные в сапоги до колен. "По крайней мере, был, пока они не вышвырнули меня".


"Что ты сделал на этот раз?" - спросил Пеккала.


"Ничего!" - крикнул Распутин. "В кои-то веки все, что я делал, это сидел там. А потом этот проклятый политик Родзянко сказал мне уйти. Он назвал меня мерзким язычником!" Он сжал кулак и помахал им в воздухе. "За это я получу его работу!" Затем он тяжело опустился в кресло Пеккалы .


"Что ты делал после того, как они вышвырнули тебя?"


"Я отправился прямиком на виллу Роде!"


"О, нет", - пробормотал Пеккала. "Не то место".


Вилла Роде была питейным заведением в Петрограде. Распутин ходил туда почти каждую ночь, потому что ему не нужно было оплачивать там свои счета. Они были защищены анонимным номерным счетом, который, как знал Пеккала, на самом деле был создан Царицей. Кроме того, владельцу виллы Роуд заплатили за строительство пристройки к задней части клуба, комнаты, которая была доступна только Распутину. По сути, это был его собственный частный клуб. Царицу убедили организовать это сотрудники Секретной службы, которым было поручено следуя за Распутиным, куда бы он ни пошел, и следя за тем, чтобы он держался подальше от неприятностей. Это оказалось невозможным, поэтому конспиративная квартира, в которой он мог бесплатно пить столько, сколько хотел, означала, что, по крайней мере, Секретная служба могла защитить его от тех, кто поклялся убить его, если смогут. На его жизнь уже было два покушения: в Покровском в 1914 году и снова в Царицыне в следующем году. Вместо того, чтобы запугать его и загнать в уединение, эти события только убедили Распутина в том, что он неуничтожим. Даже если Секретная служба могла защитить его от этих потенциальных убийц, единственным человеком, от которого они не могли его защитить, был он сам .


"Когда я был на Вилле, " продолжал Распутин, - я решил, что должен подать жалобу на Родзянко. И тогда я подумал - нет! Я пойду прямо к царице и сам расскажу ей об этом".


"Вилла Роуд находится в Петрограде", - сказал Пеккала. "Это совсем не рядом с этим местом".


"Я приехал сюда на своей машине".


Теперь Пеккала вспомнил, что царица подарила Распутину автомобиль, прекрасную "Испано-Сюизу", хотя и забыла дать ему какие-либо уроки вождения.


"И ты думаешь, она позволила бы тебе войти в такое время ночи?"


"Конечно", - ответил Распутин. "Почему бы и нет?"


"Ну, что случилось? Ты говорил с ней?"


"У меня никогда не было шанса. Этот проклятый автомобиль вышел из строя ".


"Пошло не так?"


"Он въехал в стену". Он неопределенным жестом указал на внешний мир. "Где-то там".


"Ты разбил свою машину", - сказал Пеккала, качая головой при мысли о том, что эта прекрасная машина разбилась вдребезги .


"Я отправился пешком во дворец, но заблудился. Потом я увидел твое место, и вот я здесь, Пеккала. В твоей власти. Бедный мужчина, выпрашивающий выпивку ".


"Кто-то другой уже удовлетворил вашу просьбу. Несколько раз"


Распутин больше не слушал. Он обнаружил одну из икринок лосося у себя в бороде. Он вытащил его и отправил в рот. Его губы сморщились, когда он гонял яйцо по внутренней стороне щеки. Затем внезапно его лицо просветлело. "Ах! Я вижу, у тебя уже есть компания. Добрый вечер, леди-учительница."


Пеккала обернулся и увидел Илью, стоящего в дверях спальни. На ней была одна из его темно-серых рубашек, таких, какие он надевал, когда был на дежурстве. Ее руки были сложены на груди. Рукава без запонок ниспадали на ее руки.


"Какая красота!" - вздохнул Распутин. "Если бы твои ученики только могли видеть тебя сейчас".


"Моим ученикам по шесть лет", - ответил Илья.


Он пошевелил пальцами, затем позволил им опуститься на подлокотники кресла, как щупальцам какого-то бледного океанского существа. "Они никогда не бывают слишком молоды, чтобы изучать пути мира".


"Каждый раз, когда мне хочется защитить тебя публично, - сказала Илья, - ты идешь и говоришь что-то подобное".


Распутин снова вздохнул. "Пусть ходят слухи".


"Ты действительно разбил свою машину, Григорий?" - спросила она.


"Моя машина разбилась сама по себе", - ответил Распутин.


"Как, - спросил Илья, - тебе удается столько времени оставаться пьяным?"


"Это помогает мне понять мир. Это также помогает миру понять меня. В некоторых людях есть смысл, когда они трезвы. В некоторых людях есть смысл, когда это не так"


"Всегда говоришь загадками". Илья улыбнулся ему .


"Это не загадки, прекрасная леди. Всего лишь печальная правда." Его веки затрепетали. Он засыпал .


"О, нет, ты этого не сделаешь", - сказал Пеккала. Он схватил стул и резко развернул его так, что двое мужчин оказались лицом друг к другу .


Распутин ахнул, его глаза были плотно закрыты .


"Что это я слышал, - спросил Пеккала, - о том, что ты советуешь Царице избавиться от меня?"


"Что?" Распутин открыл один глаз .


"Ты слышал меня".


"Кто тебе это сказал?"


"Неважно, кто мне сказал".


"Это царица хочет, чтобы тебя уволили", - сказал Распутин, и внезапно опьянение покинуло его. "Ты мне нравишься, Пеккала, но я ничего не могу поделать".


"А почему бы и нет?"


"Вот как это работает", - объяснил Распутин. "Царица задает мне вопрос. И по тому, как она спрашивает, я могу сказать, хочет ли она, чтобы я сказал "да" или "нет". И когда я говорю ей то, что она хочет услышать, это делает ее счастливой. И тогда эта ее идея становится моей идеей, и она убегает к царю, или к своей подруге Вырубовой, или к кому ей заблагорассудится, и она рассказывает им, что я сказал эту вещь. Но чего она никогда не говорит, Пеккала, так это того, что это была ее идея с самого начала. Видишь ли, Пеккала, причина, по которой меня любит царица, заключается в том, что я именно такой, каким ей нужно, чтобы я был, точно так же, как ты нужен царю. Я нужен ей, чтобы заставить ее почувствовать, что она права, а ты нужна ему, чтобы он чувствовал себя в безопасности. К сожалению, обе эти вещи - иллюзии. И есть много других, подобных нам, каждому из которых поручено свое задание - следователи, любовники, убийцы, каждый из которых чужой для другого. Только Царь знает нас всех. Так что, если тебе сказали, что я хочу, чтобы тебя отослали, тогда да. Это правда". Он неуверенно поднялся со стула и встал, покачиваясь, перед Пеккалой. "Но это правда только потому, что царица пожелала этого первой".


"Я думаю, ты проповедовал достаточно для одной ночи, Григорий".


Распутин лениво улыбнулся. "Спокойной ночи, Пеккала". Затем он помахал Илье, как будто она стояла вдалеке, а не просто на другой стороне комнаты. Когда он двигал рукой взад-вперед, на его запястье блеснул браслет. Он был сделан из платины с выгравированным королевским гербом: еще один подарок от царицы. "И спокойной ночи, прекрасная леди, чье имя я забыл".


"Илья", - сказала она, скорее с жалостью, чем с негодованием.


"Тогда спокойной ночи, прекрасная Илья". Распутин раскинул руки и экстравагантно поклонился, его сальные волосы упали занавесом на лицо .


"Ты не можешь пойти туда сейчас", - сказал ему Пеккала. "Шторм не утихал".


"Но я должен", - ответил Распутин. "Мне нужно посетить еще одну вечеринку. Князь Юсупов пригласил меня. Он обещал пирожные и вино"


Затем он ушел, оставив в воздухе запах пота и маринованного лука .


Илья вошла в гостиную, ее босые ноги обходили слякотные лужи, которые натекли из ботинок Распутина. "Каждый раз, когда я видела этого человека, он был пьян", - сказала она, обнимая Пеккалу .


"Но он никогда не бывает настолько пьян, каким кажется", - ответил Пеккала .


Два дня спустя Пеккала прибыл в Петроград как раз вовремя, чтобы увидеть, как тело Распутина выловили из Малой Невы, недалеко от места, называемого Крестовским островом. Его труп был завернут в ковер и засунут под лед .


Вскоре после этого Пеккала арестовал князя Юсупова, который с готовностью признался в убийстве Распутина. В компании армейского врача по фамилии Лазоверт и великого князя Дмитрия Павловича, двоюродного брата царя, Юсупов попытался убить Распутина пирожными, сдобренными мышьяком. В каждом пирожном содержалось достаточно яда, чтобы прикончить полдюжины мужчин, но Распутин съел три из них и, казалось, не испытал никаких побочных эффектов. Затем Юсупов насыпал мышьяк в бокал венгерского вина и подал его Распутину. Распутин выпил его, а затем попросил еще один бокал. В этот момент Юсупов запаниковал. Он взял револьвер Браунинга, принадлежавший великому князю, и выстрелил Распутину в спину. Не успел доктор Лазоверт объявить Распутина мертвым, как Распутин сел и схватил Юсупова за горло. Юсупов, к этому времени уже в истерике, убежал на второй этаж своего дворца, сопровождаемый Распутиным, который пополз за ним вверх по лестнице. В конце концов, выстрелив в Распутина еще несколько раз, убийцы завернули его в ковер, связали веревкой и бросили в багажник машины доктора Лазоверта. Они подъехали к Петровскому мосту и сбросили его тело в Неву. Вскрытие показало, что, несмотря на все, что с ним сделали, Распутин умер, утонув .


Несмотря на работу Пеккалы над этим делом и доказанную вину участников, ни одно из его расследований так и не было обнародовано, и ни один из убийц так и не сел в тюрьму .


Когда Пеккала вспомнил ту ночь, когда Распутин появился из бури, он пожалел, что не проявил больше доброты к человеку, столь явно обреченному на смерть .


Под ЯРКИМ ЭЛЕКТРИЧЕСКИМ СВЕТОМ, ПИТАЕМЫМ ОТ ГРОХОЧУЩЕГО портативного генератора, Пеккала и Киров стояли в яме, где было найдено тело Нагорски. Сначала ледяная, мутная вода доходила им до пояса, но с помощью ведер им удалось вычерпать большую ее часть. Теперь они использовали миноискатель для поиска пропавшего оружия. Детектор состоял из длинного металлического стержня, изогнутого в виде ручки на одном конце, с пластинообразным диском на другом. В центре ножки в продолговатой коробке находились батарейки, регулятор громкости и циферблаты для различных настроек.


После того, как им показали Теневой проход Пеккалы, охранники НКВД снабдили их всем необходимым. Они даже помогли вывезти генератор через испытательный полигон.


Пеккала медленно водил диском миноискателя взад и вперед по земле, прислушиваясь к звуку, который указывал бы на присутствие металла. Его руки настолько онемели, что он едва чувствовал металлическую ручку детектора.


Генератор гудел и гремел, наполняя воздух выхлопными газами.


Опустившись на четвереньки, Киров погрузил пальцы в грязь. "Почему убийца не мог оставить пистолет при себе?"


"Он мог иметь", - ответил Пеккала, - "предполагая, что это "он". Более вероятно, что он выбросил его, как только смог, на случай, если его поймают и обыщут. Без оружия он, возможно, смог бы отговориться от этого. Но с пистолетом, направленным на него, у него не было бы никаких шансов на это ".


"И он не ожидал бы, что мы будем рыться во всей этой грязи", - сказал Киров, его губы посинели, как у утопленника, "потому что это было бы безумием, не так ли?"


"Точно!" - сказал Пеккала.


Как раз в этот момент они услышали звуковой сигнал - очень слабый и всего один.


"Что это было?" - спросил Киров.


"Я не знаю", - ответил Пеккала. "Я никогда раньше не пользовался ни одной из этих штуковин".


Киров махнул рукой в сторону детектора. "Ну, сделай это снова!"


"Я пытаюсь!" - ответил Пеккала, раскачивая диск взад-вперед над землей.


"Медленно!" - крикнул Киров. Когда он поднялся с колен, грязь прилипла к его промокшим ботинкам. "Позволь мне попробовать".


Пеккала дал ему детектор. Его полузамерзшие руки по-прежнему сжимали память о рукояти.


Киров провел диском чуть выше поверхности грязи.


Ничего.


Киров выругался. "Это нелепое приспособление даже не-"


Затем звук раздался снова.


"Там!" - крикнул Пеккала.


Киров осторожно вернул диск на место.


Детектор издал звуковой сигнал еще раз, потом еще, и, наконец, когда Киров поднес его к месту, звук превратился в постоянный гул.


Пеккала опустился на колени и начал копать, выдавливая пригоршни грязи, как будто он был пекарем, замешивающим тесто. "Этого здесь нет", - пробормотал он. "Там нет оружия".


"Я говорил вам, что эта штука не сработала", - пожаловался Киров.


В этот момент кулак Пеккалы наткнулся на что-то твердое. Камень, подумал он. Он почти отбросил его в сторону, но затем, в ярком свете генератора, он мельком увидел металл. Пока он копался пальцами в грязи, они зацепились за то, что, как он теперь понял, было патроном с пулей. Зажав его между большим и указательным пальцами, он протянул его Кирову и улыбнулся, как будто он был золотоискателем, который нашел самородок, который обеспечит ему жизнь. Пеккала стер грязь с торца корпуса, пока не смог разглядеть маркировку, выбитую на латуни. "7,62 мм", - сказал он.


"Это может быть Нагент".


"Нет. Картридж слишком короткий. Это было сделано не из русского оружия ".


Поохотившись еще час и ничего не найдя, Пеккала объявил об окончании поисков. Двое мужчин выбрались из ямы, выключили генератор и, спотыкаясь, побрели обратно в темноте к зданиям.


Будка охраны была закрыта, и охранников нигде не было видно.


К тому времени и Пеккала, и Киров неудержимо дрожали от холода. Им нужно было размяться, прежде чем ехать обратно в город.


Они пытались проникнуть в другие здания, но все они были заперты.


В отчаянии двое мужчин сложили сломанные деревянные поддоны, которые они нашли сложенными за Железным домом. Используя запасную канистру из-под топлива из своей машины, они вскоре подожгли поддоны.


Как лунатики, они протянули руки к пламени. Усевшись на землю, они сняли ботинки и слили тонкими струйками грязную воду. Затем они держали свои пастообразные ступни над пламенем, пока их плоть не начала дымиться. Тьма клубилась вокруг них, как будто то, что лежало под землей, поднялось во время прилива и затопило мир.


"Чего я не понимаю, " сказал Киров, когда его зубы наконец перестали стучать, " так это почему майор Лысенкова вообще здесь. В НКВД работают десятки следователей. Зачем посылать того, кто расследует преступления только в НКВД?"


"Есть только одна возможность", - ответил Пеккала. "НКВД, должно быть, думает, что кто-то из их собственных людей несет ответственность".


"Но это не объясняет, почему майор Лысенкова так спешила завершить расследование".


Пеккала взвесил на ладони пистолетный патрон, рассматривая его при свете костра. "Это должно немного замедлить ход событий".


"Я не знаю, как вы можете это сделать, инспектор".


"Сделать что?"


"Работай так спокойно с мертвыми", - ответил Киров. "Особенно когда они были так ... так разбиты".


"Теперь я к этому привык", - сказал Пеккала и вспомнил времена, когда его отца вызывали собирать тела, обнаруженные в дикой местности. Иногда тела принадлежали охотникам, которые пропали зимой. Они провалились под тонкий лед на озерах и не появлялись до весны, их тела, бледные, как алебастр, запутались среди палок и веток. Иногда это были старики, которые забрели в лес, заблудились и умерли от переохлаждения. То, что от них осталось, часто было едва узнаваемо за грудой костей, которые они оставляли после себя. Пеккала и его отец всегда приносили с собой гроб, грубый сосновый ящик, все еще пахнущий соком. Они завернули останки в толстый брезентовый брезент.


Было много таких поездок, ни одна из которых не мучила его кошмарами. Только одно четко засело у него в голове.


Это был день, когда мертвый еврей приехал верхом в город.


Его лошадь проскакала рысью по главной улице Лаппеенранты в разгар снежной бури. Еврей сидел в седле в своем черном пальто и широкополой шляпе. Казалось, что он замерз до смерти. Его борода была скрученной массой сосулек. Лошадь остановилась возле кузницы, как будто знала, куда направляется, хотя кузнец клялся, что никогда раньше не видел этого животного.


Никто не знал, откуда взялся еврей. Сообщения, отправленные в близлежащие деревни Йоутсено, Леми и Тайпалсаари, ничего не дали. В его седельных сумках не было никаких подсказок, только запасная одежда, несколько остатков еды и книга, написанная на его языке, который никто в Лаппеенранте не мог расшифровать. Вероятно, он прибыл из России, граница которой без опознавательных знаков находилась всего в нескольких километрах. Затем он заблудился в лесу и умер, прежде чем смог найти убежище.


Еврей был мертв уже давно - пять или шесть дней, думал отец Пеккалы. Им пришлось снять седло, просто чтобы стащить его с лошади. Руки еврея были скручены вокруг уздечки. Пеккала, которому в то время было двенадцать лет, попытался высвободить кожу из хрупких пальцев, но безуспешно, поэтому его отец разрезал кожу. Поскольку тело еврея было заморожено, они не смогли поместить его в гроб. Они сделали все возможное, чтобы прикрыть его на обратном пути к дому Пеккалы.


В тот вечер они оставили его на плите посвящения оттаивать, чтобы отец Пеккалы мог начать работу по подготовке тела к погребению.


"Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня", - сказал его отец Пеккале. "Мне нужно, чтобы ты проводил его".


"Проводишь его?" - спросил Пеккала. "Он уже вышел".


Отец Пеккалы покачал головой. "Его народ верит, что дух пребывает рядом с телом, пока его не похоронят. Дух боится. У них в обычае, чтобы кто-нибудь сидел рядом с телом, составлял ему компанию, пока дух окончательно не уйдет."


"И сколько это длится?" - спросил Пеккала, уставившись на труп, ноги которого оставались зажатыми, как будто все еще вокруг тела лошади. С оттаивающей одежды капала вода, звук был похож на тиканье часов.


"Только до утра", - сказал его отец.


Комната подготовки его отца была в подвале. Именно там Пеккала провел ночь, сидя на стуле, спиной к стене. Парафиновая лампа ровно горела на столе, где его отец хранил инструменты для подготовки тела умершего - резиновые перчатки, ножи, тюбики, иглы, вощеные льняные нитки и коробочку с румянами для восстановления цвета кожи.


Пеккала забыл спросить своего отца, разрешено ли ему засыпать, но теперь было слишком поздно - его родители и брат легли спать несколько часов назад. Чтобы занять себя, он пролистал страницы книги, которую они нашли в седельных сумках еврея. Буквы, казалось, были сделаны из крошечных струек дыма.


Пеккала отложил книгу в сторону, встал и подошел к телу. Глядя на изможденное лицо мужчины, его восковую кожу и рыжеватую бороду, Пеккала подумал о духе еврея, расхаживающего по комнате, не зная, где он был или где он должен был быть. Он представил, как она стоит у медного пламени лампы, как мотылек, привлеченный светом. Но, может быть, подумал он, только живых волнует подобное. Затем он вернулся и сел в свое кресло.


Он не собирался засыпать, но внезапно наступило утро. Он услышал звук открывающейся двери подвала и своего отца, спускающегося по лестнице. Его отец не спросил, спал ли он.


Тело еврея оттаяло. Одна нога свисала с разделочного стола. Его отец поднял его и аккуратно поставил рядом с другим. Затем он снял кожаную уздечку с рук еврея.


Позже в тот же день они похоронили его на поляне на склоне холма, с которого открывался вид на озеро. Это место выбрал его отец. Тропинки не было, поэтому им пришлось тащить гроб между деревьями, используя веревки и толкая деревянный ящик, пока кончики их пальцев не ободрались от осколков.


"Нам лучше сделать это поглубже", - сказал его отец, вручая Пеккале лопату, - "иначе волки могут выкопать его".


Они вдвоем разгребли слои сосновых иголок, а затем использовали кирки, чтобы копаться в серой глине под ними. Когда, наконец, гроб был установлен и яма засыпана, они отложили свои лопаты. Зная только молитвы другого бога, они немного постояли в тишине, прежде чем направиться обратно вниз по склону.


"Что ты сделал с его книгой?" - спросил Пеккала.


"Его голова покоится на нем", - ответил его отец.


За прошедшие с тех пор годы Пеккала видел так много безжизненных тел, что они, казалось, слились в его сознании. Но лицо еврея оставалось ясным, и надпись в виде дымного следа говорила с ним во снах.


"Я не знаю, как ты это делаешь", - снова сказал Киров.


Пеккала не ответил, потому что он тоже не знал.


Вспыхнуло пламя, выбрасывая искры в иссиня-черное небо.


Двое мужчин прижались друг к другу, как пловцы в кишащем акулами море.


Когда КИРОВ ПРОЕЗЖАЛ НА "ЭМКЕ" ЧЕРЕЗ СПАССКИЕ ВОРОТА КРЕМЛЯ с их декоративными зубцами и черно-золотой башней с часами наверху, Пеккала начал застегивать пуговицы на своем пальто, готовясь к встрече со Сталиным. Шины "Эмки" скрипели по булыжникам Ивановской площади, пока они не достигли тупика на дальней стороне.


"Я пойду домой пешком", - сказал он Кирову. "Это может занять некоторое время".


У простой двери без опознавательных знаков по стойке "смирно" стоял солдат. Когда Пеккала приблизился, солдат щелкнул каблуками со звуком, который эхом отразился от высоких кирпичных стен, и произнес традиционное приветствие "Доброго здоровья тебе, товарищ Пеккала". Это было не только приветствием, но и знаком того, что солдат узнал Пеккалу и ему не нужно было предъявлять свою пропускную книжку.


Пеккала поднялся на второй этаж здания. Здесь он шел по длинному, широкому коридору с высокими потолками. Полы были покрыты красным ковровым покрытием. Пеккала не мог не заметить, что он был точно такого же цвета, как свернувшаяся артериальная кровь. Его шаги были бесшумны, за исключением того, что половицы скрипели под ковром. Вдоль стен этого коридора тянулись высокие двери. Иногда эти двери были открыты, и он мог видеть людей за работой в больших офисах. Сегодня все двери были закрыты.


В конце коридора другой солдат поприветствовал его и открыл двойные двери в приемную Сталина. Это было огромное помещение с стенами цвета яичной скорлупы и деревянными полами. В центре комнаты, как спасательные плоты посреди плоского, спокойного моря, стояли три стола. За каждым столом сидело по одному человеку, одетому в оливково-зеленую тунику без воротника того же фасона, что носил сам Сталин. Только один человек поднялся, чтобы поприветствовать Пеккалу. Это был Поскребышев, главный секретарь Сталина, невысокий, обрюзгший мужчина в круглых очках, почти вплотную прилегающих к глазным яблокам. Поскребышев казался полной противоположностью раздетым по пояс рабочим в мускулистых доспехах, чьи статуи можно было найти почти на каждой площади Москвы. Единственной исключительной чертой в нем было полное отсутствие эмоций, когда он сопровождал Пеккалу через комнату в кабинет Сталина.


Поскребышев постучал один раз и не стал дожидаться ответа. Он распахнул дверь, кивнул Пеккале, чтобы тот вошел. Как только Пеккала вошел в комнату, секретарь закрыл за ним дверь.


Пеккала оказался один в большой комнате с красными бархатными шторами и красным ковром, который покрывал только внешнюю треть пола. В центре была такая же мозаика из дерева, как и в зале ожидания. Стены были оклеены темно-красными обоями с деревянными перегородками карамельного цвета, разделяющими панели. На этих стенах висели портреты Маркса, Энгельса и Ленина, каждый одинакового размера и, по-видимому, написанный одним и тем же художником.


У одной стены стоял письменный стол Сталина, у которого было восемь ножек, по две в каждом углу. На столе лежало несколько папок, каждая из которых была идеально выровнена рядом с другими. У сталинского кресла была широкая спинка, обитая кожей бордового цвета, прикрепленной к раме латунными гвоздями.


За исключением письменного стола Сталина и стола, покрытого зеленой скатертью, обстановка была спартанской. В углу стояли большие и очень старые напольные часы, которым дали завестись, и теперь они молчали, полная желтая луна их маятника покоилась за рифленым стеклянным окошком их корпуса.


Товарищ Сталин часто заставлял его ждать, и сегодняшний день не был исключением.


Пеккала не спал, вернувшись в город всего за час до этого. Он достиг той точки усталости, когда звуки доходили до него, как будто по длинной картонной трубе. Его единственной пищей за последние пятнадцать часов была кружка кваса, напитка, приготовленного из перебродившего ржаного хлеба, который он купил у уличного торговца по пути на собрание.


Продавец вручил Пеккале помятую металлическую чашу, наполненную пенистым коричневым напитком, зачерпнутым из котла, который поддерживался в тепле благодаря тлеющим на решетке углям. Когда Пеккала поднес напиток к губам, он вдохнул его запах, похожий на запах подгоревшего тоста. Когда он допил, он, как обычно, перевернул кружку вверх дном, вылив последние капли, и вернул ее обратно. Как раз в тот момент, когда он делал это, он заметил маленький штамп на дне чашки. Присмотревшись, он увидел, что это был двуглавый орел Романовых, знак того, что он когда-то был в инвентаре королевской семьи. Сам царь пил из такой чаши, и Пеккала подумал, как странно было видеть, как этот осколок старой империи выбросило за пределы Кремля, словно обломки кораблекрушения.


Царь сидел за своим столом .


Темные бархатные шторы в его кабинете, отдернутые, чтобы впустить свет, мягко поблескивали по краям, как перья на спине скворца .


Царь поднес тяжелую кружку к губам, его кадык покачивался, пока он пил. Затем он поставил кружку на стол с удовлетворенным ворчанием, взял синий карандаш и начал выстукивать ритм на стопке непрочитанных документов .


Это была осень 1916 года. После принятия командования вооруженными силами царь проводил большую часть своего времени за частоколом штаба армии в Могилеве .


Несмотря на то, что царь принял командование, русская армия продолжала терпеть все более сокрушительные поражения на поле боя .


Вина за это так же сильно легла на царицу, как и на царя. Даже всплыл слух, что царица, не посоветовавшись с российским верховным командованием, начала секретные мирные переговоры с Германией, используя одного из своих немецких родственников в качестве посредника. Слух распространился, угрожая авторитету царя как командующего вооруженными силами .


Во время редкого визита в Петроград царь вызвал Пеккалу во дворец и приказал ему провести расследование, чтобы определить, были ли слухи законными .


Пеккала с самого начала знал, что что-то не так. Хотя детали самого расследования должны были храниться в секрете, царь широко обнародовал тот факт, что он приказал провести расследование. Информация о работе Пеккалы даже появлялась в газетах, что редко допускал царь .


Пеккале не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что слух на самом деле был правдой. Царица через посредника в Швеции установила контакт со своим братом, великим герцогом Гессенским, который служил высокопоставленным офицером в немецкой армии. Визит Великого герцога состоялся, насколько мог судить Пеккала, где-то в феврале 1916 года.


Пеккала не был удивлен, узнав о вмешательстве Царицы. Пока ее муж находился в Могилеве, Александра постоянно засыпала царя письмами, настаивая на том, что советам Распутина по военным вопросам следует следовать, а всех, кто с ними не согласен, следует увольнять .


Что действительно удивило Пеккалу, так это то, что царь все это время знал о визите великого князя. Николас даже встречался с братом царицы, вероятно, в той самой комнате, где сейчас встречались Пеккала и царь .


Как только он завершил расследование, Пеккала сделал свой отчет. Он ничего не опустил, даже те факты, которые он раскрыл и которые изобличали самого царя. Закончив, Пеккала отстегнул Изумрудный Глаз с нижней стороны лацкана и положил его на стол царя. Затем он вытащил свой револьвер "Уэбли" и положил его рядом со значком .


"Что это?" - требовательно спросил Царь.


"Я предлагаю свою отставку".


"О, да ладно тебе, Пеккала!" - прорычал Царь, подбрасывая карандаш в воздух и ловя его. "Попробуй взглянуть на это с моей точки зрения. Да, я признаю, что мы обсуждали возможность перемирия. И да, я признаю, что это было сделано тайно, без ведома нашего Высшего командования. Но, черт возьми, Пеккала, перемирия не будет! Переговоры провалились. Я знал, что русские люди хотели получить ответы о том, были ли эти слухи правдой. Вот почему я поручил тебе это дело - успокоить их умы. Дело в том, Пеккала, что ответы, которые они хотели, были не теми, которые, как я ожидал, ты найдешь ".


Солнечный свет освещал позолоченные корешки томов в кожаных переплетах на книжных полках. Пеккала изучил их, прежде чем заговорить .


"И что бы вы хотели, чтобы я теперь сделал, ваше величество, с информацией, которую я обнаружил?"


"Что я хотел бы, чтобы вы сделали, " ответил Царь, постукивая кончиком карандаша по револьверу Пеккалы, " так это вернулись к работе. Забудь обо всем этом расследовании "


"Ваше величество, - сказал Пеккала, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, - вы нанимаете меня не для того, чтобы я снабжал вас иллюзиями".


"Совершенно верно, Пеккала. Ты открываешь мне правду. И я решаю, сколько из этого нужно услышать русскому народу".


ПЕККАЛА НАЧАЛ ЗАДАВАТЬСЯ ВОПРОСОМ, НЕ ЗАСТАВИТ ЛИ СТАЛИН ЕГО ждать там весь день. Чтобы скоротать время, он слегка покачивался взад-вперед на носках ног, устремив взгляд на стену за столом Сталина. Из предыдущих посещений Пеккала знал, что где-то в этих деревянных панелях спрятана потайная дверь, которую невозможно увидеть, пока она не откроется. За отверстием тянулся низкий и узкий проход, освещенный крошечными лампочками, не больше большого пальца человека. Пол этого прохода был устлан толстым ковром, так что человек мог пройти по нему, не издавая ни звука. Куда он вел, Пеккала понятия не имел, но ему сказали, что все это здание пронизано потайными ходами.


Наконец, он услышал знакомый щелчок разблокировки панели. Деревянная плита качнулась наружу, и Сталин вышел из стены. Сначала он не разговаривал с Пеккалой и даже не смотрел на него. Его привычкой было заглядывать в каждый угол комнаты в поисках чего-нибудь, что могло быть не на своем месте. Наконец, его взгляд обратился к Пеккале. "Нагорски погиб в несчастном случае?" - рявкнул он. "Ты ожидаешь, что я поверю в это?"


"Нет, товарищ Сталин", - ответил Пеккала.


Это, казалось, застало диктатора врасплох. "Ты не понимаешь? Но это то, что я прочитал в отчете!"


"Не мой доклад, товарищ Сталин".


Бормоча проклятия себе под нос, Сталин сел за свой стол и немедленно выудил трубку из кармана кителя.


Пеккала заметил, что Сталин курил сигареты, когда не был в своем кабинете, но обычно курил трубку, когда бывал в Кремле. Труба имела форму флажка, с чашей в нижней части флажка и изогнутой вверху. Трубка уже была набита кусочками табака медового цвета. Каждый раз, когда Пеккала видел, как Сталин курит свою трубку, сама трубка выглядела новой, и Пеккала подозревал, что он не хранил их долго, прежде чем заменить.


Из маленькой картонной коробки Сталин выудил деревянную спичку. У него был способ зажигать эти спички, которого Пеккала никогда раньше не видел. Зажав спичку между большим и указательными двумя пальцами, он проводил спичкой безымянным пальцем по полоске наждачной бумаги. Это никогда не подводило, чтобы зажечь спичку. Это был настолько необычный метод, что Пеккала, который не курил, однажды купил коробку спичек и провел час над кухонной раковиной, пытаясь освоить технику, но преуспел только в том, что обжег пальцы.


В тишине комнаты Пеккала услышал шипение спички, слабое потрескивание загорающегося табака и мягкий хлопающий звук, когда Сталин раскурил трубку. Сталин погасил спичку, бросил ее в маленькую латунную пепельницу, затем откинулся на спинку стула. "Говоришь, не случайно?"


Пеккала покачал головой. Достав из кармана носовой платок, он шагнул вперед к столу, положил салфетку перед Сталиным и осторожно развернул ее.


Там, в центре черного платка, лежал крошечный кусочек свинца, который Пеккала извлек из черепа Нагорски.


Сталин наклонился вперед, пока его нос почти не коснулся рабочего стола, и пристально вгляделся в фрагмент. "На что я смотрю, Пеккала?"


"Часть пули".


"А!" Сталин удовлетворенно зарычал и откинулся на спинку стула. "Где ты это нашел?"


"В мозгу полковника Нагорски".


Сталин подтолкнул обломок мундштуком своей трубки. "В его мозгу", - повторил он.


Пеккала достал из кармана пустую обойму от пистолета, которую они с Кировым нашли в яме прошлой ночью. Он поставил его перед Сталиным, как будто передвигал пешку в шахматной партии. "Мы также извлекли это с места происшествия. Это из того же оружия, я почти уверен ".


Сталин одобрительно кивнул. "Вот почему ты мне нужен, Пеккала!" Он открыл серую папку и вытащил единственный лист бумаги, который в ней содержался. "Следователь НКВД, который составил этот отчет, сказал, что тело было тщательно осмотрено. Так сказано прямо здесь." Он держал бумагу на расстоянии вытянутой руки, чтобы он мог ее прочитать. "Никаких признаков ранения до того, как его раздавило танком. Как они могли не попасть пулей ему в голову?"


"Повреждения на теле были значительными", - предположил Пеккала.


"Это причина, а не оправдание".


"Вам также следует знать, товарищ Сталин, что пуля выпущена не из пистолета российского производства".


Почти до того, как слова слетели с губ Пеккалы, Сталин ударил кулаком по столу. Маленький патрон подпрыгнул, затем покатился по кругу. "Я был прав!" - прокричал он.


"Прав в чем, товарищ Сталин?"


"Иностранцы совершили это убийство".


"Возможно, это и так", - ответил Пеккала, "но я сомневаюсь, что они смогли бы сделать это без помощи изнутри страны".


"У них действительно была помощь", - ответил Сталин, - "и я считаю, что Белая Гильдия несет ответственность".


Глаза Пеккалы сузились в замешательстве. "Товарищ Сталин, мы говорили об этом раньше. Белая Гильдия - это обман. Он контролируется вашим собственным Бюро специальных операций. Как Белая Гильдия может нести ответственность, если вы тот, кто это создал, если только вы не тот, кто приказал убить Нагорски?"


"Я прекрасно знаю, " холодно ответил Сталин, - кто вызвал к жизни "Белую гильдию", и нет, я не отдавал приказа о ликвидации Нагорского".


"Тогда, конечно, Гильдия не представляет для нас угрозы".


"Произошли некоторые новые события", - пробормотал Сталин.


"И что это такое?" - спросил Пеккала.


"Все, что тебе нужно знать, Пеккала, это то, что наши враги пытаются уничтожить проект Константин. Они знают, что Т-34 - наш единственный шанс выжить в грядущее время ".


"Я не понимаю, товарищ Сталин. Что ты подразумеваешь под "временем, которое наступает"?"


"Война, Пеккала. Война с Германией. Гитлер отвоевал Рейнскую область. Он заключил договор с Японией и Италией. Мои источники сообщают мне, что он планирует оккупировать части Чехословакии и Австрии. И он на этом не остановится, что бы он ни говорил остальному миру. Я получил сообщения от советских агентов в Англии о том, что британцам известно о планах Германии вторгнуться в их страну. Они знают, что их единственный шанс предотвратить вторжение - это если немцы ввяжутся в войну против нас. Германия увязла бы в войне как на востоке, так и на западе, и в этом случае у нее вообще могло бы не быть ресурсов для вторжения в Британию. Британская разведка распространяет слухи о том, что мы планируем нанести упреждающий удар по Германии через южную Польшу".


"А мы такие?"


Сталин встал из-за стола и начал расхаживать по комнате, все еще сжимая доклад в кулаке. Мягкие подошвы его ботинок из телячьей кожи прошелестели по деревянному полу. "У нас нет такого плана, но немцы серьезно относятся к этим британским слухам. Это означает, что они наблюдают за нами в поисках любых признаков провокации. Малейший враждебный жест с нашей стороны может привести к полномасштабной войне, и Гитлер не делал секрета из того, что он хотел бы сделать с Советским Союзом. Если он добьется своего, наша культура будет уничтожена, наш народ порабощен. Вся эта страна стала бы жизненным пространством для немецких колонистов. Т-34 - это не просто машина. Это наша единственная надежда на выживание. Если мы потеряем преимущество, которое может дать нам этот танк, мы потеряем все. С этого момента, Пеккала, ты отвечаешь за расследование. Вы замените эту, - он покосился на имя в отчете, - "майор Лысенкову".


"Если бы я мог спросить, товарищ Сталин -"


"Что?"


"Почему вы вообще поручили ей это дело?"


"Я этого не делал", - ответил Сталин. "Охранник, отвечающий за безопасность на объекте Нагорски, связался с ней напрямую".


"Это, должно быть, капитан Самарин", - сказал Пеккала.


"Самарину пришлось позвонить в НКВД", - продолжал Сталин. "Он не мог вызвать обычную полицию, потому что секретные объекты находятся вне их юрисдикции. Этим должна была заниматься внутренняя безопасность ".


"Я понимаю это, - настаивал Пеккала, - но, насколько я понимаю, капитан Самарин специально запросил майора Лысенкову".


"Может быть, он и сделал", - нетерпеливо ответил Сталин. "Просто спроси его сам".


"Капитан Самарин мертв, товарищ Сталин".


"Что? Как?"


Пеккала объяснил, что произошло в лесу.


Сталин вернулся на свое место. Его спина, сидевшая в кресле, казалась неестественно прямой, как будто под одеждой он носил металлическую скобу. "И этот беглец, за которым вы гнались по лесу, до сих пор не найден?"


"Поскольку смерть была объявлена несчастным случаем, товарищ Сталин, я полагаю, они прекратили поиски".


"Отменил это", - пробормотал Сталин. Он взял отчет Лысенковой. "Тогда, возможно, уже слишком поздно. Ради этого майора, я надеюсь, что нет ". Он позволил бумаге упасть на стол.


"Я поговорю с майором", - сказал Пеккала. "Возможно, она сможет помочь нам с некоторыми ответами".


"Поступай как знаешь, Пеккала. Мне все равно, как вы это сделаете, но я хочу найти человека, который застрелил Нагорски, прежде чем он пойдет и убьет кого-нибудь еще, без кого я не смогу обойтись. Тем временем, никто не должен знать об этом. Я не хочу, чтобы наши враги думали, что мы дрогнули. Они ждут, когда мы совершим ошибки, Пеккала. Они высматривают любой признак слабости ".


ПЕККАЛА СЕЛ На КРАЙ СВОЕЙ КРОВАТИ.


Перед ним, на маленьком складном столике, лежал его ужин - три ломтика черного ржаного хлеба, маленькая миска творожного сыра и кружка газированной воды.


Пальто Пеккалы и наплечная кобура лежали, перекинутые через спинку кровати. На нем были тяжелые вельветовые брюки того же темно-коричневого цвета, что и конский каштан, и свитер из неокрашенной шерсти цвета овсянки.


Его резиденцией был пансион на Тверской улице - не особенно безопасная или красивая часть города. Несмотря на это, за последние несколько лет здание стало переполненным. Рабочие хлынули из сельской местности в поисках работы в городе. В наши дни не было ничего необычного в том, чтобы найти дюжину человек, втиснутых в помещение, которое при обычных обстоятельствах едва ли вместило бы половину этого числа.


Его однокомнатная квартира была скудно обставлена, с раскладной армейской койкой, которая занимала один угол комнаты, и складным столом, за которым он ел и писал свои отчеты. Там также был фарфоровый шкафчик, покрытый множеством слоев краски, его нынешнее воплощение - мелово-белое. У Пеккалы не было фарфора, только эмалированные чашки и блюдца, и всего по паре на каждого, поскольку у него редко бывали гости. Остальная часть шкафа была занята несколькими десятками картонных коробок из .пули 455-го калибра, принадлежащие к пистолету "Уэбли" с латунной рукояткой, который он носил, когда был на службе, и к которому боеприпасы было трудно достать в этой стране.


Пеккала так долго выживал на столь малом, что не мог привыкнуть поступать иначе. Он жил как человек, который в любой момент ожидал, что его предупредят за полчаса, чтобы освободить помещение.


Заправив носовой платок за воротник, Пеккала вытер руки о грудь и собирался приступить к трапезе, когда в коридоре скрипнула половица. Он замер. Мгновение спустя, когда он услышал стук в свою дверь, старое воспоминание ожило в его голове.


Он стоял за порогом Сиреневого будуара царицы, его рука была поднята, чтобы постучать в дверь .


Служанкам из Александровского дворца, проходившим мимо со свертками белья, или подносами с фарфоровой посудой для завтрака, или метелками из перьев, сложенными, как странные букеты цветов, казалось, что он застыл на месте .


Наконец, как будто силы, необходимой для того, чтобы постучать в эту дверь, было больше, чем у него было, Пеккала вздохнул и опустил руку .


С тех пор, как Царица послала за ним тем утром, Пеккала был полон беспокойства. Александра обычно держалась от него как можно дальше .


Пеккала не знала, почему он ей так сильно не понравился. Все, что он знал, это то, что она сделала, и что она не делала из этого секрета. Его единственным утешением было то, что он был далеко не одинок в том, что оказался у нее в немилости .


Царица была гордой и упрямой женщиной, которая очень быстро составляла свое мнение о людях и редко меняла его впоследствии. Даже среди тех, кого она терпела, очень немногие могли считать себя друзьями. Помимо Распутина, ее единственной наперсницей была пухленькая Анна Вырубова с лунообразным лицом. Для них обоих оставаться в благосклонности царицы стало работой на полный рабочий день .


Теперь она вызвала Пеккалу, а он понятия не имел, чего она хотела. Пеккале хотелось повернуться и уйти, но у него не было выбора, кроме как подчиниться .


Когда он снова поднял руку, чтобы постучать в дверь, он заметил солнечное колесо, вырезанное в верхней части дверного косяка. Этот изогнутый крест, его руки согнуты влево, пока он почти, но не совсем, не образовал круг, был символом, который царица выбрала в качестве своего собственного. Его можно было найти вырезанным на дверных косяках любого места, где она останавливалась на любой срок. Ее жизнь была наполнена суевериями, и это было лишь одним из них .


Зная, что откладыванием этой встречи больше ничего не добьешься, Пеккала, наконец, постучал .


"Войдите", - приказал приглушенный голос.


В сиреневом будуаре пахло сигаретами и густым ароматом розовых гиацинтов, которые росли в кашпо на подоконниках. Кружевные занавески, сиреневого цвета, как и все остальное в комнате, были задернуты, превращая свет, который проникал в комнату, в цвет разбавленной крови. Унылое единообразие обстановки и тот факт, что царица, казалось, никогда не открывала окна, в совокупности делали помещение Пеккалы невыносимо душным .


К его дискомфорту добавлялось присутствие целого миниатюрного цирка, сделанного из тонких стеклянных нитей, золотой филиграни и жемчуга. Всего было более ста фигур. Цирк был специально построен по заказу царя в мастерских Карла Фаберга é; по слухам, его стоимость составляла пожизненное жалованье более чем дюжине русских фабричных рабочих .


Хрупкие фигурки -слоны, тигры, клоуны, пожиратели огня и канатоходцы - ненадежно балансировали на краю каждой плоской поверхности в комнате. Пеккала чувствовал, что все, что ему нужно было сделать, это вздохнуть, и все рухнет на пол .


Царица лежала на мягкой кушетке, ее ноги были укрыты одеялом, она была одета в серо-белую униформу медсестры Российского Красного Креста. С тех пор, как в конце лета 1914 года потери впервые начали возвращаться с фронта, Большой зал Екатерининского дворца был превращен в больничную палату, а царица и ее дочери взяли на себя роль медсестер при раненых .


Солдаты, выросшие в хижинах с соломенной крышей и земляным полом, теперь каждый день просыпались в комнате с золотыми колоннами, ходили по полированному мраморному полу и отдыхали в постеленных льняными простынями кроватях. Несмотря на уровень комфорта, солдаты, которых Пеккала видел там, совсем не выглядели комфортабельными. Большинство предпочло бы более привычную обстановку армейского госпиталя вместо того, чтобы выставляться напоказ, подобно стеклянным цирковым животным, в качестве вклада царицы в войну .


Были времена, когда, несмотря на ее враждебность по отношению к нему, Пеккала испытывал жалость к Царице, особенно с тех пор, как разразилась война. Как бы усердно она ни работала, ее немецкое происхождение сделало практически невозможным сделать какой-либо жест лояльности к России без того, чтобы этот жест не обернулся против нее. Пытаясь облегчить страдания других, она преуспела лишь в том, чтобы продлить их для себя .


Но Пеккала пришел к пониманию, что это, возможно, было не совсем случайно. Царицу тянуло к страданию. Странная нервная энергия окружала ее всякий раз, когда речь заходила о несчастье. Помощь раненым придала новую цель ее жизни .


Теперь, когда Пеккала стоял перед ней, царица указала на хрупкий на вид плетеный стул. "Сядь", - сказала она Пеккале.


Нерешительно Пеккала опустился на стул, боясь, что его ножки подломятся под его весом .


"Пеккала, " сказала Царица, - я считаю, что мы плохо начали, ты и я, но это просто вопрос доверия. Я хотел бы доверять тебе, Пеккала.


"Да, ваше величество".


"Имея это в виду, " сказала она, положив сцепленные руки на колени, как будто у нее свело живот, - я хотела бы, чтобы мы работали вместе над вопросом огромной важности. Я требую, чтобы вы провели расследование".


"Конечно", - ответил Пеккала. "Что мне нужно расследовать?"


Она на мгновение остановилась. "Царь".


Пеккала резко вдохнул. "Прошу прощения, ваше величество?" Плетеное сиденье заскрипело под ним .


"Мне нужно, чтобы вы, - продолжила она, - выяснили, содержит ли мой муж любовницу".


"Любовница", - повторил Пеккала.


"Да". Она внимательно наблюдала за ним, ее губы были сжаты в неловкой улыбке. "Ты знаешь, что это такое, не так ли?"


"Я действительно знаю, ваше величество."Он также знал, что у царя на самом деле была любовница. Или, по крайней мере, была женщина, которая была его любовницей. Ее звали Матильда Кшесинская, и она была ведущей танцовщицей Императорского Русского балета. Царь знал ее много лет, еще до своей женитьбы на царице, и даже купил ей особняк в Петрограде. Официально он разорвал с ней отношения. Неофициально, как знал Пеккала, Царь поддерживал контакт с этой женщиной. Хотя полная степень их отношений была ему неизвестна, он знал наверняка, что царь продолжал посещать ее, даже используя потайную дверь, расположенную в задней части петроградского особняка, чтобы он мог входить незамеченным .


Пеккала всегда предполагал, что царица знала все об этой другой женщине. Причиной этого было то, что он не верил, что царь способен хранить какие-либо секреты от своей жены. Ему не хватало необходимой хитрости, а царица была слишком подозрительной, чтобы позволить интрижке продолжаться незамеченной .


"Я сожалею, - сказал Пеккала, поднимаясь на ноги, - что не могу расследовать дело Царя".


Царица, казалось, ждала этого момента. "Ты можешь исследовать Царя", - сказала она ему, и ее глаза загорелись. "Сам царь дал вам право расследовать любого, кого вы выберете. Это по Императорскому указу. И более того, у меня есть право отдать приказ о проведении этого расследования ".


"Я понимаю, ваше величество, что технически мне разрешено..."


"Не разрешается, Пеккала. Обязан"


"Я понимаю..." - продолжил он.


Она снова прервала его. "Тогда это решено".


"Ваше величество, - взмолился Пеккала, - я не должен делать того, о чем вы просите".


"Значит, ты отказываешься?" - спросила она.


Пеккала почувствовал, как вокруг него захлопывается ловушка. Отказаться от приказа царицы было бы равносильно государственной измене, наказанием за которую была смерть. Царь находился в штабе армии в Могилеве, на другом конце страны. Если бы царица пожелала этого, Пеккалу можно было бы казнить еще до того, как царь выяснил, в чем дело .


"Ты отказываешься?" - снова спросила она.


"Нет, ваше величество". Слова падали с его губ, как камни .


"Хорошо. Я рада, что мы наконец-то можем видеть, - царица протянула руку в сторону двери, - глаза в глаза изумрудному глазу.


СТУК РАЗДАЛСЯ СНОВА, НО В нем БЫЛО ЧТО-ТО НЕОБЫЧНОЕ. Костяшки пальцев били по двери слишком низко.


Сначала Пеккала не мог понять смысла этого, но потом он улыбнулся. Он подошел к двери и открыл ее как раз в тот момент, когда ребенок с другой стороны собирался постучать снова. "Добрый вечер, Талия".


"Добрый вечер, товарищ Пеккала".


Перед Пеккалой стояла девочка лет семи, с пухлыми щечками и ямочкой на подбородке, одетая в рубашку и платье цвета хаки и с красным шарфом юной пионерки на шее. По моде, популярной среди девушек из коммунистического молодежного движения, ее короткие волосы были подстрижены по прямой линии на лбу. Улыбаясь, она отдала ему пионерский салют: острие ножа в вытянутой руке держала под углом к лицу, как будто отражала нападение.


Осознавая, насколько он возвышается над девушкой, Пеккала опустился на одно колено, чтобы они смотрели друг другу в лицо. "И что привело тебя сюда этим вечером?"


"Бабаяга говорит, что ты одинок".


"И откуда она это знает?"


Ребенок пожал плечами. "Она просто делает".


Пеккала оглянулся на свой ужин - куски хлеба и миску с водянистым сыром. Он вздохнул. "Что ж, Талия, так уж случилось, что прямо сейчас мне не помешала бы небольшая компания".


Талия отступила в коридор и протянула ему руку, чтобы он взял ее. "Тогда пойдем", - сказала она.


"Один момент", - сказал Пеккала. Он надел куртку, которая, хотя и была вычищена, все еще выглядела потрепанной после его путешествия по испытательному полигону.


Присоединившись к девушке в коридоре, Пеккала уловил запах вечерних блюд - вонь вареного картофеля, жареных сосисок и капусты.


Они держались за руки, когда шли по бледно-зеленому коридору с потрепанным ковром в квартиру, где Талия жила со своей бабушкой.


Еще полгода назад Талия жила со своими родителями в большой квартире в том районе города, который когда-то назывался Воробьевы горы, но с тех пор был переименован в Ленинские горы.


Затем, однажды ночью, люди из НКВД постучались к ним в дверь, обыскали дом и арестовали ее родителей. До момента своего ареста оба были образцовыми коммунистами, но теперь их причислили к 58-му типу. Это подпадало под общую статью "Угроза национальной безопасности" и принесло каждому из них по пятнадцати лет заключения в Соловецком трудовом лагере.


Единственная причина, по которой Талия и ее бабушка вообще знали об этом, заключалась в том, что Пеккала, будучи их соседом в течение нескольких лет, согласился навести справки от их имени. Что касается точной природы преступления родителей, то даже архив НКВД не смог сообщить ему. Сталин доверительно сообщил Пеккале, что даже если бы оправданными оказались только два процента арестов, он все равно сказал бы, что стоило арестовать всех остальных. В прошлом году было привлечено так много людей - более миллиона, по данным бюро записей, - что было невозможно отследить их всех. Что знал Пеккала, и о чем он не мог заставить себя рассказать бабушке, так это то, что более половины арестованных были расстреляны еще до того, как они сели в поезда, направляющиеся в Сибирь.


Их семья когда-то была фермерами в плодородном Черноземном регионе Горного Алтая. В 1930 году Коммунистическая партия распорядилась объединить ферму с другими в их деревне. Это называлось "коллективизация". Управление этой коллективизированной фермой, или колхозом, тогда было передано партийному чиновнику, который, не имея собственного опыта ведения сельского хозяйства, разорил коллектив до основания менее чем за два года. Коллектив распался, и семья Талии, как и многие другие, перебралась в город.


Они начали работать на электростанции в Мос-Прове, которая поставляла большую часть электроэнергии в Москву. Команда мужа и жены немедленно вступила в Коммунистическую партию и быстро поднялась по ее рядам. Перед арестом они были вознаграждены специальными пайками, такими как дополнительное количество сахара, чая и сигарет, билетами в Большой театр и поездками на курорт Астафьево за городом.


По словам Бабаяги, отец часто говорил о достоинствах перековки : переделке человеческой души посредством принудительного труда в системе Гулаг. Пеккала задавался вопросом, что он думал теперь, когда был в одном из них. Как и многие хорошие коммунисты, этот человек, вероятно, верил, что он и его жена были просто жертвами какой-то бюрократической ошибки, которая скоро будет исправлена, и тогда они смогут вернуться к своей прежней жизни; любые страдания, которые он перенес сейчас, будут вознаграждены в какой-то отдаленный день расплаты, когда ошибки будут исправлены.


Хотя родители, возможно, были невиновны ни в каких выдвинутых против них обвинениях, это не означало, что они были арестованы по ошибке. Возможно, на них донес кто-то, кто хотел получить их квартиру, или кто завидовал их браку, или чье место они заняли в автобусе, который привозил их на работу. Обвинения редко расследовались, и даже самые нелепые истории служили оправданием для ареста. Один человек был арестован за то, что пускал кольца дыма, которые, по мнению его обвинителя, имели сходство с очертаниями лица Сталина.


Пеккала подозревал, что причина их заключения вообще не имела к ним никакого отношения. Вероятно, это был всего лишь результат квот, введенных НКВД, приказав им арестовывать такое-то количество людей в каждом районе в месяц.


Это было после того, как родители уехали, Талия переехала жить к своей бабушке. Настоящее имя девочки было Елизавета, хотя она никогда им не пользовалась и выбрала для себя вместо этого имя ведьмы из старой русской сказки. Ведьма жила в лесу, в доме, который вращался кругами на вершине двух гигантских куриных ножек. В сказке ведьма была жестока к детям, но Пеккала знал, что маленькой девочке повезло, что за ней присматривает такая добрая женщина, как Бабаяга. Талия, казалось, тоже это знала, и ее имя стало шуткой, которой они обменивались между собой.


Первое, что заметил Пеккала, войдя в их квартиру, было то, что Бабаяга назвал патриотическим уголком. Здесь были выставлены портреты Сталина, а также фотографии Ленина и Маркса. Другие фотографии таких людей, как Зиновьев, Каменев, Радек и Пятаков, были удалены после того, как эти люди были обвинены в контрреволюционной деятельности и ликвидированы.


Уголок Сталина всегда был выставлен на всеобщее обозрение, но в шкафу у ванной бабушка хранила маленькие деревянные картины со святыми. У каждой иконы были маленькие деревянные дверцы, которые можно было открывать, чтобы иконы могли стоять сами по себе. Деревянные двери были инкрустированы кусочками перламутра и завитками серебряной проволоки, которые выглядели как музыкальные ноты на черном дереве.


После их арестов родители Талии были исключены из Коммунистической партии, а ее членство в Юных пионерах аннулировано. Несмотря на это, она продолжала носить свою униформу, хотя только внутри здания, где она жила.


"Вот он, Бабаяга", - объявила маленькая девочка, широко распахивая дверь в их квартиру.


Бабаяга сидел за столом из голого дерева. В одной руке пожилая женщина держала устаревший номер "Работницы", женского журнала Коммунистической партии. В другой руке она сжимала маникюрные ножницы. Сосредоточенно щуря глаза, она вырезала кусочки бумаги. Перед ней на столе были разбросаны десятки крошечных вырезок. "Итак, Пеккала", - сказала она.


"Что ты режешь?"


Бабаяга кивнул на вырезки. "Посмотри сам".


Пеккала взглянул на аккуратные прямоугольники. На каждом он увидел слово "Сталин", иногда крупным шрифтом, другие - слишком мелкими буквами, чтобы их можно было прочесть. Больше ничего не было вырезано - только это одно слово. "Ты делаешь коллаж?" он спросил.


"Она делает туалетную бумагу!" - пропела Талия.


Женщина отложила ножницы. Она аккуратно сложила газету. Затем скрюченными пальцами она собрала вырезки. Встав из-за стола, она подошла к деревянному сундуку в углу. Это был такой сундук, в котором могли храниться одеяла в летние месяцы, но когда Бабаяга открыл крышку, Пеккала понял, что он полностью заполнен вырезками с именем Сталина.


"Я слышала историю", - сказала Бабаяга, бросая вырезки, позволяя им падать, как конфетти, с кончиков ее пальцев. "Мужчина был арестован, когда полиция пришла с обыском в его дом и нашла газету в туалете. Имя Сталина, конечно, было в газете. Это на каждой странице каждой газеты каждый день. Но из-за того, что имя Сталина было на бумаге, и из-за, - она покрутила рукой в воздухе, - из-за цели газеты, они арестовали его. Отправил его на Колыму на десять лет". Она улыбнулась Пеккале, складки кожи избороздили ее щеки. "Они не доберутся до меня таким образом! Но на всякий случай, - она указала на ламинированный картонный чемодан у двери, " я всегда держу сумку упакованной. Если они найдут причину, по крайней мере, я буду готов уйти ".


Пеккалу опечалило не то, что Бабаяга держал чемодан наготове, а то, что она верила, что проживет достаточно долго в заключении, чтобы воспользоваться тем, что в нем находилось.


"Я понимаю, - сказал он, - почему вы, возможно, хотите вырезать имя Сталина из газеты, но почему вы сохраняете все вырезки?"


"Если я их выброшу, меня тоже могут арестовать за это", - ответила она.


Талия сидела между ними, изо всех сил стараясь следить за разговором. Она перевела взгляд с Бабаяги на Пеккалу, а затем снова обратно на Бабаягу.


Раз или два в неделю пожилая женщина посылала за Пеккалой, зная, что он живет один.


Бабаяга тоже была одинока, но меньше нуждалась в человеческом общении, чем в дни до революции, когда мир имел для нее больше смысла. Теперь она жила как накладывающееся изображение, увиденное в разбитый бинокль - наполовину в настоящем, наполовину в прошлом, неспособная сфокусировать ни то, ни другое.


"Теперь ты можешь идти". Бабаяга положила руку на лоб своей внучки. "Пора спать".


Когда маленькая девочка ушла, Пеккала откинулся на спинку стула. "У меня есть для тебя подарок, Бабаяга". Сунув руку в карман, он вытащил две маленькие свечи и поставил их перед ней. Он купил свечи в магазине Елисеева по дороге домой в тот день, зная, что она любила жечь их, когда молилась у своих икон.


Бабаяга взяла одну, понюхала и закрыла глаза. "Пчелиный воск", - сказала она. "Ты принес мне хороших людей. А теперь у меня есть для тебя подарок." Она прошла на кухню, которая была отделена от гостиной только занавеской из деревянных бусин, и через мгновение появилась снова с видавшим виды медным самоваром. Сверху валил пар, словно из дымовой трубы миниатюрного поезда. Она вернулась на кухню, чтобы принести стакан в изящном латунном подсвечнике и маленькую, с отколотыми краями кружку, которую Пеккала узнал по узору из переплетенных птиц и цветов, изготовленную старой фирмой из Гарднера. Фирма была основана в России англичанином, и Пеккала ничего не видел и не слышал о ней с тех пор, как к власти пришли большевики. Кружка, как он предполагал, вполне вероятно, была самым ценным имуществом Бабаяги. Она поставила перед ним блюдо с сахарной пудрой и еще одно блюдо, в котором лежали скрученные черные зерна копченого чая. Подача чая была сделана в качестве жеста вежливости, позволяющего гостю усилить чай, если он посчитает, что он был неправильно заварен. Но, из вежливости, Пеккала не стал к нему прикасаться. Он просто наклонился и вдохнул слегка напоминающий смолу аромат чая с копченой сосной, который, как он сомневался, Бабаяга мог себе позволить.


Она налила ему чашку, взяв крепко заваренный чай из чайника на верхней части самовара и разбавив его водой, хранящейся в нижней части. Затем она протянула его ему. "Этот бокал принадлежал моему мужу", - сказала она.


Она говорила ему это каждый раз, и каждый раз Пеккала брал у нее стакан с почтением, которого он заслуживал.


Бабаяга достала лимон из кармана своего фартука и маленький серебряный нож, которым она отрезала ломтик и протянула ему, прижимая большим пальцем ломтик к лезвию. И когда он взял его, она подержала лезвие в паре, выходящем из самовара, чтобы серебро не потускнело от лимонного сока.


"Царь очень любил чай с копчением сосны", - сказал Пеккала, выжимая лимон в свой напиток.


"Знаете, что говорят люди, инспектор? Те из нас, кто еще помнит, как все было раньше? Говорят, дух Царя видит через твой изумрудный глаз."


Пеккала потянулся к своему воротнику. Он медленно сложил его обратно. Глаз появился в поле зрения, как у пробуждающегося спящего. "Тогда он, должно быть, смотрит на тебя сейчас".


"Мне следовало надеть платье получше". Она улыбнулась, и ее лицо покраснело. "Я скучаю по нему. Я скучаю по тому, что он значил для нашего народа ". Затем ее улыбка внезапно исчезла. "Но не она! Только не Немка! Ей за многое придется ответить ".


Пеккала отправился в особняк Матильды Кшесинской. Он не появился у входной двери, что могло бы привлечь внимание. Вместо этого он направился к тихой улице позади особняка и вошел через ворота, которыми пользовался сам царь, когда приезжал навестить мадам Кшесинскую .


Частная дверь, сразу за воротами, была заросла плющом, что затрудняло ее обнаружение. Даже латунный дверной звонок был перекрашен в зеленый цвет, чтобы замаскировать его .


Пеккала оглянулся на улицу, чтобы посмотреть, видел ли кто-нибудь, как он входил, но улица была пуста. Примерно час назад прошел ливень. Теперь над головой простиралось бледно-голубое небо. Он нажал на дверной звонок и стал ждать .


Прошло всего несколько секунд, прежде чем появилась мадам Кшесинская. Она была невысокой и очень хрупкой, с мягко округлым лицом и яркими, пытливыми глазами. Ее волосы были обернуты полотенцем на манер тюрбана, и на ней был мужской смокинг из шелковой парчи, который, вероятно, принадлежал царю. "Я услышала скрип ворот", - начала она, но затем резко вдохнула, осознав, что это был не Царь. "Я думал, ты кто-то другой".


"Мадам Кшесинская, " сказал он, " я инспектор Пеккала, личный следователь царя". Он потянулся к лацкану и перевернул его, показывая значок своей службы .


"Изумрудный глаз. Ники часто говорил о тебе." Внезапно она выглядела испуганной. "О, нет. Что-то случилось? С ним все в порядке?"


"Он совершенно здоров".


"Тогда что привело вас сюда, инспектор?"


"Могу я войти?"


Она на мгновение заколебалась, затем широко распахнула дверь и отступила .


Пеккала последовал за ней в хорошо освещенный дом, на стенах которого висели многочисленные программки и постеры из Имперского балета в рамках. В прихожей из латунного держателя для зонтиков торчали павлиньи перья, похожие на странный букет цветов. Спрятанный среди перьев, Пеккала заметил одну из тростей царя, украшенную золотой лентой с выгравированным императорским гербом .


Они сидели на ее кухне, окна которой выходили в небольшой сад, где ива накрывала листьями деревянную скамейку .


Она подала ему кофе и тосты с абрикосовым джемом .


"Мадам Кшесинская", - начал Пеккала, но затем ему не хватило слов, и он бросил на нее отчаянный взгляд.


"Инспектор," сказала она, протягивая руку через стол и касаясь кончиками пальцев шишковатых бугорков на его костяшках, "что бы это ни было, у меня нет привычки убивать гонцов, которые приносят плохие новости".


"Я рад слышать это от тебя", - ответил Пеккала. Затем он объяснил, зачем пришел. Когда он дошел до конца своей истории, он достал носовой платок и вытер капли пота со лба. "Мне так жаль", - сказал он. "Я бы никогда не побеспокоил тебя этим, если бы мог найти способ отказаться".


"Я не понимаю", - сказала Кшесинская. "Она знает обо мне. Она знала обо мне много лет "


"Да, я верю, что она знает. Для меня это тоже загадка".


На мгновение Кшесинская, казалось, погрузилась в раздумья. Затем она провела рукой по рту, когда ей в голову пришла идея. "Насколько хорошо ты ладишь с Царицей?"


"Совсем не хорошо".


"Тогда я думаю, инспектор Пеккала, что это расследование действительно не имеет ко мне никакого отношения".


"Прошу прощения?"


"Это касается вас, инспектор Пеккала." Она встала и подошла к открытому окну. Снаружи, в саду, ветерок шелестел ветвями ивы. "Как ты думаешь, что сделает Царь, когда узнает, что ты расследовал его, особенно по такому делу, как это?"


"Он будет в ярости, " ответил Пеккала, " но царица приказала провести расследование. Я не могу отказаться от приказа, поэтому царь вряд ли может винить меня за то, что я пришел сюда поговорить с вами.


Она повернулась и посмотрела на него. "Но он будет винить тебя, Пеккала, по той простой причине, что он не может винить свою жену. Он простит ей все, что бы она ни сделала, но как насчет тебя, Пеккала?"


"Теперь я беспокоюсь за нас обоих".


"Ты не должен быть", - ответила она. "Это не причинит мне вреда. Если бы Царица хотела убрать меня с дороги, она бы позаботилась об этом давным-давно. Боюсь, она охотится за тобой.


Ее слова осели на нем, как слой пыли. Все, что она сказала, было правдой .


В ходе их беседы Пеккале стало ясно, что мадам Кшесинская была, почти во всех отношениях, полярной противоположностью царице. То, что царь влюбился в такую женщину, как Кшесинская, казалось не только правдоподобным, но и неизбежным .


"Спасибо вам, мадам Кшесинская", - сказал он, когда она провожала его до двери.


"Вы не должны беспокоиться, инспектор", - ответила она. "Царица может попытаться скормить тебя волкам, но из того, что я знаю о тебе, ты можешь оказаться тем, кого в конечном итоге съест волк".


Неделю спустя Пеккала снова появился у дверей кабинета царицы .


Он нашел Царицу в точности такой, какой он ее оставил, лежащей на кушетке. Это было почти так, как будто она не двигалась с тех пор, как они в последний раз расставались. Она вязала свитер, ритмично постукивая спицами .


"Я завершил свое расследование", - сказал он ей.


"Да?" Царица не отрывала глаз от своего вязания. "И что же вы обнаружили, инспектор?"


"Ничего, ваше величество".


Щелканье вязальных спиц резко прекратилось. "Что?"


"Я не обнаружил никаких нарушений".


"Я понимаю". Она сжала губы, выпуская кровь из плоти .


"По моему мнению, ваше величество, - продолжил он, - все так, как и должно быть".


Ее глаза наполнились ненавистью, когда она осознала значение его слов. "Послушай меня, Пеккала", - сказала она сквозь стиснутые зубы. "Перед смертью мой друг Григорий ясно дал понять, что грядет время суда. Все секреты будут раскрыты, и для тех, кто не следовал путем праведности, не будет никого, к кому они могли бы обратиться. И мне интересно, что случится с тобой в тот день ".


Пеккала думал о Распутине после того, как полиция вытащила его из реки. Он задавался вопросом, что бы сказала царица о судном дне, если бы она могла увидеть своего друга в тот день, лежащим на набережной с пулей в голове .


Царица отвернулась. Взмахом руки она отпустила его .


После этого Пеккала иногда сталкивался с мадам Кшесинской, покупая продукты на рынке Гостиного двора или делая покупки в Пассаже. Они больше не разговаривали, но всегда не забывали улыбаться .


КАК ЭТО ЧАСТО СЛУЧАЛОСЬ, К ТОМУ ВРЕМЕНИ, КОГДА ПЕККАЛА ДОПИЛ СВОЙ ЧАЙ, Бабаяга уже заснул, опустив подбородок на грудь и тяжело дыша.


Он вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре он снял обувь и понес ее, чтобы не разбудить остальных на его этаже.


На следующее утро, когда Пеккала вошел в свой офис, Киров уже был там.


Такой была майор Лысенкова.


Киров стоял рядом с ней, протягивая свое растение кумквата в глиняном горшке цвета ржавчины. "Ты должен попробовать!" - настаивал он.


"Нет, правда, - ответила Лысенкова, " я бы предпочла этого не делать".


Никто из них не видел, как вошел Пеккала.


"Возможно, вы никогда не увидите другого", - настаивал Киров. Солнечный свет, проникающий через пыльное окно, отражался от восковых зеленых листьев.


"Я бы совсем не возражала против этого", - ответила Лысенкова.


Пеккала захлопнул дверь громче, чем обычно.


Киров прыгнул. "Инспектор! Вот ты где!" Он прижал растение к груди, как будто пытаясь укрыться за ним.


"Что мы можем для вас сделать, майор Лысенкова?" - спросил Пеккала, снимая пальто и вешая его на крючок рядом с дверью.


"Я пришла сюда, чтобы попросить вашей помощи", - сказала Лысенкова. "Как вы, возможно, слышали, дело Нагорски было возобновлено, и я больше не отвечаю".


"Я действительно это слышал", - сказал Пеккала.


"На самом деле, мне сказали, что с этого момента вы и майор Киров будете руководить расследованием".


"Мы?" - спросил Киров, ставя растение на подоконник.


"Я как раз собирался тебе рассказать", - объяснил Пеккала.


"Правда в том, - сказала Лысенкова, - что я никогда не хотела этого с самого начала".


"Почему это?" - спросил Пеккала. "Раньше ты казался довольно уверенным".


"Я была уверена во многих вещах, " ответила Лысенкова, - и оказалось, что я ошибалась во всех из них. Вот почему мне сейчас нужна твоя помощь ".


Пеккала кивнул, слегка сбитый с толку.


"Мне нужно продолжать работать над этим делом", - сказала она.


Пеккала сел в свое кресло и положил ноги на стол. "Но ты только что сказал, что изначально не хотел этим заниматься".


Лысенкова сглотнула. "Я могу объяснить", - сказала она.


Пеккала раскрыл ладонь. "Пожалуйста, сделай", - сказал он.


"До вчерашнего дня, " начала она, " я никогда даже не слышала о проекте Константин. Затем, когда капитан Самарин позвонил мне, сообщив, что полковник Нагорский был убит, я сказал ему, что он, должно быть, набрал неправильный номер."


"Почему ты так подумал?"


"Я, как вы знаете, внутренний следователь. Моя задача - расследовать преступления, совершенные внутри НКВД. Я объяснял это Самарину, когда он сказал мне, что, по его мнению, кто-то в НКВД действительно может быть ответственен за смерть Нагорского ".


Фокус Пеккалы обострился. "Он сказал почему?"


"Местоположение объекта является государственной тайной", - продолжила Лысенкова. "По словам Самарина, единственными людьми, которые имели доступ к этой информации и которые могли бы проникнуть на объект, были сотрудники НКВД. У нас не было времени обсуждать это дальше. Он сказал мне убираться туда как можно быстрее. В тот момент я понял, что у меня не было выбора, хотя это было совсем не похоже на те дела, которыми я обычно занимаюсь. Я веду дела о коррупции, вымогательстве, взяточничестве, шантаже. Не убийства, инспектор Пеккала. Не тела, которые были размолоты гусеницами танков ! Вот почему я не заметил фрагмент пули, который вы вытащили из его черепа."


"Я не понимаю, майор. Ты говоришь, что никогда не хотел заниматься этим делом, и мне кажется, что твое желание исполнилось, но теперь ты хочешь продолжать работать над этим?"


"Я не хочу, инспектор. Я должен это сделать. Это только вопрос времени, когда меня обвинят в контрреволюционной деятельности за то, что я пришел к неправильному выводу о смерти Нагорски. Единственный шанс, который у меня есть, - оставаться в деле, пока оно не будет раскрыто, и единственный человек, который может это осуществить, - это ты ".


Пеккала некоторое время молчал. "Я понимаю", - сказал он наконец, "но мне придется поговорить с майором Кировым здесь, прежде чем принимать какое-либо решение".


"Я понимаю, что у нас не получилось хорошо начать, но я могла бы быть тебе полезна". В ее голосе появились умоляющие нотки. "Я знаю, как работает НКВД, внутри и снаружи. Как только вы начнете их расследовать, они сомкнут ряды, и вы никогда не добьетесь от них ни слова. Но я могу и сделаю это, если ты мне позволишь ".


"Очень хорошо". Пеккала убрал ноги со стола и встал. "Мы сообщим вам о нашем решении, как только сможем. Прежде чем вы уйдете, майор, я хочу задать вам один вопрос."


"Конечно, инспектор. Что угодно."


"Что ты знаешь о Белой Гильдии?" - спросил Пеккала, провожая ее в зал.


"Боюсь, не очень много. Это что-то вроде сверхсекретного отдела в Бюро специальных операций."


"Ты слышал, чтобы о них упоминали в последнее время?"


"Специальные операции - это племя призраков, инспектор. Ты должен это знать, поскольку ты один из них. Там, откуда я родом, никто даже не произносит их имени."


Пеккала вздохнул. "Благодарю вас, майор".


"О, чуть не забыла-" Лысенкова достала из кармана испачканный и изорванный клочок бумаги. "Считай это предложением мира".


Пеккала покосился на документ. На первый взгляд, то, что он увидел, показалось ему похожим на арабскую надпись на странице. Затем он понял, что на самом деле это были научные уравнения, десятки из них, полностью покрывающие статью. "Откуда это взялось?"


"Я нашел это в кармане Нагорски".


"Ты хоть представляешь, что это значит?"


"Никаких", - сказала она ему.


"Кто-нибудь еще знает об этом?"


Она покачала головой.


Он сложил страницу. "Я ценю это, майор".


"Тогда я получу известие от тебя?"


"Да".


Она сделала паузу, как будто хотела сказать что-то еще, но затем отвернулась и пошла обратно вниз по лестнице.


Киров подошел и встал рядом с Пеккалой. Они слушали, как удаляются ее шаги.


"Я никогда не думал, что мне будет жаль эту женщину", - сказал Киров.


"Но ты это делаешь".


"Немного".


"Судя по тому, как ты с ней разговаривал, я бы сказал, что тебе было более чем немного жаль".


Вернувшись в офис, Пеккала занялся приведением в порядок стопок бумаг, которые миниатюрными лавинами рассыпались по поверхности его стола.


"Что вас беспокоит, инспектор?" Киров хотел знать. "Ты никогда не приводишь в порядок свой стол, если тебя что-то не беспокоит".


"Я не уверен, стоит ли брать ее на себя", - ответил Пеккала.


"Я не думаю, что у нас есть выбор", - ответил Киров. "Если капитан Самарин был прав, что в этом замешано НКВД, мы никогда не докопаемся до сути, пока она не займется этим делом".


"Ваша готовность работать с майором Лысенковой не будет иметь ничего общего с ..."


"С такими глазами?" - спросил Киров. "Эти..."


"Именно".


"Я не понимаю, о чем вы говорите, инспектор".


"Нет", - пробормотал Пеккала. "Конечно, ты не понимаешь".


"Кроме того, " продолжал Киров, " если мы не дадим майору Лысенковой шанса уладить дела с товарищем Сталиным, вы знаете, что с ней случится".


Пеккала действительно знал, потому что то же самое случилось с ним во время Революции, когда он был арестован большевистской охраной по пути из страны. Он вспомнил месяцы, проведенные им в одиночной камере, бесконечные допросы, во время которых его рассудок истощился настолько, что он больше не знал, что от него осталось. А затем наступила зимняя ночь, когда его доставили, все еще одетого в тонкую бежевую тюремную пижаму, к запасному пути железной дороги на окраине Москвы. Там он сел на поезд, направлявшийся в Сибирь.


То, что он всегда будет помнить, это то, как люди умирали стоя .


Когда этап 61 для перевозки заключенных направлялся на восток, к трудовому лагерю Бородок, Пеккала оставил надежду когда-нибудь снова увидеть дом. Поезд был длиной более пятидесяти вагонов. В каждом было по восемьдесят человек, втиснутых в помещение, рассчитанное на сорок .


Было слишком людно, чтобы кто-нибудь мог присесть. Заключенные по очереди выходили в середину, где можно было поделиться теплом тела. Остальные стояли по краям. Одетые только в грязно-бежевые пижамы, некоторые из них замерзали каждую ночь. Им некуда было упасть, поэтому трупы оставались на ногах, в то время как их губы посинели, а ледяные паутинки застилали глаза. К утру они были покрыты белыми кристаллами .


Прижавшись лицом к крошечному отверстию, пересеченному колючей проволокой, Пеккала смотрел на города Свердловск, Петропавловск и Омск. Пока он не увидел их названия, написанные на сине-белых эмалевых табличках над платформами станции, эти места никогда не казались реальными. Они существовали как места, которым суждено всегда оставаться за горизонтом, доступные только в мечтах. Как на Занзибаре или в Тимбукту .


Поезд проходил через эти города после наступления темноты, чтобы скрыть его содержимое от живущих там людей. В Новосибирске Пеккала заметил двух мужчин, освещенных светом, пробивающимся через открытую дверь таверны. Ему показалось, что он слышал, как они поют. Снег падал вокруг мужчин, как каскад бриллиантов. За ним, вырисовываясь силуэтами на фоне иссиня-черного неба, возвышались луковичные купола православных церквей. Позже, когда поезд погрузился в такую кромешную тьму, что казалось, будто они покинули землю и теперь несутся сквозь космос, пение этих двух мужчин преследовало его .


Час за часом колеса лениво постукивали по рельсам, их звук походил на чудовищную заточку ножей .


Двигатели останавливались только на открытой местности. Затем охранники спрыгнули на землю и стали колотить прикладами винтовок по внешней стороне фургонов, чтобы вытеснить тех, кто примерз к внутренним стенам. Обычно трупы вывозили бесплатно, оставляя на обледенелой обшивке товарного вагона отпечатки своих лиц, дополненные ресницами и клочьями бороды .


Рядом с путями лежали скелеты с предыдущих транспортов заключенных. Грудные клетки выступали из лохмотьев одежды, а в их черепах поблескивали серебряные зубы .


ПЕККАЛА ПРОВЕЛ РУКОЙ ПО ЛИЦУ, КОНЧИКИ ПАЛЬЦЕВ ПРОШЛИСЬ по бритвенной щетине на подбородке. Зная о судьбе, уготованной майору Лысенковой, он понял, что не может просто стоять в стороне и ничего не делать, чтобы помочь. "Хорошо", - вздохнул он.


"Хорошо!" Киров хлопнул в ладоши и потер ладони друг о друга. "Мне перезвонить ей?"


Пеккала кивнул. "Но прежде чем ты уйдешь, расскажи мне, что ты узнал о телохранителе Нагорски, Максимове".


"Ничего, инспектор".


"Ты хочешь сказать, что не смотрел?"


"О, я посмотрел", - ответил Киров. "Я просмотрел полицейские файлы. Я даже проверил досье жандармерии и Охраны, которые были до революции, те, что все еще существуют. Там ничего нет. Насколько я могу судить, первое упоминание о существовании Максимова относится к тому дню, когда он был нанят Нагорски. Вы хотите, чтобы я вызвал его на допрос?"


"Нет", - ответил Пеккала. "Возможно, он что-то скрывает, но я сомневаюсь, что это имеет какое-то отношение к нашему делу. Мне было просто любопытно."


"Инспектор, " сказал Киров, - если вы хотите, чтобы я встретился с майором Лысенковой ..."


Пеккала резко вдохнул. "Да. Иди. Когда найдешь ее, обязательно дай ей знать, что с этого момента нашим главным подозреваемым должен быть тот мужчина, который сбежал через лес. Мы уже исключили штатный персонал на объекте, и поскольку Самарин считал, что НКВД каким-то образом замешано в этом, представляется вероятным, что сбежавший человек работал на них. Все, что сможет выяснить Лысенкова, будет полезно, но скажите ей, чтобы она не преследовала и не арестовывала подозреваемых, не поставив нас в известность ".


"Вам не нужно беспокоиться о ее сотрудничестве, инспектор. В конце концов, ты только что спас ей жизнь."


Пока Киров натягивал пальто, Пеккала еще раз взглянул на листок бумаги, который дала ему Лысенкова. Надпись была размытой, без сомнения, промокшей, когда Нагорски лежал под резервуаром. Это все еще было разборчиво, но только для того, кто мог расшифровать невозможный клубок уравнений, а Пеккала не был одним из них.


Зная, что Киров, возможно, не вернется в ближайшее время, Пеккала перешел через дорогу в кафе "Тильзит", где он всегда обедал, когда бывал в городе.


Кафе "Тильзит" никогда не закрывалось.


На входной двери не было даже замка.


Ночью это было пристанище тех, кто в часы темноты управлял великой машиной города. Там были сторожа и охранники музея, солдаты, проходящие мимо в увольнении, и полицейские, заканчивающие свою смену. Это были те, у кого была работа. Но были и те, кому негде было жить, или кто боялся возвращаться домой по причинам, известным только им самим. Там были люди с разбитым сердцем, и те, кто стоял на краю безумия, и те, чей рассудок сложился, как бумажные самолетики.


Днем клиентами были в основном водители такси, дальнобойщики и строители, призрачно-бледные под слоем бетонной пыли.


Пеккале нравилась суета этого места, запотевшие от конденсата окна и длинные столы из голого дерева, за которыми локоть к локтю сидели незнакомые люди. Это было странное единение быть одному и не быть одиноким, которое ему подходило.


Там не было выбора блюд, и еда всегда была простой, ее готовил мужчина по имени Бруно, который каждый день писал меню на двусторонней доске мелом, которую он ставил на тротуар возле кафе. Внутри Бруно переходил от стола к столу в поношенных войлочных валенках.


Сегодня Бруно приготовил котлеты в панировке, с нутом и вареной морковью, которые подавались в деревянных мисках, его единственной посуде.


Пеккала ел свою еду и читал заголовки Правды .


Сидевший рядом с ним таксист в свободное от работы время пытался прочитать статью Пеккалы, напрягаясь, чтобы увидеть ее краем глаза. Чтобы облегчить задачу водителю такси, Пеккала опустил газету на стол. Делая это, он понял, что мужчина напротив пристально смотрит на него.


У незнакомца была тяжелая челюсть, широкий лоб без морщин и когда-то светлые волосы, которые начинали седеть. В его карих глазах блеснула странная серебристость, как у слепнущего человека. На нем была типичная одежда рабочего в этом городе - шерстяная кепка с короткими полями и двубортное пальто, рукава которого были обшиты кожей для придания одежде большей прочности.


Поймать чей-то взгляд в подобном месте означало, что ты либо улыбнулся и поздоровался, либо отвел взгляд, но этот человек просто продолжал смотреть.


"Я тебя знаю?" - спросил Пеккала.


"Ты знаешь". Теперь мужчина улыбнулся. "Из давних времен".


"Я знаю многих людей с давних времен, " ответил Пеккала, " и большинство из них мертвы".


"Тогда я счастлив быть исключением", - сказал мужчина. "Меня зовут Александр Кропоткин".


Пеккала откинулся назад, чуть не свалившись со скамейки. "Кропоткин!"


В последний раз они виделись далеко отсюда, в городе Екатеринбурге, где Кропоткин был начальником полиции. Пеккала отправился туда, чтобы расследовать обнаружение тел, которые, как полагают, принадлежали царю и его семье. Кропоткин тесно сотрудничал с Пеккалой в ходе расследования, которое едва не стоило им обоим жизни. Кропоткин руководил полицейским управлением Екатеринбурга до революции, и когда Пеккала впервые встретился с ним, после захвата власти коммунистами, ему все еще удавалось удерживаться на своей работе. Пеккала задавался вопросом, как долго это продлится, поскольку у Кропоткина, честного, но вспыльчивого человека, было мало терпения к лабиринту советской бюрократии и людям, которые ее насаждали.


Кропоткин протянул руку, чтобы пожать Пеккале руку.


"Что привело тебя в Москву?" - спросил Пеккала.


"Ну, как вы можете видеть", - он неловко рассмеялся, - "Я больше не начальник полиции".


Водитель такси все еще пытался прочитать статью Пеккалы.


Пеккала чувствовал дыхание мужчины на своей щеке. Он взял бумагу и протянул ее водителю такси.


Водитель буркнул слова благодарности, взял газету и продолжил прихлебывать суп.


Пеккала повернулся обратно к Кропоткину. "Что случилось? Тебя перевели? Ты уволился?"


"Уволен, - ответил Кропоткин, - за нанесение удара окружному комиссару".


"А", - Пеккала медленно кивнул, не совсем удивленный тем, что Кропоткин сделал такую вещь. Он казался человеком, способным вершить правосудие с помощью дубинки, а не в судебном порядке.


"Сейчас мне лучше", - сказал Кропоткин. "Больше не нужно иметь дела с мелкими чиновниками! Я приехал сюда и обучался на оператора тяжелой техники в Московском техническом институте. Теперь я могу управлять практически чем угодно. Тяжелые транспортные средства. Тракторы. Бульдозеры. Журавли."


"И какой из них ты выбрал?" - спросил Пеккала, заинтригованный.


"Я езжу на Ханомаге из одного конца этой страны в другой".


Пеккала слышал о ханомагах. Эти грузовики немецкого производства были способны перевозить огромное количество грузов. За последние несколько лет, в связи с реализацией масштабных дорожно-строительных проектов, открылись автомобильные маршруты от Балтийского до Черного моря и от польской границы до Сибири.


"Большинство автомагистралей в этой стране все еще сделаны из грязи. Пока есть дорога, я буду ехать по ней. Когда я в городе, я прихожу сюда, " сказал Кропоткин, осторожно заглядывая в свою тарелку, - независимо от того, что подает Бруно ".


"Это было одно из любимых блюд царицы", - сказал Пеккала.


"Это!" Кропоткин поднял вилку, на которую он наколол кусок мяса, происхождение которого казалось подозрительным. "Ну, мне в это трудно поверить".


"Однажды она ела куриные котлеты два раза в день в течение месяца", - сказал Пеккала.


Кропоткин мгновение пристально смотрел на него. Затем он рассмеялся. "Имея на выбор всю белугу в мире, ты говоришь мне, что она весь день ела куриные котлеты?"


Пеккала кивнул.


Кропоткин покачал головой. "Нет, Пеккала. Это не может быть правдой ".


Как и многие другие, Кропоткин создал для себя образ Романовых, который существовал только в его голове.


Пеккала задался вопросом, что бы подумал Кропоткин о уныло обставленных комнатах в Александровском дворце, где жили Романовы в Царском Селе. Или о трех дочерях царя, одетых, как всегда, в одинаковые одежды - один день в полосатые матросские рубашки, другой день в платья в синий и белый горошек - или о царевиче Алексее, который однажды приказал роте солдат отправиться в море? Что оскорбило бы его больше: поведение маленького принца или солдат, которые шагали по волнам с послушанием заводных игрушек?


Для нового поколения россиян Николай Романов превратился в упыря. Но для таких людей, как Кропоткин, чья преданность относилась к дореволюционным временам, царь и его семья были персонажами сказки. Правда, если она вообще еще существовала, лежала где-то посередине.


"Когда мы разговаривали в последний раз, " с улыбкой сказал Кропоткин, - вы сказали, что покидаете страну".


"Да, " сказал Пеккала, " таково было мое намерение".


"Там была женщина, не так ли?" - спросил Кропоткин.


Пеккала кивнул. "Она в Париже. Я в Москве. Прошло много лет."


Кропоткин отодвинул миску с недоеденной едой. "Здесь душно. Ты выйдешь со мной на улицу?"


Пеккала тоже потерял аппетит.


Когда они встали из-за стола, таксист протянул руку, зацепил грязным большим пальцем край миски Кропоткина и подтащил ее к себе.


Двое мужчин вышли на улицу. Шел мелкий дождь. Они подняли воротники своих пальто.


"Все еще работаешь на них?" - спросил Кропоткин.


"Они?"


Он дернул подбородком в сторону куполов Кремля, видневшихся вдалеке над крышами. "Специальные операции".


"Я делаю ту же работу, что и всегда", - ответил Пеккала.


"Не жалеешь?" - спросил Кропоткин, прогуливаясь, засунув руки в карманы.


"По поводу чего?"


"О том, чтобы остаться здесь, в этой стране. О том, что не ушел, когда мог."


"Мое место здесь", - ответил Пеккала.


"Позволь мне спросить тебя, Пеккала. Ты остаешься, потому что хочешь? Или потому что ты должен?"


"Ну, если вы спрашиваете меня, могу ли я просто уехать из России следующим поездом, я признаю, что это может оказаться сложным".


Кропоткин рассмеялся. "Слушаю тебя! Прислушайтесь к языку, который вы используете. Ты не смог бы выбраться отсюда, даже если бы захотел." Теперь он остановился и повернулся лицом к Пеккале. "Ты и я - последние из старой гвардии. Этот мир больше никогда не увидит таких, как мы. Мы обязаны ради самих себя держаться вместе ".


"Что ты пытаешься сказать, Кропоткин?"


"Что, если я скажу тебе, что могу помочь тебе сбежать?"


"Я не понимаю".


"Да, ты понимаешь, Пеккала. Ты точно понимаешь, о чем я говорю. Я езжу на своем грузовике по всей России. Я знаю дороги этой страны, как складки на своей ладони. Я знаю дороги, которых даже нет на карте, дороги, которые петляют туда-сюда через границы, потому что они на столетия старше самих границ. Я знаю, где есть контрольно-пропускные пункты, а где их нет." Вынув одну руку из кармана своего пальто, он схватил Пеккалу за руку. "Я могу вытащить тебя отсюда, старый друг. Должно прийти время, когда вам придется выбирать между действиями, которых требует ваша работа, и тем, что позволит ваша совесть ".


"До сих пор, - сказал Пеккала, - я был в состоянии жить с самим собой".


"Но когда ты все-таки упрешься в эту стену, вспомни своего старого друга Кропоткина. С моей помощью ты можешь начать свою жизнь сначала и никогда не оглядываться назад ".


В этот момент Пеккала не почувствовал хватки Кропоткина на своей руке. Вместо этого ему показалось, что чья-то рука сжала его горло. Он смирился с тем, что останется здесь. По крайней мере, он думал, что прошел. Но теперь, когда слова Кропоткина звенели у него в ушах, Пеккала понял, что идея побега все еще жива в нем. Он знал, что предложение Кропоткина было искренним, и что этот человек мог сделать то, что обещал. Все, что Пеккале нужно было сделать, это произнести слова.


"С тобой все в порядке, брат?" - Спросил Кропоткин. "У тебя дрожат руки".


"Что бы я сделал?" - спросил Пеккала, обращаясь скорее к самому себе, чем к Кропоткину. "Я не могу просто начать все сначала".


Кропоткин улыбнулся. "Конечно, ты мог бы! Люди делают это постоянно. А что касается того, что бы ты сделал, в мире нет полиции, которая отказалась бы от шанса заставить тебя работать на них. Если ты спросишь меня, Пеккала, люди, которые управляют этой страной, не заслуживают преданности такого человека, как ты ".


"Люди, которых я расследую, были бы преступниками, независимо от того, кто руководил этой страной".


Кропоткин остановился. Он повернулся и посмотрел на Пеккалу, прищурив глаза от хлещущего дождя. "Но что, если люди, которые управляют страной, являются величайшими преступниками из всех?"


Пеккала услышал агрессию в голосе Кропоткина. Для любого другого это могло бы стать неожиданностью. Но у Кропоткина была привычка высказывать то, что у него на уме, мало задумываясь о том, как его мнение будет воспринято, и Пеккала был рад, что рядом больше никого не было. Подобные слова в таком месте, как это, могут навлечь на человека неприятности.


"Спроси себя, Пеккала, как человек может творить добро, когда он окружен теми, кто этого не делает?"


"Это, - ответил Пеккала, - когда хорошие люди нужны больше всего".


Выражение печали промелькнуло на лице Кропоткина. "Значит, твое решение принято?"


"Я благодарен за ваше предложение, Кропоткин, но мой ответ должен быть отрицательным".


"Если передумаешь, " сказал Кропоткин, - ищи меня в кафе, где мы ели наш ланч".


"Я сделаю", - сказал Пеккала. "И спасибо тебе".


Кропоткин зацепил большим пальцем цепочку от часов, прикрепленную к пуговице его жилета. Он достал часы из кармана, взглянул на них и позволил им скользнуть обратно в карман. "Пора отправляться в путь", - сказал он.


"Я надеюсь, что мы скоро встретимся снова".


"Мы сделаем. А пока, инспектор, да хранит нас обоих Господь."


При этих словах Пеккала провалился в прошлое, как человек, падающий спиной вперед со скалы.


"Боже, защити нас!" - рыдала царица. "Боже, защити нас. Боже, защити нас".


Однажды ранним утром в январе 1917 года в склепе частной часовни Федорова тело Распутина было предано земле .


Единственными присутствующими были царь, царица, их дети, священник и Пеккала, который находился там для безопасности, поскольку служба проходила тайно .


После обнаружения трупа Распутина в Неве, царица распорядилась, чтобы Распутин был похоронен в его родной деревне Покровское, в Сибири. Министр внутренних дел Александр Протопопов убедил ее, что нынешняя враждебность по отношению к Распутину, даже после смерти, гарантирует, что его тело не перенесет путешествие успешно, поэтому она решила тайно похоронить его на территории Царскосельского поместья .


Это была служба в открытом гробу, но лицо Распутина было закрыто белой тканью. Это было сделано для того, чтобы скрыть пулевое отверстие в середине его лба, которое не могли скрыть никакие навыки гробовщика .


Это пулевое отверстие было сделано другим оружием, чем три других, найденных в его теле. Именно старший инспектор Васильев предупредил Пеккалу о несоответствии. "У нас большая проблема", - сказал он.


"Что в Распутина стреляли не из одного пистолета?" - спросил Пеккала. У них уже было двое мужчин во временном заключении. Принц Феликс Юсупов немедленно признался в преступлении вместе с армейским врачом по имени Лазоверт. Были и другие подозреваемые, включая великого князя Дмитрия Павловича, но сам царь ясно дал понять следователям Охранки, включая Пеккалу, что никто из этих людей никогда не предстанет перед судом. Учитывая этот факт, количество пулевых отверстий в теле Распутина вряд ли имело значение .


"Дело не просто в том, что было использовано два вида оружия", - сказал Васильев Пеккале. "Это тот тип оружия, который стал причиной этого". Он прижал палец ко лбу, где пуля вошла в череп Распутина. "Наш главный судебно-медицинский эксперт определил, что рана в голову была нанесена пулей с мягкой поверхностью. В каждом типе оружия, стреляющего пулей такого калибра, используется твердый медный кожух. Все типы, кроме одного." Теперь Васильев указал на грудь Пеккалы, где в наплечной кобуре покоился его револьвер. "Убери это".


Сбитый с толку, Пеккала сделал, как ему сказали .


Васильев взял пистолет, открыл патронник и высыпал крупные пули 455-го калибра на стол .


"Ты хочешь сказать, что кто-то думает, что я сыграл в этом какую-то роль?" - спросил Пеккала .


"Нет!" - прорычал Васильев. "Посмотри на пули! Мягкая сторона. Единственное оружие, обычно доступное в таком размере и с такими боеприпасами, - это британский револьвер "Уэбли", такого же типа, который царь подарил вам в качестве подарка и который он получил от своего двоюродного брата, короля Англии Георга".


"Британцы убили Распутина?"


Васильев пожал плечами. "Они приложили к этому руку, Пеккала. В этом я почти уверен ".


"Но почему?"


"Они не любили Распутина. Именно по настоянию этого сумасшедшего несколько британских советников были с позором отправлены домой ".


"Поэтому расследование было приостановлено?"


"Остановлен?" Васильев рассмеялся. "Расследование так и не было начато. То, что я только что рассказал вам, никогда не будет записано в книгах по истории. В будущем, инспектор, они не будут ссориться из-за того, кто убил Распутина. Вместо этого они будут спрашивать: "Кто этого не сделал? "


На протяжении всей короткой службы Пеккала стоял у полуоткрытой двери церкви, глядя на территорию Царского Села. Запах сандаловых благовоний пронесся мимо него и растворился в морозном воздухе.


В часовне было холодно. Никаких костров не было зажжено. Романовы стояли в шубах, пока священник читал надгробную речь. Во время всего этого царица плакала, сжав в кулаке кружевной платочек и прижав его ко рту, чтобы скрыть рыдания .


Оглянувшись от двери, Пеккала увидел, как дочери возлагают нарисованную икону на грудь Распутина. Царь и Алексей стояли в стороне с мрачными, но отстраненными лицами .


"Где в этом справедливость?" - взвизгнула царица, когда крышка гроба закрылась .


Священник в тревоге отступил назад .


Царь взял свою жену за руку. "Все кончено", - сказал он ей. "Мы больше ничего не можем сделать".


Она рухнула в его объятия и зарыдала у него на груди. Она снова начала свое заклинание. "Боже, защити нас. Боже, защити нас".


Пеккала задавался вопросом, что это значило для человека в коробке, чьи мозги были разнесены через череп .


Когда Романовы выходили из церкви, Пеккала встал за дверью, чтобы пропустить их .


Царица пронеслась мимо него, затем остановилась и обернулась. "Я хотела поблагодарить тебя, " прошептала она, - за то, что ты обеспечиваешь нам безопасность здесь, на земле. Теперь у меня есть два стража. Один здесь и тот, кто наверху."


Глядя в налитые кровью глаза царицы, Пеккала вспомнил, что сказал ему Распутин в ту ночь, когда он пришел с холода .


"Видишь ли, Пеккала, " сказал он, - причина, по которой меня любит царица, заключается в том, что я именно такой, каким она хочет меня видеть. Точно так же, как сейчас ей нужно, чтобы я был рядом с ней, придет время, когда ей нужно будет, чтобы я ушел ".


Царь снова взял свою жену за руку. "Нашего друга больше нет", - прошептал он ей на ухо. "Мы тоже должны идти".


На его лице было выражение, которого Пеккала никогда раньше не видел - какое-то расплывчатое пятно страха и смирения, - как будто царь мельком увидел сквозь какую-то прореху в ткани времени призрак своей собственной быстро приближающейся гибели .


ПЕККАЛА НАБЛЮДАЛ, КАК КРОПОТКИН ПЕРЕСЕК ДОРОГУ, ИСЧЕЗАЯ в туманной пелене дождя.


Затем он вернулся в свой офис.


Час спустя, когда Киров все еще не вернулся, он начал нервничать. За последний год было так много арестов, что никто не мог чувствовать себя в безопасности, независимо от того, какой ранг они занимали или насколько невиновны они были. По мнению Пеккалы, тот же идеализм, который сделал Кирова хорошим блюстителем закона, также сделал молодого человека уязвимым перед тем, насколько случайным может быть применение этого закона. Пеккала видел это раньше - чем сильнее убеждения, тем больше расстояние между миром, каким его представляли эти люди, и миром, каким он был на самом деле.


В то же время Пеккала знал, что Киров может воспринять это как недостаток уверенности, если он отправится на его поиски сейчас.


Итак, Пеккала продолжал ждать в офисе, пока вечерние тени расползались по комнате. Вскоре он оказался в полной темноте. К настоящему моменту не было смысла возвращаться домой на ночь, поэтому он закинул ноги на стол, сложил руки на животе и попытался заснуть.


Но он не смог.


Вместо этого он расхаживал по комнате, изучая комнатные растения Кирова. Время от времени он останавливался, чтобы сорвать помидор черри или пожевать лист базилика.


Наконец, когда до восхода солнца оставался еще час, он надел пальто и вышел из здания.


Это была долгая прогулка до квартиры Кирова, почти час по извилистым улицам. Он мог бы проделать путь за десять минут на метро, но Пеккала предпочел оставаться на поверхности, несмотря на то, что не было надежных карт города. Единственные доступные графики для Москвы показывали либо то, как город выглядел до революции, либо то, как город должен был выглядеть после завершения всех новых строительных проектов. Большинство из них даже не начиналось, и были целые кварталы, которые на этих картах не имели никакого сходства с тем, что на самом деле находилось на земле. Многие улицы были переименованы, как и целые города по всей стране. Петроград был Ленинградом, Царицын был Сталинградом. Как говорили местные жители в Москве, все было по-другому, но на самом деле ничего не изменилось.


Пеккала прогуливался по краю парка Горького, когда рядом с ним остановилась машина. Еще до того, как автомобиль, черный ГАЗ-М1 седан, остановился, дверь со стороны пассажира распахнулась, и из нее выпрыгнул мужчина.


Не думая об этом, Пеккала двинулся.


К тому времени, как ноги мужчины оказались на тротуаре, он уже смотрел в голубоглазое дуло револьвера Пеккалы.


Мужчина носил круглые очки, балансировавшие на длинном тонком носу. Щетина бороды создавала синеватую дымку на его бледной коже.


Для Пеккалы он был похож на большую розовую крысу.


Выражение сердитой решимости на лице мужчины сменилось ошеломленным недоверием. Он медленно поднял руки. "Ты пожалеешь, что сделал это, товарищ", - тихо сказал он.


Только сейчас Пеккала смог хорошенько рассмотреть его. Несмотря на то, что Пеккала был одет в штатское, он сразу понял - этот человек из НКВД. Это было то, как он держался, его взгляд, полный постоянного презрения. Пеккала был так обеспокоен тем, что Кирова задержат по какому-то случайному обвинению, что он не задумался о том, что с ним может случиться то же самое. "Чего ты хочешь?" он спросил.


"Положи это!" - рявкнул мужчина.


"Дай мне ответ, " спокойно ответил Пеккала, " если хочешь сохранить свои мозги в голове".


"У вас есть лицензия на ношение этого антиквариата?"


Пеккала положил большой палец на курок и оттянул его назад, пока тот не взвел курок. "У меня тоже есть лицензия на его использование".


Теперь мужчина пожал правым плечом, показывая пистолет в кобуре, засунутой подмышку. "Ты не единственный человек с оружием".


"Продолжайте, " ответил Пеккала, " и давайте посмотрим, что будет дальше".


"Почему бы тебе просто не показать мне свои документы!"


Не опуская "Уэбли", Пеккала сунул руку под куртку, достал свою пропускную книжку и протянул ее.


"Вы из НКВД?" - спросил мужчина.


"Посмотри сам".


Человек-крыса медленно взял его у него из рук и открыл.


"Что так долго?" - спросил голос. Затем водитель машины выбрался наружу. "Сволочь!" - закричал он, когда увидел револьвер Пеккалы, и попытался вытащить свой собственный пистолет.


"Не надо", - сказал Пеккала.


Но было слишком поздно. "Токарев" мужчины теперь был нацелен прямо на Пеккалу.


Пеккала держал свое оружие направленным на человека-крысу.


Какое-то мгновение трое мужчин просто стояли там.


"Давайте просто все успокоимся и посмотрим, что у нас здесь есть", - сказал человек-крыса, открывая идентификационную книжку Пеккалы.


Последовал долгий период молчания.


"В чем дело?" потребовал водитель, его пистолет все еще был направлен на Пеккалу. "Что, черт возьми, происходит?"


Человек с крысиным лицом прочистил горло. "У него есть Теневой пропуск".


Водитель выглядел внезапно потерянным, как лунатик, который проснулся в другой части города.


"Это Пеккала", - сказал человек с крысиным лицом.


"Что?"


"Инспектор Пеккала, ты идиот! Из отдела специальных операций."


"Это была твоя идея остановиться!" - пожаловался водитель. Произнеся еще одно проклятие, он сунул пистолет обратно в кобуру, как будто оружие вытащилось само против его желания.


Человек с крысиным лицом закрыл идентификационную книжку Пеккалы. "Наши извинения, инспектор", - сказал он, возвращая его.


Только теперь Пеккала опустил пистолет. "Я беру эту машину", - сказал он им.


Лицо водителя побледнело. "Наша машина?"


"Да", - ответил Пеккала. "Я реквизирую ваш автомобиль". Он обошел машину со стороны водителя.


"Вы не можете этого сделать!" - сказал водитель. "Эта машина принадлежит нам!"


"Замолчи, идиот!" - заорал человек-крыса. "Ты что, не слышал меня? Я сказал, что у него был Теневой пропуск. Мы не можем его задержать. Мы не можем допрашивать его. Мы даже не можем спросить его о времени суток, черт возьми! У него есть лицензия на то, чтобы застрелить тебя, и никому даже не позволено спрашивать его, почему он это сделал. Ему также разрешено реквизировать все, что он пожелает - наше оружие, нашу машину. Он может оставить тебя стоять голой на улице, если захочет ".


"Он немного отклоняется влево", - сказал водитель. "Карбюратор нуждается в регулировке".


"Заткнись и убирайся с его пути!" - снова заорал человек с крысиным лицом.


Водитель, словно пораженный электрическим током, бросил Пеккале ключи.


Пеккала сел за руль. Последнее, что он видел двух мужчин, они стояли на тротуаре и спорили. Он проехал остаток пути до квартиры Кирова на улице Пречистенка. Затем он просто посидел в машине некоторое время, все еще держа руки на руле, пытаясь перестать так тяжело дышать.


"Когда оружие наготове, " сказал старший инспектор Васильев, " вы никогда не должны показывать страх. Человек с нацеленным на тебя пистолетом с большей вероятностью нажмет на курок, если увидит, что ты боишься "


В конце каждого дня своего обучения в царской тайной полиции, Охранке, Пеккала отчитывался перед Васильевым. Процедуры, которым Пеккала научился у других агентов, превратили его в следователя, но то, что он узнал от Васильева, спасло ему жизнь .


"Конечно, - утверждал Пеккала, - если я покажу, что боюсь, я буду представлять меньшую угрозу для кого-то с оружием".


"Я не говорю о том, что должно произойти", - ответил Васильев. "Я говорю о том, что произойдет".


Несмотря на то, что старший инспектор, казалось, всегда говорил загадками, Пеккала с нетерпением ждал времени, которое он провел с Васильевым. Его кабинет был небольшим и удобным, с литографиями сцен охоты и старинным оружием, развешанными по стенам. Васильев проводил здесь большую часть своего времени, изучая отчеты и принимая посетителей. Будучи молодым человеком, он приобрел репутацию человека, разгуливающего по городу пешком, часто переодетого. Говорили, что никто не мог спрятаться от Васильева в Петрограде, потому что он знал каждый уголок города. Те дни подошли к концу однажды, когда он спускался по ступенькам здания полиции, чтобы встретиться с главой московской охраны, который только что приехал на машине. Васильев почти добрался до машины, когда взорвалась бомба, брошенная через окно с другой стороны. Московский шеф был убит мгновенно, а Васильев получил травмы, из-за которых остался за письменным столом до конца своей карьеры .


"Человеку, который живет без страха, - продолжил Васильев, " недолго осталось жить. Страх обостряет чувства. Страх может сохранить тебе жизнь. Но научись скрывать это, Пеккала. Закопай страх глубоко где-нибудь внутри себя, чтобы твои враги не могли увидеть его в твоих глазах."


КОГДА, НАКОНЕЦ, ЕГО ДЫХАНИЕ ПРИШЛО В НОРМУ, ПЕККАЛА оставил ключи в отделении для перчаток, вышел из машины и пошел через улицу к зданию Кирова.


Он был недавно покрашен в веселый оранжевый оттенок. Большие окна, отделанные белым, выходили на обсаженную деревьями аллею.


Пеккала постучал в дверь квартиры Кирова, затем сделал два шага назад и подождал.


Через минуту дверь приоткрылась, и Киров заглянул внутрь. Его глаза были прищурены, а волосы торчали пучками. Позади него, на стенах, висели десятки наград и сертификатов от различных коммунистических молодежных организаций. Киров получал эти почетные грамоты с тех пор, как ему исполнилось пять лет, когда он получил приз за неделю общественных работ в юных пионерах. После этого он продолжал выигрывать награды за лучшее ориентирование, лучший научный эксперимент, лучшую установку палатки. На каждом сертификате были изображены серп и молот, спрятанные между двумя снопами пшеницы. Некоторые сертификаты были написаны от руки витиеватыми буквами. Другие были не более чем каракулями. Но все они были вставлены в рамки, и они висели на каждой вертикальной поверхности в его квартире. "Что ты здесь делаешь?" - спросил Киров.


"И тебе доброго утра", - ответил Пеккала. "Одевайся. Мы должны идти ".


"Где?" - спросил я.


Пеккала поднял листок бумаги, который дала ему Лысенкова. "Чтобы поговорить с учеными на объекте. Может быть, они смогут расшифровать это. Возможно, существует связь между уравнением и человеком, который сбежал, но мы не узнаем, пока не поймем, что здесь написано ".


"Кто это?" - спросил женский голос из глубины квартиры. "Это инспектор Пеккала?"


Киров тяжело вздохнул. "Да".


"Так вот почему ты не вернулся!" - пролепетал Пеккала. "Черт возьми, Киров, я думал, тебя арестовали!"


"Арестован за что?" - спросил Киров.


"Сейчас это не имеет значения!"


"Ты не собираешься впустить его?" - спросила женщина.


Пеккала заглянул в комнату. "Майор Лысенкова?"


"Доброе утро, инспектор". Она сидела за кухонным столом, завернутая в одеяло.


Пеккала бросил на Кирова испепеляющий взгляд.


Лысенкова встала из-за стола и направилась к ним, шлепая босыми ногами по полу. Когда она приблизилась, Пеккала понял, что на ней ничего не было надето под одеялом. "Майор Киров сообщил мне хорошие новости", - сказала она.


"Хорошие новости?" - спросил Пеккала.


"Что ты позволил мне продолжать работать над делом", - объяснила она. "Я уже приступил к работе".


Пеккала пробормотал что-то неразборчивое.


"Я нашла еще кое-какую информацию о Белой Гильдии", - сказала Лысенкова.


"Ты сделал? Что ты выяснил?"


"Что они ушли".


"Ушел?" - спросил Пеккала.


"Закончено. Они были закрыты несколько недель назад. Всех их агентов переназначили."


"Как вы думаете, вы могли бы выяснить, где они сейчас?"


"Я могу попробовать", - сказала она. "Я начну с этого, как только вернусь в штаб-квартиру НКВД".


Десять минут спустя "Эмка" подъехала к обочине. Киров сел за руль. Его волосы были влажными и аккуратно причесанными.


Пеккала забрался внутрь и захлопнул дверь. "Кремль", - сказал он.


"Но я думал, мы собирались поговорить с теми учеными на объекте -"


"Сначала мне нужно кое-что сделать", - ответил Пеккала.


Киров выехал на дорогу. "Я приготовил нам кое-что на ланч, - сказал он, - на случай, если нас не будет весь день".


Пеккала уставился в окно. Солнечный свет блеснул на его лице.


"Я так понимаю, вы этого не одобряете, инспектор", - сказал Киров.


"От чего?"


"Обо мне. И майор Лысенкова."


"Пока нашему расследованию не препятствуют, Киров, не мне говорить то или иное. В конце концов, мои собственные приключения в этой области не выдержали бы никакой проверки на здравомыслие ".


"Но ты действительно не одобряешь. Я могу сказать."


"Единственный совет, который у меня есть для тебя, это делать то, с чем ты можешь жить. Чем дальше вы заходите за эту точку, тем труднее возвращаться ".


"И как далеко вы зашли, инспектор?"


"Если я когда-нибудь вернусь, " ответил Пеккала, " я обязательно дам тебе знать".


"Я НЕ МОГУ СЕЙЧАС ГОВОРИТЬ, ПЕККАЛА", - ПРОРЫЧАЛ СТАЛИН, ВСТАВАЯ из-за стола. "Я направляюсь на ежедневный брифинг. Немцы вторглись в Чехословакию, как я и говорил вам, что они это сделают. Это началось, а у нас все еще нет Т-34 ".


"Товарищ Сталин, то, о чем я должен спросить вас, также важно".


Сталин нажал рукой на панель в стене, и люк со щелчком открылся. "Ну, тогда пошли!"


"Там?" - спросил Пеккала.


"Да! Здесь. Поторопись!"


Он последовал за Сталиным в секретный проход, его желудок скрутило, когда он нырнул в тень.


Как только они оба оказались внутри, Сталин потянул за металлический рычаг в стене, и дверь бесшумно закрылась.


Ряд слабых электрических лампочек освещал путь, уходящий в темноту.


Как только люк закрылся, Сталин отправился по туннелю.


Пеккале приходилось изо всех сил стараться не отставать, он болезненно сгибался, чтобы не удариться головой о деревянные балки, пересекавшие потолок.


Из мрака появились двери, каждая со своим собственным рычагом открывания и закрывания. Комнаты, к которым они вели, были отмечены желтой краской. В проходе пахло пылью. Время от времени он слышал приглушенные голоса по другую сторону стены.


К этому моменту он боролся с паникой. Казалось, что низкий потолок обрушивается на него. Ему пришлось напомнить себе дышать. Каждый раз, когда они подходили к двери, ему приходилось бороться с желанием открыть ее и сбежать из этого крысиного туннеля.


Они подошли к перекрестку.


Пеккала посмотрел на другие проходы, жемчужное ожерелье из лампочек, освещающих темные туннели, ведущие глубоко в сердце Кремля.


Сталин повернулся направо и немедленно начал подниматься по лестнице. Он остановился на полпути, чтобы перевести дыхание.


Пеккала чуть не врезался в него.


"Ну, Пеккала, " прохрипел Сталин, " ты собираешься задать мне этот свой вопрос или просто составишь мне компанию?"


"Белой гильдии пришел конец", - сказал Пеккала.


"Это не звучит как вопрос".


"Это правда? Белая Гильдия была закрыта?"


Стоя над ним на лестнице, Сталин нависал над Пеккалой. "Операция была завершена".


"И его агенты были переназначены?"


"Официально, да".


"Официально? Что ты имеешь в виду?"


На этот раз Сталин не ответил. Он повернулся и продолжил подниматься по лестнице. Достигнув вершины, он направился по другому проходу. Пол был выстлан темно-зеленым ковром, середина которого была стерта до краев под ним.


"Где эти агенты?" - спросил Пеккала.


"Мертв", - ответил Сталин.


"Что? Все они?" Звук воды, булькающей в трубах, пронесся мимо ушей Пеккалы.


"В прошлом месяце, в течение одной ночи, шестерых агентов выследили до их жилищ в разных частях города. Это была профессиональная работа. Каждый из них был казнен выстрелом в затылок ".


"У вас есть какие-нибудь подозреваемые?"


Сталин покачал головой. "В своем последнем отчете один из этих агентов заявил, что к нему обращались какие-то люди, желающие вступить в Гильдию. Неделю спустя агенты были найдены мертвыми. Имена, которые использовали эти люди, оказались поддельными ".


"Кем бы ни были эти люди", - сказал Пеккала, "они, должно быть, обнаружили, что Специальные операции контролируются Белой Гильдией. Они выяснили, кем были агенты специальных операций, и убили их ".


"Правильно".


"Чего я не понимаю, товарищ Сталин, так это почему вы думаете, что Гильдия может быть причастна к убийству Нагорского, когда вы только что сказали мне, что закрыли ее перед его смертью".


"Я действительно закрыл Гильдию", - сказал Сталин, - "но, боюсь, она вернулась к жизни. Гильдия когда-то была ловушкой для заманивания вражеских агентов, но эти люди, кем бы они ни были, теперь обратили это против нас. Я думаю, вы обнаружите, что именно они убили Нагорски ".


"Почему вы ничего мне об этом не сказали, товарищ Сталин?"


Сталин бросил рычаг, который лежал вплотную к стене. Дверь распахнулась.


За ним была комната с огромной картой Советского Союза на стене. Тяжелые красные бархатные шторы были задернуты. Пеккала никогда раньше не видел этого места. Мужчины в разнообразной военной форме сидели вокруг стола. Во главе стола было одно свободное место. В комнате слышался шепот разговоров, но как только открылась дверь, все стихло. Теперь все мужчины наблюдали за пространством, из которого собирался появиться Сталин.


Однако, прежде чем войти в комнату, Сталин повернулся к Пеккале. "Я не сказал тебе, " тихо сказал он, " потому что надеялся, что могу ошибаться. Похоже, что это не так, и именно поэтому я говорю вам сейчас ". Затем он вошел в комнату. Мгновение спустя дверь за ним тихо закрылась.


Пеккала оказался один в проходе, понятия не имея, где он находится.


Он вернулся по своим следам к лестнице, затем спустился к перекрестку. Прежде чем он добрался до нее, все огни погасли. Он понял, что они, должно быть, были на таймере, но где был переключатель для этого таймера, Пеккала понятия не имел. Сначала в коридоре было так темно, что ему показалось, будто он с таким же успехом мог ослепнуть. Но постепенно, когда его глаза привыкли к темноте, он понял, что может различить тонкие серые полосы света, просачивающиеся под днищами люков, расположенных вдоль прохода.


Он не мог прочитать желтую надпись на дверях, поэтому, прижавшись спиной к стене, он выбрал первую дверь, к которой подошел. Ощупью он нашел рычаг и потянул.


Люк со щелчком открылся.


Пеккала услышал стук каблуков по мраморному полу и сразу понял, что вышел в один из главных коридоров Дворца конгрессов, который примыкал к Кремлевскому дворцу, где находился кабинет Сталина. Он шагнул в проем и чуть не столкнулся с женщиной, одетой в мышино-серую юбку и черную тунику кремлевского секретаря. Она несла пачку бумаг, но когда она увидела Пеккалу, появляющегося, как призрак, из стены, она закричала, и бумаги взлетели прямо в воздух.


"Ну, мне пора идти", - сказал Пеккала, когда документы, порхая, упали вокруг них. Он улыбнулся и кивнул на прощание, затем быстро пошел прочь по коридору.


"ТЫ ОПЯТЬ ЗАБЫЛ СВОЙ ПИСТОЛЕТ, НЕ ТАК ЛИ?" - СПРОСИЛ ПЕККАЛА, когда они ехали к объекту Нагорски.


"Нет, я не забыл", - ответил Киров. "Я специально оставил это позади. Мы собираемся поговорить только с этими учеными. Они не доставят нам никаких хлопот ".


"Ты всегда должен носить с собой оружие!" - крикнул Пеккала. "Остановись здесь!"


Киров послушно остановил машину. Затем он повернулся на своем месте лицом к Пеккале. "Что случилось, инспектор?"


"Где тот обед, который ты нам приготовила?"


"В багажнике. Почему?"


"Следуйте за мной", - сказал Пеккала, выходя из машины. Пеккала достал из багажника брезентовую сумку с двумя бутербродами и несколькими яблоками. Затем он направился в поле рядом с дорогой, остановившись, чтобы отломить сухую ветку размером с трость с дерева у дороги.


"Куда ты собираешься с нашей едой?"


"Оставайся там", - крикнул Пеккала в ответ. Пройдя небольшой путь в поле, он остановился. Он воткнул ветку в землю, затем достал яблоко из пакета для ланча и насадил его на конец ветки.


"Мы собирались это съесть!" - крикнул Киров.


Пеккала проигнорировал его. Он вернулся туда, где стоял Киров, вытащил свой "Уэбли" из кобуры и протянул его Кирову рукоятью вперед. Затем он повернулся и указал на яблоко. "То, что мы будем делать -" - начал он, затем вздрогнул, когда пистолет выстрелил в руке Кирова. "Ради всего святого, Киров! Будь осторожен! Найдите время, чтобы как следует прицелиться. Здесь задействовано много шагов. Дыхание. Стойка. То, как ты сжимаешь пистолет. Это займет некоторое время ".


"Да, инспектор", - кротко ответил Киров.


"Итак", - сказал Пеккала, возвращая свое внимание к яблоку. "Что? Куда он делся? О, черт! Он отвалился ". Он направился обратно к столбу, но прошел всего несколько шагов, когда заметил разбросанные по земле кусочки яблочной кожуры. Яблоко, казалось, взорвалось, и прошло еще несколько секунд, прежде чем Пеккале наконец пришло в голову, что Киров попал в яблоко своим первым выстрелом. Он развернулся и уставился на Кирова.


"Извините", - сказал Киров. "У тебя было что-то еще на уме?"


"Что ж, " проворчал Пеккала, " это было хорошее начало. Но ты не должен слишком на это надеяться. Чего мы хотим, так это иметь возможность поражать цель не один раз, а каждый раз. Или почти каждый раз." Он выудил еще одно яблоко из пакета и наколол его на конец палочки.


"Что, по-вашему, мы будем есть?" - спросил Киров.


"Теперь не уходи, пока я не вернусь туда", - приказал Пеккала, направляясь к Кирову. "Важно создать прочную платформу для ног и крепко, но не слишком сильно сжимать пистолет. "Уэбли" - хорошо сбалансированное оружие, но у него сильный удар, намного больший, чем у "Токарева "."


Киров небрежно поднял "Уэбли" и выстрелил.


"Черт возьми, Киров!" - бушевал Пеккала. "Тебе придется подождать, пока ты не будешь готов!"


"Я был готов", - безмятежно ответил Киров.


Пеккала покосился на костер. Все, что осталось от второго яблока, - это облако белого сока, рассеивающееся в воздухе. Рот Пеккалы дернулся. "Оставайся там!" - сказал он и вернулся на поле. На этот раз он поднял ветку, отошел на несколько шагов назад и воткнул ее в землю. Затем он достал из пакета бутерброд, завернутый в коричневую вощеную бумагу, и наколол его на палочку.


"Я не выстрелю в свой сэндвич!" - крикнул Киров.


Пеккала повернулся. "Ты не будешь? Или ты не можешь ?"


"Если я нажму на это, " сказал Киров, " ты перестанешь меня беспокоить?"


"Я, конечно, сделаю это", - согласился Пеккала.


"И ты признаешь, что я хороший стрелок?"


"Не испытывай свою удачу, товарищ Киров".


Три минуты спустя "Эмка" снова была на дороге.


Пеккала откинулся на спинку сиденья, скрестив руки на груди, чувствуя тепло ствола пистолета, исходящее от его кожаной кобуры.


"Ты знаешь, " весело сказал Киров, " у меня есть почетная грамота от комсомола за стрельбу по мишеням. Она висит у меня дома на стене ".


"Должно быть, я пропустил это", - пробормотал Пеккала.


"Это в гостиной, " сказал Киров, " прямо рядом с моей музыкальной наградой".


"Ты получил награду за музыку?"


"За мое исполнение "Прощай, Славянка", - ответил Киров. Он вдохнул, выпятил грудь и начал петь, глядя в зеркало на свою аудиторию. "Прощай, земля отцов..."


Одна поднятая бровь Пеккалы заставила его замолчать.


ПУЛЕМЕТНАЯ ОЧЕРЕДЬ ЭХОМ ОТДАВАЛАСЬ ВОКРУГ ЗДАНИЙ объекта Нагорски.


В замкнутом пространстве Железного дома удары каждого снаряда сливались в непрерывный, оглушительный рев. У входа в Пеккалу казалось, что сам воздух разрывается на части. Рядом с ним стоял Киров. Двое мужчин ждали, пока металлическая змея пуль не вывернулась из зеленого ящика с патронами, выплевывая ливень мерцающей меди из отверстия для выброса пулемета. Как раз в тот момент, когда казалось, что звук никогда не закончится, лента закончилась, и стрельба резко прекратилась. Стреляные гильзы музыкально зазвенели, падая на бетонный пол.


Горенко и Ушинский отложили оружие в сторону, поднялись на ноги и сняли с ушей чашеобразные шумозащитные устройства. Над их головами висел туманный столб порохового дыма.


Оружие было нацелено на пирамиду из столитровых металлических бочек. Дизельное топливо, которое когда-то содержалось в этих бочках, было заменено песком, чтобы смягчить воздействие пуль. Теперь в металле появились зияющие разрывы, и песок ручьями хлынул из отверстий, образуя конусы на полу, похожие на время, отмеченное в песочных часах.


Горенко поднял секундомер. "Тридцать три секунды".


"Лучше", - сказал Ушинский.


"Все еще недостаточно хорош", - ответил Горенко. "Нагорский дышал бы нам в затылок-"


"Джентльмены". Голос Пеккалы резонировал через балки, которые поддерживали крышу из гофрированного железа.


Удивленные, оба ученых обернулись, чтобы посмотреть, откуда доносился голос.


"Инспектор!" - воскликнул Ушинский. "Добро пожаловать обратно в сумасшедший дом".


"Над чем вы здесь работаете?" - спросил Киров.


"Мы проверяем скорострельность пулеметов Т-34", - ответил Горенко. "Это еще не правильно".


"Это достаточно близко", - сказал Ушинский.


"Если бы полковник был жив, " настаивал Горенко, " он бы никогда не позволил тебе сказать ничего подобного".


Пеккала подошел к тому месту, где стояли ученые. Он достал бумагу из кармана, развернул ее и протянул двум мужчинам. "Кто-нибудь из вас может сказать мне, что это значит?"


Оба уставились на страницу.


"Это почерк полковника", - сказал Ушинский.


Горенко кивнул. "Это формула".


"Формула для чего?" - спросил Пеккала.


Ушинский покачал головой. "Мы не химики, инспектор".


"Такого рода вещи - не наша специальность", - согласился Горенко.


"Здесь есть кто-нибудь, кто мог бы нам рассказать?" - спросил Киров.


Ученые покачали головами.


Пеккала раздраженно вздохнул, думая, что они проделали весь этот путь зря. "Поехали", - сказал он Кирову.


Когда они повернулись, чтобы уйти, ученые начали разговор шепотом.


Пеккала остановился. "В чем дело, джентльмены?"


"Ну-" - начал Ушинский.


"Держи рот на замке", - приказал Горенко. "Полковник Нагорски, может быть, и мертв, но это все еще его проект, и его правилам следует подчиняться!"


"Теперь это не имеет значения!" - завопил Ушинский. Он пнул пустую гильзу по полу. Он пронесся над бетоном, вращаясь среди спящих корпусов наполовину собранных танков. "Теперь все это не имеет значения! Разве ты не видишь?"


"Нагорски сказал-"


"Нагорский ушел!" - проревел Ушинский. "Все, что мы делали, было напрасно".


"Я думал, что проект Константина почти закончен", - сказал Пеккала.


"Почти!" - ответил Ушинский. "Почти недостаточно хорош". Он махнул рукой через зону сбора. "С таким же успехом мы могли бы просто выбросить этих монстров на свалку!"


"В один прекрасный день, " предупредил его Горенко, - ты скажешь что-нибудь, о чем пожалеешь".


Не обращая внимания на своего коллегу, Ушинский повернулся к следователям. "Вам нужно будет поговорить с человеком по имени Лев Залка".


Горенко посмотрел на землю и покачал головой. "Если полковник слышал, как ты произносил это имя ..."


"Залка был частью первоначальной команды", - продолжил Ушинский. "Он разработал дизель V2. Это то, что мы используем в танках. Но его нет уже несколько месяцев. Нагорский уволил его. Они поссорились."


"Спор?" пробормотал Горенко. "Ты так это называешь? Нагорски напал на него с гаечным ключом! Полковник убил бы Залку, если бы тот не пригнулся. После этого Нагорски сказал, что если кто-нибудь хотя бы упомянет имя Залки, он будет исключен из проекта ".


"Из-за чего была эта драка?" - спросил Пеккала.


Оба ученых неловко пожали плечами.


"Залка хотел установить люки в башне большего размера, а также люки под корпусом".


"Почему?" - спросил Киров. "Разве это не сделало бы танк более уязвимым?"


"Да, это было бы так", - ответил Горенко.


"Но люки большего размера, - перебил Ушинский, - означали бы, что у экипажа танка было бы больше шансов спастись, если бы загорелся двигатель или был пробит корпус".


"Полковник Нагорски отказался рассматривать это. Для него машина была на первом месте ".


"И вот почему ваши тест-пилоты назвали его "Красным гробом", - сказал Пеккала.


Горенко бросил сердитый взгляд в сторону Ушинского. "Я вижу, что кто-то разговаривал".


"Какое это имеет значение сейчас?" - прорычал Ушинский.


"Вы уверены, что именно об этом спорили Нагорски и Залка в тот день?" - спросил Пеккала, стремясь избежать еще одного спора между двумя мужчинами.


"Все, что я могу вам сказать, - ответил Горенко, - это то, что Залка покинул объект в тот день. И он так и не вернулся."


"У вас есть какие-нибудь идеи, где мы могли бы найти этого человека?" - спросил Киров.


"Раньше у него была квартира на Пречистенке, " сказал Ушинский, - но это было еще тогда, когда он здесь работал. Возможно, с тех пор он переехал. Если кто-то и знает, что означает эта формула, то это он ".


Когда Пеккала и Киров вышли из здания, Горенко последовал за ними. "Я сожалею, инспекторы", - сказал он. "Вам придется простить моего коллегу. Он часто выходит из себя. Он говорит то, чего не имеет в виду."


"Это прозвучало так, как будто он имел в виду их для меня", - отметил Киров.


"Просто сегодня у нас были плохие новости".


"Что это за новости?" - спросил Пеккала.


"Приди. Позвольте мне показать вам." Он повел их вокруг здания ассамблеи к задней части, где у кромки деревьев был припаркован Т-34. На боковой части башни машины была нарисована большая цифра 4. Взгляд Пеккалы привлекла длинная, узкая царапина, которая вела к голому металлу. Серебряная полоса проходила по всей длине башни, аккуратно разделяя номер пополам. "Они вернули это сегодня утром".


"Кто это сделал?" - спросил Пеккала.


"Армия", - ответил Горенко. "Они выяснили это на каком-то секретном полевом испытании. Нам не разрешалось ничего знать об этом. И теперь все разрушено ".


"Разрушен?" - спросил Киров. "Он выглядит так же, как и все остальные".


Горенко взобрался на плоскую секцию в задней части танка и открыл решетку двигателя. Он запустил руку в двигатель, и когда он вытащил ее, она была измазана чем-то, похожим на смазку. "Ты знаешь, что это такое?"


Пеккала покачал головой.


"Это топливо", - объяснил Горенко. "Обычное дизельное топливо. По крайней мере, так оно и должно быть. Но он был заражен ".


"С помощью чего?"


"Отбеливатель. Это разрушило внутреннюю работу движка. Всю машину придется переоборудовать, слить топливо из системы, заменить все шланги и подачи. Требуется полная перестройка. Номер 4 был собственным специальным проектом Ушинского. У каждого из нас здесь был любимый. Мы вроде как усыновили их. И Ушинский тяжело к этому относится ".


"Возможно, это был несчастный случай", - предположил Киров.


Горенко покачал головой. "Кто бы это ни сделал, он точно знал, как вывести из строя двигатель. Не просто повредить его, вы понимаете. Уничтожь это. У меня нет никаких сомнений, инспекторы. Это был преднамеренный акт ". Он спрыгнул с бака, достал из кармана носовой платок и вытер топливо с пальцев. "Если бы вы знали, как усердно он работал над этой машиной, вы бы поняли, что он чувствует".


"Он прав?" - спросил Пеккала. "Весь проект разрушен?"


"Нет!" - ответил Горенко. "Через несколько месяцев, пока мы можем продолжать работать над этим, Т-34 должен быть готов. Даже после ухода Нагорски Т-34 по-прежнему будет отличной машиной, но есть разница между совершенством. Проблема Ушинского в том, что ему нужно, чтобы все было идеально. Что касается его, то теперь, когда полковника больше нет, любая надежда на совершенство недостижима. И я скажу вам то, что я говорил Ушинскому с тех пор, как мы впервые начали этот проект: он никогда бы не был идеальным. Всегда будет что-то вроде скорострельности в этих пулеметах, которая просто должна быть достаточно хорошей ".


"Я понимаю", - сказал Пеккала. "Скажи ему, что мы не обиделись".


"Если бы вы могли сказать ему сами", - взмолился Горенко. "Если бы ты мог просто поговорить с ним, сказать ему, чтобы он более тщательно подбирал слова, я думаю, это действительно помогло бы".


"Сейчас у нас нет времени", - сказал Киров.


"Позвони нам в офис позже", - предложил Пеккала. "Прямо сейчас нам нужно найти Залку".


"Возможно, Ушинский все-таки был прав", - сказал Горенко. "Теперь, когда Нагорски больше нет, нам могла бы понадобиться любая помощь, которую мы можем получить".


ЧАС СПУСТЯ КИРОВ ВЫСАДИЛ ПЕККАЛУ В ОФИСЕ.


"Я позвоню Лысенковой", - сказал ему Пеккала. "Мне нужно сказать ей, что она может прекратить поиски агентов Белой Гильдии. На данный момент все наши усилия должны быть сосредоточены на поиске Залки. Отправляйтесь в архив и посмотрите, сможете ли вы выяснить, где он живет. Но не пытайся привлечь его к себе самостоятельно. Мы должны предположить, что Залка был человеком в лесу. Похоже, у него был мотив для убийства Нагорски, и тот факт, что он знал дорогу вокруг объекта, объясняет, почему Самарин думал, что кто-то внутри был ответственен за убийство."


Пока Киров ехал в государственный архив, Пеккала поднялся в офис и позвонил Лысенковой. Обеспокоенный тем, что НКВД может подслушивать, он сказал ей, что им нужно встретиться лично.


Как только она прибыла, Пеккала рассказала об агентах Белой Гильдии.


"Вам удалось расшифровать формулу, инспектор?" - спросила Лысенкова.


"Это еще одна причина выслеживать Залку", - ответил Пеккала. "Если он все еще жив, возможно, он единственный, кто может нам помочь".


Лысенкова встала. "Я начну прямо сейчас. И спасибо вам за доверие ко мне, инспектор. Многие этого не делают. Я уверен, что вы слышали слухи."


"Всегда ходят слухи".


"Ну, ты должен знать, что некоторые из них правдивы".


Пеккала поднял голову и посмотрел ей в глаза. "Я слышал, что ты донес на своих собственных родителей".


Лысенкова кивнула. "Да, я это сделал".


"Почему?"


"Потому что так сказал мне мой отец. Это был мой единственный выход ".


"Откуда?" - спросил я.


"Место, которое вы хорошо знаете, инспектор. Я говорю о Сибири".


Пеккала уставился на нее. "Но я думал, что их отправили в Сибирь, потому что ты донес на них. Ты хочешь сказать, что ты уже был там?"


"Это верно. Моя мать уже была приговорена к двадцати годам как преступница 59-го класса."


"Твоя мать? Что она сделала?"


"Моя мать, " объяснила Лысенкова, " была единственной женщиной-руководителем производственного персонала Ленинградского завода паровых турбин. Завод должен был стать одним из величайших промышленных триумфов 1920-х годов, местом, куда могли бы приезжать иностранные высокопоставленные лица, чтобы продемонстрировать эффективность Советского Союза. Сам Сталин договорился посетить фабрику в день ее открытия. Проблема заключалась в том, что строительство отставало от графика, но Сталин отказался изменить дату своего визита. Итак, в то время, когда завод должен был работать, они еще не произвели ни одного трактора. Фактически, на основном строительном этаже еще даже не было крыши. И это было именно то место, где Сталин объявил, что встретится с рабочими завода. Итак, крыша или не крыша, именно там состоялась встреча. В тот день, когда он приехал, шел дождь. Моя мать приказала построить трибуну, чтобы Сталин мог возвышаться над толпой и смотреть поверх голов рабочих. Там также был брезент, чтобы защитить его от дождя. За день до его визита на фабрику прибыли политические советники. Над трибуной они повесили баннер". Лысенкова раскинула руки над головой, как будто чтобы заключить текст в рамку между ее руками. ДА ЗДРАВСТВУЕТ СТАЛИН, ЛУЧШИЙ ДРУГ ВСЕХ СОВЕТСКИХ ТРУДЯЩИХСЯ. Но не было никакой возможности укрыть рабочих от дождя, поэтому они все стояли там и промокали. Они стояли полтора часа, прежде чем прибыл Сталин. К тому времени буквы на баннере начали проступать. С баннера капали красные чернила. На бетонном полу образовались лужи. Когда Сталин поднялся на трибуну, все захлопали, как им велели политические советники. Проблема была в том, что никто не знал, когда остановиться. Все они предполагали, что Сталин сделает какой-нибудь жест, или начнет говорить, или что-нибудь, что угодно, чтобы указать, когда хлопки должны прекратиться. Но когда начались аплодисменты, Сталин просто стоял там. Конечно, было очевидно, что он, должно быть, был в ярости из-за того, что фабрика была построена только наполовину, но он не выказывал гнева. Он просто улыбался всем, кто промокал. С баннера упали красные капли. Хлопки продолжались. Рабочие были слишком напуганы, чтобы уволиться.


"Это продолжалось двадцать минут. Моя мать отвечала за этаж. Это была ее работа. Больше никто ничего не делал. Она начала думать, что, возможно, именно на ней лежит ответственность за начало собрания. Чем дольше продолжались эти хлопки, тем больше она убеждалась, что, поскольку никто другой не был готов действовать, она должна быть единственной ".


Лысенкова медленно свела руки вместе, а затем развела их в стороны и не отпускала их там. "Итак, она перестала хлопать. Это был момент, которого Сталин ждал, но не для того, чтобы он мог начать встречу. Он посмотрел на мою мать. Вот и все. Просто посмотрел на нее. Затем он спустился с подиума, и он и его окружение уехали. Никто не сказал ни слова. Все еще лил дождь. Буквы на баннере полностью размыло. Неделю спустя мою мать, моего отца и меня отправили в спецпоселение Дальстроя-7."


"Поселение", - прошептал Пеккала. И затем он ослеп, когда образ этого места взорвался перед его глазами.


"Дальстрой-7" представлял собой скопление из полудюжины бревенчатых домов, плохо и наспех построенных, сгрудившихся на берегу ручья в долине Красноголяна .


Место находилось менее чем в десяти километрах от лагеря Пеккалы. Он прибыл в долину пять лет назад. Тогда было раннее лето, что дало ему достаточно времени поработать над домиком до того, как выпадет первый осенний снег. Его хижина была прочно построена в стиле, известном как Землянка, в котором половина жилого пространства находилась под землей, а щели между бревнами были заделаны грязью и травой .


Но жители Дальстроя-7 появились сразу после первых заморозков, и у них не было времени построить подходящие укрытия до наступления зимы .


Спецпоселенцы были подразделением лагерной системы ГУЛАГа, в которой мужей и жен могли отправить в разные лагеря, а детей - в детские дома, если они были слишком малы, чтобы работать. Спецпоселенцы отправлялись в Сибирь полными семьями, их бросали в лесу или в тундре и оставляли на произвол судьбы до тех пор, пока они не могли потребоваться в качестве рабочей силы в лагерях ГУЛАГа. До тех пор поселения были не более чем тюрьмами без стен. Иногда эти поселения просуществовали. Чаще всего, когда охранники прибывали, чтобы увести заключенных, они находили только деревни-призраки, в которых не осталось и следа от людей, которые когда-то там жили .


Поселок Дальстрой-7 находился под юрисдикцией печально известного лагеря под названием Мамлин-3, на другой стороне долины. Двадцать с лишним жителей Дальстроя-7 были горожанами, если судить по допущенным ими ошибкам - строили домики слишком близко к реке, не зная, что весной ее разольет, делали трубы слишком короткими, что означало, что дым будет задувать обратно в домики. Зима уже опускалась, как белая приливная волна, захлестывающая долину, и заключенные Дальстроя-7 были все равно что мертвы .


Пеккала увидел себя таким, каким он был тогда, едва ли похожим на человека, завернутого в лохмотья, в которых он ходил в лес, смотрящего на них из своего укрытия, скалистого выступа, который смотрел вниз на долину, где их бросили без каких-либо указаний, кроме как просто выжить до весны .


Он отступил в тень, зная, что ничего не сможет для них сделать. Он не осмеливался показаться, поскольку находился далеко за пределами лагеря "Бородок", официальным заключенным которого он был. С задачей разметки деревьев для спиливания ему разрешили бродить в пределах границ сектора Бородок, но никогда за его пределы. Если до Бородока дойдут новости о том, что его видели в районе, предназначенном для Мамлина-3, на другой стороне долины, они пошлют войска, чтобы казнить его за незаконное проникновение .


В отличие от лагеря в Мамлине-3, "Бородок" представлял собой полномасштабную лесозаготовку, где деревья обрабатывались с момента их спиливания до тех пор, пока они не превращались в высушенные в печи доски, готовые к отправке на запад .


То, что происходило в Мамлине-3, держалось в секрете, но по прибытии в Бородок Пеккала услышал, что быть пленником в Мамлине считается хуже смерти. Вот почему заключенным, направлявшимся в это место, никогда не говорили, куда они направляются, пока они не прибудут .


Единственной компанией Пеккалы в этой запретной зоне был человек, сбежавший из лагеря Мамлин-3. Его звали Татищев, и он был сержантом в одном из царских казачьих полков. После его побега поисковые группы прочесали лес, но так и не нашли Татищева по той простой причине, что он спрятался там, где они с наименьшей вероятностью могли его искать - в пределах видимости лагеря Мамлин-3. Здесь он и остался, влача существование, еще более спартанское, чем у Пеккалы .


Пеккала и Татищев встречались два раза в год на поляне на границе территориальных границ Бородок и Мамлин. Татищев был осторожным человеком и посчитал, что встречаться чаще слишком опасно .


Именно от Татищева Пеккала узнал, что именно происходит в Мамлине. Он узнал, что лагерь был отведен под исследовательский центр по человеческим предметам. Эксперименты с низким давлением проводились с целью определения воздействия на ткани человека высотного воздействия. Людей погружали в ледяную воду, приводили в чувство, а затем снова погружали, чтобы определить, как долго может продержаться сбитый пилот после крушения в арктических морях над Мурманском. Некоторым заключенным вводили антифриз в сердце. Другие проснулись на операционных столах и обнаружили, что их конечности были удалены. Это было место ужасов, сказал ему Татищев, где человеческая раса погрузилась в свои предельные глубины .


На третий год их встреч Пеккала появился на поляне и обнаружил кости Татищева без костного мозга и скошенные кости, разбросанные по поляне, и металлические втулки от его ботинок среди помета волков, которые его сожрали .


Пеккала вернулся в "Дальстрой-7" в конце зимы. Снег уже начал таять. Двумя ночами ранее он проснулся от того, что ему показалось звуком ломающегося льда на реке, но когда резкий трескучий звук эхом разнесся по лесу, Пеккала понял, что это стрельба, доносящаяся со стороны поселка Дальстрой-7.


Теперь, не видя дыма из труб, он направился к поселению. Одну за другой он открыл двери и шагнул в темноту .


Внутри домиков люди лежали, разбросанные по комнате, как куклы, брошенные сердитым ребенком. Их тела покрывала пелена инея. Они все были застрелены. Покрытые кратерами пулевые отверстия смотрели, как третьи глаза, со лбов мертвых .


Руками, обмотанными тряпками от холода, Пеккала собрал несколько стреляных гильз. Все были армейского выпуска, всем меньше года, одинаковые по году и марке. Тогда Пеккала узнал, что убийство, должно быть, совершили охранники из лагеря Мамлин-3. Ни у одной из банд кочевников в этом регионе не было бы доступа к таким недавним запасам боеприпасов. Пеккала задавался вопросом, зачем охранникам понадобилось проделывать весь этот путь, чтобы ликвидировать поселение, когда зима все равно убила бы их .


Он коснулся истощенной и твердой, как камень, щеки молодой женщины, которая умерла, сидя у плиты. Казалось, она была слишком слаба даже для того, чтобы встать со стула, когда убийцы ворвались в каюту. От вздымающегося жара его дыхания белые кристаллы растаяли в ее волосах, обнажив красные пряди, похожие на обрывки медной проволоки. Это было так, как будто на одно короткое мгновение жизнь вернулась к трупу .


Две недели спустя, когда в долине бушевали весенние наводнения, здания и все, что в них находилось, были сметены .


"КАК ТЕБЕ УДАЛОСЬ СБЕЖАТЬ?" - СПРОСИЛ ПЕККАЛА.


"Сразу после того, как мы закончили строить наши убежища, " ответила Лысенкова, " мой отец усадил меня и заставил написать заявление о том, что он убил двух охранников по пути в поселение. Правда заключалась в том, что двое охранников пропали без вести, но они убежали сами. Никто из нашей группы не убивал их. У нас не было ни бумаги, ни карандашей. Мы использовали кусок бересты и обожженный конец палки. Мне было десять, я был достаточно взрослым, чтобы знать, что ничто из того, что я писал, не было правдой. Я спросил его, не будет ли у него проблем, если кто-нибудь поверит в то, что я пишу, и он сказал, что это не имеет значения. "Что они собираются делать?" - спросил он. " Отправить меня в Сибирь?" "


"Насколько хорошо ты помнишь своего отца?"


Лысенкова пожала плечами. "Некоторые вещи яснее других. У него были золотые зубы. Передние, верхние и нижние. Я помню это. В молодости его лягнула лошадь. Каждый раз, когда он улыбался, это выглядело так, как будто он откусил кусочек от солнца ".


"Что произошло после того, как ты написал письмо?"


"Он провел меня через лес к воротам лагеря "Бородок". Мы почти не разговаривали во время этого путешествия, хотя потребовалось несколько часов, чтобы добраться до лагеря. Когда мы добрались до Бородока, он сунул мне в карман завязанный узлом носовой платок, а затем постучал в ворота. К тому времени, как охранники открыли огонь, он исчез в лесу. Я знал, что он не вернется. Когда охранники спросили меня, откуда я, я показал им письмо, которое написал сам. Затем они привели меня в лагерь.


"В мою первую ночь там я достал носовой платок, который он мне дал. Когда я развязал узел, я увидел то, что сначала принял за кукурузные зернышки. Но потом я понял, что это были зубы. Его золотые зубы. Он вытащил их. Я мог видеть следы плоскогубцев на золоте. Это были единственные ценные вещи, которые у него остались. Я использовал их, чтобы купить еду в лагере в те первые месяцы. Без них я бы умер с голоду.


"В конце концов, я нашел работу по доставке ведер с едой рабочим, которые обрабатывали бревна для лесопилки кэмп. Работа давала мне право на пайки, и именно так я выжил. Через пять лет они отправили меня обратно в Москву, чтобы я жила в детском доме. Я не знаю, что случилось с моими родителями, но теперь я знаю то, что знал тогда мой отец, а именно, что у них не было шансов выйти живыми ".


Когда до него дошли ее слова, Пеккала наконец понял, почему были казнены жители Дальстроя-7. Отец Лысенковой дал своей дочери выход, но только ценой собственной жизни. Чего отец Лысенковой не учел, так это того, что лагерные власти решили не только наказать его, но и стереть с лица земли все поселение. К тому времени, когда сбежавшие охранники были пойманы, ликвидация уже была проведена.


"Итак, вы видите, инспектор, " сказала Лысенкова, - я узнала, что нужно, чтобы выжить. Это включает в себя наплевательское отношение к слухам. Но я хотел, чтобы ты знал правду ".


Провожая ее к двери, Пеккала знал, что нет смысла рассказывать майору о том, что он видел. Она уже знала то, что ей нужно было знать, но он был рад, что они решили помочь ей.


ПРОЗВЕНЕЛ ЗВОНОК.


Пеккала сел в кровати, моргая. Он сидел там, ошеломленный, и как только он убедил себя, что звук колокола ему приснился, он раздался снова, громкий и дребезжащий. Кто-то был внизу, на улице. В каждой квартире были звонки. Каждый раз, когда это случалось в прошлом, человек, нажимающий на звонок, либо нажимал не на тот звонок, либо хотел, чтобы его впустили в здание после того, как заперся снаружи.


Он хмыкнул и лег обратно, зная, что, кто бы это ни был, попробует позвонить еще раз, если не получит от него ответа.


Но звонок зазвонил снова и продолжал звонить, чей-то большой палец зажал кнопку звонка. Слюна пересохла во рту Пеккалы, когда он понял, что ошибки не было. Настойчивый звонок в дверь посреди ночи мог означать только одно - что они, наконец, пришли, чтобы арестовать его. Даже Теневой Перевал не спас бы его сейчас.


Пеккала оделся и поспешил вниз по лестнице. Он подумал о том чемодане, который Бабаяга держала наготове в углу своей комнаты, и пожалел, что не упаковал один для себя. Добравшись до темного фойе, освещенного единственной голой лампочкой, он отпер главную дверь. Когда он взялся за дребезжащую латунную дверную ручку, туманный расчет, который формировался в его голове, теперь обрел четкость.


Он, вероятно, никогда не узнает, какую черту он пересек, чтобы навлечь это на себя. Возможно, в тот день, когда он следовал за Сталиным по секретным проходам, было слишком много вопросов. Возможно, Сталин решил, что ему никогда не следовало раскрывать то, что случилось с агентами Белой гильдии, и теперь находился в процессе заметания всех следов своей ошибки.


Причина, по которой он никогда не узнает, заключалась в том, что он знал, что не проживет достаточно долго, чтобы узнать. Однажды они уже ссылали его в Сибирь. Они бы не сделали то же самое снова. У Пеккалы не было никаких сомнений в том, что его расстреляют у стены тюрьмы на Лубянке, вероятно, еще до восхода солнца сегодня. Внезапно он понял, что смирился с этим давным-давно.


Пеккала открыл дверь. Он не колебался. Они бы просто снесли его.


Но там не было отряда людей из НКВД, которые ждали, чтобы забрать его. Вместо этого там был только Киров. "Добрый вечер, инспектор", - весело сказал молодой человек. "Или мне следует сказать "доброе утро"? Я подумал, что на этот раз я приду навестить тебя ".


Прежде чем выражение могло измениться на лице Кирова, кулак Пеккалы взмахнул и ударил его по голове.


Словно исполняя часть сложного танца, Киров сделал шаг в сторону, затем шаг назад и, наконец, растянулся на тротуаре.


Мгновение спустя он сел, потирая челюсть. "Для чего это было?" Тонкая струйка крови потекла из его носа.


Пеккала был так же удивлен случившимся, как и Киров. "Что ты здесь делаешь посреди ночи?" потребовал он хриплым шепотом.


"Что ж, я сожалею, что прервал твой сон", - ответил Киров, поднимаясь на ноги, "но ты сказал мне -"


"Меня не волнует мой сон!" - прорычал Пеккала. "Ты знаешь, что это значит - приходить ко мне в дверь посреди ночи!"


"Ты имеешь в виду, что ты думал..."


"Конечно, я так и думал!"


"Но, инспектор, никто не собирается вас арестовывать!"


"Ты этого не знаешь, Киров", - отрезал Пеккала. "Я пытался научить вас, насколько опасной может быть наша работа, и пришло время вам усвоить, что нам следует опасаться как тех, на кого мы работаем, так и тех, против кого мы работаем. Теперь не стойте просто так. Входите!"


Промокая нос платком, Киров вошел в здание. "Ты знаешь, что я впервые вижу твою квартиру? Я никогда не понимал, почему ты выбрала жить в этой части города."


"Тише!" - прошептал Пеккала. "Люди спят".


Когда они, наконец, добрались до квартиры, Пеккала поставил кипятить воду для чая, приготовив его на маленьком газовом примусе, который он зажег от зажигалки. Голубое пламя мерцало под помятой алюминиевой кастрюлей. Он сел на край своей кровати и указал на единственный стул в комнате, приглашая Кирова сесть. "Ну, что ты пришел сказать мне?"


"Что я пришел вам сказать, - ответил Киров, с нескрываемым любопытством оглядывая комнату, - так это то, что я нашел Залку. По крайней мере, я думаю, что прошел ".


"Ну, ты нашел его или нет?"


"Я пошел по адресу, который вы мне дали", - объяснил Киров, не смущенный тоном Пеккалы. "Его там не было. Он съехал несколько месяцев назад. Смотритель сказал, что Залка пошел работать в бассейн возле Болотной площади."


"Я не знал, что там был бассейн".


"В том-то и дело, инспектор. Такого не существует. Раньше там было. Бассейн был частью большой бани, которую закрыли много лет назад. Затем здание было передано Институту клинических и экспериментальных наук."


"Значит, смотритель, должно быть, ошибся".


"Ну, я позвонил в институт, просто на всякий случай. Я спросил, работает ли у них там кто-нибудь по имени Залка. Женщина на другом конце провода сказала мне, что имена всех сотрудников института засекречены, и повесила трубку. Я пытался перезвонить им, но никто не брал трубку. Но что бы он делал в медицинском институте? Он инженер, а не врач ".


"Мы первым делом выясним это утром", - сказал Пеккала.


Киров встал и начал расхаживать по комнате. "Хорошо, инспектор, я сдаюсь. Какого черта ты живешь в этой дыре?"


"Вы подумали о том, что, возможно, я предпочитаю тратить свои деньги на другие вещи?"


"Конечно, я рассматривал это, но я знаю, что ты не тратишь их на одежду, еду или что-то еще, о чем я могу подумать, так что, если они не идут на аренду, куда они идут?"


Прошло некоторое время, прежде чем Пеккала ответил.


В тишине они могли слышать шелест воды, закипающей в котелке.


"Деньги идут в Париж", - сказал он наконец.


"Париж?" Глаза Кирова сузились. "Ты имеешь в виду, что отправляешь свою зарплату Илье?"


Пеккала встал, чтобы приготовить чай.


"Как ты вообще узнал, где она живет?"


"Это то, чем я занимаюсь", - ответил Пеккала. "Я нахожу людей".


"Но Илья думает, что ты мертв! Насколько она знает, ты мертв уже много лет."


"Я понимаю это", - пробормотал Пеккала.


"Так от кого, по ее мнению, поступают деньги?"


"Средства направляются через банк в Хельсинки. Она считает, что это предоставляется по воле директрисы школы, где она преподавала ".


"И что директриса может сказать по этому поводу?"


"Ничего". Пеккала насыпал в чайник щепотку черного чая. "Она была застрелена красногвардейцами за день до того, как я покинул Царское Село".


"Но почему, инспектор? Илья женат! У нее даже есть ребенок!"


Пеккала с грохотом поставил кастрюлю на плиту. Горячий чай выплеснулся на его рубашку. "Ты думаешь, я этого не знаю, Киров? Разве ты не понимаешь, что я думаю об этом все время? Но я люблю ее не из надежды. Я люблю ее не из-за возможности ".


"Тогда что толкает тебя на это безумие?"


"Я не называю это безумием", - сказал Пеккала, его голос был едва громче шепота.


"Ну, я верю!" Киров рассказал ему. "С таким же успехом ты мог бы бросить свои деньги в огонь".


"Это мое, я могу бросить", - ответил Пеккала, "и мне все равно, что она с этим сделает". Он принялся заваривать свежий чай.


ДВОЕ МУЖЧИН СТОЯЛИ ПЕРЕД ИНСТИТУТОМ КЛИНИЧЕСКИХ И экспериментальных наук. Окна старой бани были заложены кирпичом, а кирпичи выкрашены в тот же бледно-желтый цвет, что и остальная часть здания.


"На этот раз ты захватил с собой пистолет?" - спросил Пеккала.


Киров распахнул один клапан своего пальто, показывая пистолет, засунутый в наплечную кобуру.


"Хорошо, " сказал Пеккала, - потому что тебе, возможно, понадобится воспользоваться им сегодня".


Они прибыли в институт сразу после восьми утра, только чтобы обнаружить, что он открывается только в девять. Несмотря на то, что здание было закрыто, они могли слышать шум внутри. Киров постучал в тяжелую деревянную дверь, но никто не ответил. В конце концов, они сдались и решили подождать.


Чтобы скоротать время, они заказали завтрак в кафе через дорогу от медицинского института. Кафе только что открылось. Большинство стульев все еще были перевернуты на столах.


Официантка принесла им яйца вкрутую, черный ржаной хлеб и ломтики ветчины, края которой все еще блестели от соли, использованной для запекания мяса. Они пили чай без молока из тяжелых белых чашек, у которых не было ручек.


"Ждете, когда откроется Магазин монстров?" - спросила женщина. Она была высокой и широкоплечей, с волосами, собранными сзади в узел, и изогнутыми бровями, придававшими ее взгляду критическую оценку.


"Что?" - спросил Киров.


Женщина кивнула в сторону института.


"Почему они его так называют?" - спросил Пеккала.


"Вы сами увидите, если зайдете туда", - сказала женщина, направляясь обратно на кухню.


"Магазин монстров", - пробормотал Киров. "Что за место заслуживает такого названия?"


"Я бы предпочел, чтобы мы не выясняли это на пустой желудок", - ответил Пеккала, собирая нож и вилку. "Теперь ешь".


Несколько минут спустя Киров с грохотом опустил нож и вилку на край своей тарелки. "Ну вот, опять ты", - сказал он.


"Ммм?" Пеккала поднял глаза с набитым ртом.


"Ты просто ... вдыхаю твою еду!"


Пеккала сглотнул. "Что еще я должен с этим делать?"


"Я пытался просветить тебя", - Киров громко вздохнул, - "но ты, кажется, просто не обращаешь внимания. Я видел, как ты ешь те блюда, которые я готовлю для тебя. Я пытался быть незаметным."


Пеккала опустил взгляд в свою тарелку. Еда почти закончилась. Он был доволен проделанной работой. "В чем проблема, Киров?"


"Проблема, инспектор, в том, что вы не наслаждаетесь своей едой. Ты не ценишь чудо, - он взял вареное яйцо и поднял его, - питательности."


"Это не яйцо Фаберже", - сказал Пеккала. "Это просто обычное яйцо. И, кроме того, что, если кто-нибудь услышит, что ты продолжаешь в том же духе? Вы майор НКВД. Вам нужно поддерживать имидж, который не включает в себя громкое и публичное обожание вашего завтрака!"


Киров огляделся. "Что ты имеешь в виду "если кто-нибудь меня услышит"? Ну и что, что они могут слышать меня? Что они подумают - что я не могу метко стрелять?"


"Хорошо, " сказал Пеккала, - я признаю, что должен извиниться перед тобой за это, но -"


"Простите меня за эти слова, инспектор, но эти разговоры о поддержании имиджа - неудивительно, что у вас никогда не бывает женщин".


"Какое это имеет отношение к чему-либо?"


"Тот факт, что ты задаешь мне этот вопрос..." Он сделал паузу. "Это ответ на твой вопрос".


Пеккала погрозил вилкой Кирову. "Сейчас я собираюсь позавтракать, а ты можешь просто продолжать вести себя странно, если хочешь. Чудо питания!" - пробормотал он.


После ужина они вышли из кафе и пошли через дорогу к институту.


Киров попытался открыть дверь, но она все еще была заперта. Он еще раз стукнул по нему кулаком.


Наконец дверь открылась ровно настолько, чтобы появилась голова пожилой женщины. У нее было большое квадратное лицо и тупой нос. Тяжелый, едкий запах, похожий на пот или нашатырный спирт, доносился из здания. "Это правительственный институт!" - сказала она им. "Он закрыт для публики".


Киров протянул свою пропускную книжку НКВД. "Мы не являемся публикой".


"Мы освобождены от обычной проверки", - запротестовала женщина.


"Это не рутина", - сказал Пеккала.


Дверь открылась чуть дальше, но женщина по-прежнему загораживала вход. "Что все это значит?"


"Мы расследуем убийство", - сказал Пеккала.


Краска отхлынула от ее лица, то немногое, что было на нем с самого начала. "Наши трупы поставляются нам Центральной больницей! Каждый из них очищен, прежде чем-"


"Трупы?" - перебил Пеккала.


Киров поморщился. "Так вот что это за запах?"


"Мы ищем мужчину по имени Залка", - сказал Пеккала женщине, игнорируя Кирова.


"Лев Залка?" Ее голос повысился, когда она произнесла его имя. "Ну, почему ты сразу не сказал?"


Наконец, она позволила им войти, и они вошли в то, что когда-то было главным фойе бани. Полы были покрыты плиткой, а огромные колонны поддерживали крышу. Для Пеккалы это было больше похоже на древний храм, чем на место, куда люди ходили купаться.


"Я товарищ доктор Добрякова", - сказала женщина, кивая им. На ней был накрахмаленный белый жакет, похожий на те, что носят врачи в государственных больницах, и толстые колготки телесного цвета, из-за которых ее ноги казались похожими на мокрую глину. Она не спросила их имен, но, не теряя времени, повела их по длинному главному коридору. В комнатах, ведущих по обе стороны, два инспектора увидели животных в клетках - обезьян, кошек и собак. Из этих комнат доносился запах, который они почувствовали на улице, - кислый смрад животных в неволе.


"Что происходит с этими животными?" - спросил Киров.


"Они используются для исследований", - ответила доктор Добрякова, не оборачиваясь.


"А потом?" - спросил Пеккала.


"Потом не бывает", - ответил доктор.


Пока она говорила, Пеккала мельком увидел бледные руки шимпанзе, вцепившиеся в прутья своей тюрьмы.


В конце коридора они подошли к двери, выкрашенной в васильково-синий цвет, на которой Пеккала все еще мог прочесть слово "ВАННА", написанное подсолнечно-желтой краской. Здесь доктор Добрякова повернулась и посмотрела на них. "Меня не удивляет, " сказала она низким голосом, - узнать, что товарищ Залка замешан в чем-то незаконном. Я всегда подозревал его как подрывника. Большую часть времени он пьян ". Она сделала вдох, готовая сказать больше, но остановилась, когда увидела, что двое мужчин достают пистолеты. "Ты действительно думаешь, что это необходимо?" спросила она, уставившись на оружие.


"Мы надеемся, что нет", - ответил Пеккала.


Женщина прочистила горло. "Тебе следует подготовиться к тому, что ты здесь увидишь", - сказала она.


Прежде чем кто-либо из них смог спросить почему, доктор Добрякова широко распахнула дверь. "Идемте!" - приказала она им.


Они вошли в помещение с высоким потолком, в центре которого находился бассейн. Над ним, поддерживаемый колоннами, похожими на те, которые они видели, когда впервые вошли, был балкон с видом на бассейн. Теплый, влажный воздух пах плесенью, как опавшие листья осенью.


Вода в бассейне была почти черной, а не прозрачной или стекловидно-зеленой, как ожидал Пеккала. И в середине этого бассейна была голова человека, плавающая, как будто отделенная от своего тела.


Голова заговорила. "Мне было интересно, когда ты появишься". Затем он поднял бутылку, а другой рукой вытащил пробку. Когда он это делал, бумажная этикетка бутылки с ярко-оранжевым треугольником Государственной водочной монополии отклеилась от стакана и соскользнула в бассейн. Мужчина сделал большой глоток и удовлетворенно причмокнул губами.


"Позор!" - прошипела доктор Добрякова. "Еще даже не время обеда, а ты уже опустошил половину бутылки!"


"Оставь меня в покое, ты, урод природы", - сказал мужчина.


"Вы, должно быть, профессор Залка", - вмешался Пеккала.


Залка поднял бутылку в тосте. "А вы, должно быть, из полиции".


"Что ты там делаешь?" - спросил Киров.


В этот момент открылась синяя дверь, и вошла женщина в белой униформе медсестры. Она остановилась, удивленная, увидев двух незнакомцев в бане.


"Эти люди из правительства", - объяснила доктор Добрякова. "Они расследуют убийство, в котором этот идиот", - она ткнула пальцем в сторону Залки, - "был замешан!"


"Мы просто хотим поговорить с профессором Залкой", - сказал Киров.


"Не похоже, что ты пришел поговорить", - ответил Залка, кивая на оружие.


Пеккала повернулся к Кирову. "Я думаю, мы можем убрать это".


Инспекторы убрали оружие в кобуры.


"Твое время вышло, Лев", - сказала медсестра.


"А я как раз устраивался поудобнее", - проворчал он, направляясь к краю бассейна.


"Почему этот пруд такой темный?" Киров спросил доктора Добрякову.


"В воде поддерживается правильный баланс танинов для объектов исследования".


Киров моргнул, глядя на нее. "Объекты?"


Залка добрался до края бассейна, где вода была всего по колено. На первый взгляд, его бледное и обнаженное тело, казалось, было покрыто десятками зияющих ран. Из этих ран сочилась тонкими струйками кровь. Пеккале потребовалось мгновение, чтобы понять, что раны на самом деле были пиявками, которые присосались к его телу и свисали раздутыми кисточками с его рук и ног. Пока он плавал на мелководье, Залка начал выдергивать пиявок из своей кожи и бросать их обратно в центр бассейна. Они приземлились с шлепком и исчезли в мутной жидкости.


"Осторожно!" - предупредила медсестра. "Они хрупкие создания".


"Ты хрупкое создание", - ответил Залка. "Это" - он выхватил еще одну пиявку из своей груди и бросил ее в бассейн - "изобретения того же извращенного бога, который изобрел доктора Добрякову".


"Как я вам уже много раз говорила, товарищ Залка", - ответила доктор Добрякова, залившись краской, "пиявки играют ценную роль в медицинской науке".


"Ты тоже будешь, когда тебя положат на плиту для вскрытия".


"Я должна вас уволить!" - крикнула доктор, поднимаясь на цыпочки. Ее голос эхом отразился от колонн. "И если бы я мог найти кого-нибудь другого, кто сделал бы эту работу, я бы, конечно, сделал!"


"Но ты не уволишь меня, " ухмыльнулся Залка, " потому что не можешь найти никого другого".


Рот доктора Добряковой был открыт, она была готова продолжить бой, когда Пеккала прервал ее.


"Профессор Залка, " сказал он, " нам нужно обсудить с вами серьезный вопрос".


"Непременно", - ответил Залка.


Пеккала обернулся и увидел, что медсестра протягивает ему связку металлических обручей и кожаных ремней, которые, как он понял, были бандажом для ног.


"Это твой?" - спросил Киров.


"К сожалению, да", - ответил Залка. "Единственный раз, когда я не думаю об этом, это когда я плаваю в этом бассейне".


"Как долго ты носишь бандаж?" - спросил Пеккала.


"С 10 июля 1914 года", - ответил Залка. "Это было так давно, что я даже не могу вспомнить, каково это - ходить без него".


Пеккала и Киров посмотрели друг на друга. За кем бы они ни гнались по лесу в день смерти Нагорски, это был не Лев Залка.


"Как ты можешь так точно помнить дату?" - спросил Пеккала.


"Потому что в тот день, когда я пристегнул это хитроумное приспособление, был ровно месяц после того, как машина потеряла управление на Гран-при Франции, а затем вылетела с трассы и врезалась прямо в меня".


"Гран-при 1914 года", - сказал Пеккала. "Нагорски выиграл ту гонку".


"Конечно, он это сделал", - ответил Залка. "Я был его главным механиком. Я стоял на нашем пит-стопе, когда в меня врезалась машина ".


Теперь Пеккала вспомнил, что Нагорски упоминал аварию, в которой его главный механик был тяжело ранен.


"Если вы не возражаете помочь", - сказал Залка, все еще протягивая к ним руки.


Пока Пеккала и Киров поддерживали его, медсестра передала Залке полотенце, которое искалеченный мужчина обернул вокруг талии. Затем, обняв Залку за плечи, они подвели его к стулу. Как только он сел, медсестра дала ему бандаж, и он прошел через процесс пристегивания его к левой ноге. Там, где пересекались кожаные ремни, волосы на ноге Залки были стерты, оставляя на коже бледные полосы. Мышцы его иссохшего бедра и икры были едва ли вдвое меньше, чем на правой ноге.


Добрякова стояла в стороне и наблюдала, скрестив руки на груди. На ее лице застыла хмурая гримаса, которая, казалось, навсегда запечатлелась в уголках ее рта и глаз.


Там, где пиявки были на руках и груди Залки, на его коже виднелись рубцы размером с яблочко размером с виноградину. В центре каждого была крошечная красная точка, там, где была прикреплена пиявка. По всему его телу, как веснушки, были отметины там, где другие пиявки впились в его кожу.


"Теперь вы готовы к трапезе?" - спросила медсестра.


Залка посмотрел на нее и улыбнулся. "Выходи за меня замуж", - умолял он.


Она шлепнула его по голове и вышла через синие двери.


"Инспекторы", - сказала Добрякова, хмуро глядя на Залку, - "Я оставляю вас допрашивать этого преступника!"


Когда она ушла, Залка вздохнул с облегчением. "Лучше ты со своим оружием, чем эта женщина с ее капризами".


"Залка", - спросил Киров, в его голосе звучала смесь благоговения и отвращения, - "как ты можешь это делать?"


"Что делать, инспектор?" - спросил Залка.


Киров указал на мутную воду. "Вот! Это!"


"Здоровым пиявкам нужен живой хозяин, " объяснил Залка, " хотя предпочтительно тот, кто не находится в состоянии алкогольного опьянения. Таким, каким я склонен быть в эти дни ".


"Я говорю не о них. Я говорю о тебе!"


"У меня не так много вариантов трудоустройства, инспектор, но за один час в день в бассейне я зарабатываю столько же, сколько за девятичасовую смену на фабрике. То есть, если бы я мог получить работу на фабрике. То, что я делаю здесь, дает мне достаточно времени, чтобы продолжить мои собственные исследования, направление работы, за которое я, в данный момент, трагически недополучаю компенсацию ".


"А ты не боишься подхватить какую-нибудь болезнь?"


"В отличие от людей, " сказал Залка, " пиявки не переносят болезни". Он потянулся к затылку, где обнаружил другую пиявку, зарывшуюся в его волосы. Когда он провел ногтем большого пальца под тем местом, где пиявка присосалась к его коже, пиявка обвилась вокруг его большого пальца. Он восхищенно поднял его. "Они очень продуманные существа. Они пьют кровь и занимаются сексом. Вы должны восхищаться их целеустремленностью." Теперь его лицо внезапно стало напряженным. "Но ты пришел не для того, чтобы говорить о пиявках. Ты пришел поговорить о Нагорски."


"Это верно", - сказал Пеккала, - "и еще две минуты назад вы были нашим главным подозреваемым в его убийстве".


"Я слышал о том, что произошло. Я бы солгал, если бы сказал тебе, что мне было грустно слышать, что он ушел. В конце концов, это из-за Нагорски мне приходится проливать кровь, чтобы заработать на жизнь, вместо того, чтобы разрабатывать двигатели, чем я и должен заниматься. Но сейчас мне лучше уйти. То, как Нагорски обращался со мной, было хуже всего, что когда-либо делали эти пиявки ".


"Почему тебя выгнали из проекта Konstantin?" Спросил Пеккала. "Что произошло между тобой и Нагорски?"


"Раньше мы были друзьями", - начал он. "В наши дни гоночных автомобилей мы все время были вместе. Но потом я был ранен, и началась война. После перемирия Нагорски разыскал меня в Париже. Он рассказал мне о своей идее, которая в итоге стала проектом Konstantin. Он сказал, что ему нужна помощь в разработке двигателя. Долгое время мы были командой. Разработка движка V2 была лучшей работой, которую я когда-либо делал ".


"Что пошло не так?"


"Что пошло не так, - объяснил Залка, - так это то, что объект Нагорски стал похож на остров. Там были бараки для нас, чтобы спать, столовая, механическая мастерская, настолько хорошо оборудованная, что там были инструменты, которые никто из нас не мог даже идентифицировать. Идея заключалась в том, что мы могли бы продолжать проект без помех со стороны правительственных инспекций, назойливых бюрократов или любых других повседневных забот, которые могли бы отнять у нас время. Нагорски имел дело с внешним миром, в то время как мы были предоставлены самим себе для работы. Чего мы не понимали, так это того, что там, в мире, Нагорски ставил в заслугу не только свою работу, но и нашу ".


"Он всегда был таким?" - спросил Пеккала.


Залка покачал головой. "Нагорски был хорошим человеком до того, как проект "Константин" захватил его жизнь. Он был щедр. Он любил свою семью. Он не окутывал себя секретами. Но как только проект начался, он превратился во что-то другое. Я с трудом узнавал его, как и его жена и сын ".


"Так то, что произошло между вами, было ссорой из-за двигателя?" Пеккала пытался понять.


"Нет", - ответил Залка. "Случилось то, что конструкция Нагорски практически гарантировала, что экипаж танка сгорел бы заживо, если бы в главном отсеке или двигателе вспыхнул какой-либо пожар".


"Я слышал", - сказал Пеккала.


"Я хотел изменить это, даже если это немного ослабило корпус. Но Нагорски даже не стал бы обсуждать это ". В отчаянии Залка поднял руки, затем позволил им снова упасть. "Как это совершенно по-русски - что машина, которую мы создаем, чтобы защитить себя, становится такой же опасной для нас, как и для наших врагов!"


"Именно поэтому Нагорски уволил тебя из проекта?"


"Меня не уволили. Я ухожу. И были и другие причины, тоже."


"Например?"


"Я обнаружил, что Нагорски намеревался украсть чертежи системы подвески Т-34".


"Украсть их?"


"Да". Залка кивнул. "От американцев. Конструкция подвески известна как механизм Кристи. Колеса установлены на задних рычагах подвески с концентрическими двойными спиральными пружинами для ведущих тележек -"


Пеккала поднял руку. "Я поверю вам на слово, профессор Залка".


"Мы работали над собственным дизайном, " продолжил Залка, " но вмешательство Нагорски настолько сильно выбило нас из графика, что мы не собирались укладываться в сроки запуска в производство. Нагорски запаниковал. Он решил, что мы будем использовать механизм Кристи. Он также решил, что мы ничего не скажем об этом Сталину. Он полагал, что к тому времени, когда дизайн будет одобрен, никому не будет дела, пока он работает ".


"Что ты сделал?" - спросил Пеккала.


"Я столкнулся с ним лицом к лицу. Я сказал, как опасно было скрывать информацию от Сталина. Он сказал мне держать рот на замке. Тогда я решил уволиться, а взамен он позаботился о том, чтобы я не смог найти другого места для своей работы. Никто не стал бы нанимать меня. Никто бы даже близко не подошел! Кроме них. " Он мотнул подбородком в сторону пиявок в бассейне.


"Но ты сказал, что все еще занимаешься исследованиями", - сказал Пеккала.


"Это верно".


"И что происходит с твоей работой?"


"Это скапливается у меня на столе", - с горечью возразил Залка. "Страница за страницей, потому что я больше ничего не могу с этим сделать".


"Это напомнило мне". Пеккала достал уравнение из кармана пальто. "Нам было интересно, не могли бы вы рассказать нам, что это такое. Это может иметь какое-то отношение к смерти Нагорски ".


Залка осторожно взял хрупкую бумагу из рук Пеккалы. Он пристально вглядывался в это, пока значение прояснялось в его голове. В какой-то момент он резко рассмеялся. "Нагорски", - пробормотал он и продолжил читать. Мгновение спустя он поднял голову. "Это рецепт", - сказал он им.


"Рецепт для чего?"


"Масло".


"Это все?" - спросил Киров. "Только масло?"


"О, нет, " ответил Залка, " не просто масло. Моторное масло. И не просто моторное масло, тоже. Это специальное моторное масло с низкой вязкостью, предназначенное для использования в двигателе V2."


"И вы уверены, что это почерк Нагорски?"


Залка кивнул. "Даже если бы это было не так, я все равно мог бы сказать, что это принадлежало Нагорски".


"Почему?"


"Из-за того, чего там нет. Видишь?" Он указал на группу фигур. Цифры, казалось, собирались вокруг кончика его пальца, как железные опилки вокруг магнита. "На этом этапе последовательность полимеров прерывается. Он оставил это нарочно. Если бы вы попытались воссоздать эту формулу в лаборатории, то получили бы только осадок ".


"Где остальная часть формулы?"


Залка постучал пальцем по виску. "Он держал это в своей голове. Я говорил тебе, что он никому не доверял."


"Не могли бы вы завершить эти уравнения?"


"Конечно, " ответил Залка, " если вы дадите мне карандаш и десять минут, чтобы выяснить, чего не хватает".


"В чем смысл моторного масла с низкой вязкостью?"


Залка улыбнулся. "При тридцати градусах ниже нуля обычное моторное масло начнет густеть. При пятидесяти градусах ниже нуля это становится бесполезным. Инспекторы, это означает, что посреди русской зимы у вас может быть целая армия машин, которые внезапно останавливаются ". Он поднял листок бумаги. "Но с этим маслом этого бы не произошло. Я отдам Нагорски должное в этом. Он, безусловно, готовился к худшему ".


"Достаточно ли ценна эта формула, чтобы кто-то убил его из-за нее?" - спросил Пеккала.


Залка сузил глаза. "Я так не думаю", - сказал он. "Это просто дизайнерское решение. Сам рецепт не является неизвестным."


"Тогда зачем держать это в секрете?"


"Это не та формула, которую он пытался сохранить в секрете. Это решение использовать его. Послушайте" - Залка снова вздохнул - "Я не знаю, почему был убит Нагорски, или кто это сделал, но я могу сказать вам, что он, должно быть, знал человека, который его убил".


"Почему ты так говоришь?"


"Потому что он никогда никуда не ходил без пистолета в кармане, а это значит, что он не просто знал человека, который его убил. Должно быть, он доверял им, раз позволил убийце подобраться так близко."


"Кому Нагорски доверял?"


"Насколько я знаю, есть только один человек, который подходит под это описание, и это его водитель Максимов. Никто не добирался до Нагорски, не пройдя мимо Максимова, и, поверьте мне, никто не прошел мимо Максимова ".


"Мы поговорили с Максимовым", - сказал Пеккала.


"Тогда ты будешь знать, что Нагорски нанял его не за остроумную беседу. Он нанял Максимова, потому что этот человек раньше был наемным убийцей."


"Что?"


"Он был агентом царя", - объяснил Залка. "Нагорски сам мне так сказал".


"Это объяснило бы, почему он не ответил ни на один из моих вопросов", - сказал Пеккала, и внезапно он вспомнил то, что однажды сказал ему Распутин, той зимней ночью, когда он постучал в дверь.


"Есть много других, подобных нам", сказал Распутин, "каждому из них поручена своя задача - следователи, любовники, убийцы, каждый из которых чужой для другого. Только царь знает нас всех ". В то время Пеккала думал, что это был просто бред пьяного, но теперь он понял, что Распутин говорил правду.


"Это также объясняет, почему в старых полицейских записях на него ничего не было", - размышлял Киров.


Дверь открылась. Вошла медсестра с подносом, на котором стояла тарелка, накрытая металлическим колпаком.


"Ах, хорошо!" - Залка развел руками.


Медсестра передала ему поднос. "Именно так, как тебе нравится", - сказала она.


Залка осторожно поставил поднос себе на колени и снял металлический колпак. Облачко пара коснулось его лица, и он вдохнул его, как будто это были духи. На тарелке лежал кусок жареного мяса, вокруг которого были разбросаны несколько ломтиков вареного картофеля и моркови, как бы случайно. Залка взяла нож и вилку с подноса и отрезала кусочек мяса. Под поверхностью он был почти сырым. "Меня здесь кормят", - сказал он им. "Красное мясо каждый день. Я должен каким-то образом вернуть в себя кровь ".


Следователи повернулись, чтобы уйти.


"Знаешь, Т-34 нас не спасет", - сказал Залка.


Оба мужчины обернулись.


"Так вот в чем дело, не так ли?" - спросил Залка, продолжая жевать. "Нагорский убедил вас всех, что Т-34 - это чудо-оружие. Что он практически выиграет войну сам по себе. Но этого не произойдет, джентльмены. Т-34 убьет сотни. Тысячи. Десятки тысяч. Чего Нагорски или любой из тех безумных ученых, которые у него работают, не признает, так это того, что это всего лишь машина. Его уязвимости будут обнаружены. Будут построены более совершенные машины. И люди, которые использовали его для убийства, сами, в конце концов, будут убиты. Но вам не следует беспокоиться, детективы." Он занялся отпиливанием очередного куска мяса.


"С таким прогнозом, - пробормотал Киров, - почему бы нам не беспокоиться?"


"Потому что единственные люди, которые могут уничтожить русский народ", - Залка сделал паузу, чтобы отправить в рот еще один кусок мяса, - "это русский народ".


"Возможно, ты прав", - сказал Пеккала. "К сожалению, мы эксперты в этом".


ПЕККАЛА ГЛУБОКО ВДОХНУЛ, КОГДА ОНИ ВЫШЛИ Из ЗДАНИЯ, пытаясь очистить легкие от кислого запаха бани.


"Я думал, мы его поймали", - заметил Киров.


Пеккала кивнул. "Я тоже так думал, пока не увидел этот бандаж для ног".


"Задние рычаги подвески", - проворчал Киров. "Концентрические двойные спиральные пружины. Ведущие тележки. Для меня все это звучит как бессмыслица ".


"Для Залки это поэзия, " ответил Пеккала, " точно так же, как для тебя блинчики с икрой - поэзия".


Киров резко остановился. "Ты только что напомнил мне кое о чем".


"Еда?"


"Да, на самом деле. В тот день, когда я зашел в тот ресторан, чтобы вызвать Нагорски на допрос, он ел блины с икрой."


"Что ж, это очень помогло, Киров. Возможно, в него выстрелил блин ".


"Что я помнил, - настаивал Киров, - так это пистолет".


Теперь Пеккала остановился. "Пистолет?"


"У Нагорски был пистолет. Он отдал его Максимову на хранение перед тем, как покинуть ресторан." Киров пожал плечами. "Это может ничего не значить".


"Если только Нагорский не был застрелен из его собственного оружия. В таком случае это может означать все." Он хлопнул Кирова по руке. "Пора нам нанести визит Максимову".


ДОМ МАКСИМОВА НАХОДИЛСЯ В деревне МЫТИЩИ, к северо-востоку от города. Они нашли его в гараже через дорогу от пансиона, где он жил один в комнате на верхнем этаже. Смотритель здания, худой, как скелет, сердитый на вид мужчина в синем комбинезоне, нацелил палец-стилет на гараж. Затем он протянул руку и сказал, "На чай". На чай.


Пеккала уронил монету ему на ладонь.


Смотритель зажал монету в кулаке и улыбнулся. У таких людей была репутация самых увлеченных информаторов в городе. Ходила шутка, что в Сибирь отправили больше людей за то, что они не дали чаевых смотрителям в свои дни рождения, чем когда-либо отправлялось за преступления против государства.


"Максимов здесь", - сказал менеджер гаража, широколицый мужчина с густыми черными волосами и усами, ставшими желтовато-седыми. "По крайней мере, половина из него такая".


"Что вы имеете в виду?" - спросил Киров.


"Все, что мы когда-либо видели от него, это его ноги. Остальное от него всегда под капотом его машины. Всякий раз, когда он не на работе, вы найдете его за работой над этой машиной ".


Двое детективов прошли через гараж, пол которого был грязно-черным от многолетнего разлитого моторного масла, впитавшегося в бетон, и вышли на кладбище старых деталей двигателя, остовов разобранных автомобилей, треснувших шин, на которых ездили наголо, и похожих на кобр кожухов трансмиссий, вырванных из моторных отсеков.


В дальнем конце, как и сказал менеджер, стояла половина Максимова. Он был обнажен по пояс и склонился над двигателем машины Нагорски. Капюшон изогнулся над ним, как челюсти огромного животного, и Пеккале вспомнились истории, которые он слышал о крокодилах, которые открывали пасть, чтобы позволить маленьким птичкам почистить зубы.


"Максимов", - сказал Пеккала.


При упоминании его имени Максимов резко обернулся. Он прищурился от яркого света, но прошло мгновение, прежде чем он узнал Пеккалу. "Инспектор", - сказал он. "Что привело тебя сюда?"


"Я думал о том, что ты сказал мне на днях".


"Мне кажется, я много чего сказал", - ответил Максимов, вытирая промасленной тряпкой шланги топливного реле, которые изгибались, как дуги крыльев чайки, из серой стали головки блока цилиндров.


"Одна вещь, в частности, засела у меня в голове. Вы сказали, что не смогли защитить Нагорски в день его убийства, но мне интересно, мог ли он защитить себя. Разве это не правда, что Нагорски никогда никуда не ходил без оружия?"


"И где ты это услышал, Пеккала?" Максимов провел тряпкой под ногтями, выковыривая грязь.


"От профессора Залки".


"Залка! Этот нарушитель спокойствия? Где ты откопал этого ублюдка?"


"У Нагорски был пистолет или нет?" - спросил Пеккала. В его голосе появилась холодность.


"Да, у него был пистолет", - признал Максимов. "Какая-то немецкая штука под названием PPK".


"Это оружие какого калибра?" - спросил Пеккала.


"Это калибр 7,62", - ответил Максимов.


Киров наклонился к Пеккале и прошептал: "Патрон, который мы нашли в яме, был 7,62".


"Что все это значит?" - спросил Максимов.


"В тот день, когда я вызвал Нагорского на допрос, " сказал Киров, - он передал вам пистолет, прежде чем покинуть ресторан. Это был тот ППК, о котором ты только что упоминал?"


"Это верно. Он отдал его мне на хранение. Он боялся, что его конфискуют, если вы посадите его под арест."


"Где сейчас этот пистолет?"


Максимов рассмеялся и повернулся лицом к своему следователю. "Позволь мне спросить тебя вот о чем. В тот день в ресторане ты видел, что он ел?"


"Да", - ответил Киров. "Какое это имеет отношение к чему-либо?"


"И ты видел, что я ел?"


"Салат, я думаю. Небольшой салат."


"Точно!" Голос Максимова поднялся до крика. "Дважды в неделю Нагорский ходил обедать к Чичерину, и мне приходилось сидеть там с ним, потому что никто другой не захотел бы, даже его жена, а он не любил есть в одиночестве. Но он и не подумал бы угостить меня обедом. Мне пришлось заплатить за это самому, и, конечно, я не могу позволить себе цены Чичерина. Стоимость одного этого салата больше, чем я трачу на всю свою еду в среднем за день. И в половине случаев Нагорски даже не платил за то, что ел. Теперь ты думаешь, что такой человек, как этот, отдал бы такую дорогую вещь, как импортированный немецкий пистолет, и не попросил бы его вернуть при первой же возможности, которая у него появилась?"


"Отвечай на вопрос", - сказал Пеккала. "Вы вернули ему пистолет Нагорски или нет?"


"После того, как вы закончили допрашивать Нагорского, он позвонил и приказал мне встретиться с ним за пределами Лубянки. И первые слова, которые он произнес, когда сел в машину, были: "Верни мне мой пистолет". И это именно то, что я сделал ". Максимов сердито бросил грязную тряпку на двигатель. "Я знаю, о чем вы меня спрашиваете, инспектор. Я знаю, к чему ведут ваши вопросы. Возможно, это моя вина, что Нагорски мертв, потому что меня не было рядом, чтобы помочь ему, когда он нуждался во мне. Если вы хотите арестовать меня за это, валяйте. Но есть кое-что, чего вы двое, кажется, не понимаете, а это то, что моя ответственность была не только перед полковником Нагорски. Это было также для его жены и Константина. Я пытался быть отцом для этого мальчика, когда его родного отца нигде не было видно, и не важно, как плохо полковник обращался со мной, я бы никогда не сделал ничего, что могло бы навредить ему, из-за того, что это сделало бы с остальными членами его семьи ".


"Хорошо, Максимов", - сказал Пеккала. "Давайте предположим, что вы вернули ему пистолет. Прав ли был Залка, когда сказал, что Нагорски никуда не ходил без него?"


"Насколько я знаю, это правда", - ответил Максимов. "Почему ты спрашиваешь меня об этом?"


"Пистолета не было на теле Нагорски, когда мы нашли его".


"Возможно, это выпало у него из кармана. Вероятно, он все еще лежит в грязи ".


"Яму обыскали", - сказал Киров. "Никакого оружия найдено не было".


"Разве ты не видишь?" Максимов протянул руку, зацепился пальцами за край капота автомобиля и с грохотом опустил его. "Это все заслуга Залки! Он просто пытается расшевелить ситуацию. Даже несмотря на то, что полковник мертв, Залка все еще завидует этому человеку."


"Была еще одна вещь, которую он рассказал нам, Максимов. Он сказал, что ты когда-то был наемным убийцей царя."


"Залка может убираться к черту", - прорычал Максимов.


"Это правда?"


"Что, если это так?" он сорвался. "Мы все совершали вещи, которые не прочь забыть".


"И Нагорски знал об этом, когда нанимал тебя в качестве своего телохранителя?"


"Конечно, он это сделал", - сказал Максимов. "Это причина, по которой он нанял меня. Если вы хотите помешать человеку убить вас, лучшее, что можно сделать, это найти собственного убийцу ".


"И у вас нет никаких идей, где сейчас может быть пистолет Нагорски?" - спросил Пеккала.


Максимов схватил свою рубашку, которая лежала поверх пустой бочки из-под топлива. Он натянул его через голову. Его большие руки боролись с маленькими перламутровыми пуговицами. "Понятия не имею, инспектор. Если только он не в кармане человека, который убил Нагорски, вы, вероятно, найдете его в его доме ".


"Хорошо", - сказал Пеккала. "Я обыщу резиденцию Нагорски позже сегодня. Пока этот пистолет не обнаружится, Максимов, ты последний, кто, как известно, имел его при себе. Ты понимаешь, что это значит?"


"Да", - ответил телохранитель. "Это значит, что если вы не найдете этот пистолет, я, вероятно, в конечном итоге возьму на себя вину за убийство, которого я не совершал". Он повернулся к Кирову. "Это должно сделать вас счастливым, майор. Вы искали повод арестовать меня с того самого дня, как был убит Нагорски. Так почему бы тебе просто не продолжить?" Он вытянул руки, ладони расположены рядом, ладонями вверх, готовый к надеванию наручников. "Что бы ни случилось, или не случилось, ты исказишь правду, чтобы соответствовать своей версии событий".


Киров шагнул к нему, покраснев от гнева. "Ты понимаешь, что я могу арестовать тебя за то, что ты только что сказал?"


"Что доказывает мою точку зрения!" - крикнул Максимов.


"Хватит!" - рявкнул Пеккала. "Вы оба! Просто оставайся там, где мы сможем тебя найти, Максимов ".


ПЕККАЛА САМ ОТПРАВИЛСЯ В ДОМ НАГОРСКИ. ТОТ ЖЕ охранник впустил его у входных ворот объекта.


Прежде чем свернуть на дорогу, которая вела к даче Нагорски, Пеккала остановил свою машину у главного здания учреждения. Внутри он обнаружил Горенко, сидящего на изрешеченной пулями бочке из-под масла и листающего журнал. Ученый был без обуви, и его босые ноги покоились в песке, который высыпался из бочки.


Увидев Пеккалу, Горенко поднял глаза и улыбнулся. "Здравствуйте, инспектор!"


"Сегодня нет работы?" - спросил Пеккала.


"Работа сделана!" - ответил Горенко. "Всего два часа назад прибыл человек, чтобы перевезти наш опытный образец Т-34 на завод в Сталинграде".


"Я не знал, что прототип был готов".


"Это достаточно близко. Все так, как я и сказал, инспектор. Есть разница между превосходством и безукоризненностью. Всегда будет чем заняться, но Москва, очевидно, почувствовала, что пришло время начать массовое производство ".


"Как Ушинский воспринял это?"


"Он еще не пришел. Будучи перфекционистом, которым он является, я сомневаюсь, что он будет очень доволен. Если он снова начнет нести чушь, я отправлю его прямо к вам, инспектор, и вы сможете с ним разобраться."


"Я посмотрю, что я могу сделать", - сказал Пеккала. "Тем временем, профессор, причина, по которой я здесь, заключается в том, что я пытаюсь выяснить об оружии, принадлежащем полковнику Нагорски. Это был маленький пистолет немецкого производства. Очевидно, он все время носил его с собой ".


"Я знаю это", - сказал Горенко. "У него не было кобуры для этой штуки, поэтому он обычно держал пистолет в кармане своей туники, гремя запасной мелочью".


"Ты знаешь, откуда это взялось? Где он это взял?"


"Да", - ответил Горенко. "Это был подарок немецкого генерала по имени Гудериан. Гудериан был офицером-танкистом во время войны. Он написал книгу о танковой войне. Нагорски обычно держал его у своей кровати. Они встретились, когда немецкая армия демонстрировала бронетехнику в 36-м году. На просмотр были приглашены высокопоставленные лица со всего мира. Нагорски был очень впечатлен. Он встретил Гудериана, когда тот был там. Очевидно, у них двоих было много общего. Прежде чем Нагорский вернулся домой, Гудериан подарил ему этот пистолет. Нагорски всегда говорил, что надеется, что нам никогда не придется с ними сражаться ".


"Спасибо вам, профессор". Пеккала подошел к двери. Затем он повернулся обратно к Горенко. "Что ты теперь будешь делать?" - спросил он.


Горенко грустно улыбнулся ему. "Я не знаю", - сказал он. "Я полагаю, вот на что это похоже, когда у тебя есть дети, и они вырастают и уходят из дома. Тебе просто нужно привыкнуть к тишине".


Несколько минут спустя Пеккала подъехал к дому Нагорски.


Миссис Нагорски сидела на крыльце. На ней была короткая коричневая вельветовая куртка с таким же мандариновым воротником, как у русской солдатской гимнастерки, и выцветшие синие парусиновые брюки, какие носят фабричные рабочие. Ее волосы были покрыты белым платком, украшенным по краям красными и синими цветами.


Она выглядела так, как будто ожидала увидеть кого-то другого.


Пеккала вышел из машины и кивнул в знак приветствия. "Извините, что беспокою вас, миссис Нагорски".


"Я думал, вы стражники, пришли, чтобы вышвырнуть меня из моего дома".


"Зачем им это делать?"


"Вопрос, инспектор, в том, почему они этого не сделали, теперь, когда моего мужа больше нет?"


"Ну, я пришел не для того, чтобы вышвырнуть тебя", - сказал он, пытаясь успокоить ее.


"Тогда что привело тебя сюда?" - спросила она. "Ты принес мне какие-нибудь ответы?"


"Нет", - ответил Пеккала, "пока я только задал вопросы".


"Что ж", - сказала она, поднимаясь на ноги, "тебе лучше зайти внутрь и спросить их, не так ли?"


Как только они оказались внутри дачи, она предложила ему сесть в одно из двух кресел, которые стояли лицом к камину. Под железной решеткой была зажата связка веток, завернутая в газету, а на почерневших железных прутьях решетки стояла аккуратная пирамида из поленьев.


"Ты можешь зажечь это", - сказала она и протянула ему коробку спичек. "Я принесу нам что-нибудь поесть".


Чиркая спичкой и поднося ее к краям газеты, Пеккала наблюдал, как распространяется голубое свечение и печатные слова растворяются в темноте.


На очаг она поставила тарелку с ломтиками хлеба, разложенными веером, как колода карт. Рядом с ним она поставила маленькую жестяную миску, в которую были насыпаны хлопья морской соли, похожие на чешую крошечной рыбы. Затем она села на стул рядом с ним.


"Ну, инспектор, " сказала она, " вы узнали что-нибудь с момента нашего последнего разговора?"


Ее прямота не удивила его, и в этот момент Пеккала был благодарен за это. Он наклонился и взял кусок хлеба. Он окунул его уголок в хлопья соли и откусил кусочек. "Я полагаю, что ваш муж был убит из его собственного пистолета".


"Та штука, которую он носил в кармане?"


"Да", - ответил он с набитым ртом, "и мне интересно, знаете ли вы, где это находится".


Она покачала головой. "Он обычно ставил его на прикроватный столик ночью. Это было его самое ценное владение. Сейчас его там нет. Должно быть, она была у него с собой, когда он умер."


"Больше нигде этого быть не может?"


"Мой муж был точен в своих привычках, инспектор. Пистолет был либо у него в кармане, либо на том столе. Ему не нравилось не знать, где что находится."


"У вашего мужа были запланированы какие-либо встречи в день, когда он был убит?"


"Я не знаю. Он бы не сказал мне, если бы знал, если только это не означало, что он вернется домой поздно, а он ничего не сказал об этом ".


"Значит, он не говорил с тобой о своей работе".


Она махнула рукой в сторону чертежей Т-34, расклеенных по стенам. "Это было сочетание того, что он не хотел говорить, а я не хотел слушать".


"Когда он уходил отсюда в тот день, он был один?" - спросил Пеккала.


"Да".


"Максимов его не возил?"


"Мой муж обычно ходил на объект пешком. Начало было солнечным, поэтому он отправился пешком. Это всего лишь двадцатиминутная прогулка и единственное упражнение, которое он когда-либо делал."


"Было ли что-нибудь необычное в тот день?"


"Нет. У нас был спор, но в этом нет ничего необычного ".


"Из-за чего это был, этот спор?"


"Это был день рождения Константина. Спор начался, когда я сказала своему мужу, что ему не следовало проводить весь день на работе, когда он должен был остаться дома со своим сыном в его день рождения. Как только мы начали кричать друг на друга, Константин встал и вышел из дома ".


"И куда пошел ваш сын?"


"Рыбалка. Это место, куда он обычно ходит, чтобы сбежать от нас. Теперь он достаточно взрослый, чтобы ему не нужно было говорить нам, куда он направляется. Я не волновался, и позже я увидел его на его лодке. Вот где он был, когда вы прибыли с Максимовым."


"Я предполагаю, что он не может пойти в лес из-за ловушек".


"Здесь нет ловушек, только в лесу, окружающем объект. Он в полной безопасности по всему дому ".


"Константин когда-нибудь сопровождал своего отца на объект?"


"Нет", - ответила она. "Это была одна из немногих вещей, по которым мы с мужем пришли к согласию. Мы не хотели, чтобы он играл там, где создавалось оружие, стреляли из пушек и так далее ".


"Этот твой спор по поводу дня рождения. Как это разрешилось само собой?"


"Разрешить?" Она рассмеялась. "Инспектор, вы слишком оптимистичны. Наши споры так и не были разрешены. Они просто закончились, когда один из нас больше не мог этого выносить и встал, чтобы выйти из комнаты. В данном случае это был мой муж, после того, как я обвинила его в том, что он вообще забыл о дне рождения Константина ".


"Он отрицал это?"


"Нет. Как он мог? Даже Максимов прислал Константину открытку на день рождения. О чем это говорит вам, инспектор, когда телохранитель лучше заботится о молодом человеке, чем его собственный отец?"


"Это было единственное, о чем вы спорили?"


"Единственное, что есть перед Константином".


"Ты имеешь в виду, что было что-то еще?"


"Правда в том, - сказала она со вздохом, - что мы с мужем расстались". Она посмотрела на него, затем снова отвела взгляд. "Видишь ли, у меня был роман".


"Ах", - тихо сказал он. "И ваш муж узнал об этом".


Она кивнула.


"Как долго продолжался этот роман?"


"На некоторое время", - ответила она. "Больше года".


"И как ваш муж узнал об этом?"


Она пожала плечами. "Я не знаю. Он отказался рассказать мне. К тому времени это действительно не имело значения ".


"С кем у тебя был роман?" - спросил Пеккала.


"Это абсолютно необходимо, инспектор?"


"Да, миссис Нагорски, боюсь, что это так".


"С человеком по имени Лев Залка".


"Залка!"


"Звучит так, как будто ты его знаешь".


"Я говорил с ним этим утром, " ответил Пеккала, " и он ничего не сказал мне об измене".


"Вы бы упомянули об этом, инспектор, если бы могли избежать этой темы?"


"Так вот почему он прекратил работу над проектом?"


"Да. Были и другие причины, мелочи, которые можно было бы исправить, но это был конец всему, что было между ними. После этого мой муж даже не разрешал упоминать имя Залки в учреждении. Другие техники так и не узнали, что произошло. Они просто подумали, что это расхождение во мнениях о чем-то, связанном с проектом ".


"А что насчет Константина? Знал ли он об этом?"


"Нет", - ответила она. "Я умоляла своего мужа не упоминать об этом, пока проект не будет завершен. Затем мы возвращались в город и находили другие места для жизни. Константин собирался поступать в Московский технический институт, чтобы изучать инженерное дело. Он жил бы там в общежитии, и он мог бы приходить и видеть меня или своего отца, когда захочет ".


"И ваш муж согласился?"


"Он не сказал мне, что не согласен, " ответила она, " и это было именно то, на что я надеялась, учитывая обстоятельства".


"Этим утром, " сказал Пеккала, " мы с моим помощником исключили Залку из числа подозреваемых, но после того, что вы мне рассказали, я больше не уверен, что и думать".


"Вы спрашиваете меня, думаю ли я, что Лев убил моего мужа?"


"Или, возможно, что он это заказал?"


"Если бы вы знали Льва Залку, вы бы никогда так не подумали".


"Почему бы и нет?"


"Потому что Лев никогда не ненавидел моего мужа. Человек, которого Лев ненавидит, - это он сам. С первого дня, когда мы начали встречаться, я знал, что это разрушает его изнутри ".


"И все же ты говоришь, что это продолжалось больше года".


"Потому что он любил меня, инспектор Пеккала. И, чего бы это ни стоило, я тоже любила его. Часть меня все еще любит. Я никогда не был достаточно силен, чтобы закончить отношения со Львом. Это была моя большая слабость, и она была также и у Лева. Я испытала почти облегчение, когда мой муж узнал. И то, что Лев делает с собой сейчас, те медицинские эксперименты, которым он подвергается, он делает из чувства вины. Он скажет вам, что это для того, чтобы он мог продолжать свои исследования, но человек просто истекает кровью до смерти ".


"Ты все еще поддерживаешь с ним контакт?"


"Нет", - сказала она. "Мы никогда не смогли бы вернуться к тому, чтобы быть просто знакомыми".


Послышался звук открывающейся двери в задней части дачи. Мгновение спустя он снова закрылся.


Пеккала обернулся.


Константин стоял на кухне. В руке он держал железное кольцо, на которое через жабры были насажены три форели.


"Моя дорогая, " сказала миссис Нагорски, " здесь инспектор Пеккала".


"Я бы хотел, чтобы вы оставили нас в покое, инспектор", - ответил Константин, выкладывая рыбу на кухонный стол.


"Я как раз собирался", - сказал Пеккала, поднимаясь на ноги.


"Инспектор ищет пистолет вашего отца", - сказала миссис Нагорски.


"Твоя мать говорит, что он хранил его на прикроватном столике, " добавил Пеккала, " или в кармане своего пальто. Ты когда-нибудь видел пистолет где-нибудь еще?"


"Я почти никогда не видел этого пистолета", - ответил мальчик, "потому что я почти никогда не видел своего отца".


Пеккала повернулся к миссис Нагорски. "Я полагаюсь на вас в обыске дома. Если пистолет обнаружится, пожалуйста, немедленно дайте мне знать ".


Выйдя из дома, она пожала ему руку. "Я сожалею о том, как Константин разговаривал с тобой", - сказала она Пеккале. "Я тот, на кого он зол. Просто у него пока не нашлось времени признать это ".


БЫЛО УЖЕ ПОЗДНО, КОГДА ПЕККАЛА ВЕРНУЛСЯ В ОФИС. Он остановился, чтобы заправить "Эмку", что сбило его с пути, и механик в гараже убедил его заменить масло и жидкость в радиаторе. Затем он обнаружил, что радиатор нуждается в замене, и к этому времени прошла большая часть дня.


"Вероятно, нам следует также поменять указатель уровня топлива", - сказал механик. "Кажется, он прилипает".


"Сколько времени это займет?" - спросил Пеккала, уже на исходе своего терпения.


"Нам пришлось бы заказать деталь", - объяснил механик. "Тебе нужно было бы оставить его здесь на ночь, но в задней части есть раскладушка, которую мы держим ..."


"Нет!" - закричал Пеккала. "Просто верни меня на дорогу!"


Когда ремонт, наконец, был завершен, Пеккала вернулся в офис. Он был на полпути вверх по лестнице, когда встретил спускающегося Кирова.


"Вот ты где!" - сказал Киров.


"В чем дело?"


"Вам только что звонили из Кремля".


Пеккала почувствовал, как его сердце сжалось. "Ты знаешь, о чем это?"


"Они мне не сказали. Все, что они сказали, это доставить тебя туда как можно скорее. Товарищ Сталин ждет".


"Он ждет меня?" - пробормотал Пеккала. "Что ж, кое-что изменилось".


Вместе двое мужчин вернулись на улицу, где двигатель "Эмки" все еще был теплым.


"ВСЕ КОНЧЕНО!" КРИКНУЛ СТАЛИН.


Они шли по коридору к личному кабинету Сталина. Штабные офицеры и клерки в военной форме стояли в стороне, спиной к стене и смотрели прямо перед собой, как люди, замаскированные под статуи. Словно участвуя в этой сложной игре, Сталин игнорировал их существование.


"Что закончилось?" - спросил Пеккала.


"Дело!" Сталин ответил. "У нас есть человек, который убил Нагорски".


Из офисов по обе стороны доносились звуки пишущих машинок, шелест открывающихся и закрывающихся металлических картотечных шкафов и бормотание неразборчивых голосов.


"Ты делаешь?" Пеккала не смог скрыть своего удивления. "Кто он?"


"Я пока не знаю. Я не получил окончательный отчет. Все, что я могу вам сказать, это то, что у нас под стражей человек, и что он признался в убийстве Нагорски, а также в попытке продать информацию о проекте "Константин" немцам ".


Когда они подошли к двери в комнату ожидания, два охранника, каждый из которых был вооружен автоматом, щелкнули каблуками. Один из охранников легким движением руки открыл дверь, так что Сталин прошел в свой кабинет, даже не сбавив шага.


Трое служащих, включая Поскребышева, резко поднялись со своих стульев, когда вошел Сталин. Поскребышев двинулся к двери кабинета, пытаясь открыть ее для Сталина.


"Уйди с дороги", - рявкнул Сталин.


Не меняя выражения лица, Поскребышев остановился на полпути, повернулся и вернулся к своему столу.


Войдя в кабинет, Сталин закрыл дверь и расплылся в улыбке. "Я должен сказать, Пеккала, я получаю некоторое удовольствие от того факта, что это было единственное дело, которое ты не смог раскрыть".


"Как ты поймал этого человека?" - спросил Пеккала.


"Его привела та женщина, тот майор НКВД, который, как вы думали, мог оказаться полезным".


"Лысенкова?"


"Это она. Ей позвонил кто-то с объекта Нагорски, кто смог идентифицировать убийцу."


"Я ничего не знал об этом", - сказал Пеккала. "Мы договорились, что майор Лысенкова будет держать меня в курсе".


Сталин издал неопределенный возглас удивления. "Сейчас все это не имеет значения, Пеккала. Важно то, что у нас есть человек, который это сделал ".


"Что насчет Белой Гильдии и тех агентов, которые были убиты?"


"Похоже, что это может быть отдельным вопросом", - ответил Сталин.


"Могу я поговорить с этим человеком?" - спросил Пеккала.


Сталин пожал плечами. "Конечно. Я не знаю, в какой он форме, но предполагаю, что он все еще может говорить ".


"Где его держат?"


"На Лубянке, в одной из камер одиночного заключения. Приди." Сталин положил руку на плечо Пеккалы и повел его к высоким окнам, из которых открывался вид на пустой плац внизу. Сталин остановился в нескольких шагах от самого окна. Он никогда не рисковал быть замеченным кем-то снаружи. "В течение нескольких месяцев, " сказал он, " вы увидите танки Т-34, припаркованные там из конца в конец, и это произойдет не минутой раньше. Германия сейчас открыто готовится к войне. Я делаю все, что в моих силах, чтобы выиграть нам время. Вчера я остановил все патрули вдоль польской границы на случай случайных вторжений на их территорию. Любое наше движение за пределы наших собственных национальных границ будет истолковано Германией как акт агрессии, и Гитлер ищет любой предлог, чтобы начать военные действия. Эти меры не могут предотвратить то, что неизбежно. Они могут только отсрочить это, надеюсь, достаточно надолго, чтобы Т-34 подождали, когда наши враги решат атаковать ".


Пеккала оставил Сталина смотреть в окно на воображаемую процессию бронетехники.


Внизу, на улице, Киров расхаживал взад-вперед рядом с "Эмкой".


Пеккала выбежал из здания. "Доставьте нас на Лубянку как можно быстрее".


Через НЕСКОЛЬКО МИНУТ "ЭМКА" С РЕВОМ ЗАВЕРНУЛА За УГОЛ площади Дзержинского и въехала в главный двор тюрьмы на Лубянке. Несмотря на то, что снег не шел неделями, кучи грязного снега, оставшиеся с зимы, все еще были забиты в углы, куда не доходил солнечный свет. С трех сторон двора стены поднимались на несколько этажей в высоту. Окна тянулись вдоль первого этажа, но над ними были ряды странных металлических листов, каждый из которых был закреплен железными штырями на расстоянии ширины ладони от стены, скрывая то, что находилось за ними.


Охранник сопроводил их внутрь тюрьмы. На нем было громоздкое пальто из некачественной шерсти, окрашенной в пурпурно-коричневый цвет неправильной формы, и громоздкая шапка с меховой подкладкой, известная как ушанка . Пеккала и Киров зарегистрировались на стойке регистрации. Они нацарапали свои имена в огромной книге, содержащей тысячи страниц. В книге была стальная пластина, закрывающая все, кроме места, где они могли написать свои имена.


Мужчина за столом поднял телефонную трубку. "Пеккала здесь", - сказал он.


Теперь другой охранник сменил первого. Он повел их по ряду длинных, без окон, тускло освещенных коридоров. Сотни серых металлических дверей выстроились вдоль пути. Все были закрыты. Здесь воняло аммиаком, потом и сыростью старого камня. Полы были покрыты коричневым промышленным ковровым покрытием. Охранник даже носил ботинки на войлочной подошве, как будто звук сам по себе был преступлением. За исключением топота их ног по ковру, в помещении было абсолютно тихо. Независимо от того, сколько раз Пеккала приходил сюда, тишина всегда нервировала его.


Охранник остановился у одной из камер, постучал костяшками пальцев в дверь и открыл ее, не дожидаясь ответа. Он мотнул головой, показывая, что они могут войти внутрь.


Пеккала и Киров вошли в комнату с высоким потолком, примерно три шага в длину и четыре шага в ширину. Стены были выкрашены в коричневый цвет по грудь. Выше этого все было белым. Свет в комнате исходил от единственной лампочки, вмонтированной в стену над дверью и закрытой проволочной сеткой.


В центре комнаты стоял стол, на котором лежала куча старого тряпья.


Между Пеккалой и этим столом, спиной к ним, стояла майор Лысенкова. На ней была парадная форма НКВД - оливкового цвета туника с начищенными медными пуговицами и темно-синие брюки в пурпурно-красную полоску сбоку, заправленные в черные сапоги до колен.


"Я говорила тебе, чтобы меня не беспокоили!" - крикнула она, оборачиваясь. Только тогда она поняла, кто вошел в комнату. "Pekkala!" Ее глаза расширились от удивления. "Я не ожидал тебя".


"Очевидно". Пеккала взглянул на фигуру, съежившуюся в углу камеры. Это был мужчина, одетый в тонкую бежевую хлопчатобумажную пижаму, выдаваемую всем заключенным на Лубянке. Колени мужчины были подтянуты к груди, а голова лежала на коленях. Одна из его рук безвольно свисала вдоль тела. Плечо было вывихнуто. Другая рука была обернута вокруг его голеней, как будто он пытался стать как можно меньше. Теперь, при звуке голоса Пеккалы, мужчина поднял голову.


Одна сторона его лица была настолько покрыта синяками, что сначала Пеккала не мог его опознать.


"Инспектор", - прохрипел мужчина.


Теперь Пеккала узнал голос. "Ушинский!" Он уставился на обломки ученого.


Майор Лысенкова взяла со стола лист бумаги. "Вот его полное признание в совершении преступления убийства и в намерении продать секреты врагу. Он подписал его. Вопрос закрыт ".


"Майор", - сказал Пеккала, - "мы договорились, что вы не будете предпринимать никаких действий, не поставив меня в известность".


"Не смотрите так удивленно, инспектор", - ответила она. "Я говорил тебе, что узнал, что нужно, чтобы выжить. Я увидел шанс выпутаться из этой передряги и воспользовался им. Какое бы соглашение у нас с тобой ни было, оно отменено. Товарищу Сталину все равно, кто раскрыл это дело, главное, чтобы оно было раскрыто. Единственные люди, которым не все равно, это ты, - она взглянула на Кирова, - и твой помощник.


Киров не ответил. Он стоял у стены, недоверчиво глядя на Лысенкову.


"Поскольку дело официально закрыто, " сказал Пеккала Лысенковой, - вы не будете возражать, если я перекинусь несколькими словами с заключенным".


Она взглянула на мужчину в углу. "Я полагаю, что нет".


Наконец Киров заговорил. "Я не могу поверить, что ты сделал это", - сказал он.


Лысенкова пронзила его пристальным взглядом. "Я знаю, что ты не можешь", - сказала она. Затем она прошла мимо него и вышла в коридор. "Уделяйте столько времени, сколько вам нужно, инспекторы", - сказала она им, прежде чем закрыть за собой дверь.


В камере никто не говорил и не двигался.


Наконец Ушинский нарушил молчание. "Это был Горенко", - хрипло прошептал он. "Он позвонил ей. Он сказал, что я планирую передать чертежи Т-34 немцам ".


Пеккала присел на корточки перед раненым человеком. "А ты был таким?"


"Конечно, нет! Когда я пришел на работу и узнал, что прототип забрали, я взорвался. Я сказал Горенко, что он еще не готов. Эти танки могли бы выглядеть нормально. Они будут бежать. Пушки будут стрелять. Они будут работать адекватно в контролируемых условиях, подобных тем, которые у нас на объекте. Но как только вы опробуете эти машины в реальном мире, пройдет совсем немного времени, и вы столкнетесь с серьезными неисправностями в двигателе и системах подвески. Вы должны связаться с фабрикой, инспектор. Скажите им, что они не могут начать производство. Не хватает слишком многих частей головоломки!"


"Что сказал Горенко, когда вы рассказали ему об этом?" - спросил Пеккала.


"Он сказал, что это было достаточно хорошо. Это то, что он всегда говорит! Затем я сказал ему, что мы могли бы также передать дизайн чертовым немцам, поскольку они не остановятся, пока не сделают это правильно. Следующее, что я помню, я был арестован НКВД ".


"А что насчет Нагорски?" - спросил Киров. "Вы имели какое-либо отношение к его смерти?"


Заключенный покачал головой. "Я бы никогда не сделал ничего, что могло бы причинить ему боль".


"В этом признании говорится, что ты это сделал", - напомнил ему Киров.


"Да, - сказал Ушинский, - и я подписал его сразу после того, как они вывихнули мне руку".


"Ты член Белой Гильдии?" - спросил Пеккала.


"Нет! Я никогда даже не слышал о них раньше. Что теперь со мной будет, инспектор? Майор говорит, что меня отправляют в особое место в Сибири, в лагерь под названием Мамлин-3."


При упоминании этого места Пеккале пришлось заставить себя дышать. Внезапно он повернулся к Кирову. "Покинь комнату", - сказал он. "Иди к машине. Не жди меня. Я присоединюсь к тебе в офисе позже ".


Киров наблюдал за ним в замешательстве. "Почему?" он спросил.


"Пожалуйста", - настаивал Пеккала.


"Ты собираешься попытаться вытащить его отсюда?" Киров медленно поднял руки, открытыми ладонями к Пеккале, как бы защищаясь от того, что надвигалось. "О, нет, инспектор. Ты не можешь-"


"Ты должен уйти сейчас, Киров".


"Но ты не должен!" - пробормотал Киров. "Это совершенно неправильно".


Ушинский, казалось, больше не осознавал их присутствия. Его единственная здоровая рука слабо блуждала по телу, как будто каким-то чудом прикосновения он надеялся исцелить себя.


"Этот человек невиновен", - сказал Пеккала своему помощнику. "Ты знаешь это так же хорошо, как и я".


"Но уже слишком поздно", - запротестовал Киров, поднимая признание со стола. "Он подписал!"


"Ты бы тоже подписал, если бы они сделали то же самое с тобой".


"Инспектор, пожалуйста. Это больше не наша проблема ".


"Я знаю, куда они его отправляют", - ответил Пеккала. "Я знаю, что там происходит".


"Вы не можете вытащить его отсюда", - взмолился Киров. "Даже Теневой проход не позволит тебе сделать это".


"Уходи сейчас", - сказал Пеккала. "Возвращайся в офис. Когда доберешься туда, позвони майору Лысенковой. Передай это через главный коммутатор."


"Зачем мне с ней разговаривать?" - спросил Киров.


"Ты бы не стал", - ответил Пеккала. "Но вам нужно, чтобы оператор коммутатора записал время, в которое вы звонили. Таким образом, это покажет, что вы не были на Лубянке. Просто найди какой-нибудь предлог, поговори с ней минутку, затем повесь трубку и жди, когда я вернусь ".


"Ты действительно собираешься пройти через это?"


"Я не буду стоять в стороне и позволю отправить невиновного человека в Мамлин-3. Теперь, Киров, друг мой, делай, как я тебе говорю, и уходи ".


Не говоря больше ни слова, молодой человек повернулся к двери.


"Спасибо тебе", - прошептал Пеккала.


Затем Киров внезапно развернулся, и на этот раз его "Токарев" был нацелен на Пеккалу.


"Что ты делаешь?" - спросил Пеккала.


"Ты поблагодаришь меня позже, " сказал Киров, " когда придешь в себя".


Пеккала спокойно смотрел в дуло пистолета. "Я вижу, на этот раз ты захватил с собой оружие. По крайней мере, я многому тебя научил ".


"Вы также научили меня, что закон есть закон", - сказал Киров. "Ты не можешь выбирать, чему подчиняться. Было время, когда мне казалось, что ты знаешь разницу между правильным и неправильным ".


"Чем старше я становлюсь, Киров, тем труднее становится отличить одно от другого".


Долгое время двое мужчин стояли там.


Ствол пистолета начал дрожать в руке Кирова. "Ты знаешь, что я не могу выстрелить в тебя", - прошептал он.


"Я знаю", - ответил Пеккала добрым голосом.


Киров опустил пистолет. Он неуклюже вернул пистолет в кобуру. Затем он покачал головой и вышел из комнаты.


Пеккала и Ушинский теперь были одни.


Из горла Ушинского эхом вырвался хриплый хрип.


Пеккале потребовалось мгновение, чтобы понять, что Ушинский смеется.


"Майор Киров прав, не так ли? Ты не сможешь вытащить меня отсюда ".


"Нет, Ушинский, я не могу".


"И то, что происходит в этом лагере, действительно ли так плохо, как ты говоришь?"


"Хуже, чем все, что ты можешь себе представить".


Слабый стон сорвался с его губ. "Пожалуйста, инспектор. Пожалуйста, не позволяй им увести меня туда ".


"Ты понимаешь, о чем мы говорим?" - спросил Пеккала.


"Я верю". Ушинский изо всех сил пытался встать, но он не мог справиться самостоятельно.


"Помоги мне подняться", - взмолился он.


Пеккала подхватил Ушинского под здоровую руку и поднял его на ноги.


Ученый прислонился спиной к стене, тяжело дыша. "Горенко думает, что я ненавижу его, но правда в том, что он мой единственный друг. Не рассказывай ему, что со мной случилось."


"Я не буду".


"Какой танк они захватили?" - спросил Ушинский.


"Я не знаю".


"Я всегда надеялся, что это будет номер 4".


"Профессор, у нас не так много времени".


Ушинский кивнул. "Я понимаю. До свидания, инспектор Пеккала".


"До свидания, профессор Ушинский". Пеккала сунул руку под куртку и вытащил "Уэбли" из кобуры.


В дальнем конце коридора дежурный охранник услышал выстрел. Звук был таким приглушенным, что сначала он спутал его с лязгом смотровой щели, двигающейся взад-вперед, когда охранник в соседнем коридоре осматривал другие камеры. Но затем, когда другой охранник высунул голову из-за угла и спросил: "Что это было?", он понял, что произошло.


Охранник подбежал к камере Ушинского, шлепая ногами по покрытому ковром полу, отодвинул засов и распахнул дверь. Первое, что он увидел, был кровавый ореол на стене.


Ушинский лежал в углу, одна нога подогнута под него, а другая вытянута на полу.


Пеккала стоял в центре комнаты. "Уэбли" все еще был у него в руке. Вокруг лампочки клубился оружейный дым, и в воздухе пахло горелым кордитом.


"Что, черт возьми, произошло?" - заорал охранник.


"Отведите меня к коменданту тюрьмы", - ответил Пеккала.


ПЯТЬ МИНУТ СПУСТЯ ПЕККАЛА СТОЯЛ В КАБИНЕТЕ мужчины с БЫЧЬЕЙ шеей и бритой головой по фамилии Мальцев. Он возглавлял Комендатуру, специальное подразделение в тюремной системе Лубянки, ответственное за приведение в исполнение смертных приговоров. За последние три года Мальцев собственноручно ликвидировал более тысячи человек. Теперь Мальцев сидел за своим столом. Он выглядел ошеломленным, как будто не смог бы встать, даже если бы захотел.


Позади Пеккалы стояли двое вооруженных охранников.


"Объяснись". Сжатые кулаки Мальцева лежали на рабочем столе, как две мясистые ручные гранаты. "И тебе лучше сделать это хорошо".


Пеккала достал свою идентификационную книжку НКВД. Он протянул его Мальцеву. "Прочти это", - тихо сказал он.


Мальцев открыл красную брошюру. Его взгляд немедленно остановился на разрешении на секретные операции. Мальцев поднял глаза на охранников. "Вы двое, " сказал он, " убирайтесь".


Охранники поспешно покинули комнату.


Мальцев вернул идентификационную книжку. "Я должен был знать, что у тебя будет Теневой пропуск", - сказал он. Он выглядел еще более раздраженным, чем за минуту до этого. "Я не могу тебя арестовать. Я даже не могу спросить тебя, почему ты это сделал, не так ли?"


"Нет", - ответил Пеккала.


Мальцев тяжело откинулся на спинку стула и переплел пальцы вместе. "Я полагаю, это не имеет значения. У нас есть его признание. Его документ о переводе в Мамлин уже был оформлен. Так или иначе, он недолго пробыл в этом мире."


Пятнадцать минут спустя, когда ворота Лубянки закрылись за ним, Пеккала оглядел улицу. "Эмка" исчезла. Киров выполнил его приказ. Теперь Пеккала отправился пешком в сторону офиса.


Но это было не то, чем он закончил.


В его сознании застыл образ Кирова, смотрящего на него через дуло пистолета. Киров поступил правильно. Он просто следовал правилам, и если бы он продолжал им следовать, то сейчас вернулся бы в офис, составляя обвинения против Пеккалы в профессиональном проступке.


Чем больше Пеккала думал об этом, тем громче он слышал слова Кропоткина, сказанные во время их последней встречи, - что настанет день, когда ему придется выбирать между тем, чего требует от него его работа, и тем, что позволит его совесть.


Возможно, наконец пришло время исчезнуть, сказал он себе, и внезапно это больше не казалось невозможным.


Он вспомнил то утро, когда стоял с царем на террасе Екатерининского дворца, наблюдая, как Илья ведет своих учеников на прогулку в Китайский театр через парк. "Если ты позволишь ей уйти, " сказал Царь, " ты никогда себе этого не простишь. И я, кстати, тоже не буду."


Царь говорил правду. Пеккала не простил себя. Мы расстались не по своей воле, подумал он. Нас разлучили обстоятельства, которые ни один из нас не вызвал и не хотел. Даже если она сейчас с кем-то другим, даже если у нее есть ребенок, какой порядок во Вселенной требует, чтобы я был удовлетворен проживанием своих дней в качестве призрака в ее сердце?


Пеккала свернул за угол и направился к кафе "Тильзит", до офисного здания которого оставалось всего два квартала. Он не знал, найдет ли он там Кропоткина, но когда он оказался в пределах видимости заведения, он увидел Кропоткина, стоящего на тротуаре рядом с треугольной двусторонней доской, на которой Бруно, владелец, написал меню дня. Кропоткин курил сигарету. Его лицо скрывала кепка с короткими полями, но Пеккала узнал его по тому, как он стоял - ноги слегка расставлены и твердо стоят на земле, одна рука заложена за спину. Позицию полицейского невозможно было спутать, независимо от того, покинул он ряды или нет.


Кропоткин заметил его и улыбнулся. "Я думал, увижу ли я тебя снова", - сказал он и щелчком выбросил сигарету на улицу.


В кафе двое мужчин нашли место подальше от переполненных скамеек, сев за маленький столик, спрятанный под лестницей на второй этаж. Здесь они знали, что их никто не подслушает.


Бруно приготовил борщ. Он разлил суп, похожий на потоки крови, в деревянные миски, в которых подавались все блюда.


"Я много думал о нашем последнем разговоре", - сказал Пеккала, зачерпывая ложкой суп рубинового цвета.


"Я надеюсь, вы простили меня за то, что я говорил так прямо", - ответил Кропоткин. "Это в моей природе, и я ничего не могу с этим поделать".


"Здесь нечего прощать. Вы упомянули о возможности исчезновения."


"Да. И я понимаю, что был неправ, предлагая это ".


Его слова поразили Пеккалу, как будто это были осколки стекла. Это было последнее, что он ожидал услышать от Кропоткина.


"Сейчас не время убегать", - продолжил Кропоткин. "Что хорошего мы можем сделать, если просто позволим себе исчезнуть?"


Пеккала не дал ответа. У него кружилась голова.


Кропоткин ел, пока говорил, прихлебывая суп с ложки. "По правде говоря, Пеккала, я надеялся, что мы сможем найти способ работать вместе, как мы это сделали тогда в Екатеринбурге".


Пеккале потребовалось мгновение, чтобы понять, что Кропоткин просит работу. Все эти разговоры об исчезновении были не более чем словами. Пеккала не винил Кропоткина. Вместо этого он винил себя за то, что поверил в это. В то время Кропоткин, возможно, имел в виду то, что говорил. Возможно, он даже прошел бы через это, но это было тогда, а сейчас он верил во что-то другое. Долгие дни поездок туда и обратно по этой стране сказались на нем, решил Пеккала. Он оглядывается на свои дни в полиции и желает, чтобы все стало так, как было раньше. Но мир, который он помнит, исчез навсегда. Возможно, его вообще никогда не существовало. Кроме того, сказал себе Пеккала, причина, по которой Кропоткин был уволен из полиции, помешает его когда-либо восстановить в должности, независимо от того, за сколько ниточек я пытался дергать. "Я не могу", - сказал Пеккала. "Мне жаль. Это невозможно ".


Когда Кропоткин услышал это, свет погас в его глазах. "Мне жаль это слышать". Он оглядел комнату. "Я вернусь через минуту, Пеккала. Я должен забрать кое-какой груз на другом конце города, и мне нужно выяснить, готов ли он к погрузке в мой грузовик."


"Конечно", - заверил его Пеккала. "Я буду здесь, когда ты вернешься".


Пока Пеккала ждал возвращения Кропоткина, ему казалось, что он пробуждается ото сна. Внезапно ему стало стыдно, глубоко стыдно, что он даже рассматривал возможность оставить свой пост и оставить Кирова отвечать за последствия. Он подумал об Илье, и когда ее лицо замерцало в его сознании, он испытал странную галлюцинацию.


Он стоял на платформе Императорского вокзала в Царском Селе. Илья был с ним. Зимний солнечный свет на оштукатуренной кирпичной кладке сиял, как мякоть абрикоса. Это был ее день рождения. Они направлялись в Петроград на ужин. Он повернулся, чтобы поговорить с ней, и внезапно она исчезла .


Затем Пеккала оказался у железных ворот - богато украшенного бронзового венка, прикрепленного к перилам, - сразу за Александровским дворцом. Это было место, которое он хорошо знал. Он часто встречал здесь Илью, после того, как она закончила свои занятия. Затем они вместе шли через территорию. В следующем году царица и ее дочери стояли у этих ворот и умоляли дворцовую охрану сохранять верность, когда солдаты Революционной гвардии наступали на Царское Село. Но это было еще впереди. Теперь Пеккала увидел Илью, идущую к нему, все еще держа в руках учебники, ее ноги хрустели по бледному ковру из гравия. Пеккала протянул руку, чтобы открыть ворота, и на этот раз исчез именно он .


Теперь он стоял в доках Петрограда, наблюдая, как царская яхта " Штандарт" причаливает к причалу. Матросы бросили свои швартовы, канаты, утяжеленные на концах огромными узлами в виде обезьяньего кулака. Десятки сигнальных флажков свисали с фалов, настолько безвкусных, что вместе они выглядели как белье придворных шутов, вывешенное сушиться. Илья снова была с ним, ветерок развевал ее белое летнее платье до колен. Он был одет в свое обычное тяжелое черное пальто под предлогом того, что до него дошли какие-то слухи о приближении холодного фронта. Правда заключалась в том, что он надел пальто, потому что даже в такую погоду он не чувствовал себя комфортно ни в чем другом. Их пригласили на борт на ужин, впервые Романовы пригласили их как супружескую пару. Илья был очень счастлив. Пеккала чувствовал себя неловко. Он не любил званые ужины, особенно в тесноте лодки, даже если это была Королевская яхта. Она знала, о чем он думал. Он почувствовал ее руку на своей талии .


"Я не хочу уходить", - сказал он ей, но как только он произнес эти слова, его глаза открылись, и он обнаружил, что снова в кафе .


СНАЧАЛА ПЕККАЛА НЕ ПОНЯЛ.


Это было так, как будто все его воспоминания об Илье были подброшены в воздух, как конфетти, и мерцали вокруг него. Так часто он возвращался к этим образам, удаляясь от окружающего мира, их яркость стирала все годы между тем миром и этим. Но теперь время начало ускоряться. Все, что он мог делать, это наблюдать за происходящим, слишком быстрым, чтобы что-то осмыслить, пока, наконец, нити памяти, в которые он сам себя закутал, не начали обрываться. Наконец, когда последняя нить вырвалась на свободу, он понял, что пути назад быть не может.


Кропоткин вернулся. "Мой груз готов", - сказал он. "Боюсь, я больше не могу оставаться".


"Я провожу вас", - ответил Пеккала, поднимаясь, прислонившись спиной к лестнице, которая нависала над их головами.


Выйдя из кафе, двое мужчин пожали друг другу руки.


Люди, пришедшие на обед, покидали кафе. Люди стояли на тротуаре, застегивая пальто или прикуривая сигареты, чтобы составить им компанию по пути обратно на работу.


"Прощай, старый друг", - сказал Кропоткин.


Бруно, владелец, вышел с мокрой тряпкой и огрызком мела. "Суп кончился!" - объявил он им, проходя мимо. Он присел на корточки перед панелью меню и начал стирать слово "БОРЩ".


Отпуская руку Кропоткина, Пеккала подумал о людях, которые прошли через его жизнь. Их лица, шаркающие перед его глазами. Теперь к этой длинной строке, как бы фиксируя фотографию в альбом, он добавил Кропоткина.


"До свидания", - сказал Пеккала, но его голос был заглушен глухим рокотом большого мотоцикла, приближающегося по дороге.


"Эй!" - крикнул Бруно.


Пеккала обернулся и увидел, как Бруно машет мокрой тряпкой водителю мотоцикла, который ехал на своей машине почти по канаве, когда проносился мимо. Наездник был в кожаном шлеме и защитных очках. Для Пеккалы он выглядел как голова гигантского насекомого с телом человека. Его рука вытянулась, как будто для того, чтобы вырвать тряпку из рук Бруно.


Это глупый розыгрыш, подумал Пеккала.


Но потом он понял, что всадник протягивает пистолет.


То, что произошло дальше, заняло всего несколько секунд, но Пеккале показалось, что все замедлилось до такой степени, что он почти мог видеть, как пули вылетают из ствола.


Всадник начал стрелять, неуклонно нажимая на спусковой крючок, по мере того как пуля за пулей вылетали из пистолета. Его рука повернулась, когда он целился, но тротуар был настолько заполнен людьми, выходящими из ресторана, что Пеккала понятия не имел, в кого целился мужчина.


Он услышал звон стекла позади себя, когда разбилось окно кафе "Тильзит". Кропоткин отпрыгнул в сторону. Когда Бруно бросился прочь от мотоцикла, он зацепился ногой за панель меню. Тяжелая доска взлетела в воздух, расправляясь, как пара крыльев.


Пеккала увидел, как оно приближается к нему.


Это было последнее, что он помнил.


СЛЕДУЮЩЕЕ, ЧТО ОН ПОМНИЛ, это КАК Над НИМ СКЛОНИЛСЯ МУЖЧИНА.


Пеккала схватил его за горло.


Лицо мужчины покраснело. Его глаза выпучились.


"Остановитесь!" - крикнул женский голос.


Теперь кто-то держал Пеккалу за руку, пытаясь оторвать ее от горла мужчины.


Полностью дезориентированный, Пеккала прищурился на эту пару рук и последовал за ними к телу женщины. На ней была форма медсестры скорой помощи - серая юбка, белая туника и белая шапочка с красным крестом на лбу.


"Отпусти его!" - закричала женщина. "Он всего лишь пытается помочь тебе!"


Пеккала ослабил хватку.


Мужчина опрокинулся навзничь и лежал, задыхаясь, на тротуаре.


Пеккала с трудом выпрямился. Он понял, что находится за пределами кафе "Тильзит". Тротуар блестел от битого стекла. Тело лежало под черной простыней, всего на расстоянии вытянутой руки от меня. Дальше на тротуаре лежали еще два тела. Они тоже были прикрыты. Кровь просочилась из-под одной из простыней, растекаясь по трещинам в асфальте подобно красной молнии.


Человек, которого Пеккала душил, неуверенно поднялся на ноги, все еще держась за горло. Он тоже был одет в форму работника скорой помощи.


Теперь Пеккала вспомнил о пистолете. "В меня стреляли?" - спросил он.


"Нет", - хрипло ответил мужчина. "Это то, что тебя поразило".


Пеккала посмотрел туда, куда указывал мужчина. Он увидел доску меню Бруно.


"Тебе повезло", " сказал мужчина. "Тебе даже не понадобится накладывать швы".


Пеккала поднес руку к лицу. Он почувствовал рваную рану на коже чуть ниже линии роста волос. Когда он убрал руку, кончики его пальцев были испачканы кровью.


Люди в форме из Московского полицейского управления слонялись по тротуару. Их ботинки хрустели по битому стеклу. "Могу я поговорить с ним сейчас?" - спросил один из офицеров медсестру, указывая на Пеккалу.


"Через минуту", - резко ответила она. "Позволь мне сначала перевязать его".


"Как долго я здесь лежу?" он спросил.


"Около часа", - ответила медсестра, опускаясь на колени рядом с ним и разворачивая рулон марли, чтобы наложить на рану. "Сначала мы разобрались с самыми серьезными случаями. Они уже доставлены в больницу. Тебе повезло..."


Она все еще говорила, когда Пеккала встал и подошел к черной простыне, лежащей рядом с ним. Он потянул его обратно. Глаза Бруно были остекленевшими и открытыми. Затем он подошел к двум другим листам и тоже откинул их. Один был мужчиной, а другой - женщиной. Он не узнал ни того, ни другого. На мгновение он почувствовал облегчение от того, что Кропоткина не было среди погибших. "Я стоял с другим мужчиной", - сказал он, поворачиваясь к медсестре.


"Тех, кто не пострадал, полиция отослала прочь", - ответила она. "Твой друг, наверное, только что пошел домой. Только мертвые были прикрыты, так что твой друг должен знать, что ты все еще жив."


Пеккала вспомнил, что Кропоткин направлялся за грузом для своего грузовика. Его не удивило, что он не подождал. Когда они прощались, в голосе Кропоткина была окончательность, которая сказала Пеккале, что они двое больше никогда не встретятся. Кропоткин, вероятно, уже был в пути, направляясь в Монголию, насколько знал Пеккала.


"У вас есть описание стрелявшего?" он спросил.


Офицер покачал головой. "Все, что мы знаем, это то, что это был мужчина на мотоцикле. Он проехал мимо так быстро, что никто не успел его хорошенько разглядеть ".


Пока медсестра перевязывала ему голову, Пеккала дал показания полицейскому. Он сидел на бордюре, подошвы его ботинок были двумя островками в луже крови Бруно. Он мало что мог им сказать. Все произошло так быстро. Он вспомнил лицо гонщика, скрытое за защитными очками и кожаным шлемом.


"Что с мотоциклом?" - спросил полицейский.


"Это было черное, " сказал он офицеру, " и больше, чем большинство, которые я видел на улицах этого города. На боковой стороне топливного бака была какая-то надпись. Это было серебро. Я не мог разобрать, что там было написано."


Полицейский нацарапал несколько слов в блокноте.


"Вы знаете, в кого он стрелял?" Спросил Пеккала.


"Трудно сказать", - ответил полицейский. "Здесь стояло много людей, когда он проезжал мимо. Возможно, он не целился ни в кого конкретно."


Медсестра помогла Пеккале подняться на ноги. "Ты должен поехать с нами в больницу", - сказала она.


"Нет", - ответил он. "Есть кое-какое другое место, где мне нужно быть".


Она прикоснулась большим пальцем к коже прямо под его правой бровью. Затем она открыла его глаз и посветила маленьким ручным фонариком на его зрачок. "Хорошо," неохотно сказала она ему, "но если у тебя болит голова, если у тебя кружится голова, если у тебя ухудшается зрение, тебе следует немедленно обратиться к врачу. Понимаешь?"


Пеккала кивнул. Он повернулся к человеку из скорой помощи. "Мне жаль", - сказал он.


Мужчина улыбнулся. "В следующий раз, - сказал он, - я оставлю тебя приводить себя в порядок".


ПЕККАЛА ПРОШЕЛ ОСТАТОК ПУТИ До СВОЕГО ОФИСА ПЕШКОМ. ЕГО ГОЛОВА болела, как с похмелья, и запах марли, а также дезинфицирующего средства, используемого для очистки раны, вызывал у него тошноту. Оказавшись внутри здания, он зашел в ванную на первом этаже, снял повязку и вымыл лицо холодной водой. Затем он поднялся по лестнице в свой кабинет.


Он нашел Кирова подметающим пол. "Инспектор!" - сказал он, когда Пеккала вошел в комнату. "Что, черт возьми, с тобой случилось?"


Пеккала объяснил.


"Вы думаете, он целился в вас?" - спросил Киров, сбитый с толку.


"Был он там или нет, он был довольно близок к тому, чтобы прикончить меня. Скольких людей я отправил за решетку, Киров?"


"Десятки". Он пожал плечами. "Еще".


"Вот именно, и любой из них мог бы прийти за мной, если бы они даже попытались. Полиция расследует это. Они сказали, что свяжутся, если что-нибудь узнают ". Теперь Пеккала сделал паузу. "Есть кое-что, что я должен сказать тебе, Киров".


Не говоря ни слова, Киров прислонил метлу к стене и сел за свой стол. "Инспектор, я тут подумал ..."


"Я тоже думал", - ответил Пеккала. "О правилах. Сегодня на Лубянке я нарушил все, чему когда-либо учил тебя. Если вам нужно подать отчет о моем поведении, я поддержу ваше решение ".


Киров улыбнулся. "Не каждое правило, инспектор. Однажды ты сказал мне делать только то, с чем я могу жить. Это было то, что ты делал там, в тюрьме, и это то, что я делаю сейчас. Давайте не будем говорить об отчетах. Кроме того, если убийца Нагорски все еще на свободе, предстоит проделать еще много работы ".


"Я согласен". Пеккала подошел к окну и посмотрел на городские крыши. Серые сланцы блестели, как медь, в вечернем солнечном свете. "У них может быть свое признание, но у них нет правды. Пока нет." Затем он вдохнул и выдохнул, и его дыхание расплылось серым на стекле. "Спасибо тебе, Киров".


"И майор Лысенкова не будет присваивать себе все заслуги". Киров скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. "Что за сука".


"Потому что так получилось, что она воспользовалась тобой более эффективно, чем ты воспользовался ею?"


"Это не так!" - запротестовал Киров. "Она действительно начинала мне нравиться!"


"Тогда она действительно воспользовалась тобой", - сказал Пеккала.


"Я не понимаю, как ты можешь быть таким веселым", - раздраженно произнес Киров. "Я чуть не пристрелил тебя сегодня".


"Но ты этого не сделал, и это достаточная причина, чтобы отпраздновать". Пеккала выдвинул ящик своего стола, вытаскивая странно округлую бутылку, обернутую в плетенку и заткнутую пробкой. В нем находился его запас сливовицы, которую он приобрел в небольших количествах у влюбленного украинца на рынке "Сухаревка". Но, как и со многими вещами на том рынке, он скорее торговал, чем платил. У украинца была девушка в Финляндии. Он встретил ее, когда работал на торговом судне в Балтийском море. Она написала ему на своем родном языке, и Пеккала в ответ перевел письма. Затем, пока украинец изливал свое сердце, Пеккала написал перевод для финской девушки. За это и за свое благоразумие он получал пол-литра каждый месяц.


"Сливовиц!" - воскликнул Киров. "Вот это уже больше похоже на правду!" Он взял с полки два стакана, сдул пыль и поставил их перед Пеккалой.


В каждый стакан Пеккала налил зеленовато-желтую жидкость. Затем он передал один Кирову.


В тосте они подняли бокалы до уровня своих лбов.


Пока Пеккала пил, вкус слив мягко расцвел в голове Пеккалы, наполняя его разум пыльно-пурпурным ароматом спелых фруктов. "Ты знаешь, - сказал он, после того как огонь покинул его дыхание, - это был единственный напиток, к которому царь прикасался".


"Это кажется непатриотичным, " ответил Киров, его голос охрип от выпитого, " быть русским и не любить время от времени глоток водки".


"У него были свои причины", - сказал Пеккала и решил оставить все как есть.


Пеккала выделялась на широком пространстве Александровского парка .


Это был вечер в конце мая. Дни становились длиннее, и небо оставалось светлым еще долго после захода солнца .


Розовые и белые лепестки кизиловых деревьев опали, сменившись блестящими, лаймово-зелеными листьями. Лето не пришло в это место постепенно. Вместо этого он, казалось, взорвался по всему ландшафту .


После долгого дня в городе Петрограде Пеккала заканчивал свой ужин и выходил прогуляться по территории поместья. Он редко сталкивался с кем-либо еще в это время ночи, но сейчас он увидел приближающегося к нему всадника . Лошадь ленивой походкой, ее поводья были ослаблены, всадник ссутулился в седле. По силуэту мужчины он сразу понял, что это Царь. Его узкие плечи. То, как он держал голову, как будто суставы его шеи были слишком тугими .


Наконец, Царь подошел к нему вплотную. "Что привело тебя сюда, Пеккала?"


"Я часто гуляю по вечерам".


"Знаешь, я мог бы достать тебе лошадь", - сказал Царь.


И затем двое мужчин тихо рассмеялись, вспомнив, что это было из-за лошади, которая впервые свела их вместе. Во время тренировок Пеккалы в Финском полку ему было приказано перепрыгнуть на лошади через баррикаду, на которой инструктор по строевой подготовке натянул моток колючей проволоки. К середине упражнения у большинства животных из порезов на ногах и животах текла кровь. Кровь, яркая, как рубины, покрывала усыпанный опилками пол. Когда Пеккала отказался прыгать на своей лошади, инструктор по строевой подготовке сначала угрожал, затем унизил его и, наконец, попытался урезонить его. Пеккала знал еще до того, как сказал хоть слово, что отказ выполнить приказ будет означать исключение из кадетов. Он был бы на следующем поезде домой в Финляндию. Но именно в этот момент сержант и кадеты поняли, что за ними наблюдают. Царь стоял в тени .


Позже, когда Пеккала отвел свою лошадь обратно в конюшню, царь ждал его. Час спустя его перевели из Финского полка на специальный курс обучения в Имперской полиции, Государственной полиции и Охранке. Два года и два месяца с того дня, когда Пеккала вывел свою лошадь с ринга, Пеккала приколол значок с Изумрудным Глазом. С тех пор он всегда предпочитал, когда это было возможно, передвигаться на своих двоих .


Тем весенним вечером царь достал оловянную фляжку из кармана своей туники, отвинтил крышку, сделал глоток и передал фляжку Пеккале .


Это был первый раз, когда он попробовал сливовицу. Послевкусие напомнило ему ликер, который его мать делала из морошки, которую она собирала в лесу недалеко от их дома. Их было нелегко найти. Морошка не всегда росла на одном и том же месте год за годом. Вместо этого они проросли неожиданно, и для большинства людей их обнаружение было настолько случайным, что они часто не беспокоились. Но мать Пеккалы, казалось, всегда с первого взгляда на подлесок знала, где именно будет расти морошка .Как она узнала об этом, было такой же загадкой для Пеккалы, как и причины, по которым Царь превратил его в Изумрудный Глаз .


"Завтра годовщина моей свадьбы", - заметил Царь.


"Поздравляю, ваше величество", - ответил Пеккала. "У тебя есть планы отметить это событие?"


"Это не тот день, который я праздную", - сказал Царь.


Пеккале не нужно было спрашивать почему. В день царской коронации в мае 1896 года царь и царица в течение пяти часов сидели на тронах из золота и слоновой кости, пока зачитывались названия его владений - Москва, Петроград, Киев, Польша, Болгария, Финляндия. Наконец, после того, как его провозгласили Господом и Судьей России, по всему городу зазвонили колокола, а в небе эхом отозвалась пушечная пальба .


За это время на окраине города, на военном плацдарме, известном как Ходынское поле, собралась полумиллионная толпа с обещанием бесплатной еды, пива и сувенирных кружек. Когда распространился слух, что пиво на исходе, толпа хлынула вперед. Более тысячи человек - некоторые говорили, что целых три тысячи - были затоптаны насмерть в панике .


В течение нескольких часов после этого повозки, груженные телами, мчались по улицам Москвы, в то время как их водители искали места, где мертвых можно было спрятать с глаз долой, пока не проедет свадебный кортеж. В суматохе некоторые из этих повозок, из-под брезентовых крышек которых торчали ноги и руки мертвецов, оказались как впереди, так и позади королевской процессии .


"В тот день, - сказал царь Пеккале, - перед началом свадебной церемонии я поднял тост за толпу на Ходынском поле. Это последний раз, когда я когда-либо прикасался к водке ". Теперь Царь улыбнулся, пытаясь забыть . Он поднял флягу. "Итак, что вы думаете о моей альтернативе? Мне его прислали из Белграда. У меня там есть несколько садов.


"Мне это достаточно нравится, ваше величество".


"Достаточно хорошо", - повторил Царь и сделал еще глоток.


"В том, что произошло на том поле, не было вашей вины, ваше величество", - сказал Пеккала.


Царь резко вдохнул. "Не так ли? Я никогда не был уверен в этом ".


"Некоторые вещи просто случаются".


"Я знаю это".


Но Пеккала мог сказать, что он лжет .


"Проблема в том, - продолжал Царь, - что либо я послан сюда Богом, чтобы быть правителем этой земли, и в этом случае день моей свадьбы является доказательством того, что мы исполняем волю Всемогущего, либо..." - он сделал паузу, - "... либо это не так. Ты хоть представляешь, как сильно мне хотелось бы верить, что ты прав - что эти люди погибли просто из-за несчастного случая? Они преследуют меня. Я не могу оторваться от их лиц. Но если я верю, что это был просто несчастный случай, Пеккала, тогда как насчет всего остального, что произошло в тот день? Либо Бог приложил руку к нашим делам , либо нет. Я не могу выбирать в соответствии с тем, что подходит мне лучше всего ".


Пеккала увидел муку на его лице. "Не больше, чем слива может выбирать свой вкус, ваше величество".


Теперь царь улыбнулся. "Я запомню это", - сказал он и бросил фляжку Пеккале.


Эта фляжка была у Пеккалы пять лет спустя, когда большевистская охрана арестовала его на границе, когда он пытался бежать из страны после начала революции. Хотя его значок и пистолет в конце концов были ему возвращены, фляжка исчезла где-то по пути .


С того дня, в сумерках в Александровском парке, зеркальная зелень Сливовиц приобрела для Пеккалы почти священное значение. В мире, где Теневой Проход позволял ему делать почти все, что он пожелает, вкус спелых слив служил ему напоминанием о том, как много он не контролировал .


ПОЗДНО НОЧЬЮ, КОГДА ПЕККАЛА СИДЕЛ НА КРАЮ СВОЕЙ КРОВАТИ, читая свой экземпляр "Калевалы", в конце коридора зазвонил телефон. На каждом этаже был только один телефон, и ему там никогда не звонили, поэтому он даже не поднял глаз от своей книги. Он услышал, как открылась дверь квартиры Бабаяги и топот шагов Талии, когда она бросилась за трубкой.


Никому не нравилось быть тем, кому приходится выходить и отвечать на телефонные звонки, особенно когда было так поздно, поэтому была заключена неофициальная договоренность, что Талия ответит на звонок и уведомит того, кому он предназначался. В обмен на это ребенок получил бы какой-нибудь небольшой подарок, предпочтительно что-нибудь приготовленное с сахаром.


Затем послышался еще один топот, и Пеккала с удивлением услышал, как Талия стучит в его дверь. "Инспектор", - позвала она, - "это к вам".


Первое, что сделал Пеккала, когда услышал это, это оглядел комнату в поисках чего-нибудь, что он мог бы подарить Талии. Ничего не заметив, он встал и порылся в карманах. Он осмотрел свою пригоршню мелочи.


"Инспектор", - спросила Талия, - "вы там?"


"Да", - поспешно ответил он. "Я сейчас выйду".


"Ты находишь мне подарок?"


"Это верно".


"Тогда ты можешь не торопиться".


Когда мгновение спустя он открыл дверь, она выхватила монету у него из руки. "Пойдемте, инспектор!" - настаивала она.


Только когда Пеккала поднял трубку, у него появилось время задуматься, кто мог звонить в такой час.


"Инспектор?" - произнес женский голос. "Это ты?"


"Это Пеккала. С кем я говорю?"


"Это Елена Нагорски".


"О!" - сказал он, удивленный. "Все в порядке?"


"Ну, нет, инспектор, боюсь, что это не так".


"В чем дело, Елена?"


"Константин узнал причину, по которой мы с мужем расстались".


"Но как?"


"Это Максимов сказал ему".


"Зачем ему делать такие вещи?"


"Я не знаю. Он появился здесь этим вечером. Максимов вбил себе в голову идею, что мы с ним должны пожениться ".


"Женат? Он был серьезен?"


"Я думаю, он был абсолютно серьезен", - ответила Елена, "но я также думаю, что он был совершенно пьян. Я бы не пустил его в дом. Я сказал ему, что, если он не уйдет, я сообщу о нем охране на объекте ".


"И он ушел?"


"Не сразу. Константин вышел и приказал ему уйти. Именно тогда Максимов рассказал ему, что произошло между мной и Львом Залкой ".


"Но как Максимов узнал?"


"Мой муж, возможно, сказал ему, и даже если бы он этого не сделал, Максимов мог бы выяснить это самостоятельно. Я всегда подозревал, что он знал."


"И где сейчас Максимов?" - спросил Пеккала.


"Я не знаю", - ответила она. "Я думаю, что он поехал обратно на объект, предполагая, что он не съехал с дороги по пути туда. Куда он мог пойти оттуда, я понятия не имею. Причина, по которой я звоню вам, инспектор, в том, что я тоже понятия не имею, где мой сын. Когда я, наконец, убедил Максимова уйти, я обернулся и обнаружил, что Константин ушел. Он, должно быть, где-то там, в лесу. Ему больше некуда идти. Константин знает дорогу в этих лесах при дневном свете, но сейчас там кромешная тьма. Я беспокоюсь, что он заблудится и будет бродить слишком близко к объекту. И вы знаете, что там, инспектор."


В сознании Пеккалы вспыхнул образ капитана Самарина, насаженного на ржавую металлическую трубу. "Хорошо, Елена", - сказал он. "Я уже в пути. А пока постарайся не волноваться. Константин - способный молодой человек. Я уверен, что он знает, как о себе позаботиться ".


ЧАС СПУСТЯ, КОГДА ФАРЫ "ЭМКИ" БУЛЬДОЗЕРОМ разогнали темноту на длинной дороге, которая граничила с испытательным центром, Пеккала почувствовал внезапную потерю мощности двигателя. Пока он пытался выяснить, что могло стать причиной этого, двигатель снова заглох.


Он уставился на циферблаты на приборной панели. Батарея. Часы. Спидометр. Топливо. Он пробормотал проклятие. Указатель уровня топлива, который показывал, что он заполнен на три четверти, когда он покидал город, теперь опустел. Он вспомнил механика, который сказал ему, что датчик уровня топлива, похоже, заедает и его следует заменить. Теперь Пеккала жалел, что не последовал совету этого человека. Казалось, двигатель застонал. Фары замерцали. Это было так, как будто машина упала в обморок.


"О, нет, ты этого не сделаешь", - отрезал Пеккала.


Как будто назло ему, двигатель выбрал этот момент, чтобы полностью заглохнуть. Затем был слышен только звук шин, остановившихся, когда он направил машину к обочине дороги.


Пеккала вышел и огляделся. Он выругался по-фински, который был языком, хорошо приспособленным для ругани. "Джумалаута!" - проревел он в темноту.


Дорога тянулась впереди, тускло поблескивая в ночном тумане. С обеих сторон лес становился черным и непроходимым. Звезды скопились до самого горизонта, свисая, как украшения, с острых, как пилы, верхушек сосен.


Пеккала застегнул пальто и начал идти.


Пятнадцать минут спустя он добрался до главных ворот.


Снаружи сторожки ночной сторож сидел на маленьком деревянном табурете, помешивая палкой в огне. Оранжевый свет заставлял его кожу светиться, как будто он был вылеплен из янтаря.


"Добрый вечер", - сказал Пеккала.


Охранник вскочил на ноги. Табурет опрокинулся назад. "Пресвятая Матерь Божья!" - закричал он.


"Нет", - тихо сказал Пеккала. "Это я".


Мужчина неуклюже восстановил равновесие и немедленно бросился в свою хижину. Он появился мгновением позже, неся винтовку. "Кто, черт возьми, там снаружи?" он кричал в темноту.


"Инспектор Пеккала".


Охранник опустил винтовку и уставился на Пеккалу сквозь проволочную сетку. "Ты напугал меня до полусмерти!"


"Моя машина сломалась".


Это привело охранника в чувство. Он отложил винтовку в сторону и открыл ворота. Металл заскрипел, когда она открылась.


"Максимов здесь?" - спросил Пеккала.


"Он въехал как раз перед заходом солнца. С тех пор он не выходил, и я все это время был на дежурстве ".


"Спасибо", - сказал Пеккала и направился вниз по дороге в сторону объекта. Минуту спустя, когда Пеккала оглянулся, он увидел, что охранник вернулся на свой табурет, сидит у костра и тычет палкой в пламя.


Всего за пару часов до восхода солнца Пеккала прибыл на грязный центральный двор объекта. Он нашел машину Максимова, припаркованную возле столовой, где рабочие на объекте принимали пищу. Дверь была открыта. Внутри Пеккала обнаружил Максимова без сознания на полу, с открытым ртом, тяжело дышащим. Он подтолкнул ногу Максимова носком ботинка.


"Прекрати это", - пробормотал Максимов. "Оставь меня в покое".


"Проснись", - сказал Пеккала.


"Я говорил тебе..." Максимов сел. Его голова описывала шаткую дугу, пока он не увидел Пеккалу. "Ты!" - сказал он. "Чего ты хочешь?"


"Елена Нагорски послала за мной. Она сказала, что ты доставлял неприятности."


"Я не создавал проблем", - запротестовал Максимов. "Я люблю ее. И я забочусь о ее сыне!"


"У тебя странный способ показать это, Максимов".


Максимов затуманенным взглядом обвел комнату. "Возможно, я сказал кое-что, чего не должен был говорить".


Пеккала уперся ботинком в грудь Максимову. Он мягко толкнул мужчину на спину. "Оставьте миссис Нагорски в покое".


Максимов с мягким стуком опустился обратно на пол. "Я люблю ее", - снова пробормотал он.


"Возвращайся к своим мечтам, " сказал Пеккала, " пока я одолжу твою машину на некоторое время".


Но Максимов уже заснул.


Пеккала достал ключи из кармана Максимова и только успел устроиться на водительском сиденье машины Максимова, когда в Железном доме открылась дверь и навстречу ему выбежал мужчина.


Это был Горенко. "Инспектор? Это ты? Я должен поговорить с вами, инспектор! Я совершил ужасную вещь! Ушинский появился на работе сразу после того, как мы с тобой поговорили на днях. Когда он узнал, что один из наших Т-34 был отправлен на завод для производства, он практически сошел с ума. Все именно так, как я тебе говорил, он и сделает. Он сказал, что прототип еще не готов и что мы могли бы с таким же успехом передать его немцам! Я пытался дозвониться до вас, инспектор. Я хотел, чтобы вы поговорили с ним, как мы и договаривались, но в вашем офисе никто не отвечал, поэтому вместо этого я позвонил майору Лысенковой. Я рассказал ей, что происходит. Я сказал, что мне просто нужен был кто-то, кто вразумил бы его. Теперь я слышал, что его арестовали. Они держат его на Лубянке! Инспектор, вы должны помочь ему."


Пеккала слушал в тишине, стиснув зубы, но теперь он, наконец, взорвался. "Что, по вашему мнению, должно было произойти, когда вы позвонили майору Лысенковой?" он закричал. "Нагорский приютил тебя от этих людей, когда был жив, потому что знал, на что они были способны. Вы жили в пузыре, профессор, здесь, в этом учреждении. Ты не понимаешь. Эти люди опасны, даже более опасны, чем оружие, которое вы для них создавали!"


"Я был в тупике с Ушинским", - запротестовал Горенко, заламывая руки. "Я просто хотел, чтобы кто-нибудь поговорил с ним".


"Ну, кто-то это сделал", - сказал Пеккала, - "и теперь я сделал все, что мог для вашего коллеги".


"Есть кое-что еще, инспектор. Я чего-то не понимаю."


Пеккала повернул ключ в замке зажигания. "С этим придется подождать!" - прокричал он сквозь рев двигателя.


Горенко поднял руки в жесте раздражения. Затем он повернулся и пошел обратно в Железный дом.


Пеккала развернул машину и поехал к дому Нагорски. Мчась по грязной дороге, он снова задавался вопросом, что станет с Еленой и Константином теперь, когда проект Т-34 был завершен. Ни один из них, казалось, не был готов к миру за воротами этого учреждения. Очень жаль, что Максимов выставил себя таким дураком этим вечером, подумал Пеккала. Из того, что он знал об этом человеке, Максимов мог бы стать хорошим компаньоном для Елены и достойным отцом для мальчика.


Он был погружен в эти мысли, когда внезапно услышал громкий щелчок и что-то ударилось о лобовое стекло. Его первой мыслью было, что в него влетела птица. В это время ночи, сказал он себе, это, должно быть, была сова. Прохладный воздух со свистом проникал сквозь треснувшее стекло. Пеккала как раз раздумывал, ехать дальше или остановиться, когда взорвалось все лобовое стекло. Стекло разлетелось по всей внутренней части водительского отсека. Он почувствовал, как осколки отскакивают от его пальто, и острую боль в щеке, когда осколок вонзился в его кожу.


Он не осознавал, что теряет контроль над машиной, пока не стало слишком поздно. Задние колеса повернулись, затем вся машина завертелась в реве взметнувшегося песка и грязи. Раздался оглушительный хлопок, его голова ударилась о боковое стекло, и внезапно все стихло.


Пеккала понял, что он в канаве. Автомобиль был направлен в противоположную сторону, из которой он ехал. Открыв дверь, он вывалился на мокрую траву. На мгновение он остался стоять на четвереньках, не уверенный, что сможет стоять, пытаясь прояснить в голове, что произошло. У него кружилась голова от удара по голове, но он не думал, что сильно пострадал. Он медленно поднялся на ноги. Выпрямившись, но на трясущихся ногах, он прислонился спиной к борту машины.


Затем он заметил кого-то, стоящего на дороге. Все, что он мог видеть, был силуэт мужчины. "Кто там?" он спросил.


"Тебе следовало уйти, когда ты мог", - сказал силуэт.


Голос был знаком, но Пеккала не мог его узнать.


Затем из темноты донеслась вспышка выстрела.


В то же мгновение Пеккала услышал звон пули, ударившей в дверцу машины рядом с ним.


"Я предупреждал тебя, Максимов!"


"Я не Максимов!" - крикнул Пеккала.


Тень направилась к нему. Он стоял на краю канавы, глядя вниз на Пеккалу. "Тогда кто ты?"


Теперь Пеккала подал голос. "Константин, " сказал он, " это я. Инспектор Пеккала."


Теперь эти двое были достаточно близко, чтобы Пеккала мог разглядеть лицо мальчика и пистолет, направленный ему в грудь.


По короткому стволу со слегка закругленным концом и наклонной спусковой скобе, соединяющейся со стволом спереди, как перепонка большого пальца человека, Пеккала узнал оружие, которое они искали. Это был ППК Нагорски. В этот момент правда обрушилась на Пеккалу. "Что ты наделал, Константин?" он запинался, выбираясь из канавы.


"Я думал, ты Максимов. Я видел его машину ..."


"Я говорю о твоем отце!" - прорычал Пеккала. Он указал на PPK, все еще зажатый в кулаке Константина. "Мы знаем, что это оружие было использовано для убийства полковника Нагорски. Зачем ты это сделал, Константин?"


Как мне показалось, долгое время мальчик не отвечал.


От их дыхания воздух между ними затуманивался.


Пеккала медленно протянул руку. "Сынок, " сказал он, " тебе некуда идти".


Услышав эти слова, глаза Константина наполнились слезами. После минутного колебания он положил ППК на раскрытую ладонь Пеккалы.


Пальцы Пеккалы сомкнулись на металле. "Почему ты это сделал?" он повторил.


"Потому что это была его вина", - сказал Константин. "По крайней мере, я так думал".


"Что произошло в тот день?"


"Это был мой день рождения. За неделю до этого, когда мой отец спросил меня, чего я хочу, я сказал ему, что хотел бы прокатиться на танке. Сначала он сказал, что это невозможно. Моя мать никогда бы этого не позволила. Но потом он сказал, что если я пообещаю не говорить ей, он отвезет меня на машине на испытательный полигон. Моя мать думала, что он совсем забыл о дне рождения. Они начали спорить. К тому времени мне было почти все равно ".


"Почему нет?" - спросил Пеккала.


"Максимов прислал мне письмо. Письмо в поздравительной открытке."


"Что говорилось в письме?"


"Он сказал мне, что мои родители расходятся. Он сказал, что, по его мнению, я должен знать, потому что они не собирались рассказывать мне сами ".


"Они собирались рассказать тебе, " сказал Пеккала, " как только ты вернешься в Москву. Это было к лучшему, Константин. Кроме того, это было не дело Максимова. И зачем ему рассказывать тебе об этом в твой день рождения?"


"Я не знаю", - ответил Константин. "Для таких новостей один день ничем не лучше другого".


"У тебя все еще есть то письмо?"


Константин вытащил из кармана холщовый бумажник. Из кучи мятых купюр и монет он извлек сложенное письмо. "Я, должно быть, прочитал это уже сотню раз. Я продолжаю ждать слов, которые скажут мне что-то другое ".


Пеккала взглянул на письмо. Он не мог хорошо прочитать это в темноте, но из того, что он мог видеть, это было именно так, как описывал Константин. "Могу я оставить это у себя на некоторое время?" он спросил.


"Мне это больше не нужно", - прошептал мальчик. Казалось, он был близок к слезам. Казалось, что все сразу захватило его.


"Ты сказал своим родителям, что было в письме?" - спросил Пеккала, складывая страницу и помещая ее в свою идентификационную книжку для сохранности.


"Какой в этом был бы смысл?" - спросил Константин. "Я всегда боялся, что они расстанутся. Когда я читал письмо, часть меня уже знала. И я знал, что Максимов никогда бы не солгал. Он заботился обо мне. Больше, чем мои собственные родители ".


"Так что же ты сделал?"


"Я встретился со своим отцом, как мы и планировали. Он привел меня на испытательный полигон и позволил мне вести танк по лужам, по кочкам, скользя в грязи. Мой отец был доволен собой. Это был один из немногих случаев, когда я видел, как он смеется. Я тоже должен был получать удовольствие, но все, о чем я мог думать, было письмо Максимова. Чем больше я думал об этом, тем больше злился на своего отца за то, что он предпочел эту проклятую машину нашей семье. Я не могла вынести мысли о том, что он причинит мне и моей матери боль еще больше, чем он уже сделал. Мы остановили танк посреди испытательного полигона, посреди грязной ямы. Мы погрузились в него. Я думал, что вода хлынет в любой момент. Я боялся, что мы утонем в этом резервуаре. Но мой отец даже не волновался. Он сказал, что эта машина может проехать через что угодно. Мы не могли нормально слышать друг друга. В водительском отсеке было слишком шумно. Итак, мы оставили двигатель включенным, перевели передачу в нейтральное положение и вылезли на крышу башни ".


"И что произошло потом?" - спросил Пеккала.


"Он повернулся ко мне, и внезапно он больше не смеялся. "Что бы ни случилось, " сказал он, - я хочу, чтобы ты знала, что я очень люблю твою маму". Он начал забираться обратно внутрь. Это было, когда пистолет выпал у него из кармана. Он приземлился в задней части танка, прямо над моторным отсеком. Поскольку я был ближе всех к нему, мой отец попросил меня принести пистолет, что я и сделал. Пока я не взял пистолет, я не думал о том, чтобы причинить ему боль, я клянусь в этом. Но потом я начал думать о том, что он только что сказал - о любви к моей матери. Я не мог позволить ему сказать мне такую ложь и выйти сухим из воды. Он стоял на башне спиной ко мне, глядя на это грязное поле так, как будто это было самое красивое место на земле ".


"И это было, когда ты застрелил его?"


Мальчик не ответил на его вопрос. "Всего секунду назад я был так зол на него, но когда я увидел, как он падает в воду, весь этот гнев внезапно испарился. Я не мог поверить в то, что я сделал. Я не знаю, как это сказать, инспектор, но даже с пистолетом в руке я не был уверен, что сделал это. Это было так, как будто кто-то другой нажал на спусковой крючок. Я не знаю, как долго я там стоял. Казалось, что прошло много времени, но, возможно, прошло всего несколько секунд. Затем я забрался обратно в танк, включил передачу и попытался вывести его из ямы ".


"Почему?"


"Я запаниковал. Я подумал, может быть, я мог бы обставить это как несчастный случай. Никто больше не знал, что я был с моим отцом в тот день. Даже моя мать не знала. Но я действительно не понимал, как работать с движком. Когда я был на полпути из ямы, мотор заглох, и машина соскользнула обратно в воду. Затем я вышел и побежал к зданию снабжения. Я прятался там долгое время. Я был весь в грязи. Я был слишком напуган, чтобы пошевелиться. Но потом, когда прибыли солдаты, я понял, что должен убираться, поэтому я бросился в лес. Это было, когда ты пришел за мной, и когда капитан Самарин был убит."


"Но как ты узнал безопасную тропу через те леса? Разве ты не боялся ловушек?"


"Мой отец вбивал маленькие металлические диски в деревья. Существует цветовая схема. Красный, синий, желтый. Пока вы продолжаете следовать этой последовательности цветов, вы находитесь на безопасном пути через лес. Он никогда не говорил этого никому другому, кроме меня ".


Пеккала уже начал прокручивать в уме то, что именно сейчас произойдет с Константином. Мальчик был достаточно взрослым, чтобы его судили как взрослого. Какими бы ни были смягчающие обстоятельства, он почти наверняка был бы казнен за свое преступление. Пеккала вспомнил свой первый разговор с Константином, когда мальчик умолял его выследить убийц его отца. "Найди их", - сказал Константин. "Найдите их и предайте смерти."Скрытым в этих словах, сказанных человеку, который, как должен был знать Константин, однажды выследит его, было принятие наказания, которое, как он понял, ему придется заплатить.


"Пожалуйста, поверьте мне, инспектор", - умолял Константин. "Я не пытался причинить тебе вред. Я увидел машину Максимова, едущую по дороге, и подумал, что это, должно быть, он. Я даже не понимаю, почему ты здесь ".


"Твоя мать позвонила мне. Она беспокоилась о тебе, после визита Максимова этим вечером. Его машина была единственной доступной. Чего я не понимаю, Константин, так это того, что если ты доверял Максимову, почему ты пытался убить его только сейчас?"


"Потому что после всего, что случилось, я больше не знаю, кому доверять. Когда он появился этим вечером, он был вне себя. Мы кричали ему, чтобы он убирался, и я думал, что на этом все закончится, но когда я увидел, что его машина возвращается, я подумал, что он собирается нас убить ".


"Как бы то ни было, - сказал Пеккала, - я не думаю, что Максимов когда-либо попытался бы причинить тебе боль, и я действительно верю, что по-своему он любит твою мать". Его порезы и синяки начали пульсировать. "Почему ты побежал в лес после того, как он ушел?"


Константин беспомощно пожал плечами. "Максимов сказал, что у моей матери был роман. Я боялся, что он, возможно, говорит правду, и я не мог вынести, когда моя мать произносила эти слова ".


"Он говорил правду. Я знаю, ему не следовало писать то письмо или говорить что-либо о романе твоей матери, но люди совершают странные поступки, когда они влюблены. Поверь мне, Константин - очень странные вещи".


Голос Константина дрогнул. "Так что это не вина моего отца, что он и моя мать расстались".


"Я уверен, что если бы твой отец был здесь, - сказал Пеккала, - он бы сказал тебе, что они оба виноваты". Он положил руку на плечо Константина. "Мне нужно, чтобы ты сейчас поехал со мной". Один взгляд на машину Максимова сказал Пеккале, что она никуда не денется. "Нам придется идти пешком".


"Как скажете, инспектор". В его голосе звучало почти облегчение.


Пеккала уже видел нечто подобное раньше. Для некоторых людей бремя ожидания поимки было намного тяжелее, чем то, что могло случиться с ними впоследствии. Он знал людей, которые бодро шли навстречу своей смерти, взбегая по ступенькам виселицы, в нетерпении покинуть эту землю.


Это было январское утро. Льдины дрейфовали вниз по Неве в Петроград, затем с отливом снова отплыли, направляясь в Балтийское море .


На небольшой моторной лодке Пеккала, царь, и его сын, царевич Алексей, отправились к мрачным крепостным валам тюремного острова Святых Петра и Павла .


Они втроем стояли, кутаясь в пальто, пока пилот катера маневрировал вокруг миниатюрных айсбергов, извиваясь, как танцоры в потоке. Алексей был одет в военную форму без знаков различия, а также меховую шапку, в точности соответствующую одежде его отца .


Они выехали из Царского Села еще до рассвета. Теперь, несколько часов спустя, взошло солнце, бледно-молочным светом отражаясь от огромных камней, из которых были сложены внешние стены тюрьмы .


"Я хочу, чтобы ты увидел это", - сказал Царь Пеккале, вызвав его в свой кабинет.


"Какова природа визита, ваше величество?"


"Ты узнаешь, когда мы доберемся туда", - ответил Царь.


Когда они прибыли на остров, крепость возвышалась над ними, ее зубчатые стены были похожи на затупленные зубы на фоне грязного зимнего неба. Кожистые полосы морских водорослей цеплялись за нижние стены, а волны, которые разбивались о камень, выглядели густыми и черными, как смола .


Алексея сняли с лодки, и они втроем поднялись по бетонному пандусу к главной двери тюрьмы .


Внутри охранник в шинели, доходившей ему до лодыжек, сопроводил их вниз по ряду каменных ступеней на подземный уровень. Здесь стены покрылись инеем, и влажный холод просачивался сквозь их одежду. Пеккала бывал здесь и раньше, но никогда зимой. Казалось невозможным, что кто-то мог долго выживать в таких условиях. И он знал, что весной, когда камеры затопляло по колено водой, подземелья были еще хуже .


Единственным источником света в этом каменном коридоре была масляная лампа, которую нес охранник, освещая маленькие деревянные двери, встроенные в стены. Тень охранника пьяно покачивалась перед ним .


Охранник привел их в одну камеру и открыл дверь. За дверью был набор решеток, которые образовывали вторую дверь, так что те, кто снаружи, могли видеть, кто был заперт внутри, без какого-либо риска позволить им сбежать .


Когда охранник поднял лампу, Пеккала посмотрел сквозь решетку на человека, странно сгорбившегося на земле. Только его колени, локти и кончики пальцев ног касались пола. Его голова покоилась на руках, и он, казалось, спал .


Алексей повернулся к охраннику. "Почему он такой?"


"Заключенный сохраняет тепло своего тела, ваше превосходительство. Это единственный способ, которым он не замерзнет до смерти ".


"Скажи ему, чтобы он встал", - сказал Царь.


"На ноги!" - прогремел охранник.


Сначала мужчина не двигался. Только когда охранник зазвенел ключами, готовый ворваться в камеру и вытащить мужчину наверх, заключенный, наконец, встал .


Теперь Пеккала узнал его, хотя и с трудом. Это был убийца Гродек, осужденный двумя месяцами ранее за организацию покушения на жизнь царя. Суд был быстрым и проходил в тайне. После вынесения приговора Гродек, который был едва старше самого Алексея, исчез в катакомбах российской тюремной системы. Пеккала предположил, что Гродека просто казнили. Даже если ему не удалось убить царя, попытка этого или даже упоминание об этом было тяжким преступлением. Кроме того, Гродеку удалось убить нескольких агентов Охранки, прежде чем Пеккала догнал его на мосту Поцулеева. Этого было более чем достаточно, чтобы предать этого молодого человека забвению .


Теперь только очертания его лица показались Пеккале знакомыми. Его волосы были сбриты, и язвы от чесотки покрывали свод его скальпа. Тюремная одежда лохмотьями свисала с его истощенного тела, а его кожа имела серый отполированный вид грязи, который был таким же старым, как и его заключение. Его запавшие глаза, такие внимательные на суде, смотрели огромными и пустыми из своих голубоватых глазниц .


Гродек прислонился к стене, неудержимо дрожа, его руки были скрещены на груди. Пеккале было трудно поверить, что это был тот же самый человек, который вызывающе кричал со свидетельской трибуны, проклиная монархию и все, за что она выступала .


"Кто там?" Спросил Гродек, щурясь от света масляной лампы. "Чего ты хочешь от меня?"


"Я привел кое-кого к вам", - сказал охранник.


Теперь царь повернулся к страже. "Оставь нас", - приказал он.


"Да, ваше величество". Охранник поставил фонарь и пошел обратно по коридору, касаясь руками стен, чтобы найти дорогу .


Теперь, когда его больше не ослеплял свет фонаря, Гродек мог видеть своих посетителей. "Матерь Божья", - прошептал он.


Царь подождал, пока звук шагов стражника не затих вдали, прежде чем заговорить с Гродеком. "Ты знаешь меня", - сказал он.


"Я верю", - ответил Гродек.


"И мой сын Алексей", - сказал царь, положив руки на плечи молодого человека.


Гродек кивнул, но ничего не сказал .


"Этот человек, " сказал царь Алексею, " виновен в убийстве и в покушении на убийство. Он пытался убить меня, но у него не получилось ".


"Да", - сказал Гродек. "Я потерпел неудачу, но я привел в действие кое-что, что закончится твоей смертью и прекращением твоего образа жизни".


"Вот видишь!" - сказал Царь, впервые повысив голос. "Ты видишь, какой он все еще непокорный?"


"Да, отец", - сказал Алексей.


"И что с ним делать, Алексей? Он твоей крови - дальний родственник, но все равно семья.


"Я не знаю, что должно произойти", - сказал мальчик. Пеккала услышал дрожь в его голосе .


"Когда-нибудь, Алексей, - сказал царь, - тебе придется принимать решения о том, жить таким людям или умереть".


Гродек шагнул вперед, на середину камеры, где отпечатки его коленей и локтей вмялись в грязь под его ногами. "Возможно, вас удивит, что я ничего не имею против вас или вашего сына", - сказал он. "Моя борьба направлена против того, за что ты выступаешь. Ты - символ всего, что не так в этом мире. Именно по этой причине я сражался против тебя ".


"Ты тоже стал символом", - ответил Царь, - "чего, я подозреваю, ты и хотел все это время. А что касается твоих благородных причин для попытки выстрелить мне в спину, они не что иное, как ложь. Но я пришел сюда не для того, чтобы злорадствовать над вашей нынешней ситуацией. Я пришел сюда, потому что через несколько мгновений мой сын решит, что с тобой делать ".


Алексей повернулся, чтобы посмотреть на своего отца, такого же растерянного и испуганного, как молодой человек за решеткой .


"Но меня должны казнить", - сказал Гродек. "Охранники говорят мне это каждый день".


"И это все еще может случиться", - ответил Царь. "Если мой сын прикажет".


"Я не хочу убивать этого человека", - сказал Алексей.


Царь похлопал своего сына по плечу. "Ты никого не убьешь, Алексей. Это не твоя задача в жизни ".


"Но ты просишь меня сказать, должен ли он умереть!" - запротестовал мальчик .


"Да", - ответил Царь.


Гродек опустился на колени, его руки уперлись ладонями вверх в пол. "Превосходительство". Он обратился к царевичу. "Ты и я не такие уж разные. В другое время и в другом месте мы могли бы даже быть друзьями. Нас разделяют только эти решетки и то, что мы видели в этом мире ".


"Ты невиновен?" Спросил Алексей. "Ты пытался убить моего отца?"


Гродек молчал .


Где-то в тени капала вода. Пеккала слышал, как волны разбиваются о стены крепости, словно гром вдалеке .


"Да, я это сделал", - сказал Гродек.


"И что бы ты сейчас сделал, - спросил Царевич, - если бы я открыл эту дверь и выпустил тебя?"


"Я бы уехал отсюда подальше", - пообещал Гродек. "Ты бы никогда больше обо мне не услышал".


Сырость этого подземелья уже проникла под кожу Пеккалы. Теперь он содрогнулся, когда оно обвилось вокруг его костей .


Алексей повернулся к своему отцу. "Не казните этого человека. Держите его здесь, в этой камере, до конца его жизни ".


"Пожалуйста, ваше превосходительство", - взмолился Гродек. "Я никогда не вижу солнца. Еда, которую они мне дают, не подходит даже для собаки. Позволь мне уйти! Позволь мне уйти. Я исчезну. Я скорее умру, чем дольше останусь в этой камере ".


Снова повернувшись, Алексей пристально посмотрел на Гродека. "Тогда найди способ покончить с собой", - ответил он. Страх исчез из его глаз .


Царь приблизил свое лицо вплотную к решетке. "Как ты смеешь говорить, что ты такой же, как он. Ты совсем не похож на моего сына. Запомни это: Алексей будет править моей страной, когда меня не станет, и если ты доживешь до этого дня, то только потому, что он милосерден к таким животным, как ты ".


Направляясь обратно через воду, Пеккала встал рядом с Царем. Он жадно вдохнул, наполняя легкие холодным соленым воздухом и выгоняя зловоние этой тюрьмы из своих легких .


"Ты считаешь меня жестоким, Пеккала?" Царь смотрел прямо перед собой, не отрывая глаз от берега .


"Я не знаю, что и думать", - ответил он.


"Ему нужно научиться нести бремя командования".


"И зачем вы привели меня посмотреть на это, ваше величество?"


"Однажды он будет полагаться на тебя, Пеккала, как я полагаюсь на тебя сейчас. Вы должны знать его сильные и слабые стороны лучше, чем он знает их сам. Прежде всего, его слабости"


"Что вы имеете в виду, ваше величество?"


Царь взглянул на него и снова отвел взгляд. Там, где его дыхание касалось лацканов пальто, образовался слой инея. "Когда я был маленьким, мой отец привез меня на этот остров. Он отвел меня в подземелье и показал мне человека, который сговорился убить его. Мне пришлось сделать тот же выбор, что и Алексею".


"И что вы сделали, ваше величество?"


"Я сам застрелил этого человека". Царь сделал паузу. "У моего сына нежное сердце, Пеккала, и мы с тобой оба знаем, что в этом мире рано или поздно всякая мягкость рушится".


Менее чем через пять лет, будучи освобожден Стражей исламской революции из тюрьмы Святых Петра и Павла, Гродек встретился с Романовыми в городе Екатеринбург в Западной Сибири. Именно там, в подвале дома, принадлежащего купцу по фамилии Ипатьев, Гродек застрелил молодого царевича и всех остальных членов его семьи .


ПЕККАЛА И КОНСТАНТИН ШЛИ По ТЕМНОЙ ДОРОГЕ, направляясь к объекту.


Пока они шли, Пеккала пытался понять, что, должно быть, происходило в голове Константина в тот момент, когда он поднял пистолет, чтобы застрелить своего отца. Были некоторые преступления, которые понимал Пеккала. Даже мотивы убийства иногда имели для него смысл. Неконтролируемый страх, или жадность, или ревность могут любого подтолкнуть к грани собственного здравомыслия. То, что произошло после этого момента, даже сами убийцы не могли предсказать.


Пеккала вспомнил, когда в последний раз видел собственного отца - в тот день в поезде, когда он отходил от станции. Но теперь изображение казалось странно перевернутым. Он стоял не в поезде, а на платформе, глядя глазами своего отца. Почти скрывшись из виду, он мельком увидел молодого человека, которым он был, с поднятой в прощании рукой, когда он высовывался из окна вагона, направлявшегося в Петроград к рядам царского Финляндского полка.


Затем поезд ушел, и он оказался один. Печаль окутала его сердце, когда он повернулся и вышел со станции. В этот момент Пеккала осознал то, чего он никогда раньше не понимал - что его отец, должно быть, знал, что они больше не встретятся. И если, в конце концов, старик не простил его за уход, то это было только потому, что прощать было нечего.


Когда изображение растворилось в пустоте, словно катушка пленки, сорвавшаяся с катушки, мысли Пеккалы вернулись к настоящему. И он задавался вопросом, мог бы Нагорский также простить своего сына, если бы он смог найти в себе силы сделать это.


К тому времени, когда они прибыли на объект, небо уже начало светлеть.


Пеккала постучал в дверь Железного дома и отступил назад.


Константин ждал рядом с ним, смирившись с тем, что произойдет дальше.


Дверь открылась. Мимо них пронесся порыв душного воздуха, пахнущего старым табаком и оружейным маслом. Горенко заполнил дверной проем. Он натянул свой потрепанный лабораторный халат и застегивал черные металлические пуговицы, как человек, встречающий гостей у себя дома. "Инспектор", - сказал он. "Я думал, ты вернулся в Москву на ночь". Затем он заметил Константина и улыбнулся. "Привет, молодой человек! Что привело тебя сюда так рано утром?"


"Здравствуйте, профессор". Константин не смог улыбнуться в ответ. Вместо этого, все его лицо, казалось, просто сморщилось.


"Мне нужно, чтобы ты присмотрел за ним", - сказал Пеккала Горенко. "Я сожалею, что на него нужно будет надеть наручники".


"Наручники?" Глаза Горенко расширились от изумления. "Он сын полковника. Я не могу этого сделать!"


"Это не просьба", - сказал Пеккала.


"Инспектор, " сказал Константин, - я даю вам слово, что не буду пытаться сбежать".


"Я знаю", - тихо ответил Пеккала. "Поверь мне, я верю, Константин, но с этого момента есть процедуры, которым мы должны следовать".


"У меня нет никаких наручников!" - запротестовал Горенко.


Пеккала полез в карман и достал набор. К цепочке был прикреплен ключ. Он передал их Горенко. "Теперь ты понимаешь".


Горенко уставился на наручники. "Но как долго?"


"Я думаю, через пару часов. У моей машины закончилось топливо еще на дороге. Мне нужно съездить туда с небольшим количеством бензина, а затем вернуться на объект. Затем я заберу Константина, и мы отправимся обратно в Москву. Пока я сам вам этого не скажу, никто не должен его видеть или говорить с ним. Ты понимаешь?"


Горенко уставился на Константина. "Мой дорогой мальчик, " взмолился он, " что ты взял и натворил?" Старый профессор казался настолько смущенным, что казалось, Константину, возможно, придется самому надевать на себя наручники.


"Где вы храните топливо, профессор?" - спросил Пеккала.


"На поддоне с другой стороны этого здания стоят пятилитровые банки. Двух из них было бы более чем достаточно, чтобы вернуть тебя в Москву ".


Пеккала положил руку на плечо мальчика. "Я вернусь, как только смогу", - сказал он, поворачиваясь, чтобы уйти.


"Инспектор", - крикнул ему вслед Горенко, - "Я должен поговорить с вами. Это вопрос огромной важности ".


"Мы можем поговорить об Ушинском позже", - сказал Пеккала.


"Дело не в нем", - настаивал Горенко. "Что-то случилось. Я чего-то не понимаю."


Пеккала мгновение смотрел на него, затем покачал головой, вошел в здание и приковал Константина наручниками к столу. Только тогда он повернулся к Горенко. "Следуй за мной", - сказал он.


Обойдя здание сбоку, Пеккала взял с поддона две канистры с горючим. "В чем дело, профессор?" Банки были тяжелыми, и жидкость в них плескалась. Он надеялся, что у него хватит сил дотащить их до самой Эмки.


"Это насчет танка". Горенко понизил голос. "Тот, которого они отправили на фабрику в Сталинграде".


"Прототип? Что насчет этого?"


"Танк не прибыл. Я позвонил, чтобы проверить. Ты знаешь, на случай, если возникнут вопросы."


"Отсюда долгий путь до Сталинграда. Возможно, грузовик сломался."


"Нет, инспектор. Боюсь, дело не в этом. Видите ли, когда я позвонил им, они сказали мне, что никогда не подавали запрос на танк ".


Пеккала медленно опустил канистры с горючим на землю. "Но они должны были. Ты видел форму заявки, не так ли?"


"Да. Он у меня здесь." Горенко порылся в кармане своего лабораторного халата и достал мятую желтую бумагу. "Это моя копия. Я собирался вставить это в рамку ".


Подняв страницу так, чтобы он мог прочитать ее при свете, который освещал территорию комплекса, Пеккала поискал в бланке что-нибудь необычное. Это была стандартная форма правительственной заявки, правильно заполненная кем-то на Сталинградском тракторном заводе, который, как он знал, был переоборудован для производства танков. Заводской код обозначения выглядел правильно - KhPZ 183 / STZ. Подпись была нацарапана так поспешно, что была неразборчива, как и большинство из них на этих бланках. Там вообще не было ничего необычного.


"За день до прибытия грузовика мне позвонил кто-то со Сталинградского завода, - продолжил Горенко, - сообщил мне о заявке и велел подготовить танк к транспортировке".


"Вы говорили об этом людям в Сталинграде?"


"Да".


"И что они сказали?"


" Что они так и не позвонили мне, инспектор.


"Вероятно, это просто недопонимание. Подобные ошибки случаются постоянно. Было ли что-нибудь подозрительное в грузовике или его водителе?"


"Нет. Это был просто большой грузовик, какой вы видите на Московском шоссе каждый день. Водитель даже знал Максимова".


"Знала его?"


Горенко кивнул. "Я видел, как они разговаривали после того, как резервуар был загружен на борт. Мне это не показалось необычным. Они оба являются водителями того или иного сорта. Я предположил, что они, должно быть, узнали друг друга так же, как профессора знакомятся по своей работе, даже если они живут в противоположных концах страны ".


"Этот грузовик, - сказал Пеккала, - был бортовым или контейнерным?"


"Я не понимаю, что вы имеете в виду, инспектор".


"Находился ли танк на платформе сзади или он находился внутри грузового отсека?"


"О, я понимаю. ДА. Это был контейнер. Большой металлический контейнер, достаточно большой, чтобы вместить резервуар."


"Как водитель поместил цистерну в контейнер?"


"Он сам загнал это в себя. Я показал мужчине, как управлять механизмами и педалями Т-34. Ему потребовалась всего минута, чтобы освоиться. Любой, кто знает, как управлять трактором или бульдозером, уже знаком с принципами. Затем он вкатил цистерну по пандусу в контейнер."


"И контейнер был запечатан?"


"Да, с двумя большими металлическими дверями".


"Как выглядел этот контейнер?"


"Он был выкрашен в красный цвет, а сбоку зелеными буквами была выведена Государственная комиссия по транспорту".


Как и почти любой другой контейнер на шоссе, подумал Пеккала. "А водитель? Как он выглядел?"


"Невысокий, коренастый. Усы." Горенко пожал плечами. "Он казался достаточно дружелюбным".


"Ты говорил с Максимовым об этом? Возможно, он знает, как добраться до этого человека."


"Я пытался, но он был слишком пьян, чтобы что-то соображать".


"Принеси мне ведро воды", - сказал Пеккала.


НА МГНОВЕНИЕ РВАНАЯ СЕРЕБРИСТАЯ ДУГА, КАЗАЛОСЬ, ЗАВИСЛА над спящим Максимовым. Затем вода разбилась о его лицо, как будто это было оконное стекло. Максимов резко выпрямился, выплевывая полный рот воды из своих сморщенных губ.


Пеккала отбросил ведро в другой конец комнаты, где оно с громким стуком откатилось в угол.


"Мудак!" - крикнул Максимов. Он согнулся пополам, кашляя, затем вытер воду с глаз и уставился на Пеккалу. "Я думал, ты собираешься дать мне поспать!"


"Я был, " ответил Пеккала, " но теперь мне нужно, чтобы ты мне кое-что сказал".


"Что?"


"Как зовут водителя, который забрал цистерну с этого объекта?"


"Откуда мне знать?" - простонал Максимов, приглаживая волосы на голове.


"Ты знал водителя. Горенко видел, как ты разговаривал."


"Он спрашивал у меня дорогу. Вот и все. Почему?"


"Танк не прибыл в Сталинград".


"Тогда, возможно, он очень медленный водитель". Максимов провел рукой по рту. "В чем дело, Пеккала? Неужели твое колдовство наконец подвело тебя?"


"Колдовство?" Пеккала присел на корточки перед большим человеком. "Никогда не было никакого колдовства, Максимов, но я на этой работе достаточно долго, чтобы знать, когда мне лгут. Я вижу, как твоя спина выпрямилась, когда я упомянул, что танк исчез. Я вижу, как твои глаза перемещаются вверх и вправо, когда ты сейчас разговариваешь со мной. Я вижу, как ты прикрываешь рот, и я могу прочесть эти знаки, как ты можешь сказать, когда пойдет дождь, глядя на облака. Итак, скажите мне: у кого эта машина и куда они ее забрали? Ты же не хочешь, чтобы это было на твоей совести ".


"Совесть!" - выплюнул Максимов. "Ты тот, кому нужно разобраться в своей совести! Вы дали клятву служить царю. То, что он мертв, не означает, что эта клятва больше не применяется."


"Ты прав", - согласился Пеккала. "Я действительно давал клятву, и то, что я поклялся делать, я делаю сейчас".


"Тогда мне жаль тебя, Пеккала, потому что, пока ты тратишь свое время на разговоры со мной, твой старый друг решает судьбу этой страны".


"Вы, должно быть, ошибаетесь", - сказал Пеккала. "Все мои старые друзья мертвы".


"Только не этот!" - засмеялся Максимов. "Не Александр Кропоткин".


Пеккала снова увидел широкую челюсть, крепкие зубы, стиснутые в улыбке, и плечи, сгорбленные, как у медведя. "Нет", - прошептал Пеккала. "Это невозможно. Он только что попросил меня о работе в полиции ".


"Просишь работу? Нет, Пеккала - он предлагал тебе шанс поработать с нами . Белой Гильдии мог бы пригодиться такой человек, как ты."


Потребовалось мгновение, чтобы слова Максимова дошли до меня. "Гильдия?"


"Это верно. Но он сказал, что коммунисты добрались до тебя. Неподкупный Изумрудный Глаз, наконец, был поврежден!"


Теперь, когда Пеккала вспоминал слова своего последнего разговора с Кропоткиным, все это начало разворачиваться в его мозгу. Он совершенно неправильно понял. "Как вы нашли Кропоткина?"


"Я этого не делал", - ответил Максимов. "Он нашел меня. Кропоткин был тем, кто понял, что Белая гильдия была всего лишь прикрытием для заманивания врагов Сталина на верную смерть. Он решил настроить Белую гильдию против коммунистов ".


"И это вы убили тех агентов, не так ли?"


"Да, и он также приказал мне убить тебя. Я бы так и сделал, если бы Бруно не встал у меня на пути ".


"Это был ты, возле кафе "Тильзит". Но почему?"


"Кропоткин решил дать вам еще один шанс присоединиться к нам. Каждый день он ждал в том кафе, зная, что ты в конце концов появишься. Когда ты отказала ему, он позвонил мне. Я подъехал к кафе на мотоцикле. Когда я увидел тебя, лежащего на земле, я подумал, что убил тебя. Только позже я узнал, что ты все еще жив. Из квартир агентов, которых мы убили, нам удалось украсть достаточно оружия и боеприпасов, чтобы обеспечивать нас в течение нескольких месяцев. Мы даже получили в свои руки новенький немецкий мотоцикл, который один из агентов припарковал посреди своей гостиной! Это тот, на котором я ехал, когда стрелял в тебя. Тогда Кропоткину пришла в голову идея украсть Т-34. К тому времени, когда вы, люди, поймете, что произошло, будет уже слишком поздно ".


"Слишком поздно для чего?"


"Чтобы остановить войну, которую мы собираемся объявить".


Пеккала задавался вопросом, не сошел ли Максимов с ума окончательно. "Возможно, вы и смогли убить нескольких правительственных агентов, но вы действительно думаете, что Белая Гильдия может свергнуть эту страну?"


"Нет, " ответил Максимов, " но Германия может. Они ищут любой предлог, чтобы вторгнуться к нам. Все, что нам нужно сделать, это предложить им причину. И что может быть лучше причины, чем атака через польскую границу новейшим, самым разрушительным оружием Советского Союза? Если мы нанесем удар по Польше, немцы воспримут это как акт агрессии против Запада. Это единственная причина, которая им нужна ".


"Как вы думаете, какой урон может нанести один танк?"


"Кропоткин выбрал место, где у поляков нет ничего, кроме кавалерийских частей на их границе с нами. Один танк может уничтожить целую бригаду ".


"Но разве вы не понимаете, что нацисты сделают с этой страной, если вторгнутся? Мы не готовы защищаться ".


"Кропоткин говорит, что чем быстрее мы потерпим поражение, тем меньше будет кровопролития".


"Это ложь, Максимов! Возможно, ты и принес присягу царю, но ты действительно думаешь, что это то, чего бы он хотел? Ты выпустишь на волю то, что не можешь контролировать. Немцы не просто свергнут коммунистов. Они превратят это место в пустошь ".


"Я тебе не верю".


"Но Кропоткин делает! Вы можете подумать, что вы оба боретесь за одно и то же дело, но я знаю Кропоткина долгое время, и я видел таких, как он, раньше. Его единственная цель - месть за мир, которого больше не существует. Все, чего он хочет, это видеть, как эта страна горит ".


"Тогда пусть горит", - ответил Максимов. "Я не боюсь".


Услышав это, Пеккала был охвачен яростью. Он бросился на Максимова, схватил его за лацканы пиджака и швырнул через всю комнату.


Максимов ударился о дальнюю стену столовой и со стоном осел на пол.


"Ты перестал думать, что ты не единственный, кто сгорит в огне?" Пеккала закричал. "Кропоткину все равно, кто будет жить или умрет! В этом разница между тобой и им. Есть люди, о которых ты заботишься, которые будут страдать даже больше, чем ты. Елена, например. И Константин. Он уже арестован ".


"Послушай, Пеккала", - прорычал Максимов, массируя затылок. "Он не имел никакого отношения к Гильдии. Вы не имели права арестовывать его за то, о чем он даже не знал ".


"Я арестовал его, " сказал Пеккала, " потому что он убил своего отца".


Максимов замер. Его лицо внезапно побледнело. "Что?"


"Как вы думаете, кто убил полковника Нагорски?"


"Я не знаю! Это были не мы. Это все, что я знал наверняка. Это могло быть любое количество людей. Почти каждый, кто встречался с Нагорски, заканчивал тем, что ненавидел этого ублюдка. Но это не мог быть Константин!"


"Как ты ожидала, что он отреагирует после того, как ты написала ему то письмо?"


"Какое письмо? О чем, черт возьми, ты говоришь?"


"То, которое ты отправила ему на день рождения, сообщив, что его родители вот-вот разойдутся".


"Ты что, с ума сошел? Я никогда не писала ему никаких писем, а даже если бы и писала, я бы не сказала ему ничего подобного. Этот бедный мальчик был уже близок к переломному моменту. Почему я должен хотеть сделать ему еще хуже, особенно в его день рождения?"


"Тогда как ты это объяснишь?" Пеккала подошел к тому месту, где Максимов все еще привалился к стене, и поднял страницу перед ним.


Максимов покосился на письмо. "Это не мой почерк".


"Тогда чей это? И зачем им подписывать это твоим именем?"


"Я-" Лицо Максимова было маской замешательства. "Я не знаю".


"Кто еще знал о разрыве, кроме тебя и Нагорских?"


"Что можно было бы получить ...?" - спросил Максимов. Затем внезапно он вздрогнул. "Дай мне еще раз взглянуть на письмо!"


Пеккала передал его ему.


Максимов уставился на него. "О, нет", - прошептал он. Он медленно поднял голову. "Это почерк Кропоткина".


"Что ты рассказал ему о Нагорских?"


"Только то, что я не хотел, чтобы они были вовлечены. Я знал, что Нагорски и его жена расстаются. Они пытались сохранить это в секрете. Константин уже был на взводе. Я знал, что как только он поймет, что происходит между его родителями, это разрушит весь его мир ".


"Знал ли Кропоткин о романе со Львом Залкой?"


"Нет", - ответил Максимов. "Только то, что Нагорски разводился со своей женой".


"После того, что вы ему сказали, Кропоткин, должно быть, догадался, что мальчик может попробовать что-то подобное. Таким образом, он мог не только украсть Т-34, но и избавиться от человека, который его изобрел ".


"Но как у Константина оказался пистолет?"


"ППК Нагорского был найден у него. Он выстрелил в меня из него ранее этим вечером. Дело в том, Максимов, что человеком, в которого он пытался выстрелить, был ты."


"Я? Но зачем ему это делать? Он знает, что я бы никогда не сделала ничего, что могло бы навредить ему или его матери ".


"Я верю, что они тебе небезразличны, Максимов, и если бы ты не появился пьяным, ты мог бы быть немного более убедительным. Вместо этого все, что тебе удалось сделать, это напугать их ".


"Что они теперь с ним сделают?" Спросил Максимов, ошеломленный тем, что он услышал.


"Константин виновен в убийстве. Ты знаешь, что они с ним сделают ".


"Кропоткин поклялся мне, что не впутает их в это ..." - прошептал Максимов.


"Тогда помоги мне остановить его", - сказал Пеккала. "Кропоткин предал тебя, и что бы ты ни думал обо мне, я никогда такого не делал".


Максимов снова вздрогнул. Затем, наконец, он заговорил. "Если я помогу тебе, ты проследишь за тем, чтобы Константина не отправили в тюрьму. Или еще хуже."


"Я сделаю для мальчика все, что смогу, но ты виновен в убийстве и государственной измене, не говоря уже о попытке снести мне голову -"


"Мне не нужна твоя помощь, Пеккала. Просто сделай, что можешь, для Константина ".


"Я обещаю", - сказал Пеккала.


Казалось, Максимов собирался что-то сказать, но затем сделал паузу, как будто не мог заставить себя отказаться от Кропоткина, что бы этот человек с ним ни сделал.


"Максимов", - мягко сказал Пеккала. Произнесенное его имя, казалось, вывело его из задумчивости.


"Кропоткин направляется в какое-то место под названием Русалка на польской границе. Он находится посреди леса. Я мог бы показать тебе на карте. Как ты планируешь остановить его?"


"Один танк может быть остановлен другим", - сказал Пеккала. "Даже если это Т-34, мы могли бы послать целую дивизию, чтобы остановить его".


"Это именно то, чего хотел бы от вас Кропоткин. Внезапное прибытие войск в спокойный сектор на границе обязательно будет неверно истолковано поляками. И если начнутся боевые действия, даже если они будут по нашу сторону границы, у Германии не возникнет проблем с тем, чтобы расценить это как акт агрессии ".


"Тогда нам придется пойти туда одним", - сказал ему Пеккала.


"Что? Мы вдвоем?" Максимов рассмеялся. "А если предположить, что мы действительно выследим его? Что тогда? Не могли бы вы просто постучать по стенке танка и приказать ему выйти? Пеккала, я помогу тебе, но я не чудотворец-"


"Нет", - перебил Пеккала. "Ты убийца, и на данный момент я рад этому факту".


ОСТАВИВ ОХРАНУ На ПОПЕЧЕНИЕ МАКСИМОВА, ПЕККАЛА ОТПРАВИЛСЯ НА ПОИСКИ Горенко в Железный дом.


Горенко и Константин сидели бок о бок на паре ящиков с боеприпасами, как двое мужчин, ожидающих автобуса. Наручники так свободно болтались на запястьях Константина, что Пеккала знал, что мальчик мог бы позволить им соскользнуть без каких-либо усилий, если бы захотел.


"Есть ли что-нибудь, что может уничтожить Т-34?" - спросил Пеккала.


"Ну, " сказал Горенко, " все зависит ..."


"Мне нужен ответ сейчас, Горенко".


"Хорошо", - неохотно ответил он. "Здесь есть оружие, над которым мы работали". Он подвел Пеккалу к углу здания и указал на что-то, что было накрыто листом холста. "Вот оно." Горенко снял холст, открыв длинный деревянный ящик с веревочными ручками и слоем свежей краски российской армии цвета гнилых яблок. "Никто не должен знать об этом".


"Открой это", - сказал Пеккала.


Опустившись на одно колено, Горенко щелкнул защелками ящика и поднял крышку. Внутри была узкая железная труба. Пеккале потребовалось мгновение, чтобы понять, что на самом деле это был какой-то пистолет. Толстая изогнутая накладка на конце была спроектирована так, чтобы она помещалась в плечо пользователя, а другая накладка была прикреплена сбоку, предположительно, чтобы прикрывать лицо пользователя при использовании пистолета. Перед ними он мог видеть большую пистолетную рукоятку и изогнутую металлическую накладку, защищающую спусковой крючок. Оружие имело рукоятку для переноски примерно посередине трубы и набор ножек-сошек для его стабилизации. К концу ствола был прикреплен прямоугольный кусок металла, который, как предположил Пеккала, должен был быть дульным пламегасителем. Все устройство выглядело грубым и ненадежным - оно было далеко от аккуратно обработанных деталей его револьвера Webley или сложной сборки PPK Нагорского.


"Что это?" - спросил Пеккала.


"Это, " ответил Горенко, не в силах скрыть свою гордость за изобретение, " это PTRD, что расшифровывается как "Против танкового ружья Дегтярева".


"У тебя нет воображения, когда дело доходит до имен", - сказал Пеккала.


"Я знаю", - ответил Горенко. "У меня даже есть кошка по имени Кэт".


Пеккала указал на пистолет. "Это остановит танк?"


Горенко потянулся за зеленой металлической коробкой, которая была вставлена в деревянный ящик. "Если быть точным, инспектор", - ответил он, поднимая крышку коробки и доставая одну из самых больших пуль, которые Пеккала когда-либо видел, "это то, что остановит танк". Затем он заколебался. "Или так и должно быть. Но он еще не готов. До конечного продукта могут пройти годы. А пока, все это совершенно секретно!"


"Больше нет", - сказал ему Пеккала.


С ТЕЛЕФОНА В КАБИНЕТЕ КАПИТАНА САМАРИНА ПЕККАЛА позвонил в кабинет Сталина в Кремле.


Ответил Поскребышев. Он всегда был тем, кто отвечал на телефонные звонки, даже ночью.


Услышав мужской голос, Пеккала поймал себя на мысли, что ему интересно, покидал ли когда-нибудь Поскребышев здание.


"Соедините меня с товарищем Сталиным", - сказал Пеккала секретарю.


"Уже поздно", - ответил Поскребышев.


"Нет, - сказал Пеккала, " еще рано".


Голос Поскребышева исчез со щелчком, когда он перенаправил вызов в резиденцию Сталина.


Мгновение спустя на линии раздался грубый голос. "В чем дело, Пеккала?"


Пеккала объяснил, что произошло.


"Константин Нагорский признался в убийстве своего отца?" - спросил Сталин, как будто он не мог понять, что ему сказали.


"Это верно", - ответил Пеккала. "Утром его первым делом переведут на Лубянку".


"Это признание - было ли оно получено тем же способом, что и другое?"


"Нет", - сказал Пеккала. "Это не требовало применения силы". Он посмотрел на беспорядочную кучу бумаг на столе Самарина. Казалось, что никто не прикасался к ним с тех пор, как умер капитан. В одном углу стояла маленькая фотография Самарина в рамке с женщиной, которая, должно быть, была его женой.


"Вы верите, - спросил Сталин, - что этот человек, Ушинский, действительно намеревался передать Т-34 немцам?"


"Нет, товарищ Сталин. Я этого не делаю".


"И все же вы говорите мне, что один из танков пропал?"


"Это тоже верно, но Ушинский не имел к этому никакого отношения". Пеккала услышал шорох спички, когда Сталин прикуривал сигарету.


"Это второй раз, " прорычал Сталин, " когда майор Лысенкова предоставляет мне неверную информацию".


"Товарищ Сталин, я полагаю, что могу найти пропавший Т-34. Я сузил область поиска до густого леса на границе с Польшей. Это место называется лес Русалки."


"Танк вооружен?"


"Во всеоружии, товарищ Сталин".


"Но там только один человек! Это то, что ты мне хочешь сказать? Может ли он управлять им сам?"


"Процесс вождения, заряжания, прицеливания и стрельбы может быть выполнен одним человеком. Процедуры занимают значительно больше времени, но...


"Но танк так же опасен в руках одного человека, как и с целым экипажем из - сколько их?"


"Четыре человека, товарищ Сталин. И ответ - да. Один человек, который знает, что он делает, может превратить Т-34 в чрезвычайно опасную машину ".


Наступила тишина. Затем Сталин взорвался. "Я отправлю в этот район целую пехотную дивизию! Подойдут пятые винтовки. Я также пошлю Третью бронетанковую дивизию. У них нет Т-34, но они могут вставать у него на пути, пока у него не кончатся боеприпасы. Меня не волнует, сколько людей потребуется, чтобы остановить это. Мне все равно, сколько машин. Я пошлю за этим ублюдком всю советскую армию, если понадобится!"


"Тогда вы дадите немцам именно тот предлог, который они искали".


Последовала еще одна пауза.


"Возможно, вы правы насчет этого, " признал Сталин, " но, чего бы это ни стоило, я не позволю этому предателю выйти на свободу".


Пеккала услышал звук выдоха Сталина. Он представил себе серую дымку табачного дыма вокруг головы Сталина.


"Существует специальный отряд, специализирующийся на нерегулярных боевых действиях. Им управляет майор Деревенко. Они представляют собой небольшую группу. Мы могли бы отправить их вместо себя ".


"Я рад это слышать, товарищ Сталин".


Раздался стук, когда Сталин положил трубку, а затем поднял второй телефон. "Соедините меня с майором Деревенко из подразделения иррегулярных войск в Киеве", - услышал Пеккала его команду. "Почему бы и нет? Когда это было? Ты уверен? Я сделал?" Сталин швырнул трубку. Секунду спустя он снова был на линии с Пеккалой.


"Деревенко был ликвидирован. Иррегулярный военный отряд был расформирован. Я не могу послать туда армию ".


"Нет, товарищ Сталин".


"Значит, ты предлагаешь мне просто позволить атаке продолжаться?"


"Мое предложение заключается в том, чтобы вы позволили мне пойти туда и остановить его".


"Ты, Пеккала?"


"Я не буду совсем один", - объяснил он. "Меня будет сопровождать мой помощник, и есть еще один человек. Его зовут Максимов."


"Ты имеешь в виду того, кто помог Кропоткину украсть танк?"


"Да. Он согласился сотрудничать."


"И тебе нужен этот человек?"


"Я считаю, что он - наш лучший шанс на переговоры с Кропоткиным".


"А что, если Кропоткин не пойдет на переговоры?"


"Тогда есть другие меры, которые мы можем предпринять".


"Другие меры?" - спросил Сталин. "Какое колдовство ты задумал, Пеккала?"


"Это не колдовство. Вольфрамовая сталь."


"Новое оружие?"


"Да", - ответил Пеккала. "Это все еще на экспериментальной стадии. Мы протестируем его перед отъездом ".


"Почему я об этом не слышал?"


"Как и в большинстве случаев, товарищ Сталин, Нагорский приказал держать это в секрете".


"Но не от меня!" Сталин взревел в трубку. "Я хранитель секретов! От меня нет секретов! Ты помнишь, что я говорил тебе о тех слухах, которые распространяла британская разведка? Что мы планируем напасть на Германию через польскую границу? Немцы верят этим слухам, Пеккала, и это именно то, что они подумают, что происходит, если ты не остановишь этот танк! Наша страна не готова к войне! Так что лучше бы это сработало, Пеккала! У вас есть сорок восемь часов, чтобы остановить машину. После этого я отправляю туда армию ".


"Я понимаю", - сказал Пеккала.


"Знаете ли вы, " спросил Сталин, " что у меня также есть сын по имени Константин?"


"Да, товарищ Сталин".


Сталин вздохнул в трубку, звук, подобный дождю в ушах Пеккалы. "Представь, " прошептал он, " что тебя убьет твоя собственная плоть и кровь".


Прежде чем Пеккала смог ответить, он услышал щелчок, с которым Сталин повесил трубку.


КОГДА СОЛНЦЕ ПОДНЯЛОСЬ Над ДЕРЕВЬЯМИ, ПЕККАЛА, прищурившись, ПОСМОТРЕЛ В бинокль на дальний конец грязной испытательной площадки. Пойманный, как муха, в нити дальномерной сетки бинокля, был огромный корпус Т-34 с белой цифрой 5, нарисованной сбоку на его башне.


"Готов?" он спросил.


"Готов", - ответил Киров. Он лежал на земле, приклад ПТРД был заткнут за плечо, а ствол балансировал на треноге.


"Огонь", - сказал Пеккала.


Ошеломляющий грохот наполнил воздух. Сбоку башни Т-34 сверкнули две ярко-красные вспышки, за которыми последовало облако дыма. Когда дым рассеялся, Пеккала смог разглядеть участок голого металла в том месте, куда попала пуля, уничтожив половину белого номера. Он опустил бинокль. "Что случилось?"


Ответил Горенко. "Пуля попала под углом. Он был отклонен ".


Киров все еще лежал на земле с открытым ртом и широко раскрытыми глазами, оглушенный сотрясением от выстрела. "Кажется, я сломал челюсть", - пробормотал он.


"Ты все равно попал", - ответил Пеккала.


"Не имеет значения, попал ты в цель или нет", - сказал Горенко. "Выстрел должен быть идеальным, чтобы пробить корпус. Толщина брони в этом месте составляет семьдесят миллиметров."


"Смотрите, профессор", - сказал Киров, доставая еще одну пулю из пистолета. "Что происходит с одной из этих машин, если по ней стреляют в бою?"


"Это зависит, " сухо ответил Горенко, - от того, чем вы в него стреляете. Пули просто отскакивают. Они оставят не больше вмятины, чем отпечаток пальца на холодном куске масла. Даже некоторые артиллерийские снаряды не могут пробиться. Это производит адский шум, но это лучше, чем то, что происходит, если снаряд пробивает корпус ".


"А что произойдет, если снаряд попадет насквозь?"


Горенко взял пулю из руки Кирова и постучал по ее концу пальцем. "Когда этот снаряд попадает в транспортное средство, " объяснил он, " оно движется со скоростью 1012 метров в секунду. Если она попадает внутрь, пуля начинает отскакивать ". Он медленно повернул пулю, так что казалось, что она покатилась сначала в одну сторону, а затем в другую. "Это ударяет дюжину раз, сто, тысячу. Все, кто находится внутри, будут разорваны на куски, так тщательно, как если бы их разрезали мясницкими ножами. Или он попадет в один из пушечных снарядов, и танк взорвется изнутри. Поверьте мне, инспектор Киров, вы не захотите оказаться в танке, когда один из них пробьет борт. Это измельчает металл отсека корпуса в нечто, похожее на гигантское птичье гнездо ".


"Попробуй еще раз", - сказал Пеккала Кирову.


Киров еще раз приставил приклад пистолета к своему плечу. Он передернул затвор, извлек пустой патрон и вставил новый в патронник.


"На этот раз, - сказал Горенко, - цельтесь в то место, где башня соединяется с шасси танка".


"Но этот промежуток не может быть больше пары сантиметров в ширину!" - сказал Пеккала.


"Мы проектировали эту машину не для того, - сказал Горенко, - чтобы то, что вы пытаетесь сделать, было легким".


Киров прижался щекой к подушечке для щек. Он закрыл один глаз и оскалил зубы. Его пальцы впились в землю.


"Как только ты будешь готов", - сказал Пеккала.


Слова даже не успели слететь с его губ, когда из конца пистолета вырвалась струя пламени. Казалось, воздух вокруг них содрогнулся.


Когда дым вокруг танка рассеялся, у основания башни появилась еще одна серебристая полоса.


Горенко покачал головой.


Вдалеке приземистые очертания Т-34, казалось, издевались над ними.


"Это бесполезно", - пробормотал Пеккала. "Нам придется придумать что-нибудь еще".


Киров поднялся на ноги и отряхнул грязь с груди. "Может быть, пришло время призвать нас в армию. Мы сделали все, что могли ".


"Не все", - сказал Горенко.


Оба мужчины повернулись, чтобы посмотреть на него.


"Даже у Ахиллеса была своя пята", - сказал профессор, залезая в карман и вытаскивая еще один патрон для ПТРД. Но этот не был похож на другие. Вместо тусклого металла вольфрамовой стали пуля блестела, как ртуть. "Это смесь тетрахлорида титана и кальция", - объяснил Горенко. "Он был изобретен человеком по имени Уильям Кролл всего несколько лет назад в Люксембурге. В наличии осталось меньше килограмма этого вещества. Мы с Ушинским раздобыли немного для наших экспериментов ". Он бросил пулю Кирову. "Я понятия не имею, что произойдет. Это никогда раньше не тестировалось ".


"Заряди пистолет", - сказал Пеккала.


На следующем снимке красной вспышки не было. Вместо этого сбоку от башни появилось маленькое черное пятно. Они услышали слабый потрескивающий звук, но и только.


"Ничего", - пробормотал Киров.


"Подождите", - ответил Горенко.


Мгновение спустя странное голубоватое свечение очертило контуры Т-34. Затем башня танка поднялась в воздух, поднятая на столбе пламени. Волна сотрясения распространилась от машины, приминая траву. Когда стена обрушилась на Пеккалу, он почувствовал себя так, словно его пнули в грудь.


Турель медленно вращалась в воздухе, как будто она вообще ничего не весила, затем упала на землю с грохотом, который потряс почву у них под ногами. Из внутренностей машины повалил густой черный дым. Прозвучали новые взрывы, некоторые глубокие, как гром, а другие тонкие и щелкающие, когда боеприпасы сдетонировали в пылающей машине.


Киров встал и хлопнул Пеккалу по спине. "Теперь ты должен это признать!"


"В чем признаться?" - Подозрительно спросил Пеккала.


"Что я хороший стрелок! Отличный выстрел!"


Пеккала издал тихий ворчливый звук.


Киров повернулся к Горенко, готовый поздравить его с успехом титановой пули.


Но лицо Горенко было мрачным. Он уставился на обломки Т-34. "Вся эта работа по возвращению их к жизни", - пробормотал он. "Тяжело видеть, как их убивают таким образом".


Улыбки исчезли с их лиц, когда они услышали печаль в голосе старого профессора.


"Сколько у тебя еще этих титановых пуль?" - спросил Пеккала.


"Один". Горенко вытащил из кармана вторую пулю и вложил ее в раскрытую ладонь Пеккалы.


"Ты можешь создавать другие?" сказал Пеккала.


"Невозможно". Горенко покачал головой. "То, что ты держишь в своих руках, - это весь титан, оставшийся в стране. Если вы промахнетесь с этим, вам придется прибегнуть к чему-то более грубому ".


"Вы хотите сказать, что у вас есть что-то еще?" - спросил Киров.


"Это последнее средство". Горенко вздохнул. "Ничего больше". Он исчез обратно в здании ассамблеи. Мгновение спустя он появился снова, неся что-то похожее на плетеную корзину для пикника. Он поставил его перед исследователями и поднял крышку. Внутри, разделенные двумя деревянными планками, стояли три бутылки вина. Бутылки были запечатаны кусками ткани вместо пробок. Они свисали с горлышка каждой бутылки и удерживались на месте черной водопроводной лентой, намотанной несколько раз вокруг стекла.


Горенко достал одну из бутылок и поднял ее. "Это смесь парафина, бензина, сахара и смолы. Тканевую пробку на каждой бутылке смочили в ацетоне и дали ей высохнуть. Чтобы использовать это, вы поджигаете ткань, затем бросаете бутылку в резервуар. Но ваш бросок должен быть очень точным. Бутылка должна упасть на верхнюю часть решетки радиатора двигателя. На решетке радиатора есть вентиляционные отверстия, и горящая жидкость будет стекать на двигатель. Это должно привести к возгоранию двигателя, но даже если этого не произойдет, то расплавятся резиновые шланги, подсоединенные к радиатору, системе впрыска топлива и воздухозаборнику. Это остановит танк ".


"Но только если я смогу подойти достаточно близко, чтобы бросить эту бутылку в двигатель", - сказал Киров.


"Совершенно верно", - ответил Горенко.


"Для этого мне практически нужно быть на вершине машины".


"Я говорил тебе, что это было последнее средство", - сказал Горенко, убирая бутылку в плетеный контейнер.


Прежде чем они расстались, Горенко отвел Пеккалу в сторону.


"Ты можешь передать сообщение Ушинскому?" он спросил.


"В зависимости от того, как пройдет эта миссия, - ответил Пеккала, " это возможно".


"Скажи ему, что я сожалею, что мы поссорились", - сказал Горенко. "Скажи ему, что я хотел бы, чтобы он был здесь".


ОНИ ЕХАЛИ УЖЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА. КИРОВ И Пеккала работали в трехчасовую смену, направляясь к польской границе. Максимов сидел сзади, его руки были крепко скованы вместе.


Именно Киров настоял на наручниках.


"Ты уверен, что это необходимо?" - спросил Пеккала.


"Это стандартная процедура, - ответил Киров, - для перевозки заключенных".


"Я не виню его", - сказал Максимов Пеккале. "В конце концов, я помогаю тебе не потому, что решил, что ты прав. Единственная причина, по которой я здесь, - это спасти жизнь Константина Нагорски ".


"Доверяю я вам или нет, " сказал Киров, - это не то, что изменит мнение Кропоткина".


Наступила весна, сезон, который дома, в Москве, Пеккала замечал только в ограниченном пространстве коробок на витринах Кирова, или набитых в высокие оцинкованные ведра на рынке под открытым небом на Болотной площади, или когда в магазине Елисеева устраивалась ежегодная выставка тюльпанов, расположенных в форме серпа и молота. Но здесь все было вокруг него, как мягко вращающийся вихрь, окрашивающий черные бока "Эмки" светящейся желто-зеленой пылью.


Им повезло, что они пропустили время, известное как Распутица, когда таял снег и дороги превращались в реки грязи. Но все еще оставались места, где их маршрут терялся в озерах, вновь появляясь на дальнем берегу и упрямо петляя по сельской местности. Посреди этих прудов наклонные указатели, казалось, указывали путь во вселенную под кромкой воды.


Обходные пути стоили им нескольких часов, следуя путями, которых не было на их картах, и даже те, которые существовали, иногда заканчивались необъяснимым образом, в то время как согласно карте они продолжались, как артерии внутри человеческого тела.


По пути они пролетали через деревни, чьи огороженные белым штакетником сады мелькали мимо них, словно в проекции фильма.


Они остановились за топливом на правительственных складах, где пропитанная нефтью земля была окрашена в радужные тона. Наполовину скрытые за грудами резиновых покрышек, оставленных гнить рядом со складом, молочно-фиолетовые цветы гиацинта каскадом свисали с живой изгороди. Их запах смешивался с вонью пролитого дизеля.


Склады на Московском шоссе находились в сотне километров друг от друга. Топливо у них можно было получить только по государственным талонам. Чтобы предотвратить продажу этих купонов на черном рынке, каждый из них был выдан тому лицу, которому они были выданы. В каждом депо Киров и Пеккала проверяли, обналичил ли Кропоткин какой-либо из своих купонов. Они ничего не обнаружили.


"А как насчет складов у шоссе?" Пеккала спросил одного менеджера склада, мужчину с легкой щетиной на щеках, похожей на налет плесени на черством хлебе.


"Здесь их нет", - ответил менеджер, снимая вставные зубы и протирая их носовым платком, прежде чем вставить обратно в рот. "Единственный способ получить топливо - на этих складах или через местные комиссариаты, которые выдают его для использования в сельскохозяйственной технике. Если бы водитель тяжелого грузовика попытался запросить топливо в комиссариате, ему было бы отказано ".


Киров показал пачку талонов на топливо, которые менеджер дал ему для проверки. "Могло ли что-нибудь из этого быть куплено на черном рынке?"


Менеджер покачал головой. "Либо у вас есть пропускная книжка, позволяющая вам запрашивать топливо для государственных нужд, как вы это делаете, либо у вас есть талоны, как у всех остальных. Если у вас есть купоны, каждый из них должен быть сопоставлен с удостоверением личности и водительскими правами лица, запрашивающего топливо. Я занимаюсь этой работой пятнадцать лет, и, поверь мне, я знаю разницу между тем, что реально, а что подделка ".


Пока менеджер заправлял их машину, Пеккала открыл багажник "Эмки" и уставился на коротковолновое радио, предоставленное Горенко. Это был тот же тип, который использовался в Т-34, позволяя им поддерживать связь с артиллерией и группами авиационной поддержки вне нормального радиуса действия на фронте. Если миссия была успешной, они могли бы использовать это для передачи сообщения по экстренному каналу, контролируемому Кремлем, до истечения сорока восьми часов. В противном случае, как и обещал Сталин, тысячи моторизованных войск были бы направлены к польской границе.


Рядом с этим радиоприемником лежали нескладные очертания ПТРД. Чем больше Пеккала смотрел на него, тем меньше он походил на оружие и больше на костыль для какого-нибудь хромого гиганта. Он хранил титановую пулю в кармане своего жилета, застегнутую черной английской булавкой.


"Оставь это", - сказал Киров, закрывая крышку багажника. "Это будет там, когда нам это понадобится".


"Но будет ли этого достаточно?" - спросил Пеккала. Мысль о том, что они, возможно, уже опоздали помешать Кропоткину ввести танк в Польшу, эхом отозвалась в голове Пеккалы.


В какой-то момент на восемнадцатом часу их пути Киров заснул за рулем. Эмка съехала с шоссе и оказалась в поле, засеянном подсолнухами. К счастью, там не было канавы, иначе "Эмка" разбилась бы вдребезги.


К тому времени, когда машина остановилась, ее бок и лобовое стекло были покрыты брызгами грязи и крошечными бледно-зелеными язычками молодых листьев подсолнуха. Не говоря ни слова, Киров вышел из машины, подошел к задней двери и открыл ее. "Убирайся", - сказал он Максимову.


Максимов сделал, как ему сказали.


Киров снял наручники. Затем он протянул руку к пустому водительскому сиденью.


С Максимовым за рулем и двумя следователями, упирающимися плечами в задние капоты, они вытащили "Эмку" из грязи и вернули ее на дорогу.


Высоко над ними на поднимающихся волнах жары лениво кружили стервятники. Повсюду витал запах этого мира, не имеющего выхода к морю, его сухость и пыльность проникали в их кровь, приправленные мускатным орехом.


С тех пор они ездили посменно по два часа каждая. К тому времени, когда они прибыли в Русалку, все трое достигли такой точки истощения, что не смогли бы уснуть, даже если бы захотели.


На карте лес напоминал зазубренный осколок зеленого стекла, окруженный белыми просторами, обозначающими возделанные поля. Он пересекал советско-польскую границу, обозначенную только волнистой пунктирной линией.


Русалка находилась примерно в двухстах километрах к востоку от Варшавы. На российской оконечности леса существовало всего несколько деревень, но, согласно карте Пеккалы, на польской стороне их было несколько.


Пеккала изучал его так много раз, что к настоящему времени его очертания запечатлелись в его сознании. Как будто, зная его очертания, он мог быть лучше подготовлен к тому, что лежало внутри его границ.


Было уже далеко за полдень, когда они добрались до крошечной деревушки под названием Зоровка, последнего русского поселения перед тем, как дорога исчезла в лесу. Зоровка состояла из полудюжины домов с соломенными крышами, построенных вплотную друг к другу по обе стороны дороги, впадающей в Русалку. Через дорогу бродили возмущенного вида цыплята, настолько непривычные к уличному движению, что, казалось, едва замечали "Эмку", пока ее колеса не оказались почти над ними.


Деревня казалась пустынной, за исключением женщины, которая возделывала землю в своем саду. Когда "Эмка" показалась в поле зрения, женщина даже не подняла головы, а продолжала откалывать мотыгой грязные комья земли.


Тот факт, что она не подняла глаз, заставил Пеккалу понять, что она, должно быть, ожидала их. "Останови машину", - приказал он.


Киров нажал на тормоза.


Пеккала вышел и подошел к женщине.


Когда он переходил дорогу по направлению к ней, женщина продолжала игнорировать его.


Под следами колес повозки и лошадиных копыт Пеккала увидел следы тяжелых шин. Теперь он знал, что они на правильном пути. "Когда здесь проезжал грузовик?" - спросил он женщину, стоящую по другую сторону садовой изгороди.


Она перестала долбить землю. Она подняла голову. "Кто ты?" - спросила она.


"Я инспектор Пеккала, из Бюро специальных операций в Москве".


"Ну, я ничего не знаю о грузовике", - сказала она таким громким голосом, что Пеккала подумал, не плохо ли у нее со слухом.


"Я вижу следы шин на дороге", - сказал Пеккала.


Женщина подошла к краю своего забора и выглянула на дорогу. "Да", - сказала она, ее голос почти срывался на крик, "я тоже их вижу, но я все еще ничего об этом не знаю". Затем она взглянула на него, и Пеккала понял по выражению ее лица, что она лжет. И более того - она хотела, чтобы он знал, что она лжет.


Удар прошел через грудь Пеккалы. Он опустил взгляд на землю, как будто его что-то отвлекло. "Он здесь?" прошептал он.


"Он был".


"Как давно это было?"


"Вчера. Где-нибудь после полудня."


"Он был один?"


"Я больше никого не видел".


"Если он ушел, - спросил Пеккала, - почему ты все еще боишься?"


"Остальные в этом городе прячутся в своих домах, наблюдают за нами и подслушивают у своих дверей. Если что-нибудь случится, они обвинят меня в том, что я заговорил с тобой, но я буду винить себя, если ничего не скажу ".


"Если что-нибудь случится?" - спросил Пеккала.


Женщина мгновение смотрела на него. "Этот человек, который вел грузовик, он взял кого-то с собой. Кто-то из этой деревни. Его зовут Макларский - он лесничий здесь, в Русалке."


"Зачем ему кого-то похищать?" - спросил Пеккала.


"Сначала водитель сказал, что ему просто нужно немного топлива для своего грузовика. Но дело в том, что местный комиссариат разрешает нам только столько-то каждый месяц. У нас в деревне только один трактор, и того, что они нам дают, недостаточно даже для того, чтобы поддерживать его в рабочем состоянии. Количество топлива, которое он хотел, было больше, чем мы расходуем за месяц. Поэтому мы сказали ему "нет". Затем он попросил кого-нибудь показать ему дорогу к границе. Русалку патрулирует польская кавалерия. Наши собственные солдаты проходят здесь иногда, примерно раз в месяц, но поляки проезжают через этот лес почти каждый день. В лесу полно троп. Здесь легко заблудиться. Мы сказали ему, что он должен вернуться на Московское шоссе и оттуда пересечь границу с Польшей. Это было, когда водитель вытащил пистолет ".


"Как он выглядел?" - спросил Пеккала.


"Широкие плечи, большое квадратное лицо и усы. У него были светлые волосы, начинающие седеть."


"Его зовут Кропоткин, " сказал Пеккала, " и он очень опасен. Очень важно, чтобы я остановил этого человека, прежде чем он пересечет границу с Польшей ".


"Возможно, он уже сделал это", - сказала женщина.


"Если бы он был, " сказал Пеккала, " мы бы знали об этом".


"Этот человек сказал, что люди придут искать его. Он сказал, что мы должны следить за человеком в черном пальто, у которого на лацкане был значок в форме глаза ".


Пеккала поднял воротник своего пальто. "Он имел в виду это".


"Да", - сказала женщина, глядя на Изумрудный Глаз. "Он сказал нам, что если мы будем молчать, он отпустит своего заложника. Но я ему не поверил. Вот почему я говорю с тобой сейчас. Остальные слишком напуганы, чтобы говорить с тобой. Меня зовут Зоя Макларская, и тот человек, о котором я вам рассказывала, - мой отец. Мне решать, принесет ли разговор с тобой сейчас больше вреда, чем пользы."


"Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вернуть твоего отца", - сказал Пеккала.


Женщина кивнула на разбитую дорогу. "Эти следы приведут тебя к нему, и тебе лучше уйти сейчас, если ты хочешь найти его до наступления темноты. Как только тьма опускается на этот лес, даже волки теряются там."


Когда Пеккала обернулся, он увидел лицо в окне дома, скользнувшее обратно в тень, как утопленник, опускающийся на дно озера.


В СУМЕРКАХ ОНИ ПОШЛИ ПО СЛЕДАМ КРОПОТКИНА В лес. Ряды деревьев сомкнулись вокруг них. Закат изогнутыми колоннами проглядывал сквозь ветви, освещая поляны, где покрывала травы сверкали так же ярко, как изумруд в глазе Пеккалы в золотой оправе.


Сама дорога, казалось, отмечала границу.


С одной стороны они миновали деревянные знаки, написанные на польском языке, указывающие на то, что они ехали прямо по границе двух стран. С другой стороны, к деревьям были прибиты металлические таблички с изображением эмблемы Советского Союза в виде серпа и молота. Из-под знаков, где гвозди пронзили кору, на землю стекали белые струйки сока.


После нескольких часов разглядывания карты Русалка сжалась в сознании Пеккалы, пока он не убедил себя, что такой монстр, как танк, никогда не сможет долго прятаться.


Но теперь, когда они были в нем, трясясь по проселочным дорогам, напрягая зрение, чтобы проследить за змеящимся следом шин Кропоткина, Пеккала понял, что сотня таких танков могла исчезнуть здесь без следа.


Пеккала был ошеломлен просторами этих лесов. Его воспоминания о великих городах Ленинграде, Москве и Киеве стали казаться сном. Казалось, что единственное, что существовало на этой земле, что когда-либо существовало, был лес Русалка.


Когда солнечный свет, наконец, исчез, темнота, казалось, не опускалась сверху, как это было в городе. Вместо этого он поднялся с земли, как черная жидкость, заливающая землю.


Они больше не могли видеть следов колес грузовика, и было слишком опасно использовать фары "Эмки", когда Кропоткин мог поджидать их за каждым поворотом дороги.


Они свернули "Эмку" с дороги, заглушили двигатель и на негнущихся ногах выбрались из машины. Осела роса. Ветер трепал верхушки деревьев.


"Мы начнем поиски снова, как только рассветет", - сказал Пеккала. "Пока темно, Кропоткин тоже не может рисковать двигаться".


"Мы можем развести костер?" - спросил Киров.


"Нет", - ответил Пеккала. "Даже если бы он не мог видеть пламя, запах дыма привел бы его прямо к нам. Мы все по очереди будем стоять на страже. Я заступлю на вахту первым."


Пока Пеккала стоял на страже, Максимов и Киров улеглись в тесном пространстве машины, Максимов на переднем сиденье, а Киров на заднем.


Пеккала сидел на капоте "Эмки", ощущая тепло двигателя, который вздыхал и пощелкивал по мере остывания, как тиканье нерегулярных часов.


После многих лет, проведенных в постоянном раскатистом грохоте поездов метро, прокладывающих свой путь под московскими тротуарами, лязге водопроводных труб в его квартире и отдаленном грохоте поездов, прибывающих на Белорусский вокзал, тишина этого леса нервировала Пеккалу. Старые воспоминания о времени, проведенном в Сибири, вернулись, чтобы преследовать его, когда он беспомощно вглядывался в темноту, зная, что Кропоткин может приблизиться на несколько шагов, прежде чем он сможет его увидеть.


На его одежде собрались капельки влаги, превратив тускло-черный плащ в накидку из жемчуга, которая переливалась даже в этой темноте.


Через некоторое время задняя дверь "Эмки" открылась, и Киров выбрался наружу. Окна машины стали непрозрачными от конденсата.


"Прошло уже три часа?" - спросил Пеккала.


"Нет", - ответил Киров. "Я не мог уснуть". Он подошел и встал рядом с Пеккалой, обнимая его за ребра от холода. "Сколько времени у нас осталось?"


Пеккала посмотрел на свои карманные часы. "Четырнадцать часов. К тому времени, как взойдет солнце, у нас останется только пара ".


"Действительно ли этого было бы достаточно, чтобы начать войну?" - спросил Киров. "Один танк, управляемый сумасшедшим? Даже если ему удастся убить несколько невинных людей, наверняка мир вовремя придет в себя -"


Пеккала прервал его. "Последняя война была начата сумасшедшим по имени Гаврило Принцип. Единственное, что он использовал, был пистолет, и все, что ему нужно было сделать, это убить одного человека, эрцгерцога Фердинанда ".


"Эрцгерцог звучит довольно высоко".


"Возможно, у него был важный титул, но был ли Фердинанд достаточно важен, чтобы привести к гибели более десяти миллионов человек?" Война началась, Киров, потому что одна сторона хотела, чтобы она началась. Все, что этой стороне было нужно, - это достаточно большая ложь, чтобы убедить своих людей в том, что их образ жизни находится под угрозой. То же самое верно и сегодня, и поэтому ответ "да": одного сумасшедшего более чем достаточно ".


ДВЕРЬ МАШИНЫ ОТКРЫЛАСЬ.


Пеккала почувствовал, как по лицу пробежал холод, унося затхлый воздух из Эмки. Он спал, подвернув ноги под сиденье, а голова покоилась на пассажирском сиденье. Рычаг переключения передач "Эмки" врезался ему в ребра. Его шея ощущалась как мехи сломанного аккордеона.


Кто-то тряс его за ногу.


Пеккале показалось, что он только что закрыл глаза. Он не мог поверить, что пришло время снова выходить на вахту.


"Вставайте, инспектор", - прошептал Киров. "Максимов ушел".


Слова Кирова заставили его проснуться. Он выбрался из машины. "Что ты имеешь в виду, он ушел?"


"Я закончил свою вахту", - объяснил Киров. "Затем я разбудил Максимова и сказал ему, что его очередь продолжать. Я встал несколько минут назад, чтобы отлить. Именно тогда я заметил, что он ушел ".


"Возможно, он где-то поблизости".


"Инспектор, я искал его и ничего не нашел. Он ушел ".


Оба мужчины уставились в темноту.


"Он пошел предупредить Кропоткина", - пробормотал Киров.


Сначала Пеккала был слишком потрясен, чтобы ответить, упрямо отказываясь верить, что Максимов бросил их.


"Что нам делать?" - спросил Киров.


"Мы не найдем их в темноте", - ответил Пеккала. "Только не здесь. Пока не рассветет, мы ждем, когда они придут к нам. Но как только станет достаточно светло, чтобы можно было видеть, мы отправимся на их поиски ".


На небольшом расстоянии вверх по дороге от того места, где была припаркована "Эмка", они установили противотанковое ружье PTRD в канаве и прикрыли его сосновой веткой в качестве камуфляжа. Кроме того, у каждого из них была бутылка, наполненная взрывоопасной смесью. Жирная жидкость плескалась в стеклянных емкостях. Единственным другим оружием, которым они владели, были пистолеты.


Остаток ночи они провели, скорчившись в канаве, наблюдая за дорогой. В сгущающейся темноте их зрение сыграло с ними злую шутку. Призраки дрейфовали среди деревьев. Голоса шептались в свисте ветра, а затем внезапно исчезли, словно их там никогда и не было.


В илисто-зеленом мерцании рассвета они увидели, как что-то приближается к ним.


Сначала это не казалось человеческим. Существо бежало вприпрыжку, как волк, держась края дороги.


Пеккала медленно подошел к краю канавы и разжал пальцы вокруг своего пистолета.


Киров сделал то же самое.


Теперь они могли видеть, что это был мужчина, и мгновение спустя они узнали лысую голову Максимова. Он бежал длинным, уверенным шагом, сгорбившись, его руки свисали по бокам.


Подъехав к "Эмке", Максимов остановился и осторожно вгляделся в деревья. "Киров!" - прошептал он. "Пеккала, ты там?"


Пеккала выбрался из канавы и встал на дороге, держа пистолет в руке. "Чего ты хочешь, Максимов?" Несмотря на то, что его инстинкты говорили ему о Максимове, Пеккала принял решение застрелить этого человека, если тот хотя бы сделает резкое движение.


Максимов казался смущенным тем, что Пеккалы не было рядом с машиной. Но затем он понял, о чем, должно быть, думают два инспектора. "Я слышал его!" - настойчиво сказал Максимов, направляясь к Пеккале. "Я услышал звук металла о металл. Я последовал за ним. Мне пришлось действовать быстро ". Он остановился. Только тогда он заметил Кирова в канаве и ПТРД, лежащий под прикрытием сосны. Он в замешательстве уставился на двух мужчин. "Ты думал, я бросил тебя?"


"А что еще мы должны были думать?" - огрызнулся Киров.


"После того, что этот человек сделал с Константином, " ответил Максимов, - ты действительно верил, что я вернусь помогать ему?"


"Ты говоришь, что следил за ним?" - Спросил Пеккала, прежде чем Киров смог ответить.


Максимов кивнул. Он указал вниз по дороге. "Он всего в пятнадцати минутах езды. Недалеко от дороги есть поляна. Танк уже снят с грузовика. Похоже, он готовится отправиться в путь, как только станет достаточно светло, чтобы можно было видеть ".


"Он был один?" - спросил Пеккала. "Вы видели человека, которого он взял в заложники?"


"Единственным человеком, которого я видел, был Кропоткин. Мы должны идти сейчас, если хотим поймать его. Остановить этот танк, когда он начнет двигаться, будет намного сложнее ".


Не говоря больше ни слова, Киров подобрал PTRD. Выбираясь из канавы, он передал свой "Токарев" Максимову. "Тебе лучше взять это, " сказал он, - на случай, если ты не сможешь отговорить его от этого". Затем он взглянул на небо и тихо воскликнул: "Смотри!"


Максимов и Пеккала обернулись. Вдалеке над деревьями поднялся столб густого дыма.


"Что это?" - спросил Киров. "Это выхлопные газы из бака?"


"Это больше похоже на то, что он пытается сжечь лес дотла", - сказал Максимов.


В машине каждый мужчина взял бутылку взрывчатой смеси и столько дополнительных боеприпасов, сколько мог унести. Затем они пустились бежать, Максимов впереди, волчьими шагами опережая двух инспекторов.


Пока они бежали, дым растекся по небу.


Вскоре они почувствовали запах, и тогда они поняли, что это не древесный дым. Густая дымка пропахла горящим маслом.


Они двигались так быстро, как только могли, через лабиринт деревьев, по рыхлой земле, где грязь прилипала к каблукам их ботинок, а странные растения, поедающие насекомых, от запаха гниющего мяса поднимали их открытые рты.


Киров следовал вплотную за Пеккалой, тихо ругаясь, когда тот обдирал голени о сучья упавших деревьев. Тонкие ветки хлестали их по лицам и хватали за оружие в их руках.


К тому времени, когда Максимов поднял руку, чтобы они остановились, Пеккала был весь в поту. На нем все еще было пальто, а бутылка в его руках еще больше затрудняла бег.


Обремененный громоздким ПТРД, Киров тоже был измотан.


Только Максимов, казалось, не проявлял никаких признаков напряжения. Казалось, что большой человек мог продолжать бежать без остановки, пока волны Атлантики не омыли его ноги.


Они шагнули в деревья, чтобы укрыться. Теперь быстро становилось светлее.


Впереди Пеккала мог разглядеть пылающий остов грузовика.


"Что он делает, вот так выдавая свое положение?" - прошептал Киров. "Дым, должно быть, виден на полпути через Польшу".


Они ползли вперед, пока сквозь колышущееся пламя не смогли разглядеть очертания танка. Перед ним они увидели Кропоткин. Он переливал топливо из помятой канистры в бак. Затем, взревев от гнева, он швырнул контейнер через поляну.


"Вот почему он не остановился на складах", - прошептал Максимов. "Он сливал топливо из Т-34. Теперь у него, вероятно, недостаточно средств, чтобы проехать на танке весь путь до Польши ".


"Итак, он поджег грузовик", - сказал Пеккала. "Женщина, с которой я разговаривал в деревне, сказала, что польская кавалерия постоянно патрулирует эти леса. Он зажег огонь, чтобы поляки пришли к нему ".


Кропоткин исчез за другой стороной резервуара. Когда он появился вновь, с ним был старик. Это был невысокий, лысый мужчина с узкими плечами, одетый в синюю рабочую рубашку без воротника и плотные вельветовые брюки. Пеккала знал, что это, должно быть, отец Зои Макларской. Кропоткин связал Макларскому руки за спиной. Теперь он вытащил старика на середину поляны.


"Ты клялся, что здесь будет бензин!" Кропоткин разозлился на своего пленника.


"Так и было!" Старик указал на пустую канистру из-под топлива. "Я же говорил тебе, они всегда оставляют здесь немного на крайний случай".


"Одной канистры с топливом недостаточно!"


"Это если ты ведешь трактор", - возразил Макларский. "Ты не сказал мне, как много тебе нужно. Ты только что спросил, есть ли топливо."


"Ну, я думаю, сейчас это не имеет значения", - сказал Кропоткин, доставая нож из кармана.


"Что ты собираешься с этим делать?" Взгляд Макларского был прикован к лезвию.


"Я отпускаю тебя, старик, - ответил Кропоткин, - как и обещал". Он перерезал веревки, и они упали на землю, как мертвые змеи. "Продолжай", - сказал Кропоткин и подтолкнул его.


Но Макларский не убежал. Вместо этого он обернулся и посмотрел на неподвижного Кропоткина.


"Вперед!" - проревел Кропоткин, со щелчком складывая нож и возвращая его в карман. "Ты мне больше не нужен".


Макларский медленно начал уходить с поляны, следуя по тропинке, которая вела к главной дороге.


Затем трое мужчин беспомощно наблюдали, как Кропоткин достал пистолет из кармана пальто. Сухой щелчок пистолета эхом разнесся среди деревьев.


Макларский, пошатываясь, двинулся вперед. Казалось, он не осознал, что произошло. Согнувшись, он прошел еще несколько шагов.


Кропоткин широким шагом пересек поляну. Приставив дуло пистолета к затылку Макларского, он нажал на спусковой крючок. На этот раз старик упал так внезапно, что казалось, будто земля поглотила его.


Кропоткин вернулся к танку. Он взобрался на башню, люк которой уже был открыт, и спрыгнул внутрь машины.


Пеккала понял, что Кропоткин готовится к отъезду, независимо от того, хватит у него топлива или нет. Он кивнул на Кирова.


Киров снял треногу со ствола противотанкового ружья. Он установил его и лег за пистолетом.


"У тебя есть точный выстрел?" Спросил Пеккала.


"Нет", - ответил Киров, после того как он прищурился через прицел. "Слишком много деревьев на пути".


"Мы обойдем его сбоку и остановим там, где поляна пересекается с дорогой", - сказал ему Пеккала.


Киров подобрал пистолет, и трое мужчин двинулись вниз по дороге, держась под прикрытием деревьев. Они достигли места, где широкая тропа пересекалась с дорогой. Здесь они поняли, что тропинка с поляны не ведет прямо к дороге. Он изогнулся влево, так что танк скрылся из виду. Единственный способ, которым Киров мог бы прицельно стрелять, - это если бы танк выехал на дорогу.


Зная, что у них мало свободного времени, трое мужчин бросились через дорогу и соскользнули в кювет на другой стороне. Дрожащими руками Киров настроил PTRD так, чтобы он был направлен прямо на тропинку, ведущую на поляну. Если бы Кропоткин попытался вывести Т-34 на дорогу, у Кирова был бы четкий выстрел.


"Ты все еще думаешь, что сможешь отговорить его от этого?" Пеккала спросил Максимова.


"Я сомневаюсь в этом, но я, вероятно, смогу выиграть тебе немного времени".


"Хорошо", - сказал Пеккала. "Мы оба пойдем. У нас будет больше шансов, если мы оба попытаемся его урезонить, но если он нас не послушает, убирайся с его пути как можно быстрее. Он обязательно направится к дороге. Он не хочет попасть в ловушку на этой поляне, и ему больше некуда идти, кроме как по этому пути."


"Я не понимаю, как вы можете выйти туда, чтобы встретиться с танком, не имея ничего, кроме слов, чтобы защитить себя", - сказал Киров.


Пеккала протянул титановую пулю. "Если слова не убедят его, то, возможно, это убедит. Что бы ни случилось, если ты видишь возможность сделать снимок, воспользуйся ею. Ты понимаешь?"


"Это чертовски рискованно, инспектор". Киров вынул пулю из его руки. "Если эта штука попадет в тебя, она разнесет тебя на куски".


"Вот почему я рад, что ты хороший стрелок".


"По крайней мере, ты наконец признал это", - сказал Киров, устраиваясь за пистолетом.


Максимов и Пеккала направляются к поляне.


Пеккала ощущал открытое пространство вокруг себя, как будто это было электрическое поле. Он увидел танк, сгорбившийся, как загнанное в угол животное, на краю поляны. С каждым шагом к железному монстру он чувствовал, как слабеют его ноги. Его дыхание стало поверхностным и быстрым. Он никогда так не осознавал невозможную хрупкость собственного тела.


Уводя с поляны, Пеккала увидел лесные тропы, слишком узкие для грузовиков, которые змеились в темноту леса. На одном из них его внимание привлек блеск серебра. Недалеко от тропинки, частично замаскированный ветками, к дереву был прислонен мотоцикл. Пара очков с кожаной подкладкой свисала с руля. Машина выглядела почти новой, и он даже смог разглядеть название производителя - Zundapp - выбитое серебром на каплевидном топливном баке. В этот момент он понял, что это была та же самая машина, которую он видел в тот день, когда Максимов пытался застрелить его возле кафе "Тильзит". Мотоцикл был первым признаком того, что Пеккала увидел, что Кропоткин планировал выжить в том, что он собирался сделать.


Не было слышно ни звука, кроме яростного потрескивания пламени, все еще поднимающегося из-под обломков грузовика. Дым клубился в лучах солнечного света, которые пробивались сквозь деревья.


Они вышли на поляну, усеянную полосками старой коры от бревен, которые были сложены там лесничими. Между ними и танком лежало тело старика, лицом вниз в грязи, аккуратный красный круг на бледно-голубой ткани его рубашки.


Двое мужчин остановились. Жидкость из бутылки в кармане Пеккалы расплескалась, когда он остановился.


Теперь, когда он был всего в нескольких шагах от Т-34, Пеккале показалось, что его ссора была больше не с Кропоткиным, а с самой машиной.


"Кропоткин!" - крикнул Максимов.


Ответа не было. Вместо этого с ужасным ревом заработал двигатель танка. Шум был оглушительным. Из его выхлопных труб вырывались две струи дыма. Т-34 рванулся вперед.


Инстинктивно двое мужчин отшатнулись.


Внезапно танк дернулся к остановке, как собака, которую держат на цепи.


"Кропоткин!" Пеккала позвал. "Мы знаем, что у вас не хватает топлива. Просто послушай нас!"


Но если его слова и проникли сквозь слои стали, человек в танке не подал виду, что услышал их.


Т-34 рванулся к ним, вращаясь на гусеницах. Грязь и искореженные куски коры разлетелись позади машины. На этот раз это не остановилось.


"Беги!" - крикнул Пеккала.


Но Максимов уже был в движении.


Пеккала развернулся и побежал к дороге. Бутылка выпала у него из кармана, но он не остановился, чтобы поднять ее. Он чувствовал машину прямо у себя за спиной. Он не осмеливался оглянуться, чтобы увидеть, насколько близко это было.


Только что Максимов был рядом с ним, а в следующее мгновение он исчез, нырнув за деревья.


Пеккала продолжал бежать. Танк был почти над ним. Вес его пальто удерживал его. Его ноги поскользнулись на грязной земле. С каждым вздохом едкий запах горящей резины вливался в его легкие.


Он увидел главную дорогу прямо перед собой. Он заметил Кирова в высокой траве, растущей вдоль края канавы. ПТРД был нацелен неуклонно на Пеккалу.


Рев становился все громче. Танк набирал скорость. Пеккала понял, что не доберется до дороги до того, как его настигнет Т-34.


"Стреляй!" - заорал он.


Танк приближался к нему, всего в нескольких шагах позади.


"Стреляй!" - снова закричал он.


И затем он поскользнулся. У него едва было время осознать, что он упал, прежде чем врезаться в землю.


Секунду спустя огромная машина прокатилась над ним, ее гусеницы были по обе стороны от его тела, их ужасный грохот наполнял его уши. Пеккала был уверен, что его раздавят, как какое-нибудь животное, переехавшее машину.


Когда брюхо танка пронеслось над ним, Пеккала увидел вспышку от ПТРД, а затем раздался оглушительный треск металла, когда титановый снаряд попал в башню.


Гусеницы Т-34 сцепились. Машина остановилась. Двигатель с лязгом переключился на нейтралку.


Пуля, должно быть, не пробила корпус, подумал Пеккала. Кропоткин все еще жив.


Теперь над ним раздавался раздирающий грохот пулемета Т-34. Линия пуль прошила канаву. Деревья, за которыми укрылся Киров, начали разлетаться на части, обнажая бледные порезы, когда кора была оторвана.


Пеккала услышал шаги позади себя. Повернув голову, он увидел Максимова, выбегающего из леса, комья грязи взлетали из-под его каблуков. В его руке была зажата бутылка со взрывоопасной смесью, тряпичный конец которой уже горел и извергал жирное пламя, когда он подбежал к резервуару.


"Убирайся!" Максимов закричал. "Черт возьми, Пеккала, убирайся, пока можешь!" Сделав еще несколько шагов, он достиг Т-34 и сразу же вскарабкался на решетку двигателя.


Под танком Пеккала боролся в грязи, цепляясь за землю, чтобы освободиться, прежде чем Максимов привел в действие взрывчатку. Выбираясь наружу, Пеккала услышал звон стекла, когда Максимов разбил бутылку. Затем раздался рев, когда горящая жидкость выплеснулась через решетку двигателя в моторный отсек Т-34.


Пеккала услышал крик Кропоткина внутри танка.


Он не оглянулся. Пеккала только что поднялся, готовый броситься к дороге, когда стена сотрясения сбила его с ног. Он тяжело приземлился лицом вниз, из него вышибло дух. В следующее мгновение волна огня захлестнула его, распространяясь, как пальцы, по земле и поджигая ее.


"Вставай!" Киров помахал ему рукой из канавы. "Инспектор, он сейчас взорвется!"


Пеккала поднялся на ноги и побежал. Позади себя он мог слышать треск разрывающихся боеприпасов внутри машины. Он бросился на землю рядом с Кировым как раз в тот момент, когда из танка донесся приглушенный грохот перегретых пушечных снарядов.


Все еще стряхивая искры со своей одежды, Пеккала поднял голову и наблюдал, как машина разрывается на части.


Теперь Т-34 был охвачен пламенем. Его орудийные порты засверкали красным, когда огонь охватил сначала отделение водителя, затем отделение стрелка.


Несколько секунд спустя, когда взорвались оставшиеся боеприпасы, верхний люк башни сорвало со скрежетом рвущейся стали. Он рухнул в лес подобно пылающему колесу, оставляя на своем пути брызги расплавленной краски. Теперь из разорванного корпуса танка в небо вздымались ярко-оранжевые гейзеры с черным оттенком.


Воздух был наполнен запахом горящего дизельного топлива и соснового сока из веток, срубленных пулеметом Т-34.


Когда из-под обломков поднялся дым, Т-34 больше не казался Пеккале машиной. Вместо этого, это больше походило на живое существо, корчащееся в агонии.


Когда взрывы наконец стихли, Пеккала и Киров осторожно выбрались из канавы, настолько загипнотизированные предсмертными судорогами Т-34, что сначала не заметили шеренгу всадников, появившихся из-за поворота дороги.


Лошади двигались легким галопом, а мужчины вытащили винтовки из кобур, прикрепленных к их седлам.


"Столбы", - прошептал Пеккала.


К ним подъехал отряд польской кавалерии. Мужчины несли свои пистолеты стволами вверх, а приклад опирался на бедра. Офицер отряда, одетый в двубортную черную кожаную куртку и с пистолетом на поясе, сел на лошадь и уставился на танк, который напоминал панцирь какого-то огромного и хищного насекомого, угрожающего даже тогда, когда из него выжгли душу. Офицер посмотрел на своих людей, все они наблюдали за ним, ожидая знака, что делать дальше.


Пеккала и Киров были полностью окружены лошадьми. Не зная, что еще можно сделать, они подняли руки.


Это привлекло внимание офицера. Он взмахнул рукой и хмыкнул, чтобы показать, что в их жесте капитуляции не было необходимости.


Сбитые с толку Киров и Пеккала опустили руки.


Затем один из мужчин, спрятавшийся где-то в рядах, начал смеяться.


Голова офицера вскинулась. Сначала он выглядел сердитым, но затем на его лице появилась улыбка. "Машина сломана!" - сказал он.


Теперь остальные начали смеяться. "Машина сломана!" - все они начали кричать.


Киров в замешательстве посмотрел на Пеккалу.


Пеккала пожал плечами.


Только когда смех утих, кавалеристы вложили свои винтовки в ножны.


Офицер кивнул Пеккале. Он сказал что-то по-польски, чего Пеккала не смог понять. Затем он выкрикнул приказ и пришпорил свою лошадь. Отряд кавалерии начал движение. Мужчины разговаривали в строю, громко шутили и оглядывались на двух мужчин, но по резкой команде своего офицера они немедленно замолчали. Затем был слышен только стук лошадиных копыт, когда они проезжали дальше по дороге.


Двое мужчин снова остались одни.


"Что это было?" - спросил Киров.


"Понятия не имею", - ответил Пеккала.


Они вернулись к резервуару. Опаленный металл показывал, где огонь содрал краску. Решетка радиатора провисла на разрушенных деталях двигателя, а шины расплавились, превратившись в черные лужи рядом с гусеницами.


Не было никаких признаков Максимова.


"Я думаю, у него не получилось", - сказал Киров.


Пеккала приготовился к виду изуродованного трупа Максимова. Он задавался вопросом, сколько могло остаться от любого, кто оказался на пути такого разрушения. Сбитый с толку, Пеккала оглядел поляну, задаваясь вопросом, поглотил ли огонь человека полностью.


В этот момент он понял, что мотоцикл Zundapp пропал. Он увидел линию мотоциклетных следов, исчезающих на одной из лесных троп. Затем Пеккалу осенило, что Максимов вовсе не был мертв. Он сбежал, скрытый стеной огня и грохотом взрывающихся боеприпасов.


"Я недооценил его", - сказал Киров. "Он умер очень храбро".


Пеккала не ответил. Он взглянул на Кирова, затем снова отвел взгляд.


Они пошли обратно к "Эмке".


"Сколько у нас времени?" - спросил Киров.


"Около часа", - ответил Пеккала. "Я надеюсь, что радио работает". Только сейчас он понял, что его пальто все еще тлеет. Он хлопнул себя по рукавам, дым поднялся, как пыль, от обугленной ткани.


"Хорошо, что у тебя есть та новая одежда, которую я тебе купил".


"Да", - сказал Пеккала. "Мне повезло".


ЕСЛИ На КРАЮ леса РУСАЛКА И БЫЛ ПОГРАНИЧНЫЙ ПУНКТ, Максимов его никогда не видел. Первое указание на то, что он находится в другой стране, у него появилось, когда он проезжал через деревню и увидел вывеску пекарни, написанную по-польски. С тех пор он не останавливался. На заправочных станциях в восточной части страны он смог расплатиться за бензин российскими деньгами, которые носил в бумажнике. Но когда он приблизился к границе Чехословакии, местные жители перестали принимать российскую валюту, и он был вынужден обменять свои часы, затем золотое кольцо. Наконец, он откачал его из других транспортных средств, используя кусок резинового шланга.


Шел третий день путешествия Максимова. Когда Зундапп поднялся на вершину холма, восход солнца отразился в его защитных очках. Он ехал всю ночь, пальто было застегнуто до горла, чтобы защититься от холода, когда он мчался по польской сельской местности. Он съехал с дороги и посмотрел на поля недавно проросшего ячменя, пшеницы и ржи. Клубы дыма поднимались из труб одиноких фермерских домов.


Максимов мог видеть маленький контрольно-пропускной пункт у подножия холма и знал, что вся земля за ним была Чехословакией.


Семь минут спустя он прибыл к границе. Как и большинство перекрестков на этих тихих второстепенных дорогах, контрольно-пропускной пункт состоял из разделенной на две части будки с перекладиной поперек дороги в красно-белую полоску, которую охранники могли поднимать и опускать.


Навстречу ему вышел чешский пограничник с затуманенными глазами. Он протянул руку за бумагами Максимова.


Максимов полез в карман пальто и вытащил свою пропускную книжку.


Чех пролистал его, взглянув на Максимова, чтобы сравнить его лицо с фотографией.


"Поляк спит", - сказал он, кивая в сторону другой половины здания, где на окнах были опущены бежевые жалюзи. "Куда ты идешь, русский?"


"Я отправляюсь в Америку", - сказал он.


Чех поднял брови. Какое-то мгновение охранник просто стоял там, как будто он не мог осознать идею путешествия так далеко. Теперь его взгляд обратился к мотоциклу. "Zundapp", - сказал он, произнося это "Soondop". Он одобрительно хмыкнул, положив костяшки пальцев на хромированный топливный бак, как будто это был талисман на удачу. Наконец он вручил Максимову свою пропускную книжку и поднял стрелу поперек дороги. "Отправляйся в Америку, - сказал он, - ты и твой прекрасный Соондоп!"


Максимову потребовалась еще неделя, чтобы добраться до Гавра. Там он продал прекрасную Zundapp и купил билет до Нью-Йорка. Когда корабль покидал порт, он стоял у перил, наблюдая за побережьем Франции, пока оно, казалось, не скрылось под волнами.


ПЕККАЛА СТОЯЛ В КАБИНЕТЕ СТАЛИНА В КРЕМЛЕ, ЗАЛОЖИВ РУКИ за спину, ожидая появления этого человека.


Наконец, спустя полчаса, люк щелкнул, и Сталин нырнул в комнату. "Что ж, Пеккала, - сказал он, устраиваясь в своем красном кожаном кресле, " я последовал твоему совету и назначил инженера по имени Залка ответственным за доработку Т-34. Он заверяет меня, что окончательные изменения в дизайне прототипа будут готовы в течение нескольких недель. Залка сказал мне, что он добавит несколько функций безопасности к оригинальному дизайну. По-видимому, водители-испытатели уже начали называть это ..."


"Я знаю", - сказал Пеккала.


"Так случилось, что я согласен с Нагорским", - продолжил Сталин, как будто Пеккала не перебивал. "Машина должна быть на первом месте, но мы не можем допустить, чтобы они называли Т-34 гробом еще до того, как он начнет сходить с производственной линии, не так ли?"


"Нет, товарищ Сталин".


"Все упоминания о полковнике Нагорски в связи с проектом "Константин" были удалены. Что касается остального мира, он не имел к этому никакого отношения. Я не желаю, чтобы наши враги злорадствовали по поводу смерти одного из наших самых выдающихся изобретателей ".


"А что насчет мальчика?" - спросил Пеккала.


"Я об этом немного подумал". Сталин потянулся за своей трубкой. "Мне кажется, что все может быть доведено до предела - ты не согласен, Пеккала?"


"Да, товарищ Сталин".


"Убийца скрывается в каждом из нас", - продолжил Сталин. "Если бы это было не так, весь наш вид давным-давно перестал бы ходить по этой земле. И было бы расточительством выбрасывать молодого человека, который однажды может пойти по стопам своего отца ".


"У него есть потенциал", - сказал Пеккала.


"Я согласен. И именно поэтому я назначил мальчика учеником Залки, пока не будет завершен проект Константина. После этого он будет зачислен в Московский технический институт. Но я ожидаю результатов. Я буду наблюдать. А ты, Пеккала, не спускай с него своего Изумрудного ока."


"Я действительно сделаю это", - сказал он.


Сталин направил на него трубу. "Я вижу, у тебя хорошая новая куртка".


"Ах", - сказал Пеккала. Он посмотрел вниз на одежду, которую купил ему Киров. "Это всего лишь временно. Я собираюсь немного накраситься у Лински."


"У Линского?" - спросил Сталин, роясь в ящике своего стола в поисках спичек. "Там, у Большого театра? Знаешь, что говорят о вещах, которые он делает? Одежда для мертвецов! Что ты об этом думаешь, Пеккала?"


"Это становится все более забавным каждый раз, когда я это слышу".


"В любом случае, " сказал Сталин, " вам ничего не понадобится от Линского".


"Я не буду?"


Сталин нашел совпадение. Он ударил по нему крошечной палочкой, зажатой между его большим и указательными двумя пальцами. В течение следующих нескольких секунд единственным звуком был сухой шелест его дыхания, когда он заставлял табак гореть. Мягкий, сладкий запах доносился до Пеккалы. Наконец он заговорил. "Я отправляю тебя в Сибирь".


"Что?" - крикнул Пеккала.


"Ты возвращаешься в Бородок".


Дверь открылась. Поскребышев, секретарь Сталина, просунул голову в комнату. "Все в порядке, товарищ Сталин?"


"Вон!" - рявкнул Сталин.


Поскребышев бросил долгий и неодобрительный взгляд на Пеккалу. Затем он закрыл за собой дверь.


"Ты отправляешь меня в тюрьму?" Пеккала спросил Сталина.


"Да. Хотя и не в качестве заключенного. Во всяком случае, не официально. В лагере "Бородок" произошло убийство ".


"При всем уважении, товарищ Сталин, в этом лагере убийства происходят каждый день недели".


"Это привлекло мое внимание".


"Когда я уезжаю?"


"Через два дня. До тех пор можешь считать, что ты в отпуске ".


"А как насчет майора Кирова?"


"О, майор будет занят здесь, в Москве, улаживая свою часть расследования. Я уже говорил с ним, здесь, в этом офисе, ранее сегодня. Это напомнило мне." Сталин полез в карман, а затем из сжатого кулака высыпал на стол четыре кумквата. "Он дал мне это. Что мне прикажете с ними делать?"


"Киров тебе не сказал?"


"Он просто сказал, что они были подарком".


"Вы едите их, товарищ Сталин".


"Что?" Он взял один и уставился на него. "По маленьким кусочкам?"


"Нет. Все сразу. Все четверо из них. Просто положите их в рот и откусите. Это настоящее удовольствие ".


"Хм". Сталин собрал фрукт обратно в руку. "Ну, я полагаю, я мог бы попробовать".


"Я должен идти, товарищ Сталин, или мой отпуск закончится прежде, чем я выйду из здания".


Внимание Сталина было сосредоточено на кумкватах. "Хорошо", - пробормотал он, уставившись на крошечные оранжевые шарики, разложенные на его ладони. "Прощай, Пеккала".


"До свидания, товарищ Сталин".


Выходя из зала ожидания, Пеккала услышал, как Сталин зарычал, откусывая от кумкватов, а затем выплевывая их через комнату. "Pekkala!"


Пеккала только улыбнулся и продолжил идти.


ТАКЖЕ АВТОР: СЭМ ИСТЛЕНД


Око Красного царя


ОБ АВТОРЕ


СЭМ ИСТЛЕНД - автор книги "Око Красного царя" . Он внук детектива лондонской полиции, который служил в знаменитом "Отряде призраков" Скотленд-Ярда в 1940-х годах. Он живет в Соединенных Штатах и Великобритании и в настоящее время работает над своим следующим романом.


www.inspectorpekkala.com


Если вам понравился Сэм Истленд


ТЕНЕВОЙ ПЕРЕВАЛ


вы не захотите пропустить третий захватывающий роман Пеккалы.


Читайте дальше, чтобы получить увлекательный ранний взгляд на Архив 17.


Выходит в твердом переплете от Bantam.


ТРУДОВОЙ ЛАГЕРЬ БОРОДОК


ДОЛИНА КРАСНОГОЛЯНА


СИБИРЬ


В пещере, глубоко под землей, освещенной жирным пламенем керосиновой лампы, мужчина стоял на коленях в луже, его пустые руки были вытянуты, как будто он ловил капли воды, которые падали через трещины в потолке. Он был тяжело ранен, с глубокими порезами на груди и руках. Самодельный нож, которым он пытался защититься, лежал вне досягаемости позади него. Склонив голову, он в замешательстве уставился на собственное отражение в луже, как человек, который больше не узнает себя .


Перед ним простиралась тень убийцы, который привел его в это место. "Я пришел сюда, чтобы предложить тебе причину продолжать жить", - сказал убийца, - "и вот как ты мне отплатил?"


Дрожащими, измазанными кровью пальцами мужчина расстегнул пуговицу на кармане рубашки. Он вытащил мятую фотографию группы солдат на лошадях на фоне густого леса. Мужчины наклонились вперед в седлах, ухмыляясь в камеру. "Они - смысл моей жизни".


"И теперь они станут причиной твоей смерти". Медленно, как люди иногда двигаются во сне, убийца подошел к мужчине сзади. Движениями, почти нежными, он схватил мужчину за короткие и грязные волосы, оттягивая его голову назад так, что на шее выступили сухожилия. Затем он вытащил нож из складок своей одежды, перерезал мужчине горло и обнимал его, как любовник, пока его сердце истекало кровью .


"ПОСКРЕБЫШЕВ!" ГОЛОС ИОСИФА СТАЛИНА ПРОРВАЛСЯ СКВОЗЬ стену.


В соседней комнате секретарь Сталина вскочил на ноги. Поскребышев был невысоким, круглолицым мужчиной, лысым, за исключением седой пряди, которая дугой обрамляла его затылок и напоминала венок римского императора. Как и его хозяин, он носил брюки, заправленные в черные ботинки из телячьей кожи, и простую тунику с мандариновым воротником точно такого же коричневато-зеленого оттенка, как гнилые яблоки, которыми два соседских хулигана, Ермаков и Шварц, швыряли в него из своих укрытий по пути юного Поскребышева в школу.


С тех пор, как месяц назад началась война, было много подобных вспышек от человека, которого Поскребышев называл Вождем. Босс.


1 сентября 1939 года, в рамках секретного соглашения между Германией и Россией, похороненного в мирном договоре, подписанном между двумя странами и известном как пакт Молотова-Риббентропа, Германия вторглась в Польшу.


Оправданием для вторжения послужило инсценированное нападение на немецкую таможню под названием Хохлинде и на радиоподстанцию Глейвиц. Тринадцать заключенных из концентрационного лагеря Ораниенбург, полагавших, что их выбрали для участия в пропагандистском фильме, призванном улучшить отношения между немцами и поляками, были вывезены на грузовике в Хохлинде под покровом темноты. Все были одеты в форму польской армии. Заключенных убедили, что они должны были инсценировать встречу немецких и польских войск где-нибудь в лесу на границе между двумя странами.


Сюжет фильма был бы простым. Поначалу обе стороны, каждая из которых не доверяла другой, вытаскивали свое оружие. На какой-то мучительный момент может показаться, что на самом деле может начаться перестрелка. Но тогда мужчины признали бы свою общую почву как человеческие существа. Оружие было бы опущено. Можно было бы обменять сигареты. Два патруля разделились бы и растворились обратно в лесу. По завершении фильма заключенным было обещано, что они будут отправлены домой как свободные люди.


Когда они приблизились к Хохлинде, грузовики остановились, и заключенные поделились пайками с сопровождавшим их отрядом охранников СС. Каждому заключенному также сделали то, что, как ему сказали, будет прививкой от столбняка, в соответствии со стандартной процедурой. Однако шприцы не были заполнены вакциной против столбняка. Вместо этого мужчинам ввели синильную кислоту. Через несколько минут все они были мертвы.


После этого тела погрузили обратно на грузовики, и конвой продолжил движение в окрестности Хохлинде, где трупы были сброшены в лесу и расстреляны из немецкого оружия. Тела позже будут выставлены в качестве доказательства того, что польские солдаты начали атаку на немецкой земле.


Тем временем на радиостанции в Глейвице офицер СС по имени Науйокс с помощью говорящего по-польски немца прервал регулярную радиопередачу, чтобы объявить, что Глейвиц подвергся нападению польских войск.


В течение нескольких часов немецкие самолеты бомбили Варшаву. На следующий день немецкие танки пересекли польскую границу.


Две недели спустя, в соответствии с секретными положениями пакта Молотова-Риббентропа, российская армия начала свое собственное вторжение с востока.


Несмотря на то, что уничтожение польских войск было практически гарантировано с самого начала, малейшая неудача - временный отвод, несвоевременная атака, поставки, отправленные не в то место, - приводила Сталина в ярость.


И эта ярость обрушилась сначала на Поскребышева.


"Где он?" Приглушенный голос Сталина прогремел из-за закрытых дверей его кабинета. "Поскребышев!"


"Матерь Божья", - пробормотал Поскребышев, на его лбу уже выступили капельки пота. "Что я натворил на этот раз?"


Двойные двери распахнулись, и Сталин ворвался в приемную.


"Где он?" - закричал Сталин, подбегая к Поскребышеву. "Где этот черносердечный тролль?"


"Я здесь, товарищ Сталин", - ответил Поскребышев, выпучив глаза от страха.


Глаза Сталина сузились. "Что?"


"Я здесь, товарищ Сталин!" - крикнул Поскребышев, его голос повысился до рева слепого повиновения.


"Ты что, совсем с ума сошел?" потребовал Сталин, кладя костяшки пальцев на стол Поскребышева и наклоняясь вперед, пока их лица не оказались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. "Я ищу Пеккалу!"


"Ты нашел его", - произнес голос.


Поскребышев обернулся. Он увидел мужчину, стоящего в дверях внешнего офиса. Ни он, ни Сталин не слышали, как он вошел в комнату.


Пеккала был высоким и широкоплечим, с прямым носом и крепкими белыми зубами. Полосы преждевременной седины пробежали по его коротким темным волосам. Его глаза были отмечены странным серебристым оттенком, который люди замечали, только когда он смотрел прямо на них. На нем было пальто длиной до колен из черной шерсти, с воротником цвета мандарина и потайными пуговицами, которые застегивались на левой стороне груди. Его ботинки до щиколоток, тоже черные, были на двойной подошве и отполированы. Он стоял, заложив руки за спину, в форме револьвера в наплечной кобуре, едва видимой под тяжелой тканью его пальто.


Гнев Сталина рассеялся так же внезапно, как и появился. Теперь улыбка расползлась по его лицу, сузив глаза. "Пеккала!" - сказал он, прорычав имя. "У меня есть для тебя работа".


Когда двое мужчин исчезли в кабинете Сталина и дверь за ними тихо закрылась, остатки страха в мозгу Поскребышева были все еще слишком сильны, чтобы позволить ему почувствовать облегчение.


СТАЛИН, СИДЯ ЗА СВОИМ СТОЛОМ в кресле с кожаной спинкой, тщательно набивал трубку кусочками балканского табака медового цвета.


По другую сторону стола не было стула, поэтому Пеккале пришлось стоять, пока он ждал, пока мужчина завершит свой ритуал.


В это время единственным звуком в комнате был сухой шелест дыхания Сталина, когда он держал спичку над чашечкой трубки и поджигал табак. Как только это было сделано, он помахал спичкой и бросил тлеющую палочку в латунную пепельницу. Мягкий, сладкий запах табака поплыл по комнате. Наконец, Сталин заговорил. "Я отправляю тебя обратно в Сибирь".


Эти слова поразили Пеккалу, как пощечина. Сначала он был слишком потрясен, чтобы ответить.


"Хотя и не в качестве заключенного", - продолжил Сталин. "Официально нет. В вашем старом лагере произошло убийство. Городокский."


"При всем уважении, товарищ Сталин, в этом месте, должно быть, происходят убийства каждый день недели".


"Это привлекло мое внимание". Сталин, казалось, был поглощен пепельницей, передвигая ее с одной стороны своего стола на другую, а затем возвращая на прежнее место. "Ты помнишь полковника Колчака?"


"Конечно, я помню его!"


Слова Сталина вернули Пеккалу к тоскливой дождливой ночи в марте 1917 года, как раз перед тем, как царь отошел от власти.


Его разбудил топот лошадей, проезжавших по гравийной дороге за окном его спальни. В годы своей работы следователем по особым поручениям при царе Пеккала жил в небольшом коттедже на территории императорского поместья, известного как Царское Село, на окраине Санкт-Петербурга. Живя рядом со старыми конюшнями для пенсионеров, Пеккала привык к шуму проезжающих мимо лошадей, но не в это время ночи .


Вглядываясь сквозь занавески, Пеккала мельком увидел темную процессию фургонов, всего три, каждый из которых был нагружен деревянными ящиками с веревочными ручками, которые напоминали ящики для боеприпасов. Он насчитал двадцать пять ящиков в каждом фургоне .


У одной из этих повозок раскололось колесо, сбросив груз. Теперь солдаты слонялись вокруг, складывая тяжелые ящики у обочины тропы. Другие были заняты тем, что пытались снять колесо, чтобы установить на него запасное .


Пеккала открыл дверь и вышел в темноту .


"Вот ты где!" - произнес голос. "Извините, что разбудил вас".


Пеккала обернулся и увидел мужчину, одетого в плотно сшитую форму и двигавшегося слегка кривоногой походкой кавалерийского офицера. Его лицо было свирепым и худым, над ним доминировали жестко навощенные усы. Пеккала мгновенно узнал полковника Колчака, человека, чье социальное положение в рядах русской знати в сочетании с абсолютной безжалостностью характера снискало ему благосклонность царя .


Обнаружив Колчака здесь, среди всех этих коробок, Пеккала внезапно понял, на что он смотрит. Теперь, когда началась революция, царское золото вывозилось в безопасное место. Задание было дано полковнику Колчаку, который в компании пятидесяти тщательно отобранных людей должен был перевезти сокровище в Сибирь .


Пеккала знал, что приказ Колчака состоял в том, чтобы следовать по маршруту Транссибирской магистрали и соединиться со своим дядей, Александром Васильевичем Колчаком, адмиралом Царского Тихоокеанского флота во Владивостоке, который затем возьмет на себя управление золотом. Адмирал формировал армию из антибольшевистских сил. Ходили слухи, что он планировал провозгласить независимость всей Сибири .


Приказ начать транспортировку золота должен был быть отдан неделями, если не месяцами ранее, но Пеккала лично убедился, что, несмотря на все предупреждающие знаки о том, что Революция вскоре сокрушит их, Романовы предпочли поверить, что это невозможно. Теперь революционная гвардия контролировала Санкт-Петербург: наступление на Царское Село было только вопросом времени .


"Направляетесь?" - спросил Колчак, пожимая Пеккале руку.


"Скоро", - ответил Пеккала. "Все, что мне нужно сделать, это собрать свою сумку".


"Путешествую налегке", - заметил Колчак. Он пытался казаться веселым, но гнев из-за этой задержки проник в его голос .


"Для тебя это не так", - ответил Пеккала, взглянув на фургоны.


"Действительно, нет", - вздохнул Колчак. Резким приказом он отправил два хороших фургона вперед, оставшись позади, чтобы наблюдать за ремонтом третьего .


Прошел еще час, прежде чем сломанное колесо, наконец, было заменено. Когда двое солдат поднимали ящики обратно на повозку, одна из веревочных ручек оборвалась. Шкатулка выскользнула у них из рук, рассыпав ее содержимое в виде золотых слитков на землю .


"Будьте вы прокляты!" - крикнул Колчак солдатам. Затем он повернулся к Пеккале. "Предполагается, что я привезу все это на другой конец страны. Как я могу выполнить свою задачу, если эти повозки даже не могут выехать с территории императорского поместья?


"У тебя впереди много работы", - согласился Пеккала.


"То, что вы наблюдаете", - резко сказал Колчак, " является окончательным доказательством того, что мир, который мы знаем, подходит к концу. Такие люди, как мы, теперь должны заботиться о собственном выживании "


Когда последний фургон укатил в темноту, Колчак снова взобрался на свою лошадь. "Мы должны научиться быть терпеливыми", - сказал он Пеккале. "Однажды мы отомстим за то, что эти ублюдки собираются сделать со всем, что мы любим. Эта битва не окончена, Пеккала."


"А ВЫ ПОМНИТЕ, что стало с экспедицией Колчака?" - спросил Сталин.


"Я верю", - ответил Пеккала. "Почти сразу после начала экспедиции Колчак узнал, что информатор выдал его большевикам. Предполагая, что Колчак направится на территорию, удерживаемую его дядей, большевики послали свою собственную кавалерию, чтобы перехватить экспедицию, прежде чем она достигнет Сибири. Как только Колчак понял, что за ним следят, и поскольку вагоны, перевозившие золото, замедляли его продвижение, он решил оставить золото в городе Казани, когда он проезжал через нее по пути в Сибирь. Золото было позже извлечено из тайника антибольшевистскими силами Чехословацкого легиона, которые также направлялись во Владивосток ".


Сталин кивнул. "Продолжай".


"Зимой 1918 года войска Чешского легиона под командованием генерала Гайды присоединились к Белой русской армии адмирала. Весной 1919 года они начали наступление на красных со своей базы в Сибири."


"Но наступление застопорилось, не так ли?"


"Да", - согласился Пеккала, - "и к ноябрю того же года адмирал был вынужден оставить свою столицу в Омске. Всю ту зиму чешские и бело-русские войска отступали на восток, к Владивостоку. Там они надеялись сесть на корабли, которые вывезут их из страны. Они захватили несколько поездов, некоторые из них были специально бронированы, и двигались по Транссибирской железной дороге. К январю 1920 года они все еще были далеко от побережья. Видя, что его положение безнадежно, адмирал Колчак отошел от власти. С тех пор он был помещен под охрану Шестого Чехословацкого стрелкового полка под командованием генерала Янина. Чехи стали ответственными за безопасность адмирала, когда тот продолжил свой путь во Владивосток ".


"И что произошло потом?"


"Вы знаете, что произошло, товарищ Сталин. Почему ты спрашиваешь меня сейчас?"


Сталин медленно провел рукой перед лицом. "Сделай мне приятное, Пеккала. Что произошло дальше?"


"Очень хорошо", - вздохнул Пеккала. "Когда чешская железнодорожная колонна достигла города Иркутска, они были остановлены вооруженными членами Социалистического политического центра, которые потребовали, чтобы они выдали адмирала Колчака в обмен на то, что им разрешат пройти".


"А чего еще они хотели, эти социалисты?"


"Золото", - ответил Пеккала. "В частности, Имперские резервы, которые все еще охранялись чехами".


"И что они сделали, эти чехи из Шестого стрелкового полка?"


"Они передали золото вместе с адмиралом Колчаком".


"Почему?"


"Социалистический центр заминировал туннели вокруг озера Байкал. Если бы они решили взорвать туннели, чехи никогда бы не прорвались. Передача Колчака и золота была их единственной надеждой добраться до Владивостока".


"А что стало с адмиралом Колчаком, правителем Сибири?"


"30 января 1920 года адмирал был казнен большевиками".


"А что с его племянником, полковником?"


"Красная кавалерия, наконец, настигла его. После трехдневного боя выжившие участники экспедиции сдались. Среди захваченных в плен был сам полковник Колчак."


К тому времени в Санкт-Петербурге, на другом конце страны, Пеккала также был взят в плен революционерами. Оба мужчины оказались в Бутырской тюрьме, хотя поначалу ни один из них не знал о местонахождении другого.


"И, конечно, " заметил Сталин, " вы помните, что произошло в Бутырке?"


"Помнишь?" - выплюнул Пеккала. "Ты думаешь, я когда-нибудь смогу забыть?"


После нескольких месяцев пыток и одиночного заключения тюремные охранники по-лягушачьи спустили Пеккалу по спиральным каменным ступеням старой крепости Бутырка в подвал. Зная, что эти пещеры, которые когда-то могли похвастаться одной из лучших в мире коллекций вин, теперь служили камерами казни для врагов государства, он полностью ожидал, что там его убьют .


Пеккала почувствовал облегчение от того, что время его страданий почти закончилось. В чем-то похожем на жест сострадания, некоторых осужденных даже расстреливали до того, как они спускались по лестнице, чтобы свести к минимуму ужас их казни. Пеккала поймал себя на том, что надеется, что он заслужил такую быструю кончину, но когда они спустились по лестнице, охранники привели его в комнату, уже занятую несколькими мужчинами, одетыми в гимнастерки, темно-синие брюки и сапоги для верховой езды до колен Войск государственной безопасности .


Там был также третий мужчина, едва ли похожий на человеческую фигуру, съежившийся голый в углу. Тело мужчины представляло собой массу электрических ожогов и ушибов .


Этим человеком был полковник Колчак .


Приговор был зачитан комиссаром Дзугашвили, тем самым человеком, который был ответственен за недели жестоких допросов Пеккалы .


В последние секунды своей жизни Колчак крикнул Пеккале: "Передайте Его Величеству царю, что я им ничего не сказал".


Прежде чем последнее слово слетело с его губ, люди из НКВД открыли огонь. Грохот выстрелов был оглушительным в замкнутом пространстве камеры. Когда стрельба наконец прекратилась, Дзугашвили шагнул вперед, приставил дуло к правому глазу Колчака и всадил еще одну пулю в голову Колчака .


ТЕПЕРЬ перед Пеккалой сидел ДЗУГАШВИЛИ. Иосиф Дзугашвили, сменивший свое имя на Сталин - Человек из стали, - как это было модно у ранних большевиков.


"Знаешь, Пеккала, память может быть обманчивой. Даже твой."


"Что ты имеешь в виду?"


Сталин задумчиво попыхивал своей трубкой. "Человек, которого вы приняли за полковника Колчака, человек, которого я также считал Колчаком, оказывается, был самозванцем".


Хотя Пеккала был удивлен, услышав это, он знал, что это не выходит за рамки возможного. У самого царя было полдюжины двойников, которые заменяли его во времена опасности и которые, в некоторых случаях, заплатили за это занятие своими жизнями. Для кого-то столь важного для царя, как полковник Колчак, не казалось невероятным, что для него также был найден двойник.


"Какое это имеет отношение к убийству в Бородке?"


"Жертвой был человек по имени Исаак Рябов, бывший капитан имперской кавалерии и один из последних выживших участников экспедиции Колчака, все еще находящихся в плену у Бородока. Рябов обратился к коменданту лагеря с предложением раскрыть местонахождение полковника Колчака в обмен на разрешение выйти на свободу. Но кто-то добрался до него первым."


"Рябов вполне мог знать, где Колчак скрывался двадцать лет назад, но с тех пор полковник мог отправиться в любую точку мира. Ты действительно думаешь, что информация Рябова все еще была точной?"


"Это возможность, которую я не могу позволить себе упускать из виду". Сталин вынул трубку и положил ее в пепельницу на своем столе. Затем он откинулся назад и соединил кончики пальцев вместе. "Как вы думаете, полковник Колчак когда-нибудь простил чехов за то, что они отдали его дядю на казнь?"


"Я сомневаюсь в этом. Из того, что я знал о Колчаке, прощение не казалось мне одной из его добродетелей. Лично я думаю, что у чехов не было выбора ".


"Я согласен". Сталин кивнул. "Но что касается полковника Колчака, то задачей легиона была защита его дяди, а также золота. Погиб ли каждый из них, выполняя этот долг, было бы неважно для такого человека, как он."


"И откуда ты знаешь, что он думает?"


"Я не знаю. Я всего лишь говорю вам, что бы я подумал, будь я полковником Колчаком. И я также говорю вам, что когда такой человек, как Колчак, думает о мести, он подожжет мир, прежде чем сможет быть удовлетворен ".


"Даже если Колчака удастся найти", - сказал Пеккала, "конечно, он не представляет угрозы. В конце концов, он всего лишь один человек."


"Меня это не утешает. Один человек все еще может быть опасен. Я знаю, потому что я всего лишь один человек, и я очень опасен. И когда я вижу в другом человеке те качества, которые я также признаю в себе, я знаю, что не могу игнорировать его. У нас с тобой странный союз, Пеккала. В нашем мышлении мы противоположны почти во всех отношениях. Но единственное место, где наши идеи пересекаются, - это борьба за выживание нашей страны. Это причина, по которой ты не умер в тот день в подвале Бутырской тюрьмы. Но Колчак не такой, как ты. И именно поэтому я предал его смерти - или попытался убить, во всяком случае."


"Если это просто вендетта против человека, которого вы пытались убить, но не смогли, отправьте одного из своих убийц на его поиски. Меня можно было бы лучше использовать в других делах ".


"Возможно, ты прав, но если мои инстинкты верны, что Колчак представляет угрозу для этой страны -"


"Тогда я отдам его в руки правосудия", - перебил Пеккала.


"И именно поэтому я посылаю тебя вместо кого-то другого. Ваше расследование должно проводиться в строжайшей тайне. Как только вы прибудете в Бородок, если среди заключенных просочится слух, что вы работаете на Бюро специальных операций, я потеряю не только убийцу Рябова, но и вас ".


"Возможно, мне придется привлечь к этому расследованию майора Кирова".


Сталин великодушно развел руками. "Понял, и коменданту лагеря также было поручено оказать вам любую посильную помощь. Он удерживает тело, а также орудие убийства, пока вы не прибудете в лагерь ".


"Кто там сейчас главный?"


"Тот же человек, который управлял им, когда ты был там".


"Кленовкин?" В сознании Пеккалы всплыл образ худощавого мужчины с покатыми плечами и черными волосами, подстриженными так коротко, что они торчали из его черепа, как иглы дикобраза. Пеккала встречался с ним только однажды, когда он впервые прибыл в лагерь.


Вызвав Пеккалу в свой кабинет, Кленовкин не поднял глаз, когда Пеккала вошел в комнату. Все, что он сказал, было: "Снимай свою кепку, когда находишься в моем присутствии". Затем он занялся чтением дела заключенного Пеккалы, аккуратно переворачивая большие желтые страницы, каждая с красной диагональной полосой в правом верхнем углу .


Наконец Кленовкин закрыл файл и поднял голову, прищурившись на Пеккалу сквозь очки без оправы. "Мы все так или иначе отпали от благодати", - сказал он. В его голосе был такой резонанс, как будто он обращался к толпе, а не к одному человеку. "Только что прочитав твою историю, заключенный Пеккала, я вижу, что ты пал дальше, чем большинство .


"Ты - болезнь", - сказал Кленовкин Пеккале. "Я не позволю тебе заражать моих заключенных. Проще всего было бы пристрелить тебя, но, к сожалению, мне не разрешено этого делать. Из твоего существования должна быть извлечена какая-то польза, прежде чем мы отправим тебя в забвение.


"Я отправляю тебя в дикую местность", - продолжил Кленовкин. "Ты станешь разметчиком деревьев в долине Краснаголяна, работа, которую ни один мужчина не занимал дольше шести месяцев".


"Почему бы и нет?"


"Потому что никто не живет так долго".


Работая в одиночку, без шансов на побег и вдали от любого человеческого контакта, древомаркеры умерли от воздействия, голода и одиночества. Тех, кто заблудился, или кто упал и сломал ногу, обычно съедали волки. Разметка деревьев была единственным заданием в Бородоке, которое, как говорили, было хуже смертного приговора .


Но шесть месяцев спустя, к удивлению Кленовкина, Пеккала был все еще жив. И он остался жив .


Когда прибыл молодой лейтенант Киров, чтобы отозвать его обратно на службу в Бюро специальных операций, Пеккала прожил в лесу девять лет, дольше, чем любой другой древоточец в истории системы ГУЛАГ .


ЗАСУНУВ ДОСЬЕ РЯБОВА в карман пальто, Пеккала повернулся, чтобы уйти.


"Еще кое-что, прежде чем ты уйдешь", - сказал Сталин.


Пеккала снова обернулся. "Да?"


Наклонившись к своему креслу, Сталин взял небольшую сумку для покупок и протянул ее Пеккале. "Твоя одежда для путешествия".


Пеккала заглянул внутрь и увидел то, что на первый взгляд показалось какими-то грязными, розовато-серыми тряпками. Он вытащил тонкую рубашку пижамного типа и узнал стандартную тюремную униформу. Дрожь прошла по его телу, когда он вспомнил, когда в последний раз надевал подобную одежду.


В этот момент открылась дверь, и вошел Поскребышев. "Товарищ Сталин, осмелюсь доложить, что Польша капитулировала".


Сталин кивнул и ничего не сказал.


"Я также прошу сообщить вам, что Катынская операция началась", - продолжил Поскребышев.


Единственным ответом Сталина был сердитый взгляд.


"Ты просил меня сказать тебе..."


"Убирайся", - тихо сказал Сталин.


Каблуки Поскребышева еще раз стукнули друг о друга, затем он повернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой двойные двери с едва слышным щелчком замка.


"Катынская операция?" - спросил Пеккала.


"Для вас было бы лучше не знать, " ответил Сталин, " но поскольку для этого уже слишком поздно, позвольте мне ответить на ваш вопрос своим собственным вопросом. Предположим, вы были офицером польской армии, что вы сдались и были взяты в плен. Допустим, с вами хорошо обращались. Тебя приютили. Тебя накормили."


"Что вы хотите знать, товарищ Сталин?"


"Допустим, я предлагаю тебе выбор: либо место в Красной Армии, либо возможность вернуться домой в качестве гражданского лица".


"Они предпочтут вернуться домой", - сказал Пеккала.


"Да", - ответил Сталин. "Большинство из них так и сделали".


"Но они никогда не прибудут, не так ли?"


"Нет".


В своем воображении Пеккала мог видеть этих офицеров, закутанных в таинственные коричневые шинели польской армии, со связанными за спиной медной проволокой руками. Одного за другим солдаты НКВД подталкивали их к краю огромной ямы, вырытой в оранжево-коричневой почве леса на востоке Польши. Стволами своих пистолетов люди НКВД срывали шапки со своих заключенных, отправляя их в яму внизу. Поскольку каждый польский офицер был убит выстрелом в затылок, он упал вперед в яму, на тела тех, кто был убит раньше.


Сколько их там было? Пеккала задумался. Сотни? Тысячи?


К ночи яму должны были засыпать.


В течение нескольких недель из вытоптанной почвы поднимались крошечные ростки травы.


Однако Пеккала усвоил одну вещь. Ничто не остается похороненным навсегда.


"Вы не ответили на мой вопрос", - сказал Сталин. "Я спросил, что ты будешь делать. Не они."


"Я бы понял, что у меня не было выбора", - ответил Пеккала.


Взмахом руки, похожим на косу, Сталин отмел слова Пеккалы. "Но я действительно дал им выбор!"


"Нет, товарищ Сталин, вы этого не делали".


Сталин улыбнулся. "Вот почему ты выжил, и почему те другие люди не выживут".


Как только Пеккала ушел, Сталин нажал кнопку внутренней связи. "Поскребышев!"


"Да, товарищ Сталин".


"Все сообщения между Пеккалой и майором Кировым должны быть перехвачены".


"Конечно".


"Что бы ни сказал Пеккала, я хочу прочитать это до того, как это сделает Киров. Я не хочу, чтобы от меня скрывали секреты ".


"Нет, товарищ Сталин", - сказал Поскребышев, и свежий слой пота скользнул по его ладоням.


"Есть что-нибудь еще, Поскребышев?"


"Почему ты позволяешь Пеккале так с тобой разговаривать? Так неуважительно?" С годами Поскребышев продвинулся до той стадии, когда он мог время от времени высказывать Боссу непрошеное мнение, хотя и в самых почтительных тонах. Но то, как Пеккала разговаривал со Сталиным, вызвало спазмы в кишечнике Поскребышева. Еще более удивительным для него был тот факт, что Сталин позволил Пеккале выйти сухим из воды.


"Причина, по которой я терплю его наглость - в отличие, например, от твоей, Поскребышев, - заключается в том, что Пеккала - единственный известный мне человек, который не убил бы меня за шанс править этой страной".


"Конечно, это неправда, товарищ Сталин!" - запротестовал Поскребышев, прекрасно зная, что, было это правдой или нет, имело значение то, что Сталин в это верил.


"Спроси себя, Поскребышев - что бы ты сделал, чтобы сидеть там, где я сижу сейчас?"


В голове Поскребышева промелькнул образ самого себя за столом Сталина, курящего сталинские сигареты и издевающегося над собственной секретаршей. В тот момент Поскребышев знал, что, несмотря на все свои заявления о лояльности, он выпотрошил бы Сталина, как рыбу, за шанс занять место лидера.


ЧАС СПУСТЯ, когда последние лучи заката заблестели на покрытых льдом телеграфных проводах, потрепанный штабной автомобиль Пеккалы "Эмка", которым управлял его помощник, майор Киров, заехал на железнодорожную станцию у отметки 17 мили на Московском шоссе. У железнодорожной станции не было названия. Он был известен просто как V-4, и единственными поездами, отправлявшимися с этого места, были транспорты с заключенными, направлявшиеся в ГУЛАГ.


Каким бы ужасным ни обещало быть путешествие, Пеккала знал, что путешествовать в качестве осужденного необходимо, чтобы защитить легенду о том, что он попал в немилость к Сталину и получил двадцатилетний срок за неуказанные преступления против государства.


"Вы все еще можете отменить это, инспектор", - сказал майор Киров.


"Ты знаешь, что это невозможно".


"Они не имеют права отправлять тебя обратно в то место, даже если это для проведения расследования".


"Нет никаких "они", Киров. Приказ исходил непосредственно от Сталина".


"Тогда он должен был, по крайней мере, дать тебе время изучить соответствующие файлы".


"Это не имело бы никакого значения", - ответил Пеккала. "Досье жертвы неполное. Там была только одна страница. Остальное, должно быть, затерялось где-то в архивах НКВД. В результате я почти ничего не знаю о человеке, расследовать смерть которого меня послали ".


Раздался свисток поезда, и заключенные начали подниматься на борт.


"Пришло время", - сказал Пеккала. "Но сначала, мне нужно, чтобы ты кое о чем позаботился, пока меня не будет". В руку Кирова Пеккала уронил тяжелый золотой диск шириной с его мизинец. По центру проходила полоса белой эмалированной инкрустации, которая начиналась с точки, расширялась, пока не заняла половину диска, и снова сужалась до точки на другой стороне. В середину белой эмали был вделан большой круглый изумруд. Вместе элементы сформировали безошибочно узнаваемую форму глаза.


Сэм Истленд


Око красного царя. Роман неизвестности


ПРОЛОГ


Затуманенными кровью глазами Царь наблюдал, как мужчина перезаряжает пистолет. Пустые гильзы, оставляя за собой туманные струйки дыма, вывалились из барабана револьвера. С грохотом и звоном они приземлились на пол, где он лежал. Царь сделал глубокий вдох, чувствуя, как пузыри вырываются из его пробитых легких.


Теперь убийца опустился на колени рядом с ним. "Ты видишь это?" Мужчина схватил царя за челюсть и повернул его голову из стороны в сторону. "Ты видишь, что ты навлек на себя?"


Царь ничего не видел, ослепленный пеленой, которая застилала его зрение, но он знал, что повсюду вокруг него находится его семья. Его жена. Его дети.


"Продолжай", - сказал он мужчине. "Прикончи меня".


Царь почувствовал, как чья-то рука легонько шлепнула его по лицу, пальцы были скользкими от его собственной крови.


"С тобой уже покончено", - сказал убийца. После этого раздался слабый щелчок, когда он загрузил новые патроны в барабан.


Затем Царь услышал новые взрывы, оглушительные в тесном пространстве комнаты. "Моя семья!" он попытался закричать, но только закашлялся и его вырвало. Он ничего не мог сделать, чтобы помочь им. Он не мог даже поднять руку, чтобы защититься.


Теперь царя волокли по полу. Убийца кряхтел, поднимая тело по лестнице, и ругался, когда каблуки царских ботинок цеплялись за каждую ступеньку.


Снаружи было темно.


Царь почувствовал, как дождь хлещет по его лицу. Вскоре после этого он услышал звук тел, сваленных рядом с ним. Их безжизненные головы ударились о каменистую землю.


Завелся двигатель. Транспортное средство. Скрип тормозов, а затем хлопок опускающейся задней двери. Одно за другим тела погрузили в кузов грузовика. А затем сам царь, брошенный на груду трупов. Задняя дверь захлопнулась.


Когда грузовик тронулся, боль в груди Царя усилилась. Каждый толчок на изрытой выбоинами дороге становился свежей раной, его агония вспыхивала подобно молнии в темноте, которая густо клубилась вокруг него.


Внезапно его боль начала утихать. Чернота, казалось, вливалась, как жидкость, в его глаза. Он уничтожил все его страхи, амбиции, воспоминания, пока не осталось ничего, кроме содрогающейся пустоты, в которой он вообще ничего не знал.


1


МУЖЧИНА СЕЛ, ЗАДЫХАЯСЬ.


Он был один в лесу.


Сон снова разбудил его.


Он откинул в сторону старую попону. Его ткань была мокрой от росы.


С трудом поднявшись на ноги, он прищурился сквозь утренний туман и солнечные лучи, пробивающиеся между деревьями. Он свернул одеяло и связал концы вместе куском сыромятной кожи. Затем он надел рулон через голову так, чтобы он ниспадал на грудь и спину. Он достал из кармана засохший кусок копченого мяса оленя и медленно съел его, останавливаясь, чтобы прислушаться к звукам, издаваемым мышами, шуршащими под ковром из опавших листьев, птицами, кричащими с ветвей над ним, и ветром, шелестящим в верхушках сосен.


Мужчина был высоким и широкоплечим, с прямым носом и крепкими белыми зубами. Его глаза были зеленовато-карими, радужки имели странный серебристый оттенок, который люди замечали, только когда он смотрел прямо на них. В его длинных темных волосах пробивалась преждевременная седина, а на обветренных щеках густо росла борода.


У человека больше не было имени. Теперь он был известен только как заключенный 4745-P трудового лагеря Бородок.


Вскоре он снова двигался, проезжая через сосновую рощу по пологому склону, который вел вниз к ручью. Он ходил, опираясь на большую палку, узловатый корень которой щетинился гвоздями в виде подковы с квадратным навершием. Единственной другой вещью, которую он нес, было ведро с красной краской. Этим он отметил деревья, которые должны были быть срублены заключенными лагеря, в обязанности которых входила заготовка древесины в Красноголянском лесу. Вместо того, чтобы воспользоваться кистью, мужчина окунул пальцы в алую краску и нанес свой отпечаток на сундуки. Для большинства других заключенных эти отметины были единственным его следом, который они когда-либо видели.


Средний срок службы разметчика деревьев в Красноголян-ском лесу составлял шесть месяцев. Работая в одиночку, без шансов на побег и вдали от любого человеческого контакта, эти люди умерли от переохлаждения, голода и одиночества. Тех, кто заблудился или упал и сломал ногу, обычно съедали волки. Разметка деревьев была единственным заданием в Бородке, которое, как говорили, было хуже смертного приговора.


Теперь, на девятом году своего тридцатилетнего заключения за преступления против государства, заключенный 4745-П продержался дольше, чем любой другой заключенный во всей системе ГУЛАГ. Вскоре после того, как он прибыл в Городок, директор лагеря отправил его в лес, опасаясь, что другие заключенные могут узнать его настоящую личность.


Провизию для него оставляли три раза в год в конце лесовозной дороги. Керосин. Мясные банки. Гвозди. В остальном ему приходилось заботиться о себе самому. Лишь изредка его видели бригады лесозаготовителей, которые приезжали рубить лес. То, что они наблюдали, было существом, в котором едва можно было узнать человека. С коркой красной краски, покрывавшей его тюремную одежду, и длинными волосами, обрамлявшими его лицо, он напоминал зверя, с которого сняли плоть и оставили умирать, но которому каким-то образом удалось выжить. Его окружали дикие слухи - что он был пожирателем человеческой плоти, что он носил нагрудник, сделанный из костей тех, кто исчез в лесу, что он носил скальпы, сшитые вместе в виде шапки.


Его называли человеком с окровавленными руками. Никто, кроме коменданта Бородока, не знал, откуда взялся этот заключенный и кем он был до прибытия.


Те же самые люди, которые боялись пересечь его путь, понятия не имели, что это был Пеккала, чье имя они когда-то призывали так же, как их предки взывали к богам.


Он перешел вброд ручей, выбираясь из холодной воды по пояс, и исчез в зарослях белых берез, которые росли на другом берегу. Спрятанный среди них, наполовину зарытый в землю, стоял домик типа, известного как Землянка. Пеккала построил его собственными руками. Внутри него он пережил сибирские зимы, худшей из которых был не холод, а тишина, настолько полная, что, казалось, у нее был свой собственный звук - шипящий, стремительный шум - как у планеты, несущейся в космосе.


Теперь, когда Пеккала приблизился к хижине, он остановился и понюхал воздух. Что-то в его инстинктах дрогнуло. Он стоял очень тихо, как цапля, зависшая над водой, утопая босыми ногами в поросшей мхом земле.


У него перехватило дыхание.


На пне в углу поляны сидел мужчина. Мужчина стоял спиной к Пеккале. На нем была оливково-коричневая военная форма, высокие черные сапоги до колена. Это был не обычный солдат. Ткань его туники имела гладкий блеск габардина, а не грубого материала для одеял, который носили солдаты из местного гарнизона, которые иногда отваживались заходить в дозор до начала тропы, но никогда не заходили так глубоко в лес.


Он, казалось, не был потерян. Он также не был вооружен каким-либо оружием, которое мог видеть Пеккала. Единственной вещью, которую он взял с собой, был портфель. Он был хорошего качества, с полированной латунной фурнитурой, которая выглядела безумно неуместно здесь, в лесу. Мужчина, казалось, ждал.


В течение следующих нескольких часов, пока солнце поднималось над деревьями и в воздухе витал запах подогретого соснового сока, Пеккала изучал незнакомца, отмечая угол, под которым он держал голову, как он скрещивал и разгибал ноги, как он очищал горло от пыльцы. Однажды незнакомец вскочил на ноги и прошелся по поляне, отчаянно отмахиваясь от роящихся москитов. Обернувшись, Пеккала увидел румяные щеки молодого человека, едва вышедшего из подросткового возраста. Он был хрупкого телосложения, с тонкими икрами и изящными руками.


Пеккала не мог удержаться от сравнения их со своими собственными мозолистыми ладонями, кожа на костяшках которых покрылась коркой и потрескалась, и со своими ногами, которые бугрились мышцами, как будто змеи обвились вокруг его костей.


Пеккала смог разглядеть красную звезду, нашитую на каждом предплечье мужской гимнастерки, которая драпировалась по-крестьянски, как незастегнутая рубашка, до середины бедер мужчины. По этим красным звездам Пеккала понял, что этот человек дослужился до звания комиссара, политического офицера Красной Армии.


Весь день комиссар ждал на той поляне, терзаемый насекомыми, пока не исчез последний слабый свет дня. В сумерках мужчина достал трубку с длинным черенком и набил ее табаком из кисета, который носил на шее. Он прикурил от латунной зажигалки и довольно затянулся, отгоняя москитов.


Пеккала медленно вдохнул. Мускусный запах табака заполнил его чувства. Он заметил, как молодой человек часто вынимал трубку изо рта и изучал ее, и то, как он зажимал мундштук зубами, которые издавали тихий щелкающий звук, как будто ключ поворачивался в замке.


"Он недолго владел трубкой", - сказал себе Пеккала. Он предпочел трубку сигаретам, потому что думает, что так он выглядит старше.


Время от времени комиссар поглядывал на красные звезды на своих предплечьях, как будто их присутствие застало его врасплох, и Пеккала знал, что этот молодой человек только что получил свое назначение.


Но чем больше он узнавал об этом человеке, тем меньше мог понять, что комиссар делал здесь, в лесу. Он не мог сдержать невольного восхищения этим человеком, который не вторгся в каюту, решив вместо этого остаться на жестком сиденье из пня.


Когда наступила ночь, Пеккала поднес руки ко рту и вдохнул теплый воздух во впадины ладоней. Он задремал, прислонившись к дереву, затем, вздрогнув, проснулся и обнаружил, что его окружает туман, пахнущий опавшими листьями и землей, кружащий вокруг, как любопытное и хищное животное.


Взглянув в сторону каюты, он увидел, что комиссар не двинулся с места. Он сидел, скрестив руки, опустив подбородок на грудь. Тихое сопение его храпа эхом разносилось по поляне.


"Утром он уйдет", - подумал Пеккала. Подняв потертый воротник своего пальто, он снова закрыл глаза.


Но когда наступило утро, Пеккала был поражен, обнаружив, что комиссар все еще там. Он свалился со своего сиденья из пня и лежал на спине, одна нога все еще покоилась на пне, словно какая-то статуя, застывшая в победной позе и свергнутая со своего пьедестала.


В конце концов, комиссар фыркнул и сел, оглядываясь вокруг, как будто не мог вспомнить, где он находится.


"Теперь, - подумал Пеккала, - этот человек образумится и оставит меня в покое".


Комиссар встал, положил руки на поясницу и поморщился. Стон сорвался с его губ. Затем внезапно он повернулся и посмотрел прямо на то место, где прятался Пеккала. "Ты когда-нибудь собираешься выйти оттуда?" он потребовал.


Слова ужалили Пеккалу, как песок, брошенный ему в лицо. Теперь, неохотно, он вышел из-под укрытия дерева, опираясь на палку с навершием из гвоздя. "Чего ты хочешь?" Он говорил так редко, что собственный голос казался ему странным.


На лице комиссара виднелись красные рубцы там, где им полакомились комары. "Ты должен пойти со мной", - сказал он.


"Почему?" - спросил Пеккала.


"Потому что, когда вы выслушаете то, что я должен сказать, вы захотите".


"Вы оптимистичны, комиссар".


"Люди, которые послали меня за тобой ..."


"Кто тебя послал?"


"Вы узнаете их достаточно скоро".


"И они сказали тебе, кто я, эти люди?"


Молодой комиссар пожал плечами. "Все, что я знаю, это то, что тебя зовут Пеккала и что твои навыки, какими бы они ни были, сейчас требуются в другом месте". Он оглядел мрачную поляну. "Я бы подумал, что ты ухватишься за шанс покинуть это богом забытое место".


"Вы те, кто оставил Бога".


Комиссар улыбнулся. "Они говорили, что ты трудный человек".


"Они, кажется, знают меня, - ответил Пеккала, - кто бы они ни были".


"Они также сказали мне, - продолжал комиссар, - что, если я приду в эти леса, вооруженный пистолетом, вы, вероятно, убьете меня еще до того, как я вас увижу". Комиссар поднял пустые руки. "Как видите, я последовал их совету".


Пеккала вышел на поляну. В залатанных лохмотьях своей одежды он возвышался, как доисторический великан, над опрятным комиссаром. Впервые за многие годы он почувствовал отвратительный запах собственного немытого тела. "Как тебя зовут?" - спросил Пеккала.


"Киров". Молодой человек выпрямил спину. "Лейтенант Киров".


"И как долго вы были лейтенантом?"


"Один месяц и два дня". Затем он добавил более тихим голосом: "Включая сегодняшний день".


"А сколько тебе лет?" - спросил Пеккала.


"Почти двадцать".


"Вы, должно быть, кому-то очень досадили, лейтенант Киров, раз вам дали задание прийти и найти меня".


Комиссар почесал свои укусы насекомых. "Я полагаю, ты сам вызвал у некоторых раздражение тем, что оказался в Сибири".


"Хорошо, лейтенант Киров", - сказал Пеккала. "Вы передали свое послание. Теперь ты можешь вернуться туда, откуда пришел, и оставить меня в покое ".


"Мне сказали передать вам это". Киров поднял портфель, лежавший рядом с пнем.


"Что в нем?"


"Понятия не имею".


Пеккала взялся за обтянутую кожей ручку. Это было тяжелее, чем он ожидал. Держа портфель, он напоминал нечто среднее между пугалом и бизнесменом, ожидающим поезда.


Молодой комиссар повернулся, чтобы уйти. "У тебя есть время до завтрашнего захода солнца. Машина будет ждать вас в начале тропы."


Пеккала наблюдал, как Киров возвращался тем же путем, которым пришел. Долгое время треск мелких веток отмечал его путь через лес. Наконец звук затих, и Пеккала снова оказался один.


Взяв портфель, он вошел в свою каюту. Он сел на набитые сосновыми иголками мешки, которые служили ему кроватью, и положил портфель на колени. Содержимое тяжело осело внутри. Кончиками больших пальцев Пеккала открыл латунные защелки на каждом конце.


Когда он поднял крышку, в лицо ему ударил затхлый запах.


Внутри футляра лежал толстый кожаный ремень, обернутый вокруг темно-коричневой кобуры, в которой находился револьвер. Отстегнув ремень от кобуры, он достал пистолет - револьвер "Уэбли" английского производства. Это был стандартный военный пистолет, за исключением того факта, что его рукоятка была сделана из латуни, а не из дерева.


Пеккала держал пистолет на расстоянии вытянутой руки, глядя в прицел. Его вороненый металл светился в тусклом свете кабины.


В одном углу ящика лежала картонная коробка с патронами, на которой было написано по-английски. Он разорвал потрепанную бумажную упаковку и зарядил "Уэбли", сломав пистолет так, что его ствол откинулся вперед на шарнире, обнажив шесть патронных отделений. Пули были старыми, как и само ружье, и Пеккала вытер патроны, прежде чем поместить их в цилиндры.


Он также нашел потрепанную книгу. На измятом корешке было единственное слово - "Калевала".


Отложив эти предметы в сторону, Пеккала заметил внутри портфеля еще одну вещь. Это был маленький хлопковый мешочек, стянутый кожаным шнурком. Он расстегнул крышку и вытряхнул содержимое пакета.


Он резко выдохнул, когда увидел, что было внутри.


Перед ним лежал тяжелый золотой диск шириной с его мизинец. По центру проходила полоса белой эмалированной инкрустации, которая начиналась с точки, расширялась, пока не заняла половину диска, и снова сужалась до точки с другой стороны. В середину белой эмали был вделан большой круглый изумруд. Вместе белая эмаль, золото и изумруд образовали безошибочно узнаваемую форму глаза. Пеккала провел кончиком пальца по диску, ощущая гладкую поверхность драгоценного камня, как слепой, читающий шрифт Брайля.


Теперь Пеккала знал, кто послал за ним и что это был вызов, от которого он не мог отказаться. Он никогда не ожидал увидеть эти вещи снова. До этого момента он думал, что они принадлежат миру, которого больше не существует.


Он родился в Финляндии, во времена, когда эта страна все еще была колонией России. Он вырос в окружении густых лесов и бесчисленных озер недалеко от города Лаппеенранта.


Его отец был гробовщиком, единственным в этом регионе. На многие мили вокруг люди приносили к нему своих мертвых. Они пробирались по лесным тропинкам, перевозя тела на шатких тележках или перевозя их на санях через замерзшие озера зимой, так что к моменту прибытия трупы были твердыми, как камень.


В шкафу его отца висели три одинаковых черных пальто и три пары черных брюк в тон. Даже его носовые платки были черными. Он не допустил бы блеска металла на своей персоне. Латунные пуговицы, которые прилагались к пальто, были заменены пуговицами из черного дерева. Он редко улыбался, а когда улыбался, то прикрывал рот, как человек, стыдящийся своих зубов. Мрачность он культивировал с особой тщательностью, зная, что этого требует его работа.


Его мать была лапландкой из Рованиеми. Она несла с собой беспокойство, которое никогда не уходило. Казалось, ее преследовала какая-то странная вибрация земли, которую она оставила позади в Арктике, где провела свое детство.


У него был один старший брат по имени Антон. По желанию их отца, когда Антону исполнилось восемнадцать, он отправился в Санкт-Петербург, чтобы записаться в Царский Финляндский полк. Для отца Пеккалы не могло быть большей чести, чем служить в этой элитной роте, которая составляла личный состав царя.


Когда Антон садился в поезд, его отец плакал от гордости, вытирая глаза своим черным носовым платком. Его мать просто выглядела ошеломленной, неспособной осознать, что ее ребенка отсылают прочь.


Антон высунулся из окна своего железнодорожного вагона, волосы аккуратно причесаны. На его лице было замешательство от желания остаться, но осознания того, что он должен уйти.


Пеккале, которому тогда было всего шестнадцать лет и который стоял рядом со своими родителями на платформе, чувствовал отсутствие своего брата так, как будто поезд давно отошел.


Когда поезд скрылся из виду, отец Пеккалы обнял жену и сына. "Это великий день", - сказал он, его глаза покраснели от слез. "Великий день для нашей семьи". В последующее время, когда отец ездил по своим поручениям по городу, он никогда не забывал упоминать, что Антон скоро станет членом полка.


Будучи младшим сыном, Пеккала всегда знал, что останется дома, служа подмастерьем у своего отца. В конечном счете, ожидается, что он возглавит семейный бизнес. Тихая сдержанность его отца стала частью Пеккалы, когда он помогал в работе. Удаление жидкостей из тел и замена их консервантами, одевание и укладка волос, вколачивание шпилек в лицо для придания ему расслабленного и умиротворенного выражения - все это стало естественным для Пеккалы, когда он узнал профессию своего отца.


Именно к выражениям их лиц его отец проявлял наибольшую осторожность. Мертвецов должна была окружать атмосфера спокойствия, как будто они приветствовали этот следующий этап своего существования. Выражение лица плохо подготовленного человека может показаться встревоженным или испуганным, или - что еще хуже - может вообще не походить на одного и того же человека.


Его завораживало читать на руках и лицах ушедших то, как они провели свою жизнь. Их тела, как комплект одежды, выдавали их секреты заботы или пренебрежения. Когда Пеккала держал руку учителя, он мог чувствовать шишку на безымянном пальце, где раньше лежала авторучка, с углублением в кости. Руки рыбака были покрыты мозолями и старыми ножевыми порезами, от которых кожа сминалась, как скомканный лист бумаги. Бороздки вокруг глаз и ртов говорили о том, были ли дни человека управляемы оптимизмом или пессимизмом. В мертвецах для Пеккалы не было ужаса, только великая и неразрешимая тайна.


Задача, за которую взялись, была не из приятных, не та работа, которую человек мог бы сказать, что любит. Но ему мог понравиться тот факт, что это имело значение. Не каждый мог это сделать, и все же это нужно было сделать. Это было необходимо не для мертвых, а для воспоминаний живых.


Его мать думала иначе. Она не спустилась бы в подвал, где готовили мертвых. Вместо этого она остановилась на полпути вниз по лестнице в подвал, чтобы передать сообщение или позвать мужа и сына на ужин. Пеккала привык к виду своих ног на этих ступеньках, округлой мягкости коленей, в то время как остальная часть ее тела оставалась вне поля зрения. Он запомнил звук ее голоса, приглушенный пахнущей лавандовым маслом тканью, которую она прижимала к лицу всякий раз, когда стояла на лестнице. Казалось, она боялась присутствия формальдегида, как будто он мог просочиться в ее легкие и забрать душу.


Его мать верила в подобные вещи. Ее детство в бесплодной тундре научило ее находить смысл даже в дыме, поднимающемся от костра. Пеккала никогда не забывал ее описания маскировки куропатки, прячущейся среди покрытых лишайником скал, или почерневших камней костра, угли которого догорели тысячу лет назад, или слабого углубления в земле, видимого только тогда, когда на него падают вечерние тени, которые отмечали местоположение могилы.


От своей матери Пеккала научился замечать мельчайшие детали - даже те, которые он не мог видеть, но которые регистрировались за пределами его чувств - и запоминать их. От своего отца он научился терпению и умению чувствовать себя непринужденно среди мертвых.


Пеккала верил, что это был мир, в котором он всегда будет жить, его границы отмечены названиями знакомых улиц, чайно-коричневыми озерами, отражающими бледно-голубое небо, и пилообразным горизонтом сосен, поднимающихся из леса за ним.


Но все обернулось не так.


2


На СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО ПОСЛЕ ВИЗИТА КОМИССАРА ПЕККАЛА ПОДЖЕГ свою каюту.


Он стоял на поляне, пока черный дым клубами поднимался в небо. Щелчок и хрипение гари заполнили его уши. Жар охватил его. На его одежду упали искры, и он щелчком пальцев смахнул их. Из ведер с краской, сложенных сбоку от кабины, вырвались грязно-желтые языки пламени, поскольку химикаты внутри них воспламенились. Он наблюдал, как крыша рушится на тщательно застеленную кровать, стул и стол, которые были его спутниками так долго, что внешний мир казался скорее сказочным, чем реальным.


Единственной вещью, которую он спас от пожара, была сумка, сделанная из выделанной мозгом шкуры лося и застегивающаяся на пуговицу из кости оленьего рога. Внутри лежали пистолет в кобуре, книга и немигающий изумрудный глаз.


Когда не осталось ничего, кроме кучи дымящихся балок, Пеккала повернулся и направился к началу тропы. В следующий момент он исчез, дрейфуя, как призрак, среди деревьев.


Несколько часов спустя он вышел из непроходимого леса на лесовозную дорогу. Срубленные деревья были сложены штабелями в десять рядов, готовые к транспортировке на мельницу Гулага. Полоски коры устилали землю, и кислый запах свежей древесины наполнял воздух.


Пеккала нашел машину, как и обещал комиссар. Это был тип, которого он раньше не видел. Благодаря округлым капотам, небольшому лобовому стеклу и решетке радиатора, которая выгибалась, как бровь, у машины было почти надменное выражение. Бело-голубой щит на решетке радиатора выдавал марку автомобиля как "ЭМКА".


Двери машины были открыты. Лейтенант Киров спал на заднем сиденье, его ноги торчали в воздух.


Пеккала схватил Кирова за ногу и потряс ее.


Киров издал крик и выбрался на дорогу. Сначала он отшатнулся от бородатого старьевщика, который стоял перед ним. "Ты напугал меня до чертиков!"


"Ты забираешь меня обратно в лагерь?" - спросил Пеккала.


"Нет. Не в лагерь. Твои дни в качестве заключенного закончились ". Киров жестом пригласил Пеккалу сесть на заднее сиденье машины. "По крайней мере, так оно и есть на данный момент".


После серии резких поворотов Киров развернул "Эмку" и начал долгую поездку в поселок Орешек. После часа поскальзываний и ухабов на асфальтированной дороге, они вышли из леса на расчищенную местность, открытость которой наполнила Пеккалу безымянным беспокойством.


Большую часть поездки Киров молчал, но не спускал глаз с Пеккалы в зеркало заднего вида, как водитель такси, беспокоящийся о том, сможет ли его водитель оплатить проезд.


Они проходили через руины деревни. Соломенные крыши хижин ижбы прогибались, как спины загнанных лошадей. Сквозь слой старой побелки на стенах проглядывала голая земля. Ставни свободно болтались на петлях, а землю усеивали следы добывающих пищу животных. За ним расстилались невозделанные поля. Разбросанные подсолнухи возвышались над заросшей сорняками землей.


"Что случилось с этим местом?" - спросил Пеккала.


"Это работа контрреволюционеров и спекулянтов из так называемой Американской администрации помощи, которые проникли с Запада, чтобы проводить свой экономический саботаж Новой экономической политики". Слова вылетали изо рта Кирова так, как будто он никогда не слышал о пунктуации.


"Но что случилось?" - повторил Пеккала.


"Сейчас они все живут в Орешеке".


Когда они, наконец, добрались до Орешека, Пеккала посмотрел на наспех построенные казармы, которые выстроились вдоль дороги. Хотя строения выглядели новыми, крыши из рубероида уже отслаивались. Большинство этих зданий были пусты, и все же казалось, что единственной выполняемой работой было строительство еще большего количества казарм. Рабочие, мужчины и женщины, остановились, чтобы посмотреть, как проезжает машина. Грязные маски покрывали их руки и лица. Некоторые толкали тачки. Другие несли что-то похожее на огромные лопаты, набитые кирпичами.


Пшеница и ячмень росли на полях, но, должно быть, их посеяли слишком поздно в сезон. Растения, которые должны были быть высотой по колено, едва доставали человеку до лодыжки.


Машина остановилась у небольшого полицейского участка. Это было единственное здание, построенное из камня, с маленькими зарешеченными окнами, похожими на глаза-бусинки свиней, и тяжелой деревянной дверью, укрепленной металлической обвязкой.


Киров заглушил двигатель. "Мы здесь", - сказал он.


Когда Пеккала вышел из машины, несколько человек взглянули на него и поспешно отвели глаза, как будто, зная его, они могли бы обвинить себя.


Он поднялся по трем деревянным ступенькам к главной двери, затем отскочил в сторону, когда мужчина в черной униформе со знаками различия полиции внутренней безопасности выбежал из участка. Он тащил старика за шиворот. Ноги старика были обуты в сандалии из бересты, известные как лапти. Полицейский столкнул его со ступенек, и старик распластался в грязи, подняв облако пыли шафранового цвета. Горсть кукурузных зерен высыпалась из его сжатого кулака. Когда старик попытался собрать их, Пеккала понял, что это на самом деле были его сломанные зубы.


Старик с трудом поднялся на ноги и уставился на офицера, потеряв дар речи от гнева и страха.


Киров положил руку на спину Пеккалы и легонько подтолкнул его к лестнице.


"Еще один?" - прогремел полицейский. Он схватил Пеккалу за руку, пальцы впились в его бицепс. "Где они откопали это?"


Через шесть месяцев после того, как брат Пеккалы ушел в Финский полк, из Петрограда пришла телеграмма. Оно было адресовано отцу Пеккалы и подписано командующим офицером финского гарнизона. Телеграмма содержала всего пять слов -Пеккала Антон Покинул кадетский корпус.


Отец Пеккалы прочитал хрупкий желтый листок. На его лице не отразилось никаких эмоций. Затем он передал газету своей жене.


"Но что это значит?" - спросила она. "Деревенский? Я никогда раньше не слышал этого слова." Телеграмма дрожала в ее руке.


"Это значит, что его выгнали из полка", - сказал его отец. "Теперь он вернется домой".


На следующий день Пеккала запряг одну из лошадей семьи в маленькую двухместную коляску, выехал на станцию и стал ждать прибытия поезда. Он сделал то же самое на следующий день и еще через день после этого. Пеккала провел целую неделю, ходя взад и вперед по железнодорожной станции, наблюдая, как пассажиры выходят из вагонов, разглядывая толпу, а затем, когда поезд отошел, снова оказался один на платформе.


В те дни ожидания Пеккала осознал необратимую перемену в своем отце. Этот человек был похож на часы, механизм которых внезапно сломался. Снаружи мало что изменилось, но внутри он был разрушен. Не имело значения, почему Антон возвращался. Именно факт возвращения изменил тщательно спланированный курс, который отец Пеккалы проложил для своей семьи.


После двух недель отсутствия вестей от Антона Пеккала больше не ходил на станцию, чтобы дождаться своего брата.


Когда прошел месяц, стало ясно, что Антон не вернется.


Отец Пеккалы телеграфировал в Финский гарнизон, чтобы узнать о своем сыне.


Они ответили, на этот раз в письме, что в такой-то день Антона проводили до ворот казармы, что ему дали билет на поезд домой и деньги на еду, и что с тех пор его никто не видел.


Другая телеграмма с запросом о причине увольнения Антона вообще не получила ответа.


К этому времени отец Пеккалы так глубоко ушел в себя, что казался лишь оболочкой человека. Тем временем его мать спокойно настаивала на том, что Антон вернется, когда будет готов, но напряжение, связанное с этим убеждением, истощало ее, как осколок морского стекла, превращенный в ничто движением волн о песок.


Однажды, когда Антона не было почти три месяца, Пеккала и его отец наносили последние штрихи на тело, запланированное к осмотру. Его отец склонился над мертвой женщиной, осторожно расчесывая ресницы покойной кончиками пальцев. Пеккала услышал, как его отец внезапно вдохнул. Он наблюдал, как спина мужчины выпрямилась, как будто его мышцы свело судорогой. "Ты уходишь", - сказал он.


"Куда уезжаешь?" - спросил Пеккала.


"Для Санкт-Петербурга. Вступить в Финский полк. Я уже заполнил ваши вступительные документы. Через десять дней вы явитесь в гарнизон. Ты займешь его место". Он больше не мог даже называть Антона по имени.


"Как насчет моего ученичества? А как насчет бизнеса?"


"Дело сделано, мальчик. Здесь нечего обсуждать ".


Десять дней спустя Пеккала высунулся из окна поезда, идущего на восток, и махал своим родителям, пока их лица не превратились вдалеке в розовые кошачьи лижи, а ряды сосен сомкнулись вокруг маленького станционного домика.


3


ПЕККАЛА ПОСМОТРЕЛ ПОЛИЦЕЙСКОМУ В ГЛАЗА.


На мгновение мужчина заколебался, задаваясь вопросом, почему заключенный осмелился встретиться с ним взглядом. Мышцы его челюсти сжались. "Пора тебе научиться проявлять уважение", - прошептал он.


"Он находится под защитой Бюро специальных операций", - сказал Киров.


"Защита?" засмеялся полицейский. "Для этого бродяги? Как его зовут?"


"Пеккала", - ответил Киров.


"Pekkala?" Полицейский отпустил его, как будто его рука сжала горячий металл. "Что вы имеете в виду? Пеккала?"


Старик все еще стоял на коленях в грязи, наблюдая за спором, происходящим на ступеньках полицейского участка.


"Вперед!" - заорал полицейский.


Старик не двигался. "Пеккала", - пробормотал он, и пока он говорил, из уголков его рта потекла струйка крови.


"Я сказал, убирайся отсюда, черт бы тебя побрал!" - заорал полицейский, его лицо покраснело.


Теперь старик поднялся на ноги и начал спускаться по дороге. Каждые несколько шагов он поворачивал голову и оглядывался на Пеккалу.


Киров и Пеккала протиснулись мимо полицейского и направились по коридору, освещенному только сумрачным дневным светом, просачивающимся сквозь зарешеченные окна без стекол.


Пока они шли, Киров повернулся к Пеккале. "Кто ты, черт возьми, такой?" - спросил он.


Пеккала не ответил. Он последовал за молодым комиссаром к двери в конце коридора. Дверь была полуоткрыта.


Молодой человек отступил в сторону.


Пеккала вошел в комнату.


За столом в углу сидел мужчина. Кроме кресла, в котором он сидел, это был единственный предмет мебели. На его кителе он носил звание командира Красной Армии. Его темные волосы были зачесаны назад и зачесаны назад на затылке с жестким пробором, который, как нож, пересекал кожу головы. Мужчина держал руки, аккуратно сложенные на столе, в такой позе, как будто ждал, когда кто-нибудь его сфотографирует.


"Антон!" - ахнул Пеккала.


"С возвращением", - ответил он.


Пеккала уставился на мужчину, который терпеливо вернул ему пристальный взгляд. Наконец, убедившись, что глаза не сыграли с ним злую шутку, Пеккала развернулся на каблуках и вышел из комнаты.


"Куда ты идешь?" - спросил Киров, бегом догоняя его.


"В любом месте, только не здесь", - ответил Пеккала. "У тебя могло бы хватить порядочности сообщить мне".


"Чтобы ты знал, что?" Голос комиссара повысился от разочарования.


Полицейский все еще стоял в дверях, нервно оглядывая улицу.


Киров положил руку на плечо Пеккалы. "Вы даже не поговорили с коммандером Стариком".


"Так он себя теперь называет?"


"Сейчас?" Лицо комиссара исказилось в замешательстве.


Пеккала набросился на него. "Старик - не его настоящее имя. Он это придумал. Как это делал Ленин! И Сталин! Не потому, что это что-то меняет, а только потому, что это звучит лучше, чем Ульянов или Джугашвили ".


"Вы понимаете, " выпалил комиссар, " что я мог бы пристрелить вас за эти слова?"


"Найди что-нибудь, за что ты не смог бы в меня выстрелить", - ответил Пеккала. "Это было бы более впечатляюще. Или, еще лучше, позволь моему брату сделать это за тебя ".


"Твой брат?" У Кирова отвисла челюсть. "Командир Старик - ваш брат?"


В этот момент из дверного проема появился Антон.


"Вы мне не сказали", - запротестовал Киров. "Конечно, я должен был быть проинформирован ..."


"Я сообщаю тебе сейчас". Антон повернулся обратно к Пеккале.


"На самом деле это не он, не так ли?" - спросил полицейский. "Ты просто издеваешься надо мной, да?" Он попытался улыбнуться, но не смог. "Этот человек - не Изумрудный глаз. Он мертв уже много лет. Я слышал, как люди говорили, что его никогда даже не существовало, что он просто легенда ".


Антон наклонился и прошептал на ухо полицейскому.


Полицейский кашлянул. "Но что я наделал?" Он посмотрел на Пеккалу. "Что я наделал?" он спросил снова.


"Мы могли бы спросить того человека, которого ты выбросил на улицу", - ответил Пеккала.


Полицейский шагнул в дверной проем. "Но это моя станция", - прошептал он. "Здесь командую я". Он посмотрел на Антона, молча взывая о помощи.


Но лицо Антона оставалось каменным. "Я предлагаю тебе убраться с нашего пути, пока ты еще можешь", - тихо сказал он.


Офицер отошел в сторону, как будто он был не более чем тенью человека.


Теперь, не сводя глаз с Пеккалы, Антон кивнул в сторону кабинета дальше по коридору. "Брат, " сказал он, " пришло время нам поговорить".


Прошло десять лет с тех пор, как они в последний раз видели друг друга на пустынной и замерзшей железнодорожной платформе, предназначенной для перевозки заключенных в Сибирь.


С бритой головой и все еще одетый в легкую бежевую хлопчатобумажную пижаму, которую ему выдали в тюрьме, Пеккала ютился вместе с другими заключенными, ожидая прибытия конвоя ЭТАП-61. Никто не произнес ни слова. По мере того, как прибывали новые заключенные, они занимали свои места на платформе, прилипая к массе замороженных людей, как слои лука.


Солнце уже село. С крыши здания вокзала свисали сосульки длиной с человеческую ногу. Ветер дул по рельсам, поднимая снежные вихри. На каждом конце платформы охранники с винтовками за спиной стояли вокруг бочек с маслом, в которых были зажжены костры. В воздух взлетели искры, освещая их лица.


Поздно ночью поезд, наконец, прибыл. У каждой открытой двери фургона стояли по два охранника. Когда Пеккала поднимался на борт, он случайно оглянулся на здание вокзала. Там, в свете горящей бочки с маслом, солдат держал свои розовые руки над пламенем.


Их взгляды встретились.


У Пеккалы было всего мгновение, чтобы узнать, что это Антон, прежде чем один из охранников втолкнул его в темноту покрытого инеем фургона.


4


ПЕККАЛА ДЕРЖАЛ БРИТВУ ДЛЯ ПЕРЕРЕЗАНИЯ ГОРЛА НАГОТОВЕ У СВОЕЙ ЗАРОСШЕЙ бородой щеки, размышляя, с чего начать.


Раньше он брился раз в месяц, но старая бритва, за которой он ухаживал, однажды сломалась пополам, когда он засовывал ее за пояс с внутренней стороны. И это было много лет назад.


С тех пор он иногда подносил нож к своим волосам, состригая их пучками, сидя голым в ледяной воде ручья под своей хижиной. Но теперь, когда он стоял в грязном туалете полицейского участка с ножницами в одной руке и бритвенным лезвием в другой, стоявшая перед ним задача казалась невыполнимой.


Почти час он рубил и скребся, скрипя зубами от боли и натирая лицо куском хозяйственного мыла, которое ему одолжили вместе с бритвой. Он старался не вдыхать острую вонь некачественной мочи, дым старого табака, въевшегося в затирку между бледно-голубыми плитками, и лекарственную вонь казенной туалетной бумаги.


В зеркале медленно начало появляться лицо, которое Пеккала едва узнал. Когда, наконец, вся борода была срезана, с его подбородка, верхней губы и прямо под ушами текла кровь. Он вытащил несколько паутин из пыльного угла комнаты и приложил их к ранам, чтобы остановить кровотечение.


Выйдя из ванной, он увидел, что его старое, забрызганное краской снаряжение снято. На его месте он нашел другой комплект одежды и был поражен, увидев, что это была та же одежда, которая была на нем, когда его впервые арестовали. Даже эти вещи были сохранены. Он был одет в серую рубашку без воротника, плотные черные брюки из молескина и черный шерстяной жилет с четырьмя карманами. Под стулом стояли его тяжелые ботинки высотой по щиколотку с аккуратно завернутыми в каждый из них портянками.


Перекинув ремень с оружием через плечо, он застегнул ремень на поясе. Он отрегулировал его так, чтобы приклад пистолета находился прямо под левой стороной его грудной клетки, чтобы он мог выхватить "Уэбли" и выстрелить из него, не нарушая плавности движений - метод, который не раз спасал ему жизнь.


Последним предметом одежды было облегающее пальто из той же черной шерсти, что и жилет. Его клапан простирался до левой стороны груди на манер двубортного пиджака, за исключением того, что он застегивался на потайные пуговицы, так что ни одна из них не была видна на пиджаке, когда он был надет. Пальто было на ладонь ниже его колен, а воротник был коротким, в отличие от широких лацканов стандартной российской армейской шинели. Наконец, Пеккала прикрепил изумрудный глаз под воротником своей куртки.


Он снова посмотрел на свое лицо в зеркале. Он осторожно прикоснулся шершавыми подушечками пальцев к обветренной коже под глазами, как будто не был уверен в том, кто смотрит на него в ответ.


Затем он вернулся в офис. Дверь была закрыта. Он постучал.


"Войдите!" - последовал резкий ответ.


Положив пятки на стол, Антон курил сигарету. Пепельница была почти полна. Несколько окурков все еще тлели. В комнате повисло облако голубого дыма.


Там не было стула, кроме того, на котором сидел его брат, поэтому Пеккала остался стоять.


"Лучше", - сказал Антон, опуская ноги обратно на пол. "Но не очень". Он сложил руки и положил их на стол. "Ты знаешь, кто послал за тобой".


"Товарищ Сталин", - сказал Пеккала.


Антон кивнул.


"Это правда, - спросил Пеккала, - что люди называют его Красным Царем?"


"Не в лицо, - ответил Антон, " если они хотят продолжать жить".


"Если я здесь из-за него, " настаивал Пеккала, " тогда позвольте мне поговорить с ним".


Антон рассмеялся. "Вы не просите разрешения поговорить с товарищем Сталиным! Вы ждете, пока он не попросит разрешения поговорить с вами, и если это когда-нибудь произойдет, у вас будет свой разговор. Тем временем, есть над чем поработать ".


"Ты знаешь, что случилось со мной там, в Бутырской тюрьме".


"Да".


"Сталин несет ответственность за это. Персональная ответственность".


"С тех пор он совершил великие дела для этой страны".


"Ты, - ответил Пеккала, - тоже несешь ответственность".


Сложенные руки Антона сжались в узел из плоти и костей. "На это можно смотреть по-разному".


"Вы имеете в виду разницу между тем, кого пытают, и тем, кто издевается".


Антон прочистил горло, пытаясь сохранять спокойствие. "Я имею в виду, что мы шли разными путями, ты и я. Мой привел меня по эту сторону стола". Он постучал по дереву для выразительности. "И твое привело тебя к тому, что ты стоишь там. Теперь я офицер Бюро специальных операций."


"Чего вы, люди, хотите от меня?"


Антон встал и закрыл дверь. "Мы хотим, чтобы вы расследовали преступление".


"Неужели в стране закончились детективы?"


"Ты тот, кто нам нужен для этого".


"Это убийство?" Спросил Пеккала. "Пропавший человек?"


"Возможно", - ответил Антон, все еще стоя лицом к двери, его голос был понижен. "Возможно, нет".


"Должен ли я разгадывать ваши загадки, прежде чем я раскрою ваше дело?"


Теперь Антон повернулся к нему лицом. "Я говорю о Романовых. Царь. Его жена. Его дети. Все они."


При упоминании их имен в голове Пеккалы всплыли старые кошмары. "Но они были казнены", - сказал он. "Это дело было закрыто много лет назад. Революционное правительство даже приписало себе их убийство!"


Антон вернулся к столу. "Это правда, что мы утверждали, что проводили казни. Но, как вам, возможно, известно, никаких трупов в качестве улик представлено не было."


В открытое окно ворвался ветерок, принеся с собой затхлый запах приближающегося дождя.


"Вы хотите сказать, что не знаете, где находятся тела?"


Антон кивнул. "Это верно".


"Так это дело о пропавших людях?" - спросил Пеккала. "Вы хотите сказать мне, что царь, возможно, все еще жив?" Чувство вины за то, что он бросил Романовых на произвол судьбы, засело у него в груди подобно пуле. Несмотря на то, что он слышал о казнях, сомнения Пеккалы никогда полностью не исчезали. Но услышать это сейчас, из уст солдата Красной Армии, было тем, чего он никогда не ожидал.


Антон нервно оглядел комнату, как будто ожидал увидеть, как из прокуренного воздуха материализуется какой-нибудь слушатель. Он встал и подошел к окну, выглядывая в переулок, который проходил сбоку от здания. Затем он закрыл ставни. Пурпурная тьма опустилась на комнату, как сумерки. "Царя и его семью перевезли в город Екатеринбург, который теперь известен как Свердловск".


"Это всего в нескольких днях езды отсюда".


"Да. Свердловск был выбран из-за его удаленности. У кого-либо не было бы ни малейшего шанса попытаться их спасти. По крайней мере, мы так думали. Когда семья прибыла, их разместили в доме местного купца по фамилии Ипатьев."


"Что ты планировал с ними сделать?"


"Было неясно, что с ними делать. С того момента, как семья Романовых была арестована в Петрограде, они стали обузой. Пока царь был жив, он был центром внимания для тех, кто боролся против революции. С другой стороны, если бы мы просто избавились от него, мировое мнение могло бы обернуться против нас. Было решено, что Романовых следует оставить в живых до тех пор, пока не утвердится новое правительство. Затем царь должен был предстать перед судом. Судей привезут из Москвы. Все это было бы настолько публичным, насколько это возможно. Газеты будут освещать ход событий. В каждой сельской местности районные комиссары были бы под рукой, чтобы объяснить юридический процесс ".


"И царь был бы признан виновным".


Антон взмахнул рукой в воздухе, отметая эту идею. "Конечно, но судебный процесс придал бы законность разбирательству".


"Тогда что вы планировали сделать с царем?"


"Застрелите его, наверное. Или мы могли бы его повесить. Детали еще не были решены."


"А его жена? Его четыре дочери? Его сын? Вы бы их тоже повесили?"


"Нет! Если бы мы хотели их убить, мы бы никогда не стали утруждать себя перевозкой Романовых в Свердловск. Последнее, что мы хотели сделать, это сделать из детей мучеников. Весь смысл был в том, чтобы доказать, что Революцией руководили не варвары ".


"Итак, что вы планировали делать с остальными членами семьи?"


"Они должны были быть переданы британцам в обмен на их официальную поддержку нового правительства".


Ленину это, должно быть, казалось простым планом. Но это всегда те, что идут не так, - подумал Пеккала. "Что произошло вместо этого?"


У Антона перехватило дыхание. "Мы точно не уверены. Целое подразделение солдат, известное как Чехословацкий легион, взбунтовалось еще в мае 1918 года, когда новое правительство приказало им сложить оружие. Многие из этих чехов и словаков дезертировали из австро-венгерской армии на ранних стадиях войны. В течение многих лет эти солдаты сражались за царя. Они не собирались бросать оружие и вступать в Красную Армию. Вместо этого они сформировали отдельную силу ".


"Белые", - сказал Пеккала. В годы после революции тысячи бывших офицеров Белой армии хлынули в лагеря ГУЛАГа. С ними всегда обращались хуже всего. Немногие из них пережили свою первую зиму.


"Поскольку эти люди были дезертирами, " продолжил Антон, " они не могли вернуться в свои страны. Вместо этого они решили следовать по Транссибирской магистрали через всю территорию России. Они были хорошо вооружены. Их военная дисциплина осталась нетронутой. Мы ничего не могли сделать, чтобы остановить их. В каждом городе, в который они попадали, направляясь вдоль железной дороги на восток, гарнизоны Красной Армии либо таяли, либо были разорваны в клочья".


"Железная дорога проходит чуть южнее Свердловска", - сказал Пеккала. Теперь он начал понимать, где план пошел не так, как надо.


"Да", - ответил Антон. "Белые были обречены захватить город. Романовы были бы освобождены ".


"Значит, Ленин приказал их убить?"


"Он мог бы, но не сделал этого". Антон выглядел ошеломленным событиями, которые он описывал. Даже знание таких секретов подвергает жизнь человека риску. Произносить их вслух было самоубийством. "Было так много ложных тревог - подразделения Красной Армии принимали за белых, стада коров принимали за кавалерию, гром принимали за пушечный огонь. Ленин боялся, что, если будет отдан приказ о казни, люди, охранявшие Романовых, запаникуют. Они бы расстреляли царя и его семью независимо от того, попытались чехи спасти их или нет ". Антон прижал кончики пальцев к закрытым векам. "В конце концов, это не имело значения".


"Что случилось?" - спросил Пеккала.


Шел дождь, капли барабанили по ставням.


"В дом, где остановились Романовы, поступил звонок. Мужчина, представившийся офицером Красной Армии, сказал, что белые приближаются к окраинам города. Он отдал приказ охранникам установить контрольно-пропускной пункт и оставить двух вооруженных людей для охраны дома. У них не было причин подвергать сомнению приказы. Все знали, что белые были рядом. Итак, они установили контрольно-пропускной пункт на окраине города, как им и было приказано. Но белые так и не появились. Звонок был фальшивым. Когда солдаты Красной Армии вернулись в дом Ипатьева, они обнаружили, что Романовы исчезли. Двое охранников, которые остались, были найдены в подвале застреленными."


"Откуда ты все это знаешь?" - спросил Пеккала. "Откуда вы знаете, что это не очередная фантазия, направленная на то, чтобы сбить мир с толку?"


"Потому что я был там!" - ответил Антон раздраженным голосом, как будто это был один из секретов, который он надеялся сохранить. "Я поступил на службу во внутреннюю полицию два года назад".


"ЧК", - подумал Пеккала. Созданная в начале революции под командованием польского убийцы по имени Феликс Дзержинский, ЧК быстро стала известна как "отряд смерти", ответственный за убийства, пытки и исчезновения. С тех пор, как сами Ленин и Сталин, ЧК сменила свое название, сначала на ГПУ, затем ОГПУ, но ее кровавая цель осталась прежней. Многие из первоначальных членов ЧК сами были поглощены подземными камерами, где палачи выполняли свою работу.


"За два месяца до исчезновения Романовых", - продолжил Антон, - "Я получил приказ сопровождать офицера по фамилии Юровский в Свердловск. Там наша группа сменила местное подразделение милиции, которое охраняло Романовых. С тех пор мы отвечали за царя и его семью. В ночь, когда они исчезли, я был свободен от дежурства. Я был в таверне, когда услышал, что поступил вызов. Я направился прямо туда, где был установлен блокпост. К тому времени, когда мы вернулись в дом Ипатьева, Романовых уже не было, а двое охранников, которые остались, были убиты ".


"Вы проводили расследование?"


"Не было времени. Белые наступали на город. Нам нужно было выбираться. Когда два дня спустя Белая армия вошла в город, они провели собственное расследование. Но они так и не нашли Романовых, живых или мертвых. Когда белые двинулись дальше и мы, наконец, восстановили контроль над Свердловском, след простыл. Вся семья царя просто исчезла".


"Итак, вместо того, чтобы признать, что Романовы сбежали, Ленин предпочел сообщить, что они были убиты".


Антон устало кивнул. "Но потом пошли слухи - по всему миру поступали сообщения о наблюдениях, особенно о детях. Каждый раз, когда всплывала история, какой бы невероятной она ни казалась, мы посылали агента для расследования. Вы понимаете, что мы даже послали человека на Таити, потому что морской капитан поклялся, что видел там кого-то, кто выглядел точь-в-точь как принцесса Мария? Но все эти слухи оказались ложными. Итак, мы ждали. Каждый день мы ожидали новостей о том, что Романовы объявились в Китае, или Париже, или Лондоне. Казалось, это только вопрос времени. Но затем прошли годы. Было меньше наблюдений. Никаких новых слухов. Мы начали думать, что, возможно, мы услышали последнего из Романовых. Затем, две недели назад, меня вызвали в Бюро специальных операций. Они сообщили мне, что недавно выступил человек, утверждающий, что тела Романовых были сброшены в заброшенный ствол шахты недалеко от Свердловска. Он сказал, что сам был свидетелем этого ".


"И где этот человек?"


Дождь теперь лил сильнее, гроза постоянно барабанила по крыше, как поезд, мчащийся по воздуху над их головами.


"В местечке под названием Водовенко. Это учреждение для невменяемых преступников ".


"Преступно невменяемый?" Пеккала хмыкнул. "Существует ли вообще эта шахта?"


"Да. Он был обнаружен ".


"А тела? Их нашли?" Дрожь прошла по телу Пеккалы, когда он подумал о скелетах, беспорядочно лежащих на дне шахты. Много раз ему снились убийства, но эти кошмары всегда заканчивались в момент их смерти. До сих пор его никогда не мучил образ их непогребенных костей.


"Шахта была перекрыта, как только новости достигли Бюро. Насколько нам известно, место преступления не тронуто."


"Я все еще не понимаю, зачем я им нужен для этого", - сказал Пеккала.


"Вы единственный оставшийся в живых человек, который знал Романовых лично и который также обучен детективной работе. Вы можете точно идентифицировать эти тела. Здесь нет права на ошибку ".


Пеккала поколебался, прежде чем заговорить. "Это объясняет, почему Сталин послал за мной, но не то, что вы здесь делаете".


Антон разжал руки и снова мягко свел их вместе. "Бюро подумало, что могло бы помочь, если бы знакомое лицо передало вам их предложение".


"Предложение?" - спросил Пеккала. "Какое предложение?"


"После успешного завершения этого расследования ваш срок в ГУЛАГе будет смягчен. Тебе будет предоставлена свобода. Вы можете покинуть страну. Ты можешь отправиться куда захочешь ".


Первым побуждением Пеккалы было не поверить в это. В прошлом ему говорили слишком много лжи, чтобы отнестись к предложению серьезно. "Что ты получаешь от этого?"


"Это повышение - моя награда", - ответил Антон. "С тех пор, как исчезли Романовы, неважно, как усердно я работал, каким верным я себя показывал, меня обходили стороной. До прошлой недели я был капралом в каком-то офисе без окон в Москве. Моей работой было вскрывать письма и переписывать все, что звучало критично в адрес правительства. Казалось, что это все, чем я когда-либо буду. Затем позвонили из Бюро." Он откинулся на спинку стула. "Если расследование увенчается успехом, у нас обоих будет второй шанс".


"А если у нас ничего не получится?" - спросил Пеккала.


"Тебя вернут в Бородок", - ответил Антон, - "а я вернусь к отправке открытых писем".


"Что насчет того комиссара? Что он здесь делает?"


" Киров? Он всего лишь ребенок. Он учился на повара, пока его школу не закрыли и вместо этого не перевели в политическую академию. Это его первое задание. Официально Киров является нашим политическим связующим звеном, но на данный момент он даже не знает, о чем идет расследование ".


"Когда ты планировала рассказать ему?"


"Как только ты согласишься помочь".


"Политическая связь", - сказал Пеккала. "Очевидно, ваше бюро не доверяет никому из нас".


"Привыкай к этому", - сказал Антон. "Никому больше не доверяют".


Пеккала медленно покачал головой, не веря своим глазам. "Поздравляю".


"На чем?"


"О том беспорядке, который вы устроили в этой стране".


Антон встал. Его стул покатился назад по полу. "Царь получил то, что заслужил. И ты тоже".


Они стояли лицом к лицу, стол был между ними как баррикада.


"Отец гордился бы тобой", - сказал Пеккала, не в силах скрыть свое отвращение.


При упоминании их отца что-то оборвалось внутри Антона. Он бросился через стол, размахнулся кулаком и ударил Пеккалу сбоку по голове.


Пеккала увидел вспышку позади своего глаза. Он покачнулся назад, затем восстановил равновесие.


Антон вышел из-за стола и снова замахнулся, ударив своего брата в грудь.


Пеккала пошатнулся. Затем, с ревом, он схватил Антона за плечи, прижимая его руки к бокам.


Двое мужчин отлетели назад, пробивая дверь кабинета, которая поддалась с треском ломающегося дерева. Они попали в узкий коридор. Антон первым приземлился.


Пеккала рухнул на него сверху.


На мгновение они оба были ошеломлены.


Затем Антон схватил Пеккалу за горло.


Двое мужчин уставились друг на друга, их глаза были полны ненависти.


"Ты говорил мне, что сейчас все по-другому, - сказал Пеккала, - но ты ошибался. Между нами ничего не изменилось ".


Не в силах сдержать ярость, Антон выхватил пистолет из-за пояса и приставил конец ствола к виску своего брата.


В тот же день, когда Пеккала прибыл в Санкт-Петербург, его зачислили кадетом в Финляндский гвардейский полк.


Вскоре он узнал причину, по которой Антона выгнали из корпуса.


Антона обвинили в краже денег из сундука другого курсанта. Сначала он отрицал это. Против него не могло быть представлено никаких доказательств, кроме совпадения, что у него внезапно появились деньги, которые он мог потратить, как раз в тот момент, когда пропали средства другого курсанта. Но в тот же вечер, когда кадет рассказывал о своей потере новобранцу на соседней койке, он заметил что-то на своем прикроватном тумбочке. Он сидел на краю своей кровати и наклонился, чтобы не повышать голос. Когда он говорил, его теплое дыхание коснулось полированной поверхности шкафчика, и в поле зрения появился призрачный отпечаток руки. Гравюра не была его собственной, и она не принадлежала никому из других шести кадетов, которые спали в этой комнате. Вызвали сержанта, и он приказал сравнить отпечаток руки Антона и тот, что был на шкафчике.


Когда было обнаружено, что отпечатки рук совпадают, Антон признался, но он также возразил, что это была всего лишь небольшая сумма денег.


Сумма не имела значения. По кодексу финской гвардии, в стенах казарм которой не запирались двери и не хранились ключи, любая кража каралась понижением в звании. Когда Антон вернулся со слушаний с командиром полка, его сумки уже были упакованы.


Два старших офицера проводили Антона до ворот казармы. Затем, не сказав ни слова на прощание, они повернулись к нему спиной и вернулись в лагерь. Ворота были закрыты на засов.


В свой первый полный день в качестве кадета Пеккала был вызван в кабинет коменданта. Он еще не знал, как представиться старшему офицеру или как отдать честь. Пеккала беспокоился об этом, когда шел через парадную площадь. Мимо него прошли взводы новобранцев, которые учились маршировать, в сопровождении пронзительно визжащих сержантов-строевиков, проклинавших их и их семьи с незапамятных времен.


В зале ожидания Пеккалу ждал высокий, безукоризненно одетый охранник. Одежда охранника была более светлого оттенка, чем у новобранцев. Поверх туники он носил пояс, на тяжелой медной пряжке которого был выбит двуглавый орел царя. Кепка с короткими полями закрывала половину его лица.


Когда охранник поднял голову и посмотрел ему в глаза, Пеккала почувствовал, как будто ему в лицо ударили огни.


Голосом чуть громче шепота охранник проинструктировал Пеккалу держать спину прямо и пятки вместе, когда он будет стоять перед комендантом.


"Посмотрим, как ты это сделаешь", - сказал охранник.


Пеккала сделал все, что мог.


"Не наклоняйся назад", - сказал ему охранник.


Пеккала ничего не мог с собой поделать. Все его мышцы были скованы так сильно, что он едва мог двигаться.


Охранник ущипнул серую ткань на кончиках плеч Пеккалы, расправляя грубую шерстяную тунику. "Когда говорит комендант, вы не должны отвечать "Да, сэр". Вместо этого вы говорите только "сэр". Однако, если ответ на его вопрос отрицательный, вы можете сказать "Нет, сэр". Ты понимаешь?"


"Сэр".


Охранник покачал головой. "Ты не называешь меня "сэр". Я не офицер."


Правила этого странного мира метались в мозгу Пеккалы, как пчелы, которых вытряхнули из улья. Казалось невозможным, что он когда-либо осилил бы их все. В тот момент, если бы кто-то предложил ему шанс вернуться домой, он бы им воспользовался. В то же время Пеккала боялся, что именно поэтому комендант вызвал его.


Охранник, казалось, знал, о чем он думает. "Тебе нечего бояться", - сказал он. Затем он повернулся и постучал в дверь комендатуры. Не дожидаясь ответа изнутри, он открыл дверь и движением подбородка показал Пеккале, что тот должен войти.


Комендантом был человек по имени Парайнен. Он был высоким и худым, с челюстью и скулами под такими острыми углами, что его череп казался сделанным из битого стекла. "Вы брат Антона Пеккалы?"


"Сэр".


"Ты слышал что-нибудь от него?"


"В последнее время нет, сэр".


Комендант почесал шею. "Он должен был вернуться к нам месяц назад".


"Пора возвращаться?" - спросил Пеккала. "Но я думал, что его исключили!"


"Не исключен. В деревенском стиле. Это не одно и то же ".


"Тогда что это значит?" - спросил Пеккала, а затем добавил: "Сэр".


"Это всего лишь временное увольнение", - объяснил Парайнен. "Если бы это случилось снова, исключение было бы постоянным, но в случае первого проступка курсанта мы склонны проявлять снисхождение".


"Тогда почему он не вернулся?"


Комендант пожал плечами. "Возможно, он решил, что эта жизнь не для него".


"Этого не может быть, сэр. Это все, чего он хотел в этом мире ".


"Люди меняются. Кроме того, теперь ты здесь, чтобы занять его место ". Комендант поднялся на ноги. Он подошел к окну, из которого открывался вид на казармы и город за ними. Серый цвет оружейного металла зимнего дня освещал его лицо. "Я хочу, чтобы вы знали, что вы не будете привлечены к ответственности за то, что сделал ваш брат. Вам будут предоставлены те же шансы, что и любому другому. Если вы потерпите неудачу, как это случается со многими, вы потерпите неудачу на своих собственных условиях. И если вы добьетесь успеха, то это будет благодаря тому, что сделали вы, и никто другой. По-вашему, это справедливо?"


"Сэр", - сказал Пеккала. "Да, это так".


В последующие недели Пеккала научился маршировать, стрелять и жить в месте, где не существовало такого понятия, как уединение, за исключением тех мыслей, которые он держал взаперти в своей голове. В казармах Финского полка, среди молодых людей из Хельсинки, Каухавы и Турку, было почти возможно забыть, что он покинул свою родную страну. Многие никогда не мечтали ни о какой другой жизни, кроме как стать членами финской гвардии. Для некоторых это была семейная традиция, уходящая корнями в прошлое поколений.


Иногда Пеккале казалось, что он проснулся и обнаружил себя одетым в кожу другого человека. Человек, которым он был, отступал в тень, как мертвец, за последними путешествиями которого он наблюдал дома.


Однажды все изменилось.


5


ЧУВСТВУЯ, КАК ДУЛО ПИСТОЛЕТА АНТОНА УПИРАЕТСЯ ЕМУ В ВИСОК, Пеккала медленно закрыл глаза. На его лице не было ужаса, только какое-то спокойное предвкушение, как будто он долго ждал этого момента. "Продолжай", - прошептал он.


В коридоре послышались шаги. Это был Киров, молодой комиссар. "Этот полицейский сбежал", - сказал он, входя в комнату. Он остановился, когда увидел пистолет Антона, направленный в голову Пеккалы.


С неразборчивым проклятием Антон ослабил хватку на горле своего брата.


Пеккала откатился в сторону, задыхаясь.


Киров уставился на них в изумлении. "Когда вы закончите драку, коммандер, " сказал он Антону, - не мог бы кто-нибудь из вас объяснить мне, какого черта ваш брат заставляет всех так нервничать?"


Карьера Пеккалы началась с лошади.


В середине обучения в полку кадетов приводили в конюшни для обучения верховой езде.


Хотя Пеккала достаточно хорошо знал, как обращаться с лошадью, которая была запряжена в фургон его отца, он никогда не ездил верхом в седле.


Эта идея его не беспокоила. В конце концов, - сказал он себе, - я ничего не знал о стрельбе или маршировании до того, как попал сюда, и эти вещи были для меня не сложнее, чем для кого-либо другого.


Поначалу обучение проходило гладко, поскольку новобранцы учились седлать лошадь, садиться на нее и спешиваться, а также управлять животным вокруг ряда деревянных бочек. Сами лошади были настолько знакомы с этой процедурой, что все, что Пеккале нужно было сделать, это не упасть.


Следующим заданием было перепрыгнуть на лошади через ворота, установленные на большом крытом ринге. Сержант, ответственный за это упражнение, был новичком в своей работе. Он приказал натянуть несколько прядей колючей проволоки по верху ворот и прибить к столбам с обоих концов. Недостаточно, сказал он собравшимся кадетам, просто держаться за лошадь, пока она выполняет задачи, которые она могла бы с таким же успехом выполнить без всадника.


"Должна быть связь между лошадью и всадником", - сказал он им, довольный грохотом своего голоса в замкнутом пространстве ринга. " Пока вы не сможете продемонстрировать мне это, я никогда не позволю вам быть членами этого полка ".


Как только лошади увидели блеск шипов вдоль верхней части ворот, они занервничали, шарахнулись в сторону и клацнули зубами по удилам. Некоторые отказались прыгать. Встав на дыбы перед проволокой, они сбросили кадетов, которые ехали на них. Лошадь Пеккалы развернулась боком, врезалась боком в ворота и отправила Пеккалу в полет. Он приземлился на плечо, покатившись по утоптанной земле. К тому времени, как он поднялся на ноги, покрытый клочьями старой соломы, сержант уже делал пометки в своем блокноте.


Лишь нескольким животным удалось пересечь границу с первого раза. Большинство из них были ранены проволокой, которая разрезала им голени или животы.


Сержант приказал курсантам повторить попытку.


Час спустя, после нескольких попыток, только половине класса удалось заставить своих лошадей проскочить ворота. Земля была забрызгана кровью, как будто перевернулась коробка с красными стеклянными пуговицами.


Кадеты стояли по стойке смирно, держа под уздцы своих дрожащих лошадей.


К этому моменту сержант понял, что совершил ошибку, но у него не было возможности отступить, не потеряв лица. Его голос срывался от всех тех криков, которые он натворил. Теперь, когда он кричал, его пронзительность звучала не столько как у ответственного человека, сколько как у человека на грани истерики.


Каждый раз, когда лошадь сталкивалась с воротами - глухой удар бока животного о деревянные доски, шарканье копыт и кряхтение тяжело падающего всадника - оставшиеся лошади и кадеты вздрагивали в унисон, как будто электрический ток пробегал дугой по их телам. Один молодой человек тихо плакал, ожидая своей очереди. Это будет его шестая попытка. Как и Пеккала, он ни разу не прошел через ворота.


Когда Пеккале пришло время попробовать еще раз, он вскочил в седло. Он посмотрел поверх головы своей лошади на расстояние между ними и воротами. Он мог видеть прорехи в нижних досках, где копыта врезались в дерево.


Сержант стоял в стороне, держа блокнот наготове.


Пеккала был готов вонзить пятки в бока лошади и начать новый забег к воротам. Он не сомневался, что его бросят; он смирился с этим. Он был готов, и вдруг он больше не был готов скакать на коне против этих ворот, украшенных гирляндой окровавленных железных прутьев. Так же плавно, как он забрался в седло, он спустился обратно.


"Возвращайся на свою лошадь", " сказал сержант.


"Нет", - сказал Пеккала. "Я не буду". Краем глаза Пеккала увидел то, что показалось ему облегчением в глазах других кадетов. Облегчение от того, что это не могло продолжаться, и облегчение от того, что они не будут привлечены к ответственности, если этого не произойдет.


На этот раз сержант не кричал и не проклинал, как делал весь день. Так спокойно, как только мог, он закрыл свой блокнот и сунул его в верхний карман своей туники. Он заложил руки за спину и подошел к Пеккале, пока их лица почти не соприкоснулись. "Я дам тебе еще один шанс", - сказал он, его грубый голос был не громче шепота.


"Нет", - снова сказал Пеккала.


Теперь сержант подошел еще ближе, приблизив губы к уху Пеккалы. "Послушай, - сказал он, - все, о чем я прошу тебя, это попытаться совершить прыжок. Если ты потерпишь неудачу, я не буду держать на тебя зла. Я даже закончу дневную тренировку после твоего прыжка. Но ты сядешь на эту лошадь и будешь делать то, что тебе говорят, или я позабочусь о том, чтобы тебя вычеркнули из кадетов. Я лично проведу вас через ворота и увижу, как они будут заперты за вашей спиной, точно так же, как это было для вашего брата. Вот почему мне будет легко, Пеккала. Потому что люди ожидают, что ты потерпишь неудачу ".


В этот момент по телу Пеккалы пробежала дрожь. Это была самая странная вещь, которую он когда-либо чувствовал, и он был не единственным, кто это чувствовал.


И Пеккала, и сержант одновременно обернулись и увидели человека, стоящего в тени, недалеко от входа в конюшню на ринге. Новоприбывший был одет в темно-зеленую тунику и синие брюки с красной полосой сбоку. Это была простая униформа, и все же цвета, казалось, вибрировали в неподвижном воздухе. На мужчине не было шляпы. Из-за этого они могли ясно видеть, что это был сам царь.


6


В КАМИНЕ КАБИНЕТА НАЧАЛЬНИКА ПОЛИЦИИ ПОТРЕСКИВАЛ НЕБОЛЬШОЙ ОГОНЬ.


"Детектив?" Киров прошелся по комнате, поднимая руки и снова опуская их. "Вы имеете в виду, что ваш брат работал на царскую тайную полицию?"


Пеккала сидел за столом, просматривая грязно-коричневую папку с делом, красная полоса в которой пересекала страницу по диагонали. На красной полоске черным были написаны слова "ОЧЕНЬ СЕКРЕТНО". Само слово "секрет" потеряло всякий смысл. В те дни все было засекречено. Он осторожно переворачивал страницы, его лицо находилось всего на расстоянии вытянутой руки от стола, он был настолько погружен в свои мысли, что, казалось, не слышал разглагольствований комиссара.


"Нет". Антон сидел у костра, протянув руки к пламени. "Он не работал на охрану".


"Тогда на кого он работал?"


"Я же говорил тебе. Он работал на царя".


Они говорили о Пеккале так, как будто его не было в комнате.


"В каком отделении?" - спросил Киров.


"Он был своим собственным филиалом", - объяснил Антон. "Царь создал уникального следователя, человека с абсолютной властью, который отвечал только перед самим собой. Даже Охранка не могла допросить его. Они называли его Глазом царя, и его нельзя было подкупить, или купить, или угрожать. Не имело значения, кем вы были, насколько богаты или со связями. Никто не мог сравниться с Изумрудным глазом, даже сам царь ".


Пеккала оторвался от чтения. "Хватит", - пробормотал он.


Но его брат продолжал говорить. "Память моего брата безупречна! Он помнил лицо каждого человека, которого когда-либо встречал. Он отправил дьявола Гродека за решетку. Он убил убийцу Марию Балку!" Он указал на Пеккалу. "Это был глаз царя!"


"Я никогда о нем не слышал", - сказал Киров.


"Я не думаю, - сказал Антон, - что они будут учить поваров методам уголовного расследования".


"Шеф-повар!" Киров поправил его. "Я учился на шеф-повара, а не на кока".


"И есть разница?"


"Есть, если ты шеф-повар, которым я был бы сейчас, если бы они не закрыли школу".


"Что ж, тогда, товарищ Почти шеф, причина, по которой вы о нем не знаете, заключается в том, что его личность была замалчиваема после революции. Мы не могли допустить, чтобы люди задавались вопросом, что случилось с "Глазом царя". Это не имеет значения. С этого момента вы можете называть его просто "Око Красного царя".


"Я сказал достаточно!" - прорычал Пеккала.


Антон улыбнулся и медленно выдохнул, довольный эффектом своих мучений. "Мой брат обладал такой силой, какую видишь раз в тысячу лет. Но он все это отбросил. Не так ли, брат?"


"Ты отправляешься в ад", - сказал Пеккала.


Сержант вытянулся по стойке смирно.


Кадеты единым движением щелкнули каблуками в приветствии. Звук, подобный выстрелу, эхом прокатился по конному рингу.


Даже лошади странно притихли, когда Царь вышел через арену туда, где стояли люди.


Это был первый раз, когда Пеккала когда-либо видел царя. Новобранцы на тренировках обычно не видели его до дня выпуска, когда им предстояло дефилировать перед семьей Романовых в своих новых, прекрасно сшитых серых мундирах. До тех пор царь держался на расстоянии.


Но вот он был там, без своих обычных телохранителей, без свиты офицеров полка - мужчина среднего роста, с узкими плечами и размашистым шагом, при ходьбе ставящий одну ногу прямо перед другой. У него был широкий, гладкий лоб, а его борода была коротко подстрижена и вылеплена на подбородке таким образом, что придавала его челюсти определенную угловатость. В прищуренных глазах царя было трудно что-либо прочесть. Выражение его лица не было недобрым, но и не было дружелюбным. Казалось, что он колеблется между удовлетворенностью и желанием оказаться где-то еще.


"Скорее маска, чем лицо", - подумал Пеккала.


Пеккала знал, что ему не полагалось смотреть прямо на царя. Несмотря на это, он не мог не смотреть. Это было похоже на оживающую картинку, двумерный образ, внезапно появляющийся в третьем измерении жизни.


Царь остановился перед сержантом и небрежно отдал честь.


Сержант отдал честь в ответ.


Теперь царь повернулся к Пеккале. "Кажется, у вашей лошади течет кровь". Он не повышал голоса, но все равно казалось, что он разносится по широкому пространству тренировочного ринга.


"Да, ваше превосходительство".


"Мне кажется, что у большинства этих животных течет кровь". Он посмотрел на сержанта. "Почему у моих лошадей течет кровь?"


"Часть тренировки, ваше превосходительство", - ответил сержант, затаив дыхание.


"Лошади уже обучены", - ответил царь.


Сержант говорил в землю, не смея поднять голову. "Тренировка для новобранцев, ваше превосходительство".


"Но новобранцы не истекают кровью". Царь провел рукой по бороде. Его тяжелый перстень с печаткой выделялся, как костяшка, сделанная из золота.


"Нет, ваше превосходительство".


"И в чем, по-видимому, проблема с этим конкретным рекрутом?" - спросил Царь, бросив взгляд на Пеккалу.


"Он отказывается прыгать".


Царь повернулся к Пеккале. "Это правда? Ты отказываешься пройти через эти ворота?"


"Нет, ваше превосходительство. Я пройду через ворота, только не на этом коне".


Глаза царя на мгновение открылись шире, затем вернулись к своему обычному прищуру. "Я не уверен, что ваш сержант имел в виду именно это".


"Ваше превосходительство, я не буду продолжать травмировать эту лошадь, чтобы доказать, что я способен на это".


Царь сделал один долгий вдох, как человек, готовящийся нырнуть под воду. "Тогда я сожалею, что вы оказались перед дилеммой". Не говоря больше ни слова, Царь прошел мимо Пеккалы и направился вдоль шеренги лошадей и всадников, стоящих по стойке смирно. Единственным звуком были его шаги.


Когда царь повернулся к нему спиной, Сержант поднял голову и посмотрел Пеккале в глаза. Это был взгляд, полный чистой ненависти.


Царь продолжил движение мимо ворот, где остановился, чтобы изучить окровавленные нити колючей проволоки.


Когда он достиг дальнего конца ринга, он развернулся на каблуках и снова оказался лицом к лицу с солдатами. "Это упражнение закончено", - сказал он. Затем он отступил в тень и исчез.


Как только Царь скрылся из виду, сержант рявкнул Пеккале: "Знаешь, что еще закончено? Ваша жизнь как члена этого полка. Теперь возвращайся в конюшню, почисти свою лошадь, вытри седло, сверни попону и убирайся."


Когда Пеккала уводил свою лошадь, резкие команды сержанта другим кадетам эхом разносились по рингу.


Он завел свою лошадь в конюшню. Лошадь охотно двинулась в свой загон, где Пеккала отстегнул седло и снял поводья. Он погладил животное, видя, как подрагивают мускулы под шелковистой коричневой шерстью. Он вышел, чтобы принести ведро воды и тряпку для перевязки поврежденных голеней лошади, когда увидел силуэт мужчины, стоящего в противоположном конце конюшни, откуда открывался вид на территорию казарм.


Это был Царь. Он вернулся. Или, может быть, он никогда не уходил. Пеккала ничего не мог разглядеть в этом человеке, кроме чернильных очертаний. Царь как будто вернулся в двумерную форму, в которой Пеккала представлял его раньше. "Это был дорогостоящий жест", - сказал он. "Твой сержант вышвырнет тебя вон".


"Да, ваше превосходительство".


"Если бы я был на вашем месте, я бы тоже отказался", - сказал Царь. "К сожалению, не мое дело спорить с методами вашего обучения. Если бы вам пришлось повторить это снова, вы бы перевели свою лошадь через ворота?"


"Нет, ваше превосходительство".


"Но ты бы сам справился с этим".


"Да".


Царь прочистил горло. "Я с нетерпением жду возможности рассказать эту историю. Как тебя зовут, кадет?"


"Pekkala."


"Ах, да. Ты пришел сюда, чтобы занять место своего брата в полку. Я прочитал ваше досье. Было отмечено, что у вас отличная память."


"Это дается без усилий, ваше превосходительство. Я не могу поставить это себе в заслугу ".


"Тем не менее, это было отмечено. Что ж, Пеккала, я сожалею, что наше знакомство было таким коротким." Он повернулся, чтобы уйти. Солнечный свет блеснул на пуговицах его мундира. Но вместо того, чтобы уйти, Царь прошел полный круг, возвращаясь в темноту конюшни. "Pekkala?"


"Да, ваше превосходительство?"


"Сколько пуговиц на моей тунике?"


"Ответ - двенадцать".


"Двенадцать. Хорошая догадка, но..." Царь не закончил предложение. Силуэт изменился, когда он разочарованно опустил голову. "Ну, до свидания, кадет Пеккала".


"Это была не догадка, ваше превосходительство. На твоей тунике двенадцать пуговиц, включая пуговицы на манжетах."


Голова царя вскинулась. "Святые небеса, вы правы! И что на этих кнопках, Пеккала? Какой герб вы видели?"


"Вообще никакого герба, ваше превосходительство. Кнопки простые."


"Ха!" Царь вошел в конюшню. "Снова верно!" - сказал он.


Теперь двое мужчин стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга.


Пеккала распознал что-то знакомое в выражении лица царя - своего рода застывшую покорность, похороненную так глубоко, что теперь это стало такой же неотъемлемой частью этого человека, как цвет его глаз. Тогда Пеккала понял, что Царь, как и он сам, шел по пути, который не выбирал сам, но который он научился принимать. Смотреть на лицо царя было все равно, что изучать его собственное отражение в каком-то образе будущего.


Царь, казалось, уловил эту связь. На мгновение он выглядел сбитым с толку, но быстро восстановил самообладание. "А мое кольцо?" он спросил. "Вы случайно не заметили ...?"


"Какая-то птица с длинной шеей. Возможно, лебедь."


"Журавль", - пробормотал Царь. "Это кольцо когда-то принадлежало моему деду, Кристиану Девятому из Дании. Журавль был его личной эмблемой".


"Почему вы задаете мне эти вопросы, ваше превосходительство?"


"Потому что, - ответил царь, " я думаю, в конце концов, твоя судьба с нами".


7


АНТОН СМОТРЕЛ В ОГОНЬ. "МОЙ БРАТ ОТКАЗАЛСЯ ОТ ВСЕГО, что у него было, но все же он отказался не от всего".


"Что это должно означать?" Киров не выдержал.


"Ходят слухи, что он последний оставшийся в живых человек, который знает местонахождение секретных золотых запасов царя".


"Это не слухи", - сказал Пеккала. "Это сказка".


"Какие запасы золота?" - спросил Киров, выглядя более смущенным, чем когда-либо. "Я узнал в школе, что все имущество царя было конфисковано".


"Только то, что они смогли заполучить в свои руки", - сказал Антон.


"О каком количестве золота вы говорите?" - спросил Киров.


"Кажется, никто точно не знает", - ответил Антон. "Некоторые люди говорят, что в нем более десяти тысяч тактов".


Киров повернулся к Пеккале. "И ты знаешь, где это находится?"


С раздраженным видом Пеккала откинулся на спинку стула. "Ты можешь верить во что хочешь, но я говорю правду. Я не знаю, где это ".


"Что ж, " сказал Киров, придавая своему голосу властность, - я здесь не для того, чтобы руководить поисками золота. Я здесь, инспектор Пеккала, чтобы проследить за тем, чтобы вы соблюдали протоколы ".


"Протоколы"?


"Да, и если вы этого не сделаете, я уполномочен применить смертельную силу".


"Смертельная сила", - повторил Пеккала. "А вы когда-нибудь в кого-нибудь стреляли раньше?"


"Нет, - ответил Киров, " но я стрелял из пистолета на стрельбище".


"И цели. Из чего они были сделаны?"


"Я не знаю", - отрезал он. "Бумага, я полагаю".


"Это не так просто, когда цель сделана из плоти и крови". Пеккала подвинул отчет через стол к младшему комиссару. "Прочтите этот отчет, а потом, если вам все еще захочется пристрелить меня", - он сунул руку во внутренний карман пальто, вытащил револьвер "Уэбли" и положил его на стол перед Кировым, - "вы можете позаимствовать это по случаю".


По приказу царя Пеккала начал работать в Петроградской регулярной полиции, позже переключившись на государственную полицию, известную как жандармерия, и закончил Охраной в их офисах на улице Фонтанка.


Там он служил под началом майора Васильева, круглолицего, жизнерадостного человека, который потерял правую руку ниже локтя и левую ногу ниже колена в результате взрыва бомбы десятью годами ранее. Васильев не столько шел, сколько шатался, постоянно находясь на грани падения, затем выпрямлялся как раз перед тем, как рухнуть на пол. Искусственная нога причиняла Васильеву сильную боль в обрубке колена, и он часто снимал протез, сидя в своем кабинете. Пеккала привык к виду искусственной конечности, одетой в носок и ботинок, прислоненной к стене вместе с тростью и зонтиком Васильева. Правая рука майора, заменявшая ему правую, была сделана из дерева с латунными шарнирами, которые он отрегулировал левой рукой, прежде чем пустить в ход, в основном для хранения сигарет. Марка, которую он курил, называлась "Марков". Сигареты были в красно-золотой коробке, и Васильев держал их на целой полке за своим столом.


Также на стене за столом Васильева, в черном теневом ящике, была изображена бритва для перерезания горла, открытая наполовину в форме буквы V.


"Это бритва Оккама", - объяснил Васильев.


Пеккала, чувствуя себя глупо, признался, что не слышал об Оккаме, которого он считал великим преступником, посаженным за решетку благодаря детективной работе Васильева.


Услышав это, Васильев рассмеялся. "На самом деле это не "бритва Оккама". "Бритва" - это просто идея ". Видя замешательство Пеккалы, он продолжил объяснять. "В средние века францисканский монах по имени Уильям Оккам сформулировал один из основных принципов детективной работы, который заключается в том, что самое простое объяснение, соответствующее фактам, обычно является правильным".


"Но почему он называется "Бритва Оккама"?" - спросил Пеккала.


"Я не знаю", - признался Васильев. "Вероятно, потому, что он ведет прямо к правде, чему вам нужно научиться, если вы когда-нибудь надеетесь выжить в качестве следователя".


Васильеву нравилось испытывать Пеккалу, отправляя его в город с инструкциями пройти определенным маршрутом. Васильев тем временем подбрасывал бы людей по пути, записывал рекламные объявления, расклеенные по стенам, заголовки газет, продаваемых на углах улиц мальчишками в широкополых шляпах. Ни одна деталь не была слишком маленькой. Когда Пеккала возвращался, Васильев расспрашивал молодого человека обо всем, что тот видел. Суть, как объяснил Васильев, заключалась в том, что слишком многое нужно было записать, особенно когда он мог даже не знать, что ищет . Целью упражнения было научить разум Пеккалы все это каталогизировать, а затем позволить его подсознанию просеять информацию. В конце концов, объяснил Васильев, он сможет полагаться исключительно на свои инстинкты, которые подскажут ему, когда что-то будет не так.


В других случаях Пеккале было поручено избежать поимки, переодевшись, путешествовать по городу, в то время как различные агенты искали его. Он научился изображать из себя водителя такси, священника и бармена.


Он изучал действие ядов, обезвреживание бомб, умение убивать ножом.


В дополнение к инструктажу Пеккалы о том, как стрелять из различных видов оружия, все из которых ему приходилось разбирать, собирать и заряжать с завязанными глазами, Васильев научил его распознавать звуки, издаваемые разнокалиберными пистолетами, и даже различные звуки, издаваемые разными моделями одного и того же калибра. Пеккала сидел на стуле за кирпичной стеной, в то время как Васильев, взгромоздившись на стул по другую сторону стены, стрелял из разных пистолетов и просил Пеккалу назвать каждый из них. Во время этих сеансов Васильев редко оставался без сигареты, зажатой между его деревянными пальцами. Пеккала научился наблюдать за тонкой серой струйкой дыма, поднимающейся из-за стены, и за тем, как она колышется, когда Васильев прикусывает сигарету, как раз перед тем, как нажать на спусковой крючок пистолета.


В начале третьего года обучения Васильев вызвал Пеккалу к себе в кабинет. Искусственная нога лежала на столе. Используя стамеску, Васильев начал выдалбливать цельный кусок дерева, из которого был изготовлен его протез.


"Зачем ты это делаешь?" Спросил Пеккала.


"Ну, вы никогда не знаете, когда вам может понадобиться тайник для ценных вещей. Кроме того, эта проклятая штука слишком тяжела для меня." Васильев отложил стамеску и аккуратно смел древесную стружку в ладонь. "Ты знаешь, почему царь выбрал тебя для этой работы?"


"Я никогда не спрашивал его", - ответил Пеккала.


"Он сказал мне, что выбрал тебя, потому что у тебя самая близкая к идеальной память, какую он когда-либо видел. А также потому, что ты финн. Для нас, русских, финны никогда не казались вполне человечными ".


"Не человек?"


"Чернокнижники. Ведьмы. "Волшебники", - объяснил Васильев. "Знаете ли вы, что многие русские все еще верят, что финны способны творить заклинания?" Вот почему царь окружил себя полком финской гвардии. И именно поэтому он выбрал тебя. Но мы с тобой оба знаем, что ты не волшебник."


"Я никогда не утверждал, что я один".


"Тем не менее, - ответил Васильев, " именно так вас, вероятно, увидит даже сам царь. Вы не должны забывать разницу между тем, кто вы есть, и тем, кем вас считают люди. Ты нужен царю даже больше, чем он осознает. Грядут темные времена, Пеккала. Когда меня разнесло на куски, мошенники все еще крали деньги из банков. Теперь они узнали, как украсть весь банк. Пройдет совсем немного времени, прежде чем они будут управлять страной. Если мы позволим им зайти так далеко, Пеккала, мы с тобой однажды проснемся и обнаружим, что мы преступники. И тогда тебе понадобятся навыки, которым я тебя научил, просто чтобы остаться в живых ".


8


На СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, КОГДА ПО небу РАЗЛИЛИСЬ КРАСНЫЕ ЛУЧИ РАССВЕТА, Пеккала, Киров и Антон забрались в штабной автомобиль "Эмка".


Дома вокруг все еще были закрыты ставнями, их обитатели еще не вышли. Решетчатые ставни придавали зданиям вид спящих, но в них было что-то зловещее, и каждый человек чувствовал, что за ним наблюдают.


Киров сел за руль. Не спавший полночи за чтением секретного отчета, молодой комиссар теперь, казалось, находился в состоянии полного шока.


Пеккала решил, что они должны проследовать прямо к стволу шахты, куда были сброшены тела. По словам Антона, у которого это место было отмечено на карте, шахта находилась на окраине Свердловска, примерно в двух днях езды.


Они были в пути всего несколько минут, когда из заброшенного дома на окраине города, спотыкаясь, вышла фигура. Это был полицейский. Его одежда была грязной от того, что он прятался всю ночь.


"Эмку" занесло, и она остановилась.


Полицейский стоял по щиколотку в луже посреди дороги. Он был пьян. Он двигался, как человек на палубе корабля в бурном море. "Мне все равно, Изумрудный он Глаз или нет!" - крикнул он. "Ты берешь меня с собой". Он, пошатываясь, подошел к машине, вытащил свой служебный револьвер и постучал по стеклу стволом пистолета.


"Все вон", - тихо сказал Антон.


Трое мужчин повалились на грязную дорогу.


"Мы должны убираться отсюда!" - крикнул полицейский. "По всему городу ходят слухи, что Пеккала ведет против меня расследование!" Он снова взмахнул пистолетом в сторону крыш деревни. "Но они не собираются этого ждать".


"У нас есть дела поважнее, чем подвергать вас расследованию", - сказал Антон, не отрывая глаз от пистолета.


"Теперь это не имеет значения!" - настаивал полицейский. "Если я вернусь в город, эти люди разорвут меня на куски!"


"Тебе следовало подумать об этом, " сказал Антон, " прежде чем ты начал вышибать зубы старикам. Ваша работа - оставаться на своем посту. А теперь убирайся с дороги и возвращайся к работе ".


"Я не могу". Палец полицейского вцепился в спусковую скобу. Все, что ему нужно было сделать, это сжать руку, и пистолет выстрелил бы. Судя по тому, как выглядел этот человек, он с такой же вероятностью мог совершить это случайно, как и намеренно. "Я не позволю тебе оставить меня здесь!"


"Я не буду помогать тебе дезертировать", - ответил Антон.


"Я бы не дезертировал!" Его голос едва слышно звенел в тихом утреннем воздухе. "Я мог бы вернуться с подкреплением".


"Я не могу тебе помочь", - сказал Антон. "У нас есть другая работа, которую нужно сделать".


"Это твоя вина! Ты привел этого призрака в мой город, - он мотнул головой в сторону Пеккалы, - и разбудил то, что должно было оставаться спящим."


"Возвращайся на свой пост", - приказал Антон. "Ты не пойдешь с нами".


Полицейский задрожал, как будто земля у него под ногами затряслась. Затем внезапно его рука взметнулась.


Антон обнаружил, что смотрит в голубое око ствола пистолета. Его кобура была пристегнута к поясу, но он никогда не смог бы дотянуться до нее вовремя. Он стоял неподвижно, руки по швам.


"Продолжайте", - бросил вызов полицейский. "Дай мне оправдание".


Теперь Киров схватился за клапан своей кобуры, вытащил пистолет, но выпустил рукоятку. Пистолет выскользнул у него из пальцев. Пустые руки Кирова вцепились в ничто, когда "Токарев" покатился в грязь. Выражение испуганного изумления появилось на его лице.


Полицейский даже не заметил. Он держал пистолет направленным на Антона. "Продолжай, - сказал он, - я собираюсь пристрелить тебя в любом случае, так что ..."


Ошеломляющий грохот наполнил воздух.


Киров вскрикнул в шоке.


Антон в замешательстве наблюдал, как пьяный полицейский упал на колени. На его шее виднелась белая рана, за которой немедленно последовал поток крови, хлынувший из отверстия в его горле. Медленно и обдуманно полицейский поднял руку, чтобы прикрыть рану. Кровь пульсировала между его пальцами. Его глаза быстро моргали, как будто он пытался прояснить зрение. Затем он опрокинулся вперед, в лужу на дороге.


Антон посмотрел на своего брата.


Пеккала опустил "Уэбли". Из цилиндра все еще валил дым. Он сунул пистолет обратно в кобуру под пальто.


Киров извлек из грязи свой собственный пистолет. Он стер немного грязи, затем попытался засунуть пистолет обратно в кобуру, но его руки так сильно дрожали, что он сдался. Он перевел взгляд с Антона на Пеккалу. "Мне жаль", - сказал он. Затем он отошел к обочине дороги, и его вырвало в кусты.


Двигатель "Эмки" все еще работал. Из выхлопной трубы повалил дым.


"Поехали". Антон жестом пригласил их вернуться в машину.


"Мы должны подать отчет", - сказал Пеккала.


"Этого никогда не было", - сказал Антон. Не глядя Пеккале в глаза, он прошел мимо него и сел в машину.


"Что нам делать с телом?" Киров вытер рот рукавом.


"Оставь это!" - крикнул Антон.


Киров сел за руль.


Пеккала уставился на труп на дороге. Лужа стала красной, как вино, вылитое из бутылки. Затем он вернулся в машину.


Они поехали дальше.


Долгое время никто не разговаривал.


Ни одна из дорог не была заасфальтирована, и они встретили несколько машин по пути. Часто они проносились мимо лошадей, запряженных в повозки, оставляя их в облаках желтой пыли, или замедлялись, чтобы объехать места, где лужи сливались, образуя миниатюрные пруды.


В этой обширной, пустынной сельской местности они в конце концов заблудились. Холмы и долины все стали выглядеть одинаково. Все дорожные знаки были насильно сняты, остались только расщепленные обрубки столбов, на которых когда-то были прибиты знаки. У Кирова была карта, но она не казалась точной.


"Я даже не знаю, в каком направлении мы движемся", - вздохнул Киров.


"Остановись", - сказал Пеккала.


Киров взглянул на него в зеркало заднего вида.


"Если ты остановишь машину, я могу сказать тебе, куда мы едем".


"У вас есть компас?"


"Пока нет", - ответил Пеккала.


Киров неохотно сбавил газ. Машина остановилась посреди дороги. Он заглушил двигатель.


Тишина оседала на них, как пыль.


Пеккала открыл дверь и вышел.


Повсюду вокруг них ветер колыхал высокую траву.


Пеккала открыл багажник.


"Что он делает?" потребовал Киров.


"Просто оставь его в покое", - ответил Антон.


Пеккала выудил лом из путаницы контейнеров с горючим, буксировочных тросов и различных банок с армейскими пайками, разбросанных по багажнику автомобиля.


Он вышел на поле и воткнул прут в землю. Его тень долго тянулась по земле. Затем, пошарив пальцами по траве, он вытащил из земли пару пыльных камешков. Один из них он поместил в конце "Тени". Другой он положил в карман. Повернувшись к мужчинам, которые ждали в машине, он сказал: "Десять минут". Затем он сел, скрестив ноги, рядом с ломом, положив локоть на колено и подперев подбородок ладонью.


Оба мужчины смотрели в окно на фигуру Пеккалы, его темные очертания походили на какой-то древний обелиск в пустоте этой пустынной земли.


"Что он делает?" Киров спросил.


"Создание компаса".


"Он знает, как это сделать?"


"Не спрашивай меня, что он знает".


"Мне жаль его", - сказал Киров.


"Ему не нужна твоя жалость", - ответил Антон.


"Он последний в своем роде".


"Он единственный в своем роде".


"Что стало со всеми людьми, которых он знал до революции?"


"Исчез", - ответил Антон. "Все, кроме одного".


"Она красавица", - сказал Царь.


Пеккала стоял рядом с ним на веранде Большого бального зала, щурясь от солнечного света раннего летнего дня.


Илья только что провела своих учеников по Екатерининскому дворцу. Теперь дюжина детей, парами держась за руки, пересекали Китайский мост.


Илья была высокой женщиной с глазами цвета старой делфтской керамики и грязно-светлыми волосами, которые падали на коричневый бархатный воротник ее пальто.


Царь одобрительно кивнул. "Она нравится Санни". Так он называл свою жену, царицу Александру. Она, в свою очередь, дала ему любопытное имя "Голубое дитя", в честь персонажа романа Флоренс Барклай, который им обоим нравился.


Перейдя Китайский мост, Илья направил небольшую, но организованную процессию в сторону садов Грибок. Они направлялись к Китайскому театру, окна которого были увенчаны фронтонами, похожими на усы монгольских императоров.


"Сколько таких экскурсий она проводит?" - спросил Царь.


"По одному для каждого класса, ваше превосходительство. Это кульминационный момент их года ".


"Она снова нашла тебя спящим в кресле, положив ноги на один из моих бесценных столов?"


"Это было в последний раз".


"И вы помолвлены, чтобы выйти замуж?"


Взволнованный вопросом, Пеккала прочистил горло. "Нет, ваше превосходительство".


"Почему бы и нет?"


Он почувствовал, как кровь прилила к его лицу. "Я был так занят подготовкой, ваше превосходительство".


"Это может быть причиной, " ответил Царь, " но я бы не назвал это оправданием. Кроме того, ваше обучение скоро будет завершено. Ты планируешь жениться на ней?"


"Ну, да. В конце концов."


"Тогда тебе лучше заняться этим, пока кто-нибудь другой не опередил тебя на финишной прямой". Царь, казалось, заламывал руки, как будто мучимый каким-то воспоминанием, всплывшим на поверхность его разума. "Здесь". Он вложил что-то в руку Пеккалы.


"Что это?" - спросил Пеккала.


"Это кольцо".


Затем Пеккала понял, что то, что делал царь, было снятием кольца с печаткой со своего пальца. "Я вижу, что это такое, - сказал он, - но почему ты отдаешь это мне?"


"Это подарок, Пеккала, но это также и предупреждение. Сейчас не время колебаться. Когда вы выйдете замуж, вам понадобится кольцо для ношения. Этот, я думаю, подойдет как нельзя лучше. Ей тоже понадобится кольцо, но эту часть я оставляю тебе."


"Спасибо", - сказал Пеккала.


"Храни это в надежном месте. Вот! Смотри. " Он указал за окно.


Илья видел, как они стояли в окне. Она помахала рукой.


Оба мужчины помахали в ответ и улыбнулись.


"Если ты позволишь ей уйти, " сказал Царь сквозь стиснутые зубы в усмешке, - ты никогда себе этого не простишь. И я, кстати, тоже не буду."


9


АНТОН ВЗГЛЯНУЛ На БЕЛЫЙ циферблат СВОИХ ОГРОМНЫХ НАРУЧНЫХ ЧАСОВ и высунул голову из окна. "Десять минут!" - крикнул он.


Пеккала поднялся на ноги. Тень от лома сместилась вправо. Он достал из кармана второй камешек и положил его в том конце, куда теперь добралась тень. Затем он погрузил пятку в грязь и вырезал линию между двумя камешками. Расположившись в конце второй тени, он вытянул руку прямо вдоль линии, которую он прочертил на песке. "Тот путь лежит на восток", - сказал он.


Ни один человек не подвергал сомнению этот результат, созданный из воздуха с невероятными навыками, вещь одновременно странная и абсолютная.


Проехав весь день, останавливаясь только для того, чтобы заправиться из одного из нескольких газовых баллонов, которые они везли в багажнике, они остановились той ночью под крышей заброшенного сарая.


Они припарковали "Эмку" на земляном полу сарая, чтобы скрыть ее от посторонних глаз на случай, если это место не так пусто, как казалось. Затем они разожгли огонь на полу, подкармливая пламя деревянными досками, вырванными из старых стойл для лошадей.


Антон открыл банку мясного армейского рациона с надписью "ТУШОНКА" на боку. Вытащенной из ботинка ложкой он набил рот, засунул ложку в банку и передал Кирову, который выдолбил кусок мяса и отправил его в рот, затем повернулся и выплюнул.


"Это чудовищно!"


"Привыкай к этому", - сказал ему Антон. "У меня есть три ящика этого вещества".


Киров яростно замотал головой, как собака, стряхивающая воду со своей шерсти. "Если бы ты догадался принести какую-нибудь приличную еду, я бы с удовольствием приготовил ее для нас".


Антон вытащил из кармана фляжку. Он был сделан из стекла, обернутого в кожу, и имел оловянный стаканчик, который крепился ко дну стакана. Он отвинтил металлическую крышку и сделал глоток. "Причина, по которой они закрыли твой кулинарный класс ..."


"Шеф! Школа для шеф-поваров!"


Антон закатил глаза. "Причина, по которой они закрыли его, Киров, заключалась в том, что в этой стране осталось недостаточно приличной еды, чтобы приготовить нормальную еду. Поверь мне, тебе лучше работать на правительство. По крайней мере, вы не умрете с голоду ".


"Я сделаю это, - сказал Киров, - если мне придется продолжать есть это". Он протянул банку Пеккале. "Что любил есть царь?"


С высоты стропил голуби смотрели на мужчин, в их широко раскрытых любопытных глазах отражалось пламя.


"В основном простая еда", - ответил Пеккала. "Жареная свинина. Вареная капуста. Блины. Шашлык." Он вспомнил шашлыки из мяса, красного перца, лука и грибов, которые подавались рядом с рисом и запивались крепким грузинским вином. "Боюсь, его вкусы могли вас немного разочаровать".


"Напротив, - сказал Киров, " эти блюда труднее всего приготовить. Когда шеф-повара встречаются за трапезой, они выбирают традиционные рецепты. Признак хорошего шеф-повара заключается в том, может ли он приготовить простое блюдо и придать ему такой вкус, какого все ожидают ".


"А как насчет поваров?" - спросил Антон.


Прежде чем Киров смог ответить, Антон бросил фляжку ему на колени.


"Что здесь?" Киров смотрел на фляжку так, словно это была граната, готовая взорваться у него перед носом.


"Самахонка!" - сказал Антон.


"Домашнее пиво", - пробормотал Киров, возвращая фляжку. "Тебе повезло, что ты не ослеп".


"Я сделал это в своей ванне", - сказал Антон. Он сделал еще глоток и положил фляжку обратно в карман.


"Не собираешься ли ты предложить что-нибудь своему брату?"


Антон откинулся назад, положив голову на секретный отчет. "Детективу не разрешается пить, когда он работает. Не так ли, брат?" Он натянул на себя тяжелое пальто и свернулся клубочком. "Отдохни немного. Нам еще предстоит пройти долгий путь ".


"Я думал, мы просто остановились здесь перекусить", - сказал Киров. "Ты хочешь сказать, что мы проведем здесь всю ночь?" На этом голом полу?"


"Почему бы и нет?" Пробормотал Антон сквозь пелену угасающего сознания.


"У меня раньше была кровать", - возмущенно сказал Киров. "Раньше у меня была отдельная комната". Он вытащил трубку из кармана. Дрожащими и нетерпеливыми руками он набил его табаком.


"Ты слишком молод для трубки", - сказал Антон.


Киров восхищенно протянул его. "Чаша сделана из древесины английского шиповника".


"Трубки - это для стариков", - зевнул Антон.


Киров уставился на него. "Товарищ Сталин курит трубку!"


Но комментарий был потерян для Антона. Он заснул, его ровное дыхание походило на звук маятника, медленно раскачивающегося в воздухе над ними.


Пеккала задремал, услышав, как щелкают зубы Кирова о мундштук трубки, и вдохнул запах балканского табака, который показался ему парой новых кожаных ботинок, только что вынутых из коробки. Затем голос Кирова заставил его проснуться.


"Мне было интересно", - сказал молодой человек.


"Что?" - прорычал Пеккала.


"Если на дне этой шахты действительно Романовы, то эти тела лежали там годами".


"Да".


"От них ничего не останется. Как вы можете расследовать убийство, когда у вас нет никаких останков для расследования?"


"Всегда есть что исследовать", - ответил Пеккала, и когда он произносил эти слова, лицо доктора Банделаева всплыло из темноты его разума.


"Он лучший из всех, - сказал Васильев Пеккале, - на работе, которой не захотел бы заниматься ни один здравомыслящий человек".


Доктор Банделаев был полностью лыс. Его голова напоминала блестящую розовую лампочку. Словно в качестве компенсации, он носил густые, как у моржа, усы.


Жарким, душным днем в конце июля Васильев привел Пеккалу в лабораторию Банделаева.


Там был запах, который он узнал мгновенно - острый, сладкий запах, который пронзил все его чувства. Он знал это по подвалу своего отца, где велась работа "Начинания".


Васильев прижимал носовой платок ко рту и носу. "Боже милостивый, Банделаев, как ты можешь это здесь выносить?"


"Вдохни это!" - приказал Банделаев. На нем был лабораторный халат длиной до колен, на котором красным были вышиты его имя и слово "ОСТЕОЛОГ". "Вдохни запах смерти".


Васильев повернулся к Пеккале. "Он весь ваш", - сказал майор, его голос был приглушен носовым платком. Затем он вышел из комнаты так быстро, как только мог.


Пеккала оглядел лабораторию. Хотя одна стена окон выходила на главный четырехугольник Петроградского университета, вид загораживали полки со стеклянными банками, в которых находились части человеческих тел, законсервированные в коричневатой жидкости, похожей на чай. Он увидел руки и ноги, необработанные концы обтрепались, из сморщенной плоти торчали обрубки костей. В других банках витки кишок скручивались вместе, как миниатюрные торнадо. На другой стороне этого узкого коридора на металлических подносах были разложены кости, выглядевшие как брошенные пазлы.


"Действительно, это головоломки!" - сказал Банделаев, когда Пеккала упомянул об этом ему. "Все это, все, что я делаю, - это дисциплина головоломок".


В последующие дни Пеккала изо всех сил старался не отставать от учения Банделаева.


"Зловоние разлагающегося человека ничем не отличается от запаха мертвого оленя, лежащего на обочине дороги, - сказал Банделаев, - и именно поэтому я не верю в Бога". Доктор говорил быстро, его слова слипались, лишая его дыхания, пока он не был вынужден сделать паузу и набрать полные легкие свежего воздуха.


Но в лаборатории Банделаева не было свежего воздуха. Окна оставались закрытыми, и для их заклеивания использовалась водопроводная лента.


"Насекомые!" - сказал Банделаев в качестве объяснения. "Это не просто лавка тухлого мяса, как описывали некоторые из моих коллег. Здесь контролируются все грани распада. Одна муха могла испортить недели работы." Банделаев не любил сидеть. Ему это показалось проявлением лени. Итак, когда он читал лекцию Пеккале, он стоял за высоким столом, заваленным костями, которые он брал с подносов и протягивал Пеккале, чтобы тот опознал. Или он опускал руку в банку и извлекал бледный сгусток плоти, приказывая Пеккале назвать его, в то время как коричневая консервирующая жидкость стекала по его пальцам, стекая по рукаву.


Однажды Банделаев показал череп, пронзенный во лбу маленькой аккуратной круглой дырочкой - результатом пули, выпущенной в жертву в упор. "Знаете ли вы, что в летние месяцы мясные мухи садятся на тело в считанные минуты. Они будут концентрироваться во рту, носу, глазах или в ране ". Банделаев засунул свой мизинец в дыру во лбу. "За несколько часов на трупе может отложиться до полумиллиона яиц. За один день личинки, которые вылупляются из этих яиц, могут уменьшить взрослого человека до половины его размера. Через неделю, - он дернул головой в сторону, движение, которое он использовал для подчеркивания, но которое больше походило на непроизвольное нервное подергивание, - возможно, не останется ничего, кроме костей."


Увидев множество тел, разложенных на мраморной рабочей плите его отца, Пеккала не был брезгливым. Он не дрогнул, когда Банделаев сунул ему в руки легкое или вручил коробку с человеческими костями пальцев. Самым тяжелым для Пеккалы, привыкшего к тихому почтению своего отца к телам, находящимся на его попечении, было полное пренебрежение Банделаева к людям, чьи трупы он поочередно разбирал на части и собирал заново, оставлял гнить или мариновал в консервирующей жидкости.


Его отцу не понравился бы Банделаев, решил Пеккала. В задыхающемся энтузиазме Банделаева было что-то такое, что показалось бы его отцу недостойным.


Когда Пеккала упомянул, что его отец был гробовщиком, Банделаев, казалось, тоже не был впечатлен. "Причудливый", - пренебрежительно сказал доктор, - и в конечном счете не имеющий отношения к делу".


"И почему это?" - спросил Пеккала.


"Предприятие, - сказал Банделаев, - это создание иллюзии. Это волшебное шоу. Сделай так, чтобы мертвые обрели покой. Сделай так, чтобы мертвые казались спящими ". Он взглянул на Пеккалу, как бы спрашивая - и какой в этом может быть смысл? "Остеология - это исследование смерти". Банделаев обхватил губами эти слова, как будто ни один человек не мог устоять перед желанием разорвать труп на части голыми руками и клинком.


"Живой, - продолжил он, - ты меня мало интересуешь, Пеккала. Но возвращайся ко мне мертвым, и тогда, я обещаю тебе, мы познакомимся как следует ".


Пеккала научился различать черепа женщин - узкий рот, заостренный подбородок, обтекаемый лоб, острые края там, где глазницы соприкасаются со лбом, - и черепа мужчин, которые сразу можно узнать по костному бугру у основания черепа.


"Личность!" - сказал Банделаев. "Пол, возраст, положение".


Он заставил Пеккалу повторять это как заклинание.


"Внешний затылочный бугор!" - объявил Банделаев, как будто представляя сановника собранию членов королевской семьи.


Пеккала научился отличать выступающие вперед зубы африканца от зубов кавказца, которые росли перпендикулярно челюсти.


Он изучал зигзагообразные линии черепных швов, вздымающиеся, как молнии, над куполом черепа, в то время как Банделаев перегнулся через его плечо, бормоча: "Что это говорит? О чем он тебе говорит?"


В конце каждого урока Банделаев давал Пеккале книги таких людей, как римлянин Витрувий, из которых он узнал, что длина вытянутых рук человека соответствует его росту и что длина кисти соответствует одной десятой длины тела.


На другой день Банделаев отправил его домой с переводом книги китайского врача XIII века Сун Цзу "Смывание несправедливостей", в которой описывалось пожирание тела личинками на языке, который Пеккала ранее считал предназначенным только для религиозного экстаза.


Вскоре запах смерти больше не беспокоил его, хотя он еще долго оставался в его одежде после того, как он покинул лабораторию Банделаева.


На протяжении недель, которые они провели вместе, Банделаев снова и снова возвращался к вопросу "О чем это говорит?"


Однажды Банделаев проводил урок о воздействии огня на труп. "Кисти рук сожмутся, - сказал он, - руки согнутся, колени согнутся. Тело в огне напоминает стойку боксера в бою. Но предположим, вы находите тело, которое было сожжено, но обнаруживаете, что руки выпрямлены. О чем это говорит?"


"Здесь говорится, - ответил Пеккала, - что, возможно, его руки были связаны за спиной".


Банделаев улыбнулся. "Теперь ты говоришь на языке мертвых".


К удивлению Пеккалы, он понял, что Банделаев был прав. Внезапно из каждого кувшина и подноса, казалось, донеслись голоса, рассказывающие о своих смертях.


10


ПЛАМЯ ДОГОРАЛО НА ПОЛУ САРАЯ. Макового цвета угольки светились среди пепла.


Снаружи небо прорезала молния.


"Кто такой Гродек?" - спросил Киров.


Пеккала резко вдохнул. "Гродек? Что ты знаешь о нем?"


"Я слышал, как твой брат говорил, что ты отправил за решетку человека по имени Гродек".


Глаза Пеккалы, отвернувшегося от Кирова, мерцали серебром в темноте. "Гродек был самым опасным человеком, которого я когда-либо встречал".


"Что сделало его таким опасным?"


"Вопрос не в том, "что", а в том, "кто". И ответ на это - собственная тайная полиция царя".


"Охранка? Но это означало бы, что он работал на вас, а не против вас."


"Таков был план, - ответил Пеккала, - но все пошло не так. Идея пришла в голову генералу Зубатову, главе московской охраны. Зубатов хотел организовать террористическую группу, единственной целью которой было убийство царя."


"Но Зубатов был верен царю!" Киров запротестовал. "С какой стати Зубатову хотеть его убить?"


Когда звук голоса Кирова эхом разнесся по сараю, Антон заворчал, пробормотал что-то неразборчивое, а затем снова заснул.


"Группа была бы подделкой. План Зубатова состоял в том, чтобы привлечь как можно больше потенциальных убийц. Затем, когда придет время, он прикажет их всех арестовать. Видите ли, в обычной полицейской работе необходимо дождаться совершения преступления, прежде чем брать людей под стражу. Но в организациях, подобных Охранке, задача иногда состоит в том, чтобы предвидеть преступления до того, как они произошли ".


"Значит, все то время, пока эти люди верили, что работают на террористическую ячейку, на самом деле они работали на Зубатова?"


"Вот именно".


Глаза молодого комиссара казались остекленевшими, когда он пытался постичь глубину такого обмана. "Был ли Гродек частью этой камеры?"


"Больше, чем часть этого", - ответил Пеккала. "Гродек был главным. Он был моложе тебя. Его отец был дальним родственником царя. Этот человек много раз терпел неудачу в бизнесе, но вместо того, чтобы взять на себя ответственность за свои неудачи, он предпочел обвинить царя. Гродек считал, что его семье было отказано в привилегиях, которых они заслуживали. Когда его отец покончил с собой, накопив больше долгов, чем он мог когда-либо выплатить, Гродек возложил ответственность на царя."


"Почему бы ему этого не сделать, - сказал Киров, - если бы он только знал, что сказал ему его отец?"


"Точно, и когда Гродек вырос в молодого человека, он не скрывал своей ненависти к Романовым. Он был идеальным кандидатом на то, чтобы возглавить покушение ".


"Но как такого человека можно было убедить работать на Охрану?" Мне это кажется невозможным ".


"Именно поэтому Зубатов выбрал его. Сначала он арестовал Гродека в общественном месте. Новости об этом вскоре распространились. Молодого человека схватили на улице и грубо затолкали в поджидавшую машину. Любой, кто стал бы свидетелем подобного, а Зубатов позаботился о том, чтобы таких было много, проникся бы сочувствием к Гродеку. Но как только Зубатов взял его под стражу, началась настоящая работа ".


"Что он сделал с мальчиком?"


"Он завязал Гродеку глаза, посадил его в машину и отвез в секретное место. Когда Зубатов снял повязку с глаз Гродека, перед ними стоял сам царь ".


"Какой в этом был смысл?" - спросил Киров.


"Зубатов поставил Гродека лицом к лицу с человеком, который стал для него всего лишь символом. Но увидеть его там, как человека из плоти и крови, а не того, кем его представлял отец Гродека, было началом процесса. Царь изложил свою собственную версию событий. Вместе они просмотрели записи его отца, в которых собственным почерком отца было показано, как было растрачено богатство его семьи. Конечно, Гродек никогда раньше не видел ничего из этого. Напоминание о том, что они были частью одной семьи, произвело на них обоих глубокое впечатление ".


"И Гродек был убежден всем этим?"


"Да", - ответил Пеккала. "И именно тогда Зубатов объяснил Гродеку свой план. Он должен был стать тем, кого называют "агентом-провокатором", и действовать как главарь этой фальшивой террористической ячейки. Это было чрезвычайно опасно. Если бы кто-нибудь из этих убийц пронюхал о том, что Гродек действительно работает на Охрану, его жизнь оборвалась бы в секунду. Но молодых людей привлекает опасность, и когда Гродек согласился возглавить эту банду террористов, Зубатов поверил, что сделал мудрый выбор. На самом деле, это оказалось величайшей ошибкой в его жизни".


"Почему?" Киров был очарован.


"В течение следующего года, - продолжил Пеккала, - Гродек проходил подготовку в Специальном отделе Охраны. Чтобы быть убедительным в роли террориста, он должен был уметь вести себя как террорист. Они научили его делать бомбы, стрелять, сражаться ножом, точно так же, как учили меня. Вскоре после того, как террористическая ячейка была активирована, люди стали заявлять о себе, чтобы записаться. Гродек был прирожденным. Он обладал своеобразной энергией, которая притягивала к нему людей. В последующие месяцы, пока число членов этой ячейки продолжало расти, Гродек превзошел все цели, которые ставил перед ним Зубатов. Он никогда не пропускал встреч со своими контактами, и информация, которую он предоставлял, была настолько точной, что Зубатов говорил о Гродеке как о человеке, который однажды займет его место во главе Охранки. Но Зубатов допустил один большой просчет. Доказав Гродеку, что вина за несчастье его семьи полностью лежит на его отце, Зубатов предположил, что ненависть Гродека к царю угасла. Чего Зубатов не понимал, так это того, что Гродек, увидев представленные ему доказательства, решил обвинить их обоих.


"Тем временем Гродек тоже совершил ошибку. Он влюбился в одну из женщин, которых он завербовал. Ее звали Мария Балка. Она была на пятнадцать лет старше Гродека и во многих отношениях опаснее самого Гродека. Она уже совершила несколько убийств от имени различных анархистских групп. Гродек держал их отношения в секрете от Зубатова, и когда Зубатов упомянул Гродеку, что Мария Балка наверняка получит смертный приговор после того, как ее арестуют вместе с другими членами организации Гродека, это сделало то, что произошло дальше, почти неизбежным ".


"Что же произошло?" - спросил Киров.


"Зубатов решил, что ловушка могла захлопнуться только после покушения на жизнь царя. Это послужило бы оправданием для арестов, которые последуют. Конечно, было условлено, что Гродек осуществит покушение. Было бы сделано так, чтобы казалось, что царь на самом деле был убит. Другие члены террористической ячейки должны были находиться поблизости, чтобы стать свидетелями инсценированного убийства. Затем убийцы должны были встретиться на своей конспиративной квартире, где они были бы арестованы агентами Охранки.


"Нападение должно было произойти, когда царь совершал вечернюю прогулку по территории Летнего дворца. Зубатов позаботился о том, чтобы Царь придерживался обычного маршрута во время этих прогулок, чтобы террористы были уверены в успехе. Царя застрелили, когда он проходил между воротами, окружавшими дворец, и Ламским прудом. Это была относительно узкая территория, которая не давала царю никакой защиты. Стреляя через ворота, Гродек был бы всего в нескольких шагах от царя."


"Но не покажется ли подозрительным, что Царь будет гулять один?"


"Вовсе нет", - ответил Пеккала. "Он выделял часть каждого дня для упражнений. Иногда это была верховая езда, иногда плавание, но часто он прогуливался по территории дворца, независимо от погоды, и в те времена он настаивал на том, чтобы побыть одному."


"Но как насчет других убийц? Разве они не были бы также вооружены?"


"Им было приказано стрелять только в том случае, если Гродек промахнется. Будет видно, как Царь падает, пораженный несколькими выстрелами, но, конечно, будут использованы только холостые патроны.


"На тот момент ни у кого не было сомнений в лояльности Гродека Охране. В конце концов, он назвал имена всех членов организации, которую помог создать. Он предал их всех, как и обещал сделать с самого начала.


"Чего никто в Охране не знал, так это того, что Гродек заменил холостые патроны на настоящие.


"В ночь съемок все прошло как по маслу. Террористам разрешили приблизиться к территории дворца. Они спрятались. Царь отправился на свою прогулку. Тем временем десятки агентов Охранки ждали, чтобы напасть на конспиративную квартиру. Царь достиг узкого прохода между воротами и Ламским прудом. Солнце село. Над прудом подул прохладный ветер. Гродек вышел из тени. Царь сделал паузу. Он услышал шелест ветвей. Гродек подошел к воротам, просунул руку между прутьями, в руке у него был пистолет. Царь так и не пошевелился. Он стоял там, как будто не понимал, что происходит ".


"И он промахнулся?" - пробормотал Киров. "Гродек промахнулся с расстояния в три шага?"


Пеккала покачал головой. "Гродек не промахнулся. Он опустошил цилиндр. Все шесть выстрелов попали в цель ".


Теперь Киров вскочил на ноги. "Вы хотите сказать мне, что он выстрелил в царя шесть раз и не убил его?"


"Человек, которого убил Гродек, не был царем".


"Тогда кто..." Киров прищурился, когда до него дошла правда. "Ты имеешь в виду двойника? Гродек застрелил двойника?"


"Зубатов допустил много ошибок, но он не зашел бы так далеко, чтобы фактически подвергнуть опасности жизнь царя. Это была единственная часть плана, которую Зубатов никогда не обсуждал с Гродеком. Когда Гродек нажал на курок, он не знал, что убивает двойника."


"Но все же человек умер", - настаивал Киров.


"Обычно кто-нибудь так и делает", - ответил Пеккала.


Пеккала и Царь стояли в темноте на балконе дворца, глядя на окрестности. Они могли видеть Китайский мост и холм Парнас. В садах Грибок, прямо перед ними, листья шелестели на ночном ветерке.


Они знали, что в этот момент двойник царя будет прогуливаться прямо за воротами Дворцовой территории, между Большим прудом и Парковой дорогой.


Какое-то время ни один из мужчин не произносил ни слова.


Воздух был напряженным, пока они ждали начала стрельбы.


"Можете ли вы представить, как это бывает, " спросил царь, - что я не могу выйти за ворота этого дворца, не зная, что меня, вероятно, убьют?" Я правитель страны, по улицам которой я не могу ходить в одиночку ". Он помахал рукой взад-вперед над территорией, чем напомнил Пеккале священника, размахивающего подставкой для благовоний. "Стоит ли всего этого? Стоит ли это вообще чего-нибудь?"


"Это скоро закончится, ваше превосходительство", - сказал Пеккала. "К завтрашнему дню террористы будут арестованы".


"Это больше, чем просто одна группа террористов", - ответил Царь. "Это война привела нас к этому. Я вспоминаю тот день, когда это было объявлено, когда я стоял на веранде Зимнего дворца, глядя на это море людей, пришедших выразить свою поддержку. Я чувствовал, что мы нерушимы. Мысль о капитуляции даже не приходила мне в голову. Я никогда не мог представить, какие поражения мы потерпим. Tannenburg. Мазурские озера. Названия тех мест до сих пор отдаются эхом в моей голове. Мне следовало послушать Распутина ".


"Какое это имеет к нему отношение?" Пеккала встретил сибирского мистика, который предположительно обладал магической способностью излечивать гемофилию, от которой страдал единственный сын царя Алексей. По мнению Пеккалы, Распутин был человеком, который понимал свои ограничения. Именно царь, и даже в большей степени царица, потребовала от Распутина мудрости, которой он не обладал. Его призвали судить о государственных делах, о которых он имел мало знаний. Лучшее, что он мог сделать, большую часть времени, это произносить туманные слова утешения. Но Романовы зацепились за эти слова, избавив их от неопределенности, превратив их в пророчество. Неудивительно, что Распутина так возненавидели те, кто добивался благосклонности царя.


Пеккала был там пронзительно холодным декабрьским утром 1916 года, когда петроградская полиция выловила тело Распутина из Невы. Распутин был приглашен на частную вечеринку в дом князя Юсупова. Там его накормили пирожными, в которые с помощью врача по имени Лазовьерт было добавлено столько цианистого калия, что им можно было убить слона. Когда яд, казалось, не подействовал, сообщник Юсупова, правительственный министр по фамилии Пуришкевич, выстрелил в Распутина несколько раз и пырнул его ножом в горло. Затем они оба завернули его в тяжелый ковер и бросили в воду, где, несмотря на все, что с ним сделали, Распутин умер, утонув.


"Горе без конца", - сказал царь. "Это то, что, по словам Распутина, принесет нам война. И посмотри, как он был прав ".


"Все войны приносят горе, ваше превосходительство".


Царь повернулся к нему, дрожа. "Бог говорил через этого человека, Пеккалу! Хотел бы я знать, кто говорит твоими устами ".


"Вы делаете, ваше превосходительство".


На мгновение царь выглядел ошеломленным. "Прости меня, Пеккала", - сказал он. "Я не имел права так с тобой разговаривать".


"Нечего прощать", - ответил Пеккала. Это была единственная ложь, которую он когда-либо сказал царю.


11


ГОЛОС КИРОВА ВЕРНУЛ ПЕККАЛУ В НАСТОЯЩЕЕ.


"А как же Гродек?" - спросил Киров. "Что с ним стало?"


"Когда агенты Охранки окружили конспиративную квартиру, началась перестрелка. Охранка оказалась под огнем из оружия, которое они сами поставляли Гродеку. После битвы из тридцати шести членов террористической ячейки Охранка обнаружила среди убитых только четверых выживших. Гродек не был одним из них, как и Мария Балка. Они двое просто исчезли. Именно тогда царь послал за мной с приказом арестовать Балку и Гродека, прежде чем у них появится шанс убить снова." Он испустил долгий вздох. "И я потерпел неудачу".


"Но ты все-таки нашел его!"


"Не раньше, чем он убил снова. Я разыскал их в небольшом доходном доме на Максимилиановом переулке в Казанском районе Петербурга. Владелец дома обратил внимание на разницу в возрасте между женщиной и мужчиной. Он предположил, что у них просто роман, на что владельцы подобных заведений иногда вынуждены не обращать внимания. Но они продолжали приносить коробки в свою комнату, и когда владелец спросил, что в них, Балка сказал ему, что это всего лишь книги. Теперь люди, у которых есть роман, не проводят свои дни взаперти за чтением книг. Это было, когда домовладелец уведомил полицию. Вскоре мы окружили дом. Я ждал в задней части дома. Агенты Охранки шли впереди, ожидая, что Балка и Гродек попытаются уйти через тыл, где я их задержу.


"К сожалению, будучи обученным работе в полиции, Гродек заметил, что агенты перемещаются по местам. Когда агенты выбили дверь в комнату, они привели в действие бомбу, которая разнесла весь фасад здания. Гродек сделал это, убив тех же людей, которые обучили его искусству изготовления бомб. Мы потеряли четырех агентов и шестнадцать гражданских в результате взрыва. Я сам был почти без сознания. К тому времени, как я встал, Балка и Гродек выбегали из задней части здания.


"Я гнался за ними по улице Мойки, по берегам Невы. Была середина зимы. Улицы были по щиколотку в слякоти, а по обочинам дороги скопился снег. Я не мог получить четкого представления о них. В конце концов, Балка поскользнулся. Должно быть, она сломала лодыжку. Я догнал их на Потсулеевом мосту. Полиция приближалась с другой стороны. Обложки не было. Они были у меня на прицеле. Им некуда было идти." Пеккала сделал паузу. Он закрыл глаза и ущипнул себя за переносицу. "И то, что я увидел дальше, я никогда не мог выбросить из головы. Они остановились на гребне моста. Я слышал, как полиция кричала на них с другой стороны. Балка, очевидно, был ранен. Гродек попеременно нес ее на руках и тащил несколько кварталов, и он совсем выбился из сил. Было ясно, что так дальше продолжаться не может. Я окликнул их. Я сказал, что пришло время сдаваться. Гродек долго смотрел на меня. Балка стояла рядом с ним, положив руку ему на плечо. Затем Гродек обнял ее, поднял и посадил на каменные перила моста. Вода внизу была забита льдом. Я сказал ему, что таким образом спасения нет ".


"Что он сделал?" - спросил Киров.


"Он поцеловал ее. А затем он вытащил пистолет и выстрелил ей в голову ".


Киров качнулся назад. "Он застрелил ее? Я думал, что он был влюблен в нее ".


"Я не понимал, как далеко он был готов зайти. Мария Балка упала в реку и ее занесло под лед."


"А Гродек? Он сдался?"


"Только после того, как ему не удалось покончить с собой. Он приставил пистолет к собственной голове и нажал на спусковой крючок, но цилиндр заклинило."


"Почему он не прыгнул?" Киров спросил. "Возможно, ему удалось бы сбежать".


"Гродек боялся высоты. Несмотря на то, что расстояние до воды было всего в три или четыре человеческих роста, Гродека парализовал страх. Он попытался проскочить мимо меня, и я вырубил его прикладом своего пистолета. Это нанесло ему глубокую рану на лбу. На протяжении всего судебного процесса он отказывался носить повязку. Шрам с линией темных швов был похож на фиолетовую сороконожку, ползущую вверх по линии роста волос. Каждый день, покидая заседание по пути обратно в камеру предварительного заключения, Гродек кричал журналистам, собравшимся у здания суда, что полиция пытала его ".


"А Балка? Что случилось с ее телом?"


"Мы так и не нашли его. Зимой эта река быстро течет подо льдом. Течение, должно быть, унесло ее в Балтийское море. Я более дюжины раз отправлял команду дайверов обыскивать эту реку ". Пеккала покачал головой. "Она исчезла без следа".


"А Гродек? После того, что он сделал, почему они посадили его за решетку? Почему он не получил смертного приговора?"


"Сначала он согласился, но царь отменил решение судей. Он считал, что Гродек был пешкой, сначала его отца, а затем Зубатова. Гродек был еще молодым человеком. В другом мире, чувствовал царь, это мог быть его собственный сын, которому грозила казнь. Но царю было ясно, что Гродек никогда не сможет выйти на свободу. Итак, он был заключен на всю оставшуюся жизнь без шансов на досрочное освобождение в Трубецком бастионе Петропавловской крепости."


"Но я думал, что все заключенные были освобождены во время революции".


"Политические заключенные, да, но даже большевики сообразили бы, что лучше не выпускать на свободу такого человека, как Гродек".


"Что так отличало Гродека от других убийц, которых они выпустили на свободу?"


Пеккала на мгновение задумался, прежде чем ответить.


"Почти любого, " сказал Пеккала, - можно довести до убийства, если обстоятельства вынудят его. Но есть разница между теми людьми, которые реагируют на ситуации, и теми, кто создает ситуацию, результатом которой является убийство. Это те, кого мы должны бояться, Киров, потому что им нравится убивать. И за все годы моей работы детективом я никогда не встречал убийцу, который наслаждался бы тем, что он делал, больше, чем Гродек ".


Огонь хрипел и потрескивал.


"Куда ты пойдешь, когда будешь свободен?" - спросил Киров.


"Париж", - ответил он.


"Почему там?"


"Если вам приходится задавать этот вопрос, вы никогда не были в Париже. Кроме того, у меня там есть незаконченное дело ". Было странно думать о будущем. Каждый раз, когда он наблюдал за заходом солнца в долине Красноголяна, он знал, что его шансы на выживание превзошли все возможные. Он измерял свое выживание с шагом в несколько дней, не смея надеяться на большее. Мысль о том, что он мог бы растянуть эти приращения от дней до недель, месяцев и даже лет, привела его в замешательство. Пеккале потребовалось мгновение, чтобы осознать, что то, что он чувствовал, на самом деле было надеждой, эмоцией, которую, как он когда-то верил, он никогда больше не испытает.


Наконец, дыхание Кирова стало тяжелым и глубоким.


Вдалеке сверкнула молния.


Пеккала ускользнул в реку своей мечты, в то время как гром прокатился по облакам.


12


К ВОСХОДУ СОЛНЦА НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО ОНИ СНОВА БЫЛИ В ПУТИ.


Их маршрут пересекался с дорогой, известной как Московское шоссе, которая, несмотря на свое громкое название, представляла собой всего лишь двухполосную полосу грунта, проложенную по холмистой степи.


Пока пыль цвета куркумы влетала в открытые окна, Антон сидел с картой, щурясь на отпечатки холмов, вены и артерии дорог и густую массу лесов.


К полудню они достигли перекрестка, который искал Антон. Без каких-либо указателей он напоминал не более чем горизонтальное распятие из грязи. "Повернись сюда, Киров", - приказал он. "Поверни здесь". И затем снова. "Поверни здесь".


Их маршрут пролегал вдоль берега неглубокого ручья и через рощу белых берез, прежде чем земля открылась в поле. Леса, которые окружали поле, были темными и мрачными на вид. Киров направил машину по старой колее для фургонов, которая пересекала поле, бампер "Эмки" прошуршал по высокой траве.


Посреди этого поля стояла старая хижина, с крыши которой пьяно свисала жестяная труба.


Антон повернул карту в одну сторону, затем в другую, пытаясь сориентироваться. "Я думаю, это вон за тем домом".


Пружины автомобиля скрипели, когда он неуклюже двигался по ухабистой земле. Когда они достигли дальнего конца поля, трое мужчин вышли и начали искать ствол шахты.


Им не потребовалось много времени, чтобы найти его. Шахта была немногим больше дыры в земле, шириной около пяти шагов, над которой возвышался ржавый металлический блок. Пучки светящейся зеленой травы свисали с краев ямы. Первая секция шахтного ствола была аккуратно заложена кирпичом, как стенки колодца. Под ним были голые скалы и земля, из которых в черноту просачивались крошечные ручейки воды. К стенам с обеих сторон были привинчены две ржавые железные лестницы. Не хватало большинства перекладин. Болты, которыми лестницы крепились к стене, были ослаблены. Не было никакой надежды использовать их, чтобы спуститься в шахту.


"Вы действительно собираетесь туда спуститься?" - спросил Киров. "Здесь кромешная тьма".


"У меня есть фонарик", - сказал Антон. Он достал его из бардачка машины. Металлический каркас фонарика был обтянут кожаной оболочкой, а линзу заменял выпученный кристалл. Он повесил его на шнурке на шею.


В поисках способа опустить Пеккалу в шахту, Антон осмотрел шкив. Скрученные нити кабеля, намотанные на него, проржавели, в местах, где масло все еще прилипало к металлу, виднелись капельки воды. Сбоку от барабана торчала большая рукоятка для двух человек, предназначенная для подъема и опускания кабеля в шахту. Он взялся за рукоятку, потянул ее, и рычаг отломился у него в руках. "Вот и все", - пробормотал он.


Но Киров уже доставал из багажника автомобиля кусок пеньковой веревки, который был положен туда на случай, если транспортное средство сломается и потребуется буксировка. Он обмотал один конец катушки вокруг бампера "Эмки", затем подошел к краю ямы и бросил оставшуюся часть катушки в шахту.


Трое мужчин слушали, как веревка, распутываясь, исчезает в темноте. Затем они услышали влажный шлепок, когда он достиг земли.


Пеккала стоял на краю ямы с веревкой в руке. Казалось, он колебался.


"Ты уверен, что хочешь это сделать?" Спросил Антон.


"Дай мне фонарик", - сказал Пеккала.


После того, как Антон передал ему это, Пеккала откинулся на веревку, проверяя ее прочность. Пеньки вокруг бампера скрипели, но держались крепко. Пока Киров поднимал веревку, чтобы она не волочилась по краю ствола шахты, Пеккала подошел к краю, затем перегнулся назад над пустотой. Сжимая леску так, что побелели костяшки пальцев, он шагнул в шахту. Через мгновение он исчез.


Двое мужчин на поверхности наблюдали, как свет фонарика метался взад-вперед по груди Пеккалы, на мгновение осветив его ноги, затем веревку, затем скользкие стенки шахтного ствола. Свет становился все меньше и меньше, и звук дыхания Пеккалы затих до глухого эха.


"Он выглядел испуганным", - сказал Киров.


"Он боится", - ответил Антон.


"Из тел?"


"Трупы его не пугают. Он закрывается в том, чего он не может вынести. И он никогда не простит мне этого ".


"Почему это твоя вина?"


"Это была игра", - сказал Антон. "По крайней мере, так все начиналось. Однажды, когда мы были детьми, мы отправились в место, которое наш отец заставил нас пообещать никогда не посещать. Глубоко в лесу за нашим домом была печь для крематория, которую он использовал для своего похоронного бизнеса. У нее был высокий дымоход, высотой с верхушки деревьев, а сама печь походила на огромный железный гроб, установленный на кирпичном пьедестале. В те дни, когда он пользовался духовкой, я подходил к окну своей спальни и видел дым, поднимающийся над верхушками деревьев. Наш отец описывал нам печь, но я никогда не видел ее сам. Я хотел, но был слишком напуган, чтобы идти одному. Я убедил своего брата пойти со мной. Он никогда бы не поступил иначе. Он был слишком послушен для своего же блага, но он моложе меня, и в этом возрасте я смог его убедить.


"Был осенний день, когда мы пошли посмотреть на печь. Мы знали, что по нам никто не будет скучать. Мы часто исчезали на несколько часов.


"Земля была твердой. Выпал первый снег, просто его крошка, собирающаяся в скорлупки высохших листьев. Мы постоянно оглядывались назад, ожидая увидеть нашего отца, спускающегося по тропе позади нас, но через некоторое время поняли, что мы одни.


"Тропа сделала поворот, а затем перед нами внезапно оказалась печь. Он оказался меньше, чем я предполагал. И территория вокруг него была очень опрятной. Дрова для топлива были аккуратно нарублены и сложены. Пол был даже подметен, и мой отец оставил метлу, чтобы подпирать дверцу духовки. Несмотря на то, что светило солнце, под деревьями стояла печь, и там казалось темно и холодно.


"Я взял веник и открыл дверцу духовки. Внутри я увидел длинный поднос, похожий на каркас носилок. Комната была серой от пыли, но ее выметали настолько чисто, насколько это было возможно.


"Такого рода вещи имели значение для моего отца. Несмотря на то, что никто другой никогда не подходил к печи, насколько он знал, ему нужно было, чтобы в этом месте царили порядок и достоинство.


"Почти сразу, как мы приехали, мой брат захотел вернуться. Он был уверен, что наш отец догадается, что мы были здесь.


"Это было тогда, когда я предложил одному из нас зайти в духовку, просто чтобы посмотреть, на что это похоже.


"Сначала мой брат отказался.


"Я назвал его трусом. Я сказал, что мы будем тянуть за это соломинки. Я сказал ему, что если я готов это сделать, он тоже должен быть готов.


"В конце концов, я заставил его согласиться".


"И Пеккала вытянул короткую соломинку?" - спросил Киров.


"Он думал, что сделал", - ответил Антон. "Правда в том, что после того, как я увидел, что он вытянул длинную соломинку, я так сильно сжал ее между пальцами, что она сломалась пополам, так что то, что он вытянул, было только половиной нужной длины.


"Я сказал ему, что он не может отступить, иначе он проведет остаток своей жизни, зная, что показал себя трусом.


"Он заполз в печь. Я заставил его пойти напролом. А потом я закрыл перед ним дверь ".


"Что ты сделал?"


"Это должно было продлиться всего секунду. Просто чтобы напугать его. Но на двери был пружинный замок, и я не смог его открыть. Я пытался. Я, честно говоря, так и сделал. Но я был недостаточно силен.


"Я слышал, как он кричал и колотил в дверь. Он пытался выбраться. Я запаниковал. Я побежал домой. Темнело. Я вернулся домой как раз в тот момент, когда мама накрывала на стол ужин.


"За обеденным столом, когда мои родители спросили меня, где мой брат, я сказал, что не знаю.


"Мой отец смотрел на меня. Он, должно быть, знал, что я что-то скрываю.


"Протяни руки, - сказал он, и когда я протянул их, он крепко сжал их и уставился на них. Я помню, он даже опустил лицо к кончикам моих пальцев и понюхал их. Затем он выбежал из дома.


"Я наблюдал, как фонарь, который он нес, исчез по тропинке к печи.


"Час спустя он вернулся к моему брату".


"Что с вами случилось потом?" - спросил Киров.


"Ничего", - ответил Антон. "Мой брат сказал, что он закрыл за собой дверь. Конечно, было невозможно даже запереть эту дверь изнутри. Мой отец, должно быть, знал это, но он притворился, что верит моему брату. Все, что он сделал, это заставил нас поклясться никогда не возвращаться к духовке ".


"А твой брат? Он так и не отомстил за то, что ты сделал?"


"Месть?" Антон рассмеялся. "Вся его жизнь с тех пор, как он вступил в Финский полк, была местью за то, что произошло между нами".


"Я бы убил тебя", - сказал Киров.


Антон повернулся, чтобы посмотреть на него. Его лицо было скрыто тенью. "Это было бы менее жестоко, чем то, что мой брат сделал со мной".


13


На ПОЛПУТИ ВНИЗ По СТВОЛУ ШАХТЫ ПЕККАЛА УЦЕПИЛСЯ ЗА ВЕРЕВКУ.


Там, внизу, было холодно, сыро и пахло плесенью, но по его лицу струился пот. Стены, казалось, закружились вокруг него, как каменный водоворот. Воспоминания о том, как он был в духовке, закружились в его голове. Он помнил, как протянул руку в темноту, как его пальцы коснулись тупых зубьев сопел горелки, которые свисали с потолка духовки. Он прижал к ним руки, как будто хотел остановить пламя, которое вырвалось наружу. Сначала он пытался не вдыхать этот запах, как будто его легкие могли отфильтровать эти частицы пыли. Но это было бесполезно. Ему нужно было дышать, и по мере того, как внутри металлического цилиндра становилось все меньше воздуха, Пеккале приходилось наполнять легкие как можно глубже, и все это время этот запах проникал в него, просачиваясь сквозь его кровь, как капли чернил в воду.


Пеккала поднял глаза. Вход в шахту представлял собой бледно-голубой диск, окруженный чернотой стен туннеля. Несколько минут он боролся с желанием снова выбраться наружу. Волны паники прокатывались по нему, и он висел там, пока они не утихли. Затем он спустился на пол шахты.


Его ноги коснулись земли, погружаясь в десятилетиями копившуюся пыль. Куски гниющих деревянных опорных балок, утыканные гвоздями, усеивали пол.


Пеккала отпустил веревку и размял кровь, возвращая ее на свои руки. Затем он взял фонарик и посветил им в темноту.


Первое, что он увидел, была секция лестницы, упавшая на землю. Он стоял, прислоненный к стене, ржавый металл блестел черным и оранжевым.


Пространство здесь было широким, но путь в чрево шахты вскоре сузился до точки, где туннель разделялся на две части, и пары ржавых железных рельсов изгибались в черноту. Оба входа в туннель были заблокированы каменными стенами. Пеккала знал, что шахты иногда закрывались до того, как они были полностью вырыты. Шахтеры, вероятно, специально обрушили туннели, чтобы защитить оставшиеся в земле минералы на случай, если они когда-нибудь вернутся. Вагоны, которые двигались по этим рельсам, были припаркованы в нише. На их боках виднелись вмятины от интенсивного использования, металл был покрыт беловато-желтым порошком. Пеккала почувствовал дрожь жалости к людям, которые работали в этих туннелях, изголодавшимся по дневному свету, тяжесть земли нависала над их согнутыми спинами.


Пеккала поводил фонариком по этому каменному помещению, гадая, где находятся эти тела. Ему пришло в голову, что, возможно, его брат ошибался. Возможно, безумец работал в этой шахте много лет назад и выдумал всю эту историю, просто чтобы привлечь внимание. Этот ход мыслей все еще разворачивался в его голове, когда он повернулся, направляя луч в темноту, и понял, что стоит прямо рядом с ними.


Они лежали так, как упали, гротескной грудой костей, одежды, обуви и волос. Там было множество трупов. В таком беспорядке распада он не мог сказать, сколько.


Он спустился с одной стороны отверстия шахты. Тела, должно быть, приземлились на другой стороне.


Когда луч фонарика заколебался, словно пламя свечи, колеблемое ветром, инстинкты Пеккалы закричали ему убираться из этого места. Но он знал, что не может уйти, пока нет, даже со страхом, высасывающим дыхание из его легких.


Пеккала заставил себя стоять на своем, напомнив себе, что в прошлом он видел много тел, многие из которых были в худшем состоянии, чем эти. Но эти трупы были для него безымянны, в смерти, как и при жизни. Если это печальное переплетение конечностей действительно принадлежало Романовым, то это было непохоже ни на что, свидетелем чего он был раньше.


Его напугал звук, эхом отразившийся от каменных стен. Пеккале потребовалось мгновение, чтобы осознать, что это был голос его брата, зовущий сверху.


"Ты что-нибудь нашел?"


"Да", - отозвался он.


Наступила долгая пауза.


"И?" раздался голос его брата.


"Я пока не знаю".


Тишина свыше.


Пеккала повернулся обратно к телам. Здесь, в шахте, процесс разложения был замедлен. Одежда была в основном неповрежденной, и не было мух или других насекомых, чьи личинки обглодали бы трупы до костей, если бы тела оставили над землей. Также не было никаких свидетельств того, что крысы или мыши грызли мертвых. Глубина шахты и вертикальный вход помешали им добраться до тел. Он не знал, что было добыто здесь. Что бы это ни было, оно могло также оказать консервирующий эффект.


Жертвы, казалось, были частично мумифицированы. Их кожа стала зеленовато-коричневой, почти прозрачной, туго обтянула кости и покрылась плесенью. Он уже видел подобные трупы раньше - людей, замороженных во льду или погребенных в почве с высоким содержанием кислоты, например, в торфяных болотах. Пеккала также вспомнил случай, когда убийца засунул тело в заводскую трубу. За годы, в течение которых жертва оставалась скрытой, тело прокоптилось до консистенции обувной кожи. Труп удивительно хорошо сохранился, но как только полиция его забрала, труп начал разлагаться с поразительной скоростью.


Хотя эти тела оставались нетронутыми в их нынешнем состоянии, он знал, что они также очень быстро испортятся, если будет предпринята любая попытка переместить их над землей. Он был рад, что было принято решение оставить их здесь, пока не прибудет должным образом оснащенная команда по вывозу.


Сначала Пеккала ни к чему не прикасался.


На вершине стопки была женщина, лежащая на спине с раскинутыми в стороны руками. По тому, как она приземлилась, Пеккала решил, что падение, вероятно, убило бы ее, но он мог ясно видеть, что она была мертва до того, как упала. Ее череп был раздроблен пулей между глазами и основанием носа, проникшей в ту часть мозга, которая известна как продолговатая мозговая оболочка. Женщина умерла бы мгновенно. Кто бы это ни сделал, понял Пеккала, он точно знал, что делал. Но в этом было нечто большее, чем простое знание того, как убить человека. По мере того, как Васильев вдалбливал в него информацию, способ совершения убийства многое рассказывал об убийце. Даже в случаях, когда тела были ужасно изуродованы, обычно ножами, большинство убийц избегали причинять вред лицам своих жертв. Те, кто использовал оружие для убийства своих жертв, обычно стреляли в них несколько раз, и чаще всего целились в грудь. В случаях, когда пистолетом пользовался кто-то неопытный в обращении с огнестрельным оружием, на телах часто были множественные и случайные раны от ударов, поскольку стрелявшие недооценили, насколько неточным было это оружие. Пеккала знал людей, которым удалось спастись от выстрелов, выпущенных почти в упор неподготовленными стрелками.


Убийства, совершенные опытными стрелками, обычно классифицировались как казни. Они тоже оставили особый след. Между ушами мужчины на затылке был небольшой костяной бугорок - внешний затылочный бугор. Палачей учили прижимать дуло своих пистолетов точно к этому месту, что позволяло им убивать с одного выстрела. Пеккала видел много подобных казней, совершенных обеими сторонами на начальных этапах Революции. Убийцы оставляли своих жертв лицом вниз в полях, в канавах или в сугробах, со связанными за спиной руками, с разнесенными пулей лбами.


Одной из причин такого метода было то, что палачам не нужно было смотреть в лица своих жертв. Но тот, кто убил эту женщину, стоял прямо перед ней. Пеккала знал, что такой метод требует особого хладнокровия.


Он уже начал рисовать в уме портрет убийц, предполагая, что их было больше одного. Они почти наверняка были мужчинами. Женщин обычно не нанимали в команды исполнителей, хотя были исключения из этого правила. Красные использовали женщин в своих эскадронах смерти, и эти конкретные женщины оказались более кровожадными, чем любой из их коллег-мужчин. Он вспомнил убийцу-большевичку Розу Шварц, ответственную за смерть сотен бывших царских офицеров. После того, как она совершила серию убийств, она была объявлена национальным героем и путешествовала по стране как "Красная Роза", неся букет роз и одетая в белое платье, как девственница в день своей свадьбы. Другой деталью, которая указывала на то, что эти убийцы были мужчинами, был тот факт, что на всех черепах были следы от выстрелов, указывающие на использование крупнокалиберного пистолета. Женщины, даже те, кто состоял в эскадронах смерти, как правило, использовали оружие небольшого калибра.


Теперь Пеккала осмотрел одежду, поднеся фонарик поближе к телу женщины, чтобы он мог рассмотреть материал ее одежды. Первое, что бросилось ему в глаза, были крошечные перламутровые пуговицы на ее платье, которое, должно быть, когда-то было красным, но теперь приобрело розоватый оттенок. Его сердце упало. Это была одежда богатых людей. В противном случае эти пуговицы были бы сделаны из кости или дерева. Длинные, спутанные пряди волос, ниспадающие на одежду.


На обнаженных руках он мог видеть, где жировые отложения превратились в адипоцер, мыльную серовато-желтую субстанцию, известную как могильный воск.


Он увидел туфли, измятую и перекрученную кожу, крошечные гвозди, которые когда-то скрепляли их, теперь торчали из подошв, как маленькие зубки. Он снова почувствовал тяжесть растущей уверенности. Это была обувь не рабочего, не того типа, который можно встретить в сельской местности, и слишком элегантная для сибирской глуши.


В этот момент фонарик задрожал и погас.


Темнота, окутавшая его, была настолько полной, что ему показалось, будто он внезапно ослеп. Дыхание Пеккалы стало учащенным и неглубоким. Он боролся с паникой, которая кружилась вокруг него, как живое существо.


Выругавшись, он потряс фонарик, и свет снова загорелся.


Вытирая пот с лица, Пеккала вернулся к своей работе.


Изучив все, что мог, не нарушая обстановки, он теперь протянул руку и коснулся того, что лежало перед ним.


Кончики его пальцев дрожали.


Он пытался сохранять эмоциональную дистанцию от трупов, как учил его доктор Банделаев. "Думай о них как о головоломках, а не как о людях", - сказал доктор.


Просунув руки под спину женщины, просовывая пальцы между слоями влажной и заплесневелой ткани, разделявшей трупы, он приподнял ее тело. Вес его все еще был значительным, в отличие от трупа, который он вытащил из дымохода, который казался таким легким, что напомнил ему японский фонарь.


Когда он переложил тело на пол, чтобы уложить трупы рядом, череп женщины отделился от позвоночника. Он скатился с другой стороны кучи и разбился о каменный пол со звуком, похожим на упавший глиняный горшок. Он обошел кучу сбоку и подобрал череп, осторожно подняв его с земли. Именно там, в луче фонарика, он увидел рукав мужской одежды, из которого свисала сморщенная рука, похожая на птичий коготь.


Он не смог сразу опознать женщину, которая лежала на вершине кучи. На ее трупе не было никаких отличительных знаков. Но когда он посмотрел на руку, он почувствовал дрожь уверенности. Пеккала научился доверять своему инстинкту, даже если он еще не был проверен на соответствие контрольному списку рационального мышления.


Пеккала положил череп женщины рядом с остальными частями ее тела и перешел к следующему.


В течение следующего получаса он извлек из кучи тела еще трех женщин и разложил их. Все были застрелены в лицо.


К этому моменту у него почти не осталось сомнений в том, что это были сестры Романовы - Ольга, Мария, Анастасия и Татьяна.


Под ним лежала пятая женщина, несомненно, царица, из-за размера ее тела и более зрелого покроя одежды, которая также была убита выстрелом в голову. Однако, в отличие от других, в нее стреляли сзади. Выпущенная пуля снесла лоб, обнажив массивную полость в черепе. Она умерла таким образом, рассуждал он, пытаясь защитить одного из своих детей от пистолета убийцы.


Пеккала знал, что для всех них смерть была бы мгновенной. Он попытался извлечь некоторое утешение из этого факта.


Пеккала отметил очевидное отсутствие сопротивления со стороны женщин. Все выстрелы были тщательно нацелены, что было бы невозможно, если бы жертвы оказали сопротивление.


Затем Пеккала подошел к последнему телу.


К тому времени батарейки в его фонарике начали садиться. Свет, проникающий сквозь кристалл с пузырьковыми глазами, сменил ослепительно белый цвет на тускло-медно-желтый. Мысль о том, что оно может полностью погибнуть, оставив его незрячим среди этих трупов, наполнила его мозг бормотанием ужаса.


Последнее тело принадлежало мужчине, лежащему на боку. Его кости были частично раздавлены весом других трупов, которые были сброшены на него. Грудная клетка и ключица сломались. Под ним, растекаясь лужей по обе стороны, земля была черной и маслянистой.


Все тело было покрыто слоем сухой желто-коричневой плесени. Пуговицы на пальто торчали из ткани, как маленькие грибы. Пеккала протянул руку и провел большим пальцем по пыли, покрывавшей пуговицы, обнажив двуглавого орла Романовых.


Левая рука мужчины была сломана, вероятно, при падении. Правая рука лежала у него на лице. Пеккала задавался вопросом, выжил ли этот человек при падении и пытался ли защититься от тел, которые были сброшены за ним.


В дополнение к бриджам для верховой езды и высоким сапогам, на мертвом человеке была туника в стиле гимнастирки. Туника была изменена, чтобы открываться спереди, а воротник-стойка был украшен двумя толстыми полосами из серебристой парчи. Цвет туники изначально был бледно-зеленовато-коричневым, спереди и по низу отделанный той же серебристой парчой, что и воротник. Теперь оно было цвета гнилого яблока. Он видел эту тунику раньше.


Теперь у Пеккалы не было сомнений в том, что это действительно было тело царя. У царя были десятки различных мундиров, каждая из которых представляла различные роды войск российской армии. Именно эта форма, которую царь надел на смотр своим гвардейским полкам, была одной из самых удобных для ношения. Из-за этого он также был одним из его любимых.


В груди кителя были отчетливо видны четыре пулевых ранения. Пеккала изучал поблекшие пятна крови, выступавшие из ран. Пороховые ожоги показали, что выстрелы были произведены с очень близкого расстояния. Пеккала осторожно переместил руку, чтобы лучше видеть лицо мертвеца. Он полностью ожидал, что череп был раздроблен, как и остальные, но был удивлен: он все еще был цел. Ни одна пуля не пробила твердую мозговую оболочку. Он в замешательстве уставился на остатки аккуратно подстриженной бороды, впадину на месте носа, сморщенные губы, растянутые вокруг ряда крепких, ровных зубов.


Пеккала отступил назад, задыхаясь от дыхания, не наполненного пылью разложения. Он взглянул вверх, туда, где бархатный диск ночного неба показывал вход в шахту. В этот момент, словно сброшенный со строительных лесов собственного тела, Пеккала обнаружил, что смотрит глазами Царя на те последние секунды своей жизни, которые разыгрывались на дне шахты. Откуда-то издалека в него ударили копья света. Они отражались в туннеле из мокрого камня. Подсвеченные капли дождя мерцали, как драгоценные камни, повсюду. Затем он увидел силуэты жены и детей царя, которые, кувыркаясь, спускались к нему, пальцы были растопырены, как кончики крыльев, платья женщин трепетали от скорости их падения. Пеккала почувствовал, как они прошли прямо сквозь него, оставляя за собой след в ночи, как черные кометы, и он услышал, как их кости разлетелись вдребезги, как стекло.


Пеккала стряхнул кошмар с головы. Он заставил себя сосредоточиться на работе, которая лежала перед ним. Почему, спросил он себя, убийца казнил женщин выстрелом в голову, но оставил лицо царя нетронутым? Было бы больше смысла, если бы все было сделано наоборот, особенно если бы убийства были совершены, как он подозревал, мужчиной. Такой убийца с большей вероятностью изуродовал бы кого-то своего пола.


Внезапно сердце Пеккалы заколотилось в груди. Он был настолько сосредоточен на этой детали, что совершенно забыл о чем-то гораздо более важном.


Труп царя был последним в куче.


Надеясь, что он может каким-то образом ошибиться, Пеккала взглянул на тела женщин, разложенные на земляном полу шахты.


Но ошибки не было. Не хватало одного тела.


Алексея не было среди погибших.


Каждый раз, когда Пеккала думал о мальчике, он чувствовал комок в горле. Из всех членов этой семьи Алексей был его любимцем. Дочери были очаровательны, особенно старшая дочь Ольга, но все четверо оставались в стороне. Они были прекрасны, хотя и на меланхоличный лад, и редко признавали его присутствие. Пеккала знал, что заставляет их нервничать, возвышаясь над ними в своем черном пальто и, по-видимому, невосприимчивый к легкомыслию, которое занимало большую часть их жизни. Ему не хватало утонченности, присущей кажущейся бесконечной череде посетителей, которых принимала семья Романовых . Стильно одетые бароны, лорды и герцоги - где-то там всегда был какой-нибудь титул - подкручивали свои аккуратные усы и пересыпали свою речь французскими восклицаниями, считая Пеккалу слишком грубым для их компании.


"Не обращай на них внимания, Пеккала!" - сказал Алексей.


После сообщений о взрыве на улицах Петербурга Пеккала был вызван царем в королевское поместье, известное как Царское Село и расположенное на окраине города.


Когда он вошел в кабинет царя в северном крыле Александровского дворца, группа гостей пронеслась мимо него, даже не взглянув в его сторону.


Царь сидел за своим столом.


Алексей сидел рядом с ним, его голова была в белой повязке, которая оттопыривалась от какой-то смеси трав, прописанной ему Распутиным.


Выражение лица Алексея всегда было одинаковым - одновременно теплым и печальным. Гемофилия, от которой страдал мальчик, много раз была так близка к тому, чтобы лишить его жизни, что царь, и царица Александра в частности, казалось, почти впитали болезнь в свои тела. Алексей мог истечь кровью до смерти от пореза или царапины, которые нормальный мальчик мог бы ожидать получать каждый день. Эта хрупкость требовала от него жить так, как мог бы жить человек, если бы он был сделан из стекла. И поэтому родители жили так, как будто они тоже были такими же хрупкими, как десятки тысяч кусочков янтаря, которыми были покрыты стены янтарной комнаты Екатерининского дворца, или необычайно сложные яйца Фаберже, которые царь подарил своей жене на день рождения.


Даже друзья Алексея были отобраны его родителями вручную за их умение играть мягко. Пеккала вспомнил тихих братьев Макаровых - худых и нервных мальчиков с оттопыренными ушами и с горбатыми плечами, как это делают дети в ожидании взрыва фейерверка. Несмотря на свою слабость, Алексей пережил их: оба погибли на войне.


Какие бы меры предосторожности они ни принимали в отношении своего сына, его родители, казалось, всегда ждали того момента, когда Алексей просто исчезнет. Тогда они тоже рассыпались бы в прах.


"Алексей прав", - сказал царь. "Вы не должны обращать внимания на этих людей". Он пренебрежительно махнул рукой в сторону гостей.


"Они не оказали тебе того приема, которого ты заслуживаешь", - сказал Алексей.


"Они не знают меня", - ответил Пеккала.


"Тебе повезло, а?" Царь улыбнулся. Казалось, он всегда приободрялся, когда Пеккала был рядом.


"Но мы знаем тебя, Пеккала, - сказал Алексей, - и это самое главное".


"Итак, Пеккала! Посмотрите, что у меня здесь есть!" Царь указал на красный носовой платок, который лежал на столе. Носовой платок выглядел неуместно рядом с аккуратно разложенными ручками, ножницами, чернильницей и ножом для открывания писем с нефритовой ручкой. Царь требовал, чтобы его письменный стол содержался в идеальном порядке. Разговаривая с людьми в своем кабинете, особенно с теми, чье общество ему было безразлично, он часто вносил мельчайшие коррективы в эти предметы, как будто расстояние в миллиметр между предметами было абсолютным пределом его здравомыслия.


Теперь, с жестом фокусника, выполняющего трюк, Царь сдернул носовой платок, чтобы показать то, что лежало под ним.


Для Пеккалы это было похоже на какое-то большое яйцо. Его цвета были яркими - размытое пятно пылающей зелени, красных и оранжевых тонов. Он подумал, не может ли это быть еще одним из творений Фаберга.


"Что ты думаешь, Пеккала?" - спросил Царь


Пеккала знал, как извлечь максимум пользы из этих игр. "Похоже, это, - он сделал паузу, - какой-то волшебный боб".


Царь расхохотался, показывая свои крепкие белые зубы.


Алексей тоже смеялся, но он всегда склонял голову и прижимал руку ко рту.


"Волшебный боб!" - крикнул Царь. "Теперь я услышал все!"


"Это манго", - сказал Алексей. "Те люди, которые только что ушли, принесли его нам в подарок. Он проделал долгий путь из Южной Америки на самых быстрых кораблях, катерах и поездах. Согласно тому, что они сказали, это манго висело на дереве менее трех недель назад ".


"Манго", - повторил Пеккала, пытаясь вспомнить, слышал ли он когда-нибудь это слово раньше.


"Это какой-то фрукт", - сказал Царь.


"У Пеккалы нет времени на манго". Алексей пытался вызвать у него улыбку.


"Если только",-Пеккала поднял палец, - "он не виновен в преступлении".


"Преступление!" засмеялся царь.


Пеккала протянул руку за манго, и когда царь отдал его ему, Пеккала притворился, что внимательно рассматривает его. "Подозрительно", - пробормотал он. "Глубоко подозрительный".


Алексей откинулся на спинку стула, восхищенный.


"Что ж, тогда, - сказал Царь, подыгрывая, - за это придется заплатить высшую цену. Остается сделать только одно ". Он открыл ящик своего стола и вытащил большой складной нож с рукояткой в виде оленьего рога.


Царь высвободил клинок, который с резким щелчком защелкнулся. Взяв фрукт в одну руку, он разрезал светящуюся кожуру, обнажив внутри ярко-оранжевую мякоть. Он осторожно разрезал манго. Зажав ломтик между плоским краем лезвия и тыльной стороной большого пальца, он предложил по одному Пеккале и его сыну, а затем взял один для себя.


В тишине они втроем жевали.


Холодная сладость фрукта, казалось, прыгала во рту Пеккалы. Он не смог подавить тихое ворчание в знак признательности.


"Пеккале это нравится", - сказал Алексей.


"Да", - согласился Пеккала. Выглядывая из-за плеча царя, он наблюдал, как на территории дворца падает снег.


Они доели манго.


Царь вытер лезвие ножа о красный носовой платок, а затем вернул нож на свой стол. Когда он поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Пеккалой, лицо царя застыло в том выражении, которое всегда появлялось у него, когда вторгались проблемы внешнего мира.


Он уже догадался, что сообщения о взрыве бомбы в Петрограде были правдой. И даже если царь не знал, кто был убит, он не сомневался, что кто-то, верный ему, встретил свой конец. Он как будто действительно мог видеть расчлененное тело министра Орлова, который, как он позже узнал, погиб во время нападения, настолько разорванное на части, что почти по всей длине его позвоночник белой змеей лежал рядом с грудной клеткой мертвеца.


Эти нападения становились все более частыми.


Независимо от того, сколько террористических заговоров было раскрыто, всегда, казалось, находились другие, которые проскальзывали незамеченными.


"Я не желаю обсуждать недавние неприятности в Петрограде", - сказал Царь. Это была скорее просьба, чем приказ. Жестом усталости он закрыл лицо руками, разминая кончиками пальцев закрытые веки. "Мы разберемся с этим позже".


"Да, ваше превосходительство".


Не обращая внимания на настоящую причину визита Пеккалы, Алексей все еще улыбался ему.


Пеккала подмигнул


Алексей подмигнул в ответ.


Пеккала отступил на три шага, повернулся и направился к двери


"Пеккала!" - позвал царь.


Пеккала остановился, снова повернулся и стал ждать.


"Никогда не меняйся", - сказал Царь.


"Никогда!" - крикнул Алексей.


Когда Пеккала вышел из кабинета царя, он закрыл за собой дверь. Как раз в тот момент, когда он делал это, он услышал голос Алексея.


"Почему Пеккала никогда не улыбается, папа?"


Пеккала сделал паузу. Он не хотел подслушивать, но вопрос застал его врасплох. Он не думал о себе как о человеке, который никогда не улыбался.


"Пеккала - серьезный человек", - услышал он ответ царя. "Он смотрит на мир серьезно. У него нет времени на игры, которыми мы с тобой наслаждаемся ".


"Он несчастлив?" - спросил Алексей.


"Нет, я так не думаю. Он просто держит при себе свои чувства ".


"Почему вы выбрали его своим специальным следователем?" Почему бы просто не выбрать другого детектива в охране или жандармерии?"


Пеккала оглядел вверх и вниз пустой коридор. Из дальних комнат донесся смех. Он знал, что должен двигаться дальше, но вопрос, который задал Алексей, был тем, который он часто задавал себе, и ему казалось, что если он не узнает ответа сейчас, то никогда не узнает. Поэтому он остался, едва дыша, напрягая слух, чтобы услышать их голоса через толстую плиту двери.


"Такой человек, как Пеккала, - сказал Царь, - не осознает свой собственный потенциал. Я понял это, когда впервые увидел его. Видишь ли, Алексей, людям нашего круга общения необходимо с первого взгляда понять характер тех, с кем мы встречаемся. Мы должны знать, доверять ли кому-то или держать их на расстоянии вытянутой руки. То, что человек делает, имеет большее значение, чем то, что он говорит. Я видел, как Пеккала отказался перепрыгнуть на лошади через забор из колючей проволоки, который соорудил какой-то садист-инструктор по строевой подготовке, и я наблюдал, как он вел себя, когда сержант его отчитывал. И вы знаете, он не выказал ни следа страха. Если бы я не был там свидетелем этого, тот сержант исключил бы Пеккалу из рядов за неподчинение. И это не имело бы значения для Пеккалы ".


"Но почему нет?" - спросил мальчик. "Если бы он не хотел быть в полку..."


"О, но он согласился, только не на таких условиях. Большинство из этих кадетов просто пожертвовали бы лошадью и сделали бы, как им сказали ".


"Но разве это не важно, - спросил Алексей, - быть послушным, несмотря ни на что?"


"Иногда, да, но не для того, что я имел в виду".


"Вы имеете в виду, что выбрали его, потому что думали, что он может не поступить так, как ему сказали?"


"Что мне было нужно, Алексей, так это человек, которому нельзя угрожать, которого нельзя избить или подкупить, чтобы он отказался от своего представления о том, что правильно, а что нет. И это никогда не случится с таким человеком, как Пеккала ".


"Но почему бы и нет?"


"Потому что это не пришло бы ему в голову. Таких людей, Алексей, меньше одного на миллион. Когда вы их найдете, вы узнаете их с первого взгляда ".


"Почему он решил заниматься той работой, которую он делает? Как вы думаете, ему нравится такая жизнь?"


"Вопрос не в том, нравится это или нет. Он создан для этого, как борзая создана для бега. Он делает то, ради чего был послан на эту землю, потому что знает, что это важно ".


Слушая "Царя", Пеккала вспомнил своего отца, выполняющего работу, которую никто другой не смог бы выполнить. В последние месяцы были времена, когда Пеккала чувствовал себя ошеломленным экстраординарными совпадениями, которые привели его к работе на Царя. Теперь, услышав эти слова, то, что когда-то казалось результатом невероятной случайности, показалось ему почти неизбежным.


"Тебе действительно нужен был кто-то вроде него?" - спросил Алексей.


"Печальная правда в том, что Охранка полна шпионов. Так же как и жандармерия. Два отделения шпионят друг за другом. Мы засылаем шпионов в ряды террористов. Мы даже создаем шпионские сети, которые, кажется, работают против нас, но на самом деле контролируются правительством. Обману нет конца. Когда люди достигают точки, когда они не ожидают, что ими будут править лидеры, которым они могут доверять, эта страна движется к гибели. Учитывая происходящее, Алексей, людям нужен был один человек, на которого, как они знали, они могли положиться ".


"Даже больше, чем ты, папа?"


"Я надеюсь, что нет", - ответил Царь, - "но ответ все равно "да"".


14


"С ТОБОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ?" ГОЛОС КИРОВА РИКОШЕТОМ ПРОКАТИЛСЯ По стволу ШАХТЫ.


Подняв глаза, Пеккала мельком увидел силуэты Антона и Кирова, похожие на вырезанные из бумаги фигуры, когда они склонились над дырой.


"Я в порядке", - пробормотал он, заикаясь.


"Это тот, о ком мы думали?" - спросил Антон.


"Да, но один из них исчез". До сих пор Пеккала рассматривал только три возможности - первая: что тел не будет; вторая: что тела будут там, но они не будут Романовыми; и третья: что Романовы действительно будут найдены мертвыми на дне шахты. Пеккала не учел вероятность того, что один из Романовых будет отсутствовать.


"Исчез?" - крикнул Киров. "Кто?"


"Алексей", - ответил Пеккала.


Фонарик уже почти погас, превратившись в медную дымку, которая едва проникала за пределы пузырьковой линзы. Тьма сгущалась вокруг него.


"Ты уверен?" По мере продвижения по шахте голос Антона усиливался, как будто через мегафон.


Пеккала оглянулся назад, туда, где входы в туннели были замурованы. "Да. Совершенно уверен." Даже если бы Алексей пережил падение, он не смог бы пробраться в туннели, и со своей гемофилией молодой человек, несомненно, умер бы от полученных травм.


Наверху шахты двое мужчин вели разговор шепотом. Их слова стали резкими, звук напоминал шипение змей.


"Мы воспитываем тебя", - крикнул Антон.


Мгновение спустя двигатель "Эмки", зарычав, ожил.


"Держись за веревку", - крикнул Антон. "Киров будет медленно отступать. Мы тебя вытащим".


Свет мерцал на стенах, словно призраки, появляющиеся из скалы.


Он схватился за веревку.


"Готов?" - спросил Антон.


"Да", - ответил Пеккала.


Двигатель взревел, и Пеккала почувствовал, как его медленно поднимает к поверхности. Поднимаясь, он взглянул вниз на тела, лежащие бок о бок. Рты широко раскрылись, словно в каком-то ужасном и безмолвном хоре.


Крепко держась за веревку, Пеккала поднимался по отвесным стенам шахтного ствола. Наконец, когда он был почти на вершине, Антон помахал Кирову, и машина остановилась. Антон наклонился. "Держись", - скомандовал он.


Пеккала колебался.


"Если бы я хотел убить тебя, " сказал Антон, " я бы сделал это раньше".


Пеккала освободил одну руку от веревки и сжал предплечье своего брата.


Антон вытащил его на поверхность.


Пока Киров сматывал веревку, Пеккала подошел к машине и прислонился к капоту, скрестив руки на груди, погруженный в свои мысли.


Антон предложил ему свою фляжку Самахонки.


Пеккала покачал головой. "Вы понимаете, что сейчас ведутся два расследования. Один, чтобы найти того, кто убил Романовых, и один, чтобы найти принца. Возможно, он все еще жив."


Антон пожал плечами и сделал глоток сам. "Все возможно", - пробормотал он.


"Я помогу вам найти тело Алексея, " продолжил Пеккала, " но если окажется, что он жив, вам придется найти кого-то другого, чтобы разыскать его".


"Что вы имеете в виду?"


"Я имею в виду, что я не отдам вам Алексея, чтобы вы могли убить его или бросить в тюрьму до конца его жизни".


"Я должен тебе кое-что сказать". Антон опустил фляжку обратно в карман. "Это может помочь тебе изменить свое мнение".


"Я в этом очень сомневаюсь".


"Послушай, " сказал Антон, - не забывай, что мы годами гонялись за слухами о том, что кто-то из Романовых, возможно, выжил. Мы прекрасно понимали, что слухи на самом деле могут быть правдой. Намерение товарища Сталина предложить амнистию любому из ближайших родственников царя, которого удастся найти живым ".


"Ты думаешь, я в это поверю?" - прохрипел Пеккала.


"Я уже говорил вам раньше, что в намерения Москвы никогда не входило убивать всех Романовых. Царь должен был предстать перед судом, и, да, он был бы признан виновным, и, да, он почти наверняка был бы казнен. Но никогда не было никаких упоминаний об уничтожении всей его семьи. Они должны были использоваться как инструменты для переговоров. Они были слишком ценным ресурсом, чтобы просто убить их".


"Но Москва уже объявила, что вся семья была убита!" - сказал Пеккала. "Зачем Сталину признавать, что он совершил ошибку?" Для него было бы разумнее убить принца, чем признать, что он солгал."


"Возможно, один из охранников сжалился над Алексеем. Возможно, его спасли от казни и спрятали до тех пор, пока его нельзя было переправить в безопасное место. Если бы это было так, не было бы никакой лжи. Москва могла бы сказать, что их просто дезинформировали. Для Сталина оставить Алексея в живых означает, что мы больше не боимся нашего прошлого. Романовы никогда больше не будут править этой страной. Другого царя никогда не будет. Алексей больше не представляет угрозы, и именно поэтому Алексей для нас дороже живым, чем мертвым ".


Киров закончил загружать буксировочный трос в машину. Он захлопнул багажник и подошел к братьям. Он ничего не сказал, но было ясно, что он слушал.


"Что ты думаешь?" Пеккала спросил его.


Поначалу Киров, казалось, удивился, что его спросили. Он на мгновение задумался, прежде чем ответить. "Живой или мертвый, Алексей теперь просто другой человек. Точно так же, как ты и я ".


"Царь хотел бы этого для своего сына, - сказал Пеккала, - так же сильно, как он хотел этого для себя".


"Ну?" Антон протянул руку и похлопал брата по руке. "Что ты скажешь?"


Несмотря на свое инстинктивное недоверие, Пеккала не мог отрицать, что предложение об амнистии было важным знаком. Только уверенное в себе правительство могло сделать такой жест бывшему врагу. Сталин был прав. Мир обратил бы на это внимание.


Пеккала почувствовал, что его захватила мысль о том, что Алексей, возможно, все еще жив. Он пытался подавить это желание, зная, как опасно хотеть чего-то слишком сильно. Это могло затуманить его рассудок. Сделай его уязвимым. Но в тот момент, когда запах мертвечины все еще был горьким в его легких, его колебания перевесил долг, который он чувствовал по отношению к принцу.


"Очень хорошо", - сказал он. "Я помогу тебе найти Алексея, так или иначе".


"Куда теперь, босс?" - спросил Киров.


"Лечебница Водовенко", - сказал ему Пеккала. "Очевидно, этот безумец не так безумен, как они думают".


Хотя теперь они были в пределах видимости Свердловска, его выкрашенной в золотой цвет церкви с луковичным куполом, возвышающейся над крышами вдалеке, они остановились на маршруте, который обходил главную дорогу в город и продолжал движение на юг к Водовенко. На окраине города они остановились на складе горючего, чтобы реквизировать еще бензина.


Склад был немногим больше огороженного участка, внутри которого стояла хижина, окруженная баррикадой из грязно-желтых бочек с топливом. Ворота были открыты, и когда "Эмка" подъехала, начальник станции вышел из хижины, вытирая руки тряпкой. На нем был синий комбинезон, разорванный на коленях и покрытый татуировками в виде жирных пятен.


"Добро пожаловать в Свердловский региональный центр транспорта", - объявил он без энтузиазма, шаркая к ним по лужам, переливающимся радугой от пролитого бензина. "Мы также являемся региональным центром контактов и коммуникации". Менеджер указал на видавший виды телефон, прибитый к стене внутри хижины. "Хотели бы вы знать, какое название они дали мне, чтобы я управлял этим местом?" На то, чтобы рассказать все, уходит около пяти минут ".


"Мы просто пришли за топливом". Антон вытащил из кармана пачку топливных талонов кирпично-красного цвета. Он быстро пролистал их, как кассир в банке, пересчитывающий деньги, затем передал несколько.


Даже не взглянув на них, менеджер бросил купоны в бочку со старыми деталями двигателя и промасленными тряпками. Затем он обратился к топливной бочке, к верхней части которой был прикреплен насос. Он включил ручной насос, чтобы повысить давление в топливном баке, поднял тяжелую форсунку и начал заполнять топливный бак "Эмки". "Куда вы, мужчины, направляетесь? Не так много людей проезжает здесь на машине. В наши дни все они ездят на поезде."


"В санаторий Водовенко", - ответил Киров.


Менеджер мрачно кивнул. "Каким маршрутом вы идете?"


"Дорога, которая идет на юг, ведет прямо к нему", - ответил Киров.


"Ах", - прошептал мужчина. "Понятная ошибка, учитывая, что ты не местный".


"Что вы имеете в виду под "ошибкой"?"


"Я думаю, вы обнаружите, что эта дорога ... э-э ... не там".


"О чем ты говоришь?" - спросил Антон. "Я видел это на карте".


"О, это существует", - заверил его менеджер. "Только, - он поколебался, - на юге нет земли".


"Нет земли? Ты что, совсем с ума сошел?"


"У вас есть с собой карта?" - спросил менеджер.


"Да".


"Тогда взгляните на это, и вы поймете, что я имею в виду", - сказал он.


Антон, рядом с которым стоял менеджер, расстелил свою карту на капоте автомобиля. Ему потребовалось мгновение, чтобы взглянуть на таблицу, прежде чем он сориентировался.


"Вот дорога", - сказал Антон, проводя по ней пальцем.


Теперь менеджер ткнул пальцем, смазанным дизельным маслом, в большое белое пространство к югу от города, через которое темно-синяя дорожная жилка превратилась в пунктирную линию.


"Я не замечал этого раньше", - сказал Антон. "Что это значит?"


По выражению лица менеджера было ясно, что он знал, но не собирался говорить. "Объезжай", - сказал он, указывая на другую дорогу, которая извивалась на юг, а затем делала петлю, в конечном итоге упираясь в Водовенко.


"Но на это уйдут дни!" - сказал Антон. "У нас нет времени".


"Как вам будет угодно", - ответил менеджер.


"О чем ты нам не рассказываешь?" - спросил Пеккала.


Менеджер поднял еще одну канистру с горючим и вложил ее в руки Пеккалы. "Возьми это с собой, на всякий случай", - было все, что он сказал.


15


Был УЖЕ ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР, КОГДА ОНИ ДОБРАЛИСЬ До ГРАНИЦЫ ЭТОЙ пустоты на карте. Они наткнулись на дорожное заграждение, сделанное из ствола дерева, установленного поперек дороги на высоте пояса, поддерживаемого с обеих сторон двумя Х-образными деревянными конструкциями. У дороги была построена небольшая хижина.


Охранник стоял посреди дороги, протягивая руку, чтобы они остановились. В другой руке он держал револьвер, прикрепленный к шнурку, который висел у него на шее. Его уши были плотно прижаты к черепу, придавая ему хищный вид. На воротнике у него были красные эмалированные прямоугольники офицера.


Другой мужчина дремал в темноте хижины, скрестив руки и свесив голову.


Пеккала заметил, что за блокпостом поля были зелеными и возделанными. Вдалеке соломенные крыши деревни, казалось, светились в лучах полуденного солнца.


Антон тоже это видел. "Согласно карте, - сказал он, - этой деревни не существует".


Киров остановил машину, но не выключил двигатель.


Офицер подошел к своему окну. "Вон", - рявкнул он. "Вы все трое". К этому времени из хижины вышел второй охранник. У него были широко расставленные, глубоко посаженные глаза и темная борода, которая ниспадала на его лицо. Он пристегнул пояс с оружием и присоединился к своему спутнику в машине.


Пока Антон, Пеккала и Киров стояли на обочине дороги, двое охранников обыскали автомобиль. Они открыли контейнеры с топливом и понюхали жидкость внутри. Они осмотрели банки с мясом из армейского пайка. Они перебирали мотки ощетинившейся пеньковой веревки. Ничего не найдя, первый охранник, наконец, обратился к трем мужчинам. "Вы заблудились", - сказал он.


"Нет", - ответил Киров. "Мы на пути к Водовенко".


"Я не спрашиваю вас, заблудились ли вы. Я говорю тебе."


"Почему на карте ничего нет?" - спросил Антон.


"Мне не разрешено отвечать на этот вопрос", - сказал офицер. "Тебе даже не разрешено спрашивать об этом".


"Но как нам действовать дальше?" Спросил Антон. "Это единственная дорога, ведущая на юг".


"Вам придется развернуться", - сказал офицер. "Возвращайся тем же путем, каким пришел. В конце концов, вы достигнете перекрестка. Оттуда вы можете отправиться на север. А потом, - он покрутил рукой в воздухе, - через несколько часов вы найдете другую дорогу, ведущую на восток."


"Часы?" крикнул Киров.


"Да, так что чем скорее вы начнете ..."


Антон порылся в кармане своей туники.


Делая это, второй охранник медленно наклонился и расстегнул клапан на кобуре своего пистолета.


Антон достал пачку приказов, напечатанных на тонкой, серовато-прозрачной восковой бумаге, последний из которых был подписан внизу чернилами, пропитавшими страницу. "Прочти это", - сказал он.


Офицер выхватил бумаги. Он взглянул на каждого из троих мужчин по очереди.


Двигатель "Эмки" терпеливо урчал, наполняя воздух запахом выхлопных газов.


Второй охранник перегнулся через плечо офицера, читая приказы, которые отдал им Антон. Он издал слабый сдавленный звук. "Изумрудный глаз", - сказал он.


Однажды поздним сентябрьским днем Пеккалу вызвали в Екатерининский дворец, который находился на территории Царскосельского поместья.


Пеккала прибыл поздно. В тот день в Петрограде он давал показания на процессе Гродека. Слушания длились дольше, чем ожидалось. К тому времени, когда трибунал освободил Пеккалу со свидетельского места, он уже опоздал.


Он предположил, что царь не стал бы ждать, а уже вернулся бы в свои покои на ночь. Не имея никакого способа подтвердить это и понятия не имея, чего хотел царь, Пеккала решил пробраться во дворец. За два года его работы следователем по особым поручениям царя его часто вызывали, не зная цели его визита до тех пор, пока он не прибывал. Царю не нравилось, когда его заставляли ждать. Он был человеком дисциплинированных привычек, его дни были строго расписаны между встречами, приемами пищи, физическими упражнениями и временем с семьей. С любым, кто нарушал это равновесие, обходились не по-доброму.


К удивлению Пеккалы, камердинер, встретивший его при входе в Екатерининский дворец, объяснил, что царь все-таки подождал. Следующий сюрприз пришел, когда камердинер сказал ему, что царь ожидает его в Янтарной комнате.


Янтарная комната была не похожа ни на одно другое место на земле. Пеккала слышал, что его описывали как Восьмое чудо света. Немногим людям, кроме ближайших родственников, разрешалось заходить внутрь. Это была небольшая комната, немногим более шести шагов в ширину и десяти в длину и высотой в двух высоких мужчин. По сравнению с другими комнатами Екатерининского дворца, из окон, расположенных вдоль одной из его стен, открывался не самый захватывающий вид. Что делало комнату замечательной, так это сами стены. От пола до потолка их покрывали панели, инкрустированные более чем полумиллионом кусочков янтаря. Деревянная мозаика на полу отражала этот головокружительный коллаж фрагментов, а в стеклянной витрине в углу хранились безделушки, сделанные из окаменевшего сока - портсигары, музыкальные шкатулки, щетки для волос, целый шахматный набор, фигуры которого были вырезаны из янтаря.


Когда свет лился через окна, стены светились, как будто они были в огне, излучая где-то глубоко внутри неяркое пламя. В такие моменты, как этот, янтарь казался окном в мир вечного заката.


Несмотря на то, что Пеккала так часто оказывался в окружении бесценных вещей царя, он не жаждал их. Он вырос в доме, где красота заключалась в простоте. Инструменты, мебель и столовые приборы были оценены за отсутствие в них легкомыслия. Для Пеккалы многое из того, чем владел царь, казалось просто непрактичным.


Отсутствие интереса Пеккалы к такому богатству смутило царя. Он привык к тому, что люди завидуют, и тот факт, что Пеккала не завидовал ему, беспокоил царя. Он пытался заинтересовать Пеккалу инкрустацией стола из слоновой кости и черного дерева или набором дуэльных пистолетов с булатными стволами, доходя даже до того, что предлагал их Пеккале в качестве подарков. Пеккала обычно отказывался, принимая лишь небольшие знаки внимания, и то только тогда, когда царь не принимал отказа. В конце концов, именно царь позавидовал Пеккале, а не наоборот, не из-за того, что было у молодого человека, а из-за того, в чем он не нуждался.


Но Янтарная комната стояла особняком от всех других сокровищ царя. Даже Пеккала не мог отрицать, какое очарование он накладывал на тех, кто его видел.


Проходя через Белую и малиновую столовые, Пеккала заметил высокого мужчину в военной форме, выходящего из Янтарной комнаты. Мужчина закрыл за собой дверь и пружинистой походкой прошествовал через Портретную галерею.


Когда мужчина приблизился, Пеккала узнал плотно сшитую форму и слегка кривоногую походку кавалерийского офицера. Лицо майора было худым и подчеркивалось жесткими навощенными усами.


Он прошел мимо Пеккалы, даже не поздоровавшись, но затем, казалось, передумал и остановился. "Пеккала?" - спросил он.


Пеккала повернулся и поднял брови, ожидая, когда мужчина назовет себя.


"Майор Колчак!" - сказал мужчина, его голос был громче, чем требовалось в ограниченном пространстве галереи. Он протянул руку. "Я рад, что у нас есть шанс встретиться".


"Майор", - сказал Пеккала и пожал ему руку. Он не хотел обидеть этого человека, признавшись, что никогда раньше о нем не слышал.


"Я полагаю, вас ждут". Колчак кивнул в сторону Янтарной комнаты.


Пеккала постучал в дверь и вошел в комнату.


Без солнечного света, проникающего через открытые окна, янтарные стены казались пятнистыми и тусклыми. В полумраке из-за полированных поверхностей стены казались влажными, как будто он наткнулся на пещеру, а не на комнату внутри Екатерининского дворца.


Царь сидел в кресле у окна. Рядом с креслом стоял маленький столик, на котором в подсвечнике горела свеча. Подсвечник был выполнен в форме собаки, воющей на луну, со свечой, зажатой в зубах. Две книги лежали аккуратной стопкой рядом со свечой.


Только в пределах досягаемости свечи янтарь, казалось, светился. Сам царь больше походил на привидение, парящее во тьме. На его коленях лежала стопка документов - обычное зрелище, поскольку он выступал в роли собственного секретаря. Это означало, что, несмотря на свою привередливость, царь часто был завален бумажной работой.


"Вы встречались с майором Колчаком?" - спросил царь.


"Вкратце", - ответил Пеккала.


"Колчак - человек большой изобретательности. Я дал ему необычное задание защитить мои личные финансовые резервы. На случай чрезвычайной ситуации мы с ним договорились спрятать их в таком месте, где, с Божьей помощью, их не найдут, пока они мне не понадобятся." Царь поднял стопку документов и позволил им со шлепком упасть на пол. "Итак", - сказал он. "Ты опоздал".


"Я прошу прощения, ваше превосходительство", - сказал Пеккала и собирался объяснить почему, когда царь прервал его.


"Как прошел суд?"


"Долго, ваше превосходительство".


Царь указал на две книги. "У меня есть кое-что для тебя".


Теперь, присмотревшись повнимательнее, Пеккала понял, что это вовсе не книги, а деревянные ящики.


"Иди и открой их", - сказал царь.


Пеккала поднял первую коробку, которая была меньше, чем та, что была внизу. Открыв его, он впервые увидел эмблему, которая должна была стать его торговой маркой в последующие годы.


"Я решил, - сказал царь, - что званию следователя по особым поручениям не хватает..." Он покрутил рукой в воздухе, словно когтем ракушки, проносящейся сквозь океанское течение. "Вам не хватает серьезности вашего положения. В моей полиции есть и другие следователи по особым поручениям, но никогда раньше не было должности, подобной вашей. Именно мой дед создал жандармерию, а мой отец учредил Охрану. И ты - мое творение. Ты уникален, Пеккала, как и этот значок, который ты отныне будешь носить. Я заметил, как и другие, это определенное серебристое качество в твоем взгляде. Я никогда не знал ничего подобного. Можно подумать, что вы страдали своего рода слепотой."


"Нет, ваше превосходительство. Мое зрение не ослаблено. Я знаю, о чем вы говорите." Пеккала протянул руку к своим глазам, как будто хотел коснуться света, который, казалось, исходил от них. "Но я не знаю, почему он там".


"Давайте назовем это судьбой", - сказал Царь. Он поднялся со стула и, взяв значок с бархатной подушечки, приколол его к ткани под правым лацканом пиджака Пеккалы. "Отныне ты будешь известен как Изумрудный глаз. Вы должны обладать абсолютной властью при выполнении своих обязанностей. От вас не могут быть утаены никакие секреты. Нет документов, которые вы не могли бы увидеть по запросу. Нет такой двери, в которую вы не могли бы войти без предупреждения. Вы можете заказать любой вид транспорта на месте, если сочтете это необходимым. Вы вольны приходить и уходить, куда вам заблагорассудится и когда вам угодно. Вы можете арестовать любого, кого вы подозреваете виновным в преступлении. Даже я."


"Ваше превосходительство..." - начал он.


Царь поднял руку, призывая его к молчанию. "Исключений быть не может. В противном случае все это бессмысленно. Я вверяю вам безопасность этой страны, а также свою жизнь и жизни моей семьи, что подводит нас ко второму блоку ".


Отставив в сторону теперь уже пустой контейнер, в котором лежал значок, Царь открыл коробку большего размера.


В футляре лежал револьвер "Уэбли" с латунной рукояткой.


"Это подарил мне мой двоюродный брат Георг V."


Пеккала видел фотографию, на которой они вдвоем висели на стене царского кабинета - король Англии и царь России, два самых могущественных человека в мире. Фотография была сделана в Англии, оба мужчины в официальной одежде для катания на лодках, после того, как царь приплыл туда на своей яхте "Стандарт". Двое мужчин выглядели почти одинаково. Выражения их лиц были одинаковыми, формы их голов, бороды, рты, носы и уши. Разница была только в их глазах; у короля они были более круглыми, чем у царя.


"Продолжай", - велел царь. "Достань это".


Пеккала осторожно вынул пистолет из коробки. Он был тяжелым, но великолепно сбалансированным. Латунные рукояти казались холодными под его ладонью.


"Императрица не потерпит, чтобы это было рядом", - сказал ему царь. "Она говорит, что это слишком по-мужски для такого человека, как я, что бы это ни значило".


Пеккала точно знал, что это значит, исходить от такой женщины, как императрица, и он подозревал, что царь тоже знал.


"Именно ей пришла в голову идея представить это вам. И знаешь, что я ей сказал? Я сказал, что для такого человека, как Пеккала, это может быть недостаточно соважным ". Царь рассмеялся, но его лицо внезапно стало серьезным. "Правда в том, Пеккала, что если бы мои враги подошли достаточно близко, чтобы потребовать, чтобы я использовал подобное оружие, было бы уже слишком поздно. Вот почему он должен принадлежать тебе ".


"Это очень хорошо, ваше превосходительство, но вы знаете, как я отношусь к подаркам".


"Кто сказал что-нибудь о даре? Это оружие и значок - инструменты твоего ремесла, Пеккала. Я выдаю их вам так же, как любому солдату в армии выдают то, что ему нужно для его работы. Я распоряжусь, чтобы завтра в ваши апартаменты доставили пять тысяч необходимых патронов. Это должно занять вас какое-то время ".


Пеккала кивнул один раз и уже собирался уходить, когда Царь снова заговорил с ним.


"Это дело с Гродеком сделает тебя знаменитым, Пеккала. Этого нельзя избежать. Было слишком много огласки с тех пор, как вы взяли его под стражу. Некоторые люди жаждут славы. Они сделают все, чтобы заполучить его. Они предадут кого угодно. Они будут унижать себя и тех, кто их окружает. Для них не имеет значения, ненавидят их или любят. Чего они хотят, так это быть известными. Это печальная зависимость, и такие люди барахтаются в ней всю свою жизнь, как свиньи в отбросах. Но если вы тот человек, за которого я вас принимаю, вам не понравится его вкус ".


"Да, ваше превосходительство".


Царь протянул руку и схватил Пеккалу за предплечья. "И именно поэтому я считаю тебя другом".


16


ОФИЦЕР ПРОЛИСТАЛ ПРИКАЗЫ. "СПЕЦИАЛЬНЫЕ ОПЕРАЦИИ", - пробормотал он.


"Вы видели, кто подписал эти бумаги?" - спросил второй охранник.


"Заткнись", - сказал офицер. Он сложил приказы и сунул их обратно Антону. "Ты можешь пройти".


Второй охранник убрал пистолет в кобуру.


"Никому не говори, что ты видишь за этой баррикадой", - сказал офицер. "Вы должны ехать прямо. Ты не можешь остановиться. Вы не можете ни с кем разговаривать. Важно, чтобы вы создавали видимость нормальности. Как только вы пройдете через деревню, вы придете к другому блокпосту. Вы никогда не должны говорить о том, что вы видели здесь. Ты понимаешь?"


"Что, черт возьми, там происходит?" - спросил Киров. Его лицо побледнело.


"Вы узнаете это достаточно скоро, - ответил офицер, " но у вас еще есть время передумать".


"У нас нет времени", - сказал Антон.


"Очень хорошо", - сказал охранник, кивая. Он повернулся к своему партнеру. "Принеси несколько яблок", - сказал он.


Второй мужчина исчез внутри хижины и появился снова, неся деревянную коробку, которую он поставил на капот автомобиля. Внутри, на мягкой черной ткани, лежало с полдюжины отличных яблок. Он вручил по одному каждому из мужчин.


Только когда Пеккала почувствовал яблоко в своей руке, он понял, что оно сделано из дерева, которое было тщательно покрашено.


"Что происходит?" - спросил Киров.


"Когда вы проезжаете через город, " сказал охранник, - вы должны держать эти яблоки в руках так, как будто собираетесь их съесть. Убедитесь, что их увидели. Яблоко - это знак для тех людей в городе, что вам разрешен проезд. Ты будешь застрелен, если не сделаешь в точности то, что я скажу ".


"Почему мы не можем просто поговорить с ними?" Киров попробовал еще раз.


"Вопросов больше нет", - сказал офицер. "Просто убедись, что они видят яблоки в твоих руках".


Двое охранников подняли тяжелую балку, перегораживающую дорогу.


Киров проехал на "Эмке" мимо баррикады.


Пеккала уставился на яблоко. Там был даже маленький зеленый листочек, нарисованный вручную под деревянной ножкой.


Они проезжали поля, ослепительно желтые от подсолнухов. Далеко в зеленых зарослях ячменя они могли различить белые платки женщин, стоящих на тележках и собирающих корзины, которые им передавали мужчины, лежащие на земле.


"Эти корзины пусты", - пробормотал Киров.


Когда они вошли в деревню, они обнаружили, что она полна людей. Место выглядело чистым и процветающим. Женщины носили младенцев на бедрах. Витрины магазинов были завалены буханками хлеба, фруктами и кусками мяса. Деревня совершенно не походила на грязные улицы и жалких жителей Орешека.


Когда они проезжали мимо, группа мужчин и женщин высыпала из зала заседаний. Они были иностранцами. Их одежда и прически были западноевропейскими и американскими. Некоторые несли кожаные сумки и фотоаппараты. У других были открыты блокноты, и они что-то записывали в них на ходу.


Возглавлял группу невысокий мужчина в круглых очках и темном костюме, который, судя по длине пиджака и широкому изгибу лацканов, был явно русского происхождения. Он улыбался и смеялся. Он сделал жест сначала в одну сторону, затем в другую, и головы иностранцев закачались взад-вперед, следуя за его вытянутыми руками, словно захваченные в транс движением часов гипнотизера.


"Журналисты", - прошептал Антон.


Мужчина в темном костюме отвернулся от стада, которое он возглавлял, и уставился на проезжавшую мимо машину. Как только он повернулся спиной к журналистам, улыбка сползла с его лица. Его сменил угрожающий взгляд.


Антон помахал рукой, сжимая в кулаке деревянное яблоко.


Поднеся к глазу маленькую камеру, один журналист сфотографировал автомобиль, когда тот проносился мимо.


Другие журналисты наклонились вперед, вытягивая шеи, как птицы, чтобы заглянуть внутрь автомобиля.


Мужчина в костюме развернулся лицом к журналистам. Когда он повернулся, улыбка вновь появилась на его лице, как солнце, выходящее из-за облака.


Пеккала уставился на людей, слоняющихся по улице. Они все казались такими счастливыми. Затем он поймал взгляд человека, который сидел в одиночестве на скамейке и курил трубку. И в его взгляде не было ничего, кроме страха.


Железнодорожная станция находилась на другом конце города. Единственный путь закончился подъездным путем и разворотом, чтобы паровоз мог вернуться тем же путем, каким он пришел. Поезд был подготовлен к обратному путешествию, где бы оно ни находилось. Черные шторы закрывали окна двух вагонов, чьи оливково-зеленые борта были выкрашены темно-синей краской. На борту каждого вагона были изображены серп и молот, окруженные большой красной звездой.


Четверо мужчин, которые сидели на краю платформы, свесив ноги к рельсам, внезапно вскочили на ноги, когда увидели приближающийся вагон, схватили метлы и деловито подметали платформу. Их подметание приостановилось, когда они уставились на пассажиров автомобиля. Мужчины казались смущенными. Они все еще смотрели на машину, когда она скрылась из виду по направлению ко второму блокпосту.


Дорога нырнула в ложбину, где они внезапно наткнулись на еще одну тяжелую деревянную балку, перекрывающую дорогу.


Киров нажал на тормоза, и машину занесло к остановке.


Их ждало еще больше охранников.


"Вы останавливались в городе?" - спросил главный.


"Нет", - ответил Киров.


"Ты с кем-нибудь говорил?"


"Нет".


Киров протянул свое деревянное яблоко. "Ты хочешь это вернуть?" он спросил.


Яблоки были собраны. Когда баррикаду сняли, Киров так сильно нажал на педаль, что колеса "Эмки" закрутились в грязи.


Выйдя из лощины, Пеккала оглянулся назад и теперь понял, почему было выбрано это место. С железнодорожных путей контрольно-пропускной пункт был невидим на случай, если кому-нибудь из иностранцев удастся заглянуть за черные шторы, скрывающие их обзор. Он задавался вопросом, какую историю состряпали власти, чтобы держать окна закрытыми. Он также задавался вопросом, верят ли журналисты с Запада в то, что им показывают.


Дальше земля вернулась к тому, какой она была раньше - с полями, оставшимися под паром, рядами мертвых фруктовых деревьев, цепляющихся за небо голыми ветвями-скелетами, и домами, чьи крыши покосились от заброшенности.


Внезапно Киров свернул с дороги.


Два брата столкнулись и выругались.


Как только машина остановилась, Киров вышел и пошел в поле, оставив свою дверь открытой. Он стоял там, глядя на пустынную местность.


Прежде чем Пеккала успел спросить, Антон начал объяснять. "После революции правительство приказало коллективизировать все фермы. Первоначальные землевладельцы были либо расстреляны, либо отправлены в Сибирь. Люди, которых оставили за главного, не знали, как управлять фермами, поэтому урожай не удался. Был голод. Пять миллионов человек умерли от голода."


Пеккала выдохнул сквозь зубы.


"Может быть, больше пяти", - продолжил Антон. "Точные цифры никогда не будут известны. Когда весть о голоде достигла внешнего мира, наше правительство просто отрицало это. Они построили несколько таких образцовых городов. Иностранных журналистов приглашают совершить поездку по стране. Они хорошо накормлены. Они получают подарки. Они видят эти образцовые деревни. Им говорят, что голод - это выдумка антисоветской пропаганды. Расположение этих деревень засекречено. Я не понимал, что это один из них, пока мы не дошли до него ".


"Как вы думаете, эти журналисты верили в то, что они видели?" - спросил Пеккала.


"Многие из них так и делают. Люди могут сочувствовать смерти одного человека, пяти человек, десяти человек, но для них миллион смертей - это всего лишь статистика. Пока есть сомнения, они будут выбирать то, во что легче всего поверить. Вот почему у вас и вашего царя не было ни единого шанса против нас в Революции. Вы слишком сильно хотели верить, что человеческая способность к насилию имеет ограничения. Царь пошел на смерть, веря, что, поскольку он любил свой народ, они полюбят его в ответ. И посмотри, к чему это тебя привело ".


Пеккала ничего не сказал. Он посмотрел вниз на свои руки и медленно сжал их в кулаки.


Когда Киров вернулся к машине, Пеккала и Антон оба были удивлены, увидев, что он улыбается.


"Рад видеть, что ты выглядишь таким вдохновенным", - усмехнулся Антон, когда Киров снова отправил их в путь.


"Почему бы мне не быть?" Киров весело ответил. "Неужели вы не понимаете гениальности того, что мы там увидели? В институте нас учили, что иногда необходимо представить правду в другом свете ".


"Ты хочешь солгать", - поправил Пеккала.


"Временная ложь", - объяснил Киров. "Однажды, когда придет время, рекорд будет установлен".


"Ты веришь в это?" Спросил Пеккала.


"Конечно!" - с энтузиазмом ответил комиссар. "Я просто никогда не думал, что мне действительно удастся увидеть это своими глазами".


Пеккала полез в карман и достал деревянное яблоко, которое ему дали на контрольно-пропускном пункте и которое он не смог вернуть. Он бросил его на колени Кирову. "Вот маленький сувенир из вашего визита в город временной лжи".


Антон протянул руку и стукнул кулаком по плечу своего брата. "Добро пожаловать в революцию", - сказал он.


Но Пеккала не думал о революции. Его мысли вернулись к более ранним временам, когда такие яблоки были настоящими.


Он застал царя колющим дрова возле оранжерей Царскосельского поместья, которые были известны как Оранжереи.


Когда он вышел на террасу Екатерининского дворца, не сумев обнаружить царя ни в одной из его комнат, он услышал вдалеке ритмичный звук топора, врубающегося в сухое дерево.


По тому, как обращались с топором - быстро, без колебаний и без тяжелого стука, словно кто-то использовал больше силы, чем было необходимо, чтобы расколоть поленья на растопку, - Пеккала понял, что это был Царь.


Царь любил физические упражнения, но не ради них самих. Он предпочитал заниматься тем, что считал полезным, например, разгребать снег, расчищать камыши по краям прудов. Но его любимым занятием было просто спрятаться за оранжереями и погрузиться в медитацию, размахивая топором.


Был холодный день в конце сентября. Выпал первый снег зимы, и земля затвердела от мороза. Через несколько дней снег, вероятно, снова растает. Дороги и тропинки превратились бы в грязь. Пеккала заметил, что эти первые снегопады были особенным временем для людей в Петрограде. Это наполнило их новой энергией, восполнив то, что было отнято у них душными летними месяцами.


Царь был раздет до пояса. Слева от него возвышалась груда аккуратно сложенных бревен, каждое длиной примерно в половину мужской ноги. Справа от него лежала куча поленьев, расчлененных на четвертинки для растопки. В середине Царь использовал пень в качестве разделочной площадки. Пеккала восхищался точностью работы царя, тем, как он укладывал каждое бревно для рубки, легким подъемом топора, его ясеневой рукоятью, скользящей в его руке, пока она не достигла высоты своего изгиба. Затем последовал резкий взмах вниз, почти слишком быстрый, чтобы его можно было разглядеть, и бревно раскололось на части, как дольки апельсина.


Пеккала ждал на краю поляны, пока Царь не остановился, чтобы вытереть пот с лица. Затем он выступил вперед и прочистил горло.


Удивленный царь обернулся. Сначала он выглядел раздраженным из-за того, что его потревожили, но выражение его лица смягчилось, когда он понял, кто это был. "О, это ты, Пеккала". Он уронил топор на пень. Его лезвие вонзилось в дерево, и когда он отпустил топор, тот остался на месте, выступив под углом из разделочной платформы. "Что привело тебя сюда сегодня?"


"Я пришел просить об одолжении, ваше превосходительство".


"Услуга?" Царь хлопнул в ладоши, как будто хотел смахнуть красноту с ладоней. "Что ж, самое время тебе попросить меня о чем-нибудь. Я уже начал думать, что я тебе совсем не нужен."


"Вам не нужен, ваше превосходительство?" Он никогда не думал об этом в таком ключе.


Царь улыбнулся замешательству Пеккалы. "Чего бы ты хотел, мой друг?"


"Лодка".


Царь поднял брови. "Что ж, я думаю, мы сможем с этим справиться. Что это за лодка? Моя яхта "Стандарт"? Или что-то большее? Вам нужно какое-нибудь военное судно?"


"Мне нужна гребная лодка, ваше превосходительство".


"Гребная лодка".


"Да".


"Просто обычная гребная лодка?" Царь не смог скрыть своего разочарования.


"И немного весел, ваше превосходительство".


"Дай угадаю", - сказал Царь. "Тебе бы хотелось два таких".


Пеккала кивнул.


"Это все, что ты хочешь от меня?"


"Нет, ваше превосходительство. Мне также нужно озеро, чтобы поместить его в."


"Ах, " прорычал Царь, " вот это уже больше похоже на правду, Пеккала".


Два дня спустя, сразу после захода солнца, Пеккала вышел на лодке в озеро, известное как Большой пруд, на южной окраине Царскосельского поместья. Илья сидела на корме лодки с повязкой на глазах.


Вечер был прохладный, но не холодный. Через месяц все это озеро было бы заморожено.


"Сколько еще мне это носить?" Прежде чем он смог ответить, она задала другой вопрос. "Куда мы направляемся?"


Он открыл рот, чтобы ответить.


"В этой лодке есть кто-нибудь еще?" - спросила она. "Почему ты не даешь мне ответа?"


"Я сделаю, если ты мне позволишь", - сказал он. "Ответы "не длинные", "не рассказывающие" и "нет"".


Илья вздохнула и сложила руки на коленях. "Что, если один из моих студентов увидит меня? Они подумают, что меня похищают".


"Я люблю тебя", - сказал Пеккала. Он хотел приберечь это на потом, но это вырвалось само собой.


"Что?" - спросила она, ее голос внезапно стал мягким.


"Ты слышал меня".


Она молчала.


Он задавался вопросом, не совершил ли он ошибку.


"Что ж, самое время", - тихо сказала она.


"Ты второй человек, который говорит мне это за последнее время".


"Я тоже тебя люблю", - сказала она ему.


Нос гребной лодки ткнулся в берег острова под названием Холл, который находился посреди Большого пруда. На острове был построен большой павильон, занимающий большую часть его пространства, так что сам павильон, казалось, плавал на воде.


Пеккала втянул весла, капли падали с узлов на голове турка, которые были завязаны прямо перед рукоятками весел. Затем он помог Илье выбраться из лодки. Она все еще носила повязку на глазах, но теперь она больше не жаловалась. Держа ее за руку, он повел ее в павильон, под которым стоял единственный стол с двумя стульями. Лампа на столе отбрасывала круг света по всему помещению, а спинки стульев отбрасывали тени, похожие на петли переплетенных виноградных лоз.


Как только она села, он поднял серебряные колпачки, которые были размещены над их тарелками. Он сам приготовил блюдо - курицу по-киевски, начиненную в центре кусочком сливочного масла и петрушкой, грибы, подмешанные в соус из сливок и бренди, фасоль не толще швейной иглы и картофель, запеченный с розмарином. Царица пожертвовала бутылку Grande Dame Veuve Clicquot. Рядом с фонарем стояла миска с превосходными яблоками, которые они ели с сыром на десерт.


Тарелки были установлены в серебряные кольца, приподнимающие их чуть выше уровня стола, а еда сохранялась теплой благодаря свечам, расположенным под ними.


Теперь Пеккала убрал свечи и серебряные кольца, так что тарелки оказались на столе.


Он вдохнул, его глаза сканировали обстановку заведения, чтобы убедиться, что все было в идеальном порядке. Последние два дня он был так занят деталями этого ужина, что у него не было времени нервничать. Но сейчас он очень нервничал. "Теперь ты можешь снять повязку с глаз", - сказал он.


Она посмотрела на еду, затем на него, а затем на павильон, вокруг которого была темнота, похожая на бархатные занавески.


Пеккала с тревогой наблюдал за ней.


"Тебе не нужно было идти на все эти неприятности", - сказала она ему.


"Ну, я знаю, но-


"Ты заполучил меня при первом скрипе весел".


17


ТЕПЕРЬ КИРОВ ДЕРЖАЛ ДЕРЕВЯННОЕ ЯБЛОКО За РУЛЕМ, ДРУГОЙ рукой сжимая руль. "Разве это не прекрасно!" - воскликнул он. "Разве мы не живем в замечательное время!"


Санаторий Водовенко стоял сам по себе на вершине продуваемого всеми ветрами холма. Только одна дорога вела к возвышающемуся каменному сооружению и обратно. Весь холм был лишен растительности, а вся земля вокруг него была вспахана.


"Зачем они это сделали?" - спросил Киров. "Они сажают урожай?"


Ответил Антон. "Они делают это для того, чтобы следы любого, кто сбежит, можно было отследить по земле".


Они прибыли к контрольно-пропускному пункту у подножия холма.


Вооруженные охранники проверили их документы, подняли желто-черный столб заграждения и позволили им пройти.


Две стальные двери на входе в Водовенко распахнулись. Эмка вкатилась во двор.


Стены санатория, казалось, нависали над ними. Перед каждым окном, закрепленные на болтах на расстоянии вытянутой руки от стены, большие металлические пластины закрывали любой обзор.


Киров заглушил двигатель.


Они не ожидали тишины, но это была не тишина пустого места. Вместо этого казалось, что все, что находилось внутри этого массивного здания, затаило дыхание.


На стойке регистрации служащий пересмотрел их документы. Он был широколицым мужчиной со спутанными рыжими волосами и веснушками цвета ржавчины, расположенными на его щеках. Его нос был сломан и сросся криво. Служащий достал папку и подвинул ее через прилавок.


Пеккала увидел фотографию человека, похожего на призрака, прикрепленную в верхнем левом углу, и имя, написанное сверху - Катамидзе.


Дежурный снял телефонную трубку и приказал доставить пациента в охраняемую палату.


Пеккала задумался, что он имел в виду под безопасностью в месте, которое уже было тюрьмой.


"Вам нужно будет сдать свое оружие", - сказал им сопровождающий.


Два пистолета "Токарев" и "Уэбли" со звоном упали на столешницу.


Служащий за стойкой посмотрел на "Уэбли". Он взглянул на Пеккалу, но ничего не сказал. Пистолеты были помещены в металлический шкаф. Затем служитель обошел вокруг к металлическим дверям, отодвинул засов и кивнул им, чтобы они проходили.


Пеккала повернулся к Антону и Кирову. "Жди здесь", - сказал он.


Антон, казалось, испытал облегчение.


"Я не против зайти", - сказал Киров. "Я бы на самом деле ..."


"Нет", - сказал Пеккала.


Антон похлопал Кирова по плечу. "Давай, парень помоложе. Давай выйдем на улицу, и ты сможешь выкурить свою модную маленькую трубку ".


Киров сердито посмотрел на него, но сделал, как ему было сказано.


Когда Пеккала встал по другую сторону бронированной двери, служитель последовал за ним и намертво запер ее ключом, который он носил на поясе.


С первым шагом в коридоры Водовенко Пеккала начал потеть. Все началось с полов, которые были покрыты толстым серым войлоком. Они впитывали шум своих шагов и, казалось, высасывали из своих тел даже терпеливое биение своих сердец. Его чувства наполнили запахи дегтярного мыла, пищи, сваренной в кашицу, экскрементов. Слияние всего этого воедино привело к характерному запаху пота людей, живущих в страхе.


Вдоль коридоров тянулись двери. Синяя краска цвета утиного яйца слоями прилипла к металлу. Все они были закрыты, и в каждом имелась смотровая щель, прикрытая предметным стеклом. Под смотровой щелью, похожей на неулыбчивый рот, в каждой двери также была щель для подачи еды.


Пеккала остановился. Его ноги отказывались двигаться. Пот стекал с его подбородка. Его дыхание было горячим, как зола, в горле.


"С вами все в порядке?" - спросил дежурный.


"Я думаю, да", - ответил Пеккала.


"Вы бывали здесь раньше", - сказал служащий. "Здесь или в каком-нибудь подобном месте. Я знаю, какой взгляд у вас, людей, бывает, когда вы возвращаетесь ".


Служащий провел его в комнату на два этажа ниже. В нем был низкий потолок, едва на расстоянии ладони от макушки Пеккалы. Точно в центре комнаты стоял металлический стул. Он был прикреплен к бетонному полу с помощью Г-образных кронштейнов, через которые в пол были вбиты болты.


Единственным источником света в комнате был потолок прямо над креслом, где в металлическом каркасе висела голая лампочка.


В кресле сидел человек, прикованный за каждое запястье к передним ножкам. Он был высоким мужчиной, и то, как он был прикован, заставляло его сутулиться, что напомнило Пеккале спринтера, присевшего перед началом забега.


Грязные, седеющие волосы торчали по бокам его головы, оставляя широкую полосу лысины между ними. У него были большие уши, как и мягкий круглый подбородок, покрытый двухдневной щетиной. Глаза мужчины, обрамленные неглубокими бровями, были дымчато-голубыми, как у новорожденного младенца.


Катамидзе был одет в ту же бежевую хлопчатобумажную пижаму, в которой Пеккала был в начале своего путешествия в ГУЛАГ. Он вспомнил унизительную тонкость ткани, то, как она прилипала к задней части его ног, когда он потел, и извращенное отсутствие завязок, так что заключенному приходилось все время придерживать штаны.


"Катамидзе, " сказал дежурный, - у меня есть кое-кто, кто хочет тебя видеть".


"Это не моя обычная камера", - ответил мужчина.


"Итак, Катамидзе", - промурлыкал служащий. "Ты видишь человека, которого я привел познакомиться с тобой?"


"Я вижу его". Его взгляд остановился на Пеккале. "Так ты и есть Изумрудный глаз?"


"Да", - сказал Пеккала.


"Докажи это", - сказал Катамидзе.


Пеккала поднял лацкан пиджака. В ярком свете лампы в металлической клетке сверкнул изумруд.


"Они сказали мне, что ты мертв".


"Небольшое преувеличение", - ответил Пеккала.


"Я сказал, что буду говорить только с вами". Катамидзе посмотрел на служащего. "Наедине".


"Очень хорошо", - сказал Пеккала.


"Я не уполномочен оставлять вас наедине с пациентом", - запротестовал санитар.


"Я не буду говорить ни с кем, кроме инспектора", - сказал Катамидзе. После того, как он закончил говорить, его рот продолжал двигаться, но без звука.


Пеккала наблюдал за словами, которые складывались на губах заключенного, и понял, что Катамидзе повторяет последние несколько слов каждого предложения, как эхо самого себя в его голове. Он также заметил, что правая лодыжка и левое запястье заключенного сильно распухли там, где он был прикован цепью к стене своей камеры.


"Это противоречит правилам", - настаивал служащий.


"Иди", - ответил Пеккала.


Дежурный выглядел так, словно собирался плюнуть на пол. "Прекрасно, но этот человек классифицируется как опасный. Держись от него подальше. Я не буду нести ответственность за то, что он сделает с тобой, если ты подойдешь слишком близко."


Когда двое мужчин, наконец, остались одни, Пеккала сел на пол спиной к стене. Он не хотел, чтобы Катамидзе чувствовал себя так, как будто его допрашивают.


"Какое сейчас время года?" - спросил Катамидзе.


"Почти осень. Листья начинают поворачиваться."


На лице Катамидзе промелькнула улыбка. "Я помню запах листьев на земле после первых заморозков. Знаешь, я начал верить им, когда они сказали мне, что ты мертв."


"Я был, так сказать".


"Тогда вы должны поблагодарить меня, инспектор Пеккала, за то, что я вернул вас из мира мертвых! И теперь у тебя есть ради чего жить ".


"Да, - сказал Пеккала, - я знаю".


Илья и Пеккала стояли на переполненной железнодорожной платформе Николаевского вокзала в Петрограде.


Это была последняя неделя февраля 1917 года.


Целые армейские полки - Волынский, Семеновский, Преображенский - взбунтовались. Многие офицеры уже были расстреляны. Грохот пулеметных очередей донесся со стороны Ликжейского проспекта. Наряду с армией бастующие заводские рабочие и матросы с острова-крепости Кронштадт начали систематически грабить магазины. Они ворвались в офисы петроградской полиции и уничтожили реестр преступников.


Царя, наконец, убедили послать отряд казаков для борьбы с революционерами, но решение пришло слишком поздно. Видя, что революция набирает обороты, казаки сами восстали против правительства.


Это был момент, когда Пеккала понял, что должен вывезти Илью из страны, по крайней мере, до тех пор, пока все не успокоится.


Теперь поезд был готов к отправлению, направляясь на восток, в сторону Варшавы. Оттуда он должен был отправиться в Берлин и далее в Париж, который был конечным пунктом назначения Ильи.


"Вот", - сказал Пеккала и сунул руку под рубашку. Он снял кожаный шнурок с шеи. На шнурке было продето золотое кольцо с печаткой. "Присмотри за этим для меня".


"Но это должно было быть твое обручальное кольцо".


"Так и будет, - ответил он, - и когда я увижу тебя снова, я надену это кольцо и больше никогда его не сниму".


Толпа то убывала, то текла, как будто ветер трепал их, как колосья зерна в поле.


Многие из тех, кто бежал, приехали с огромными чемоданами, наборами подходящего багажа и даже птицами в клетках. Тащили этот багаж измученные носильщики в шляпах-таблетках и темно-синей униформе с единственной красной полосой, похожей на струйку крови, сбегающую по бокам брюк. Там было слишком много людей. Никто не мог сдвинуться с места без толчков. Один за другим пассажиры бросали свой багаж и устремлялись к поезду, поднимая билеты над головами. Их крики заглушали задыхающийся рев паровоза, готовящегося к отъезду . Высоко наверху, под застекленной крышей, на грязном стекле выступили капельки конденсата. Он черным дождем обрушился на пассажиров.


Кондуктор высунулся из дверного проема, зажав в зубах свисток. Он трижды пронзительно протрубил.


"Это двухминутное предупреждение", - сказал Пеккала. "Поезд не будет ждать. Ты должен уйти, Илья ".


В толпе началась паника.


"Я могла бы дождаться следующего поезда", - умоляла она. В руках она сжимала единственную сумку, сделанную из ковровой ткани с ярким рисунком, в которой лежали несколько книг, несколько фотографий и смена одежды.


"Следующего поезда может и не быть. Пожалуйста. Ты должен уйти сейчас ".


"Но как ты меня найдешь?"


Он слабо улыбнулся, протянул руку и запустил пальцы в ее волосы. "Не волнуйся", - сказал он. "Это то, в чем я хорош".


"Как я узнаю, где ты?"


"Где бы ни был царь, там буду и я".


"Я должен остаться с тобой".


"Нет. Абсолютно нет. Сейчас это слишком опасно. Когда все уляжется, я приду за тобой и верну тебя обратно ".


"Но что, если они не успокоятся?"


"Тогда я покину это место. Я найду тебя. Оставайся в Париже, если сможешь, но где бы ты ни был, я найду тебя. Тогда мы начнем новую жизнь. Так или иначе, я обещаю, что скоро мы будем вместе ".


Рев тех, кто не мог попасть на борт, перерос в постоянный визг.


Слишком высокая груда багажа внезапно накренилась и упала. Пассажиры в меховых куртках растянулись на земле. Толпа сомкнулась вокруг них.


"Сейчас!" - сказал Пеккала. "Пока не стало слишком поздно".


"Хорошо", - наконец сказал Илья. "Не позволяй ничему случиться с тобой".


"Не беспокойся обо мне", - сказал он ей. "Просто садись в поезд".


Она ушла в море людей.


Пеккала остался там, где был. Он наблюдал, как она возвышается над остальными. Когда она была почти у экипажа, она обернулась и помахала ему рукой.


Он помахал в ответ. А затем он потерял ее из виду, когда мимо него хлынул поток людей, преследующих слух о том, что на Финляндском вокзале на другой стороне реки остановился другой поезд.


Не успел он опомниться, как его вынесло на улицу.


Пеккала обежал станцию сбоку и с улицы, примыкающей к Невскому проспекту, наблюдал за отъезжающим поездом. Окна были открыты. Пассажиры высовывались, махая тем, кого они оставили на платформе. Мимо прогрохотали экипажи. Затем внезапно рельсы опустели, и был слышен только ритмичный стук колес, затихающий вдали.


Это был последний поезд.


На следующий день красные подожгли станцию.


18


"ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ МНЕ СКАЗАТЬ, КАТАМИДЗЕ?"


"Я знаю, где они", - ответил он. "Тела Романовых".


"Да". Пеккала кивнул. "Мы нашли их". На данный момент он ничего не сказал об Алексее.


"И ты нашел мой фотоаппарат?"


"Камера? Нет. В шахте не было камеры."


"Только не в шахте! В подвале Ипатьевского дома!"


Лицо Пеккалы внезапно оцепенело. "Вы были в доме Ипатьева?"


Катамидзе кивнул. "О, да. Я фотограф", - сказал он, как будто это все объясняло. "Я единственный в городе".


"Но как ты оказался в подвале?" По словам Антона, именно там были найдены тела охранников. Пеккала старался говорить спокойно, хотя его сердце бешено колотилось.


"Для портрета!" - сказал Катамидзе. "Они позвонили мне. У меня есть телефон. Не у многих людей в городе есть что-то подобное."


"Кто тебе звонил?"


"Офицер внутренней безопасности, ЧК. Они были теми, кто охранял царя и семью. Офицер сказал, что они хотят, чтобы я сделал официальный портрет, чтобы доказать остальной части страны, что с Романовыми хорошо обращались. Он сказал, что это будет опубликовано ".


"Он назвал свое имя?"


"Нет. Я не спрашивал. Он только что сказал, что он из ЧЕКА ".


"Вы знали, что царь остановился в доме Ипатьева?"


"Конечно! Никто их не видел, но все знали, что они были там. Ты не можешь хранить такой секрет. Охранники возвели временный забор вокруг дома и покрасили окна, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. После этого они снесли забор, но когда там были Романовы, если вы хотя бы остановитесь и посмотрите на это место, солдаты наставят на вас оружие. Только хунвейбины приходили и уходили. И мне позвонили! Портрет царя. Представьте это. В одну минуту я фотографирую призовых коров и фермеров, которые должны платить мне яблоками, потому что у них нет денег на фотографию, и затем в следующую минуту я фотографирую Романовых. Это сделало бы мою карьеру. Я планировал удвоить свои гонорары. Офицер сказал, чтобы я сразу же подошел, но было уже темно. Я спросил, не может ли это подождать до утра. Он сказал, что только что получил приказ из Москвы. Вы знаете, каковы эти люди. Вы не можете заставить их что-либо делать, но, когда они чего-то хотят, все это должно произойти вчера. Он сказал мне, что в подвале есть комната, которая была очищена, и что это было бы хорошим местом для съемки семейного портрета. К счастью, я знал, что в доме Ипатьевых есть электричество, так что я смогу использовать освещение в своей студии. У меня едва хватило времени собрать вещи. В нем задействованы самые разные вещи. Треножник. Фильм. Я только что получил новую камеру. Заказал его из Москвы. Он был у меня всего месяц. Я хотел бы получить его обратно ".


"Что произошло, когда вы прибыли в дом Ипатьева?"


Катамидзе надул щеки и шумно выдохнул. "Ну, меня чуть не переехали по дороге туда. Один из их грузовиков промчался мимо меня. Их было двое, вы знаете. Я нес все свое фотографическое оборудование. У меня едва хватило времени убраться с дороги. Это чудо, что ничего не сломалось ".


"Где был другой грузовик?"


"Это было во дворе за домом. Я не мог этого видеть, потому что во дворе высокие стены, но я мог слышать работающий двигатель. Я почувствовал запах дыма от его выхлопа. Когда я постучал в дверь, двое охранников из ЧК вышли, чтобы открыть ее. Оба были вооружены. Они выглядели очень нервными. Они сказали мне уйти, но когда я объяснил о фотографии и о том, что приказ сделать это поступил от одного из их собственных офицеров, они впустили меня внутрь ".


"Что ты увидел, когда вошел?"


Катамидзе пожал плечами. "Я бывал там раньше. Я писал портреты для семьи Ипатьевых. Все выглядело примерно так же, за исключением того, что на первом этаже было меньше мебели. Я так и не поднялся наверх. Именно там остановились Романовы. Справа от входной двери есть лестница, а слева - большая комната."


"Вы видели Романовых?"


"Не сразу", - сказал Катамидзе, и в последовавшей тишине его губы продолжали формировать слова. Сначала. Сначала. Сначала. "Я слышал их наверху. Приглушенные голоса. Там тоже была музыка. Это звучало на граммофоне. Моцарт. Соната номер 331. Я играл эту мелодию, когда учился игре на фортепиано ".


Моцарт был одним из любимых композиторов царицы. Пеккала вспомнил, как она наклоняла голову, слушая. Она соединяла большой и указательный пальцы правой руки в виде буквы "О", рисуя чаек в воздухе, как будто сама дирижировала музыкой.


"Я отнес свое оборудование в подвал", - продолжил Катамидзе. "Затем я принес несколько стульев из столовой. Я устанавливаю свой светильник и треногу. Я как раз проверял пленку в фотоаппарате, когда услышал шум позади себя и у подножия лестницы появилась женщина. Это была принцесса Мария. Я сразу узнал ее по фотографиям, которые видел. Я не знал, что делать, поэтому опустился на колени! Затем она рассмеялась надо мной и сказала, что я должен встать на ноги. Она сказала, что ей рассказали о портрете, и она хотела знать, все ли готово. Я сказал ей, что это так. Я сказал, что они должны прийти немедленно. Затем она поднялась обратно по лестнице."


"Что ты сделал потом?"


"Что я сделал? Я проверил камеру примерно двадцать раз, чтобы убедиться, что она работает, а затем услышал, как они спускаются по лестнице. Мягкие, как мыши. Они гуськом вошли в комнату, и я поклонился каждому, и они кивнули мне головами. Я думал, что мое сердце остановится!


"Я усадил царя и царицу на два средних стула, затем двух младших, Анастасию и Алексея, по обе стороны. За ними стояли три старшие дочери."


"Какими они тебе показались?" - спросил Пеккала. "Они выглядели нервными?"


"Не нервничай. Нет. Я бы так не сказал."


"Они говорили с тобой?"


Катамидзе покачал головой. "Только для того, чтобы спросить, хочу ли я, чтобы они двигались, или то, как они стояли, было приемлемо. Я едва мог ответить на них, я так нервничал ".


"Продолжай", - сказал Пеккала. "Что произошло потом?"


"Я только что сделал первый снимок. Я планировал несколько. Затем я услышал, как кто-то стучит в парадную дверь дома, ту самую, через которую я входил. Охранники открыли дверь. Был какой-то разговор. Я не мог слышать, о чем они говорили. Затем раздались крики. Это первый раз, когда я увидел, что царь нервничает. И следующее, что я услышал, был выстрел! Однажды! Дважды! Я сбился со счета. Наверху шла обычная битва. Одна из принцесс закричала. Я не знаю, какой именно. Я слышал, как царевич Алексей спрашивал своего отца, собираются ли их спасать. Царь велел им всем вести себя тихо. Он встал со стула, прошел мимо меня к двери и закрыл ее. Я застыл на месте. Он повернулся ко мне и спросил, знаю ли я, что происходит. Я даже не мог говорить. Он, должно быть, знал, что я понятия не имел. Царь сказал мне: "Не показывай им, что ты боишься"."


"А потом?"


"Шаги. Спускаюсь по лестнице. Кто-то остановился за закрытой дверью. Затем дверь распахнулась. В комнату вошел еще один охранник из ЧК."


"Другой?"


"Да. Я не видел этого человека раньше. Сначала я подумал, что он пришел сказать нам, что мы в безопасности ".


"Только один человек? Можете ли вы описать его?"


Катамидзе скривил лицо, пытаясь вспомнить. "Он не был ни высоким, ни низким. У него была худая грудь. Узкие плечи."


"Что насчет его лица?"


"У него была одна из тех фуражек, которые носят офицеры, такая, когда поля спускаются на глаза. Я не мог его хорошо разглядеть. В каждой руке он держал по револьверу".


Пеккала кивнул. "А потом?"


"Царь сказал человеку отпустить меня", - продолжил Катамидзе. "Сначала я не думал, что он это сделает, но потом этот человек просто сказал мне убираться. Когда я, спотыкаясь, выходил из комнаты, я услышал, как мужчина разговаривал с царем."


"О чем они говорили?"


"Я не мог слышать. Их голоса звучали приглушенно."


"Вы слышали, как царь назвал его по имени?"


Катамидзе уставился на лампочку в потолке, стиснув зубы от напряжения воспоминаний. "Царь выкрикнул слово, когда мужчина впервые вошел в комнату. Это могло бы быть название. Я помнил это какое-то время, но потом это вылетело у меня из головы ".


"Попробуй, Катамидзе. Постарайся вспомнить это сейчас ".


Заключенный рассмеялся. "После столь долгих попыток забыть..." Он покачал головой. "Нет. Я не помню. Следующее, что я помню, это то, что Царь и охранник начали спорить. Затем прогремели выстрелы. Раздались крики. Комната наполнилась дымом."


"Почему ты не сбежал?" - спросил Пеккала.


"Я был так ошеломлен, что не мог заставить свои ноги подняться по лестнице. Я просто стоял там и наблюдал. Я не мог поверить в то, что происходило ".


"Что ты сделал потом?"


"Стрельба внезапно прекратилась. Дверь была полуоткрыта. Я мог видеть, как охранник перезаряжает оружие. Тела корчились на полу. Я услышал стоны. Сквозь дым протянулась женская рука. Я мог видеть Алексея. Он все еще сидел в своем кресле. Он держал руки прижатыми к груди. Он просто смотрел прямо перед собой. Когда пистолеты были снова заряжены, охранник переходил от одного человека к другому." Он замолчал, его челюсть сжалась, не в силах подобрать слова.


"Вы видели, как он стрелял в Алексея?"


"Я видел, как он стрелял в царицу", - прошептал Катамидзе.


Пеккала вздрогнул, как будто звук этого взрыва только что разорвал воздух. "Но что насчет Алексея? Что с ним случилось?"


"Я не знаю. Я не понимаю, как кто-то мог выжить. Наконец, я пришел в себя и сбежал. Вверх по лестнице. За парадной дверью. Когда я выходил из дома, я чуть не упал на двух охранников, которые впустили меня. Они оба были застрелены и лежали на полу. Было много крови. Я предполагал, что они мертвы. Я не остановился, чтобы проверить. Я этого не понимаю. Если предполагалось, что ЧК охраняет Романовых, зачем одному из них убивать царя и даже некоторых из его собственных людей?"


"Что произошло дальше, Катамидзе?"


"Я выбежал в темноту", - ответил мужчина, - "и я просто продолжал бежать. Сначала я пошел домой, но потом понял, что это только вопрос времени, когда кто-нибудь придет за мной, будь то стрелок или люди, которые думали, что я совершил убийства. Итак, я ушел. Я сбежал. В лесу за городом у меня есть маленькая хижина, такие называют Землянками."


Пеккала подумал о своей собственной хижине, расположенной глубоко в лесу Красноголяна, от которой теперь остался лишь силуэт из ясеня и ржавых гвоздей.


"Я знал, что там я буду в безопасности, - продолжил Катамидзе, - по крайней мере, на какое-то время. Я был в пути около часа, когда проходил мимо старой шахты на окраине города. Это плохое место. На древнем языке он называется Тунуг кориак. Это означает "место, где птицы перестали петь". Местные жители держатся от него подальше. Люди, которые работали в той шахте, должны были быть привезены откуда-то еще. Они все заболели. Большинство из них погибло."


"Что там было добыто?"


"Радий. Материал, который они используют в часах и компасах. Оно светится в темноте. Пыль ядовита".


"Что ты видел на шахте?"


"Один из грузовиков ЧК. Тот же человек, который убил Романовых. Он выгрузил тела рядом со стволом шахты. Он уничтожал их одного за другим ".


"Вы уверены, что это был он?"


Катамидзе кивнул. "Фары грузовика были включены. Когда он проходил перед лучом, я знал, что это был он ".


"Но вы уверены, что он бросил туда все тела?"


"К тому времени, когда я приехал, грузовик уже был там. Я не знаю, сколько тел он сбросил ".


"Он тебя видел?"


"Нет. Было темно. Я прятался за старыми зданиями, где жили рабочие шахты. Я подождал, пока он заберется обратно в грузовик и уедет. Затем я начал убегать. Когда я добрался до своей каюты, я оставался там некоторое время. Но я не чувствовал себя в безопасности. Я снова двинулся. И снова. Где-то по пути я прочитал в газете, что Романовы были казнены по приказу из Москвы. Все красиво и официально. Но это не то, на что это было похоже для меня. После того, как я прочитал это, я понял, что знаю то, чего не должен был знать. Кому вы можете доверять после этого? Я продолжал двигаться, пока не оказался в Водовенко ".


"Как ты здесь оказался, Катамидзе?"


"Я жил на улицах Москвы, в канализации. Какие-то рабочие туннеля нашли меня. Я не знаю, как долго я был там, внизу. Это было единственное место, где, как я думал, я мог быть в безопасности. Вы знаете, на что это похоже, инспектор? Никогда не чувствуешь себя в безопасности, где бы ты ни был?"


"Да", - ответил Пеккала. "Я верю".


2 марта 1917 года, в связи с беспорядками на улицах Петрограда и открытым мятежом солдат на фронте против своих офицеров, царь отказался от своей власти абсолютного правителя России.


Неделю спустя, когда велись переговоры о высылке Романовых в Великобританию, царь и его семья были помещены под домашний арест в Царскосельском поместье.


Генерал Корнилов, революционный командующий Петроградским округом, сообщил штабу в Царском Селе, что у них есть двадцать четыре часа, чтобы уехать. Любой, кто решит остаться, будет подвергнут тем же условиям ареста, что и королевская семья.


Большая часть персонала немедленно ушла.


Пеккала решил остаться.


Царь предоставил ему в пользование небольшой коттедж на окраине поместья, недалеко от загона для лошадей, известного как конюшни пенсионера. Именно здесь Пеккала ждал, с растущим чувством беспомощности, развития событий. Неразбериха за воротами дворца усугублялась тем фактом, что в императорском доме, казалось, ни у кого не было чувства направления.


Единственными инструкциями Пеккалы, которые он получил в тот же день, когда царь отрекся от престола, было ждать дальнейших распоряжений. В это время неопределенности Пеккале труднее всего было выполнять обычные, повседневные задачи, которые он когда-то выполнял так быстро, что никогда о них не задумывался. Такие вещи, как кипячение воды для чая, или заправка его постели, или стирка его одежды, внезапно стали монументальными по своей сложности. От нечего делать его грызло предвкушение, когда он пытался представить, какие события происходят за пределами его быстро сужающегося мира.


Пеккала ничего не слышал от царя. Вместо этого он собирал обрывки сплетен, когда каждый день ходил за пайками на кухню.


Он узнал, что начались переговоры о переезде семьи Романовых в изгнание в Британию. Они должны были отплыть под вооруженным эскортом Королевского флота из арктического порта Мурманск. Поначалу царь неохотно отправлялся в путешествие, поскольку его дети выздоравливали после кори. Царица, опасаясь долгого морского путешествия, попросила, чтобы они плыли только до Дании.


Поскольку толпы вооруженных заводских рабочих ежедневно прибывали, чтобы поиздеваться над Романовыми через ворота королевского поместья, Пеккала знал, что если Романовы захотят сбежать, их придется вывозить контрабандой. Поскольку никаких новостей об этом плане до Пеккалы не доходило, он пришел к выводу, что его оставляют на произвол судьбы.


Однако вскоре после этого он узнал, что британцы отозвали свое предложение о предоставлении убежища. С тех пор, пока Революционный комитет не выяснил, что с ними делать, Романовы были заперты в своем собственном поместье.


Ради детей царь и царица пытались вести настолько нормальное существование, насколько могли. Наставник Алексея, Пьер Жильяр, известный Романовым как Жилик, который также предпочел остаться, ежедневно проводил с ним занятия по изучению французского языка. Сам царь преподавал историю и географию.


Пеккала всегда находил кухню заполненной свободными от дежурства охранниками, разогревающимися после пешего патрулирования поместья. Они знали, кто он такой, и Пеккала не мог не удивляться отсутствию у них враждебности по отношению к нему. В отличие от учителей и личных слуг, которые остались, они считали его отделенным от Романовых. Его решение остаться в Царском Селе поставило их в тупик. В частном порядке они уговаривали его уйти и даже предложили помочь ему проскользнуть через периметр охраны.


У самих охранников, казалось, не было четких приказов о том, как обращаться с королевской семьей. Однажды они конфисковали игрушечный пистолет Алексея. Затем они вернули его обратно. На другой день Романовым запретили купаться в Ламском пруду. Затем этот приказ был отменен. Без четкого направления их враждебность к Романовым становилась все более открытой. Однажды, когда царь катался на велосипеде по поместью, один охранник воткнул штык в спицы, и царь растянулся в пыли.


Когда Пеккала услышал об этом, он понял, что это только вопрос времени, когда жизни Романовых окажутся под угрозой. Вскоре семья не будет в большей безопасности в пределах поместья, чем снаружи. Если они не уйдут в ближайшее время, они вообще никогда не уйдут, и его собственная жизнь будет поглощена вместе с их.


19


"У меня К ВАМ ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС", - СКАЗАЛ ПЕККАЛА.


Катамидзе поднял брови.


"Зачем говорить сейчас? После всех этих лет?"


"Какое-то время, - сказал Катамидзе, - я знал, что единственный способ для меня остаться в живых - это чтобы люди думали, что я сумасшедший. Чтобы никто не поверил ни единому моему слову. Проблема в том, инспектор, что вы остаетесь здесь достаточно долго, и вы действительно сходите с ума. Я хотел рассказать, что произошло, прежде чем даже я перестал в это верить ".


"Вы не боитесь, что человек, убивший царя, может вас выследить?"


"Я хочу, чтобы он нашел меня", - тихо сказал Катамидзе. "Я устал жить в страхе".


20


БЫЛО ПОЗДНО, КОГДА ОНИ ДОБРАЛИСЬ До СВЕРДЛОВСКА.


Шины "Эмки" скрипели и грохотали по булыжникам, которыми была вымощена главная улица, проходящая через город. В ночном тумане, поблескивающем на них, дорога выглядела как сброшенная кожа какой-то гигантской змеи.


Аккуратно посаженные деревья образовали барьер между частью улицы, предназначенной для лошадей и автомобилей, и частью, отведенной для людей, идущих пешком. За пешеходной дорожкой стояли большие, ухоженные дома, с садами, отгороженными белыми заборами из штакетника и ставнями, запертыми на ночь.


Антону было приказано предъявить свои документы начальнику местной полиции, как только они прибудут, но участок был закрыт. Они решили подождать до утра.


Открыта была только таверна - заведение с низкой крышей и скамейками, расставленными перед побеленными стенами. Шеренга старых бородатых мужчин сидела, прислонившись спинами к стене. Большие медные кружки, каждая с двумя ручками, передавались от одного мужчины к другому. Некоторые мужчины курили трубки, кобры дыма поднимались из чашечек, их лица освещались свечением. Они смотрели, как мимо проехала "Эмка", глаза их были полны подозрения.


Следуя указаниям Антона, Киров направил машину во двор позади большого двухэтажного дома. Высокие каменные стены окружали внутренний двор, скрывая любой вид снаружи. Пеккала с первого взгляда мог сказать, что сейчас здесь никто не живет. Краска вокруг оконных рам облупилась; сорняки росли в сточных канавах. Стены внутреннего двора когда-то были покрыты известковым раствором и покрашены, но обвалились куски, обнажив голые камни под ними. Здание, казалось, излучало враждебную пустоту.


"Где мы?" - спросил Киров, выбираясь из машины.


"Место Ипатьева", - ответил Антон. "То, что мы назвали Домом особого назначения".


Ключом, который он достал из кармана, Антон открыл кухонную дверь, и трое мужчин вошли внутрь. Он нашел выключатель электрического освещения и щелкнул им, но покрытые пылью светильники над ним оставались темными. На гвоздях у двери висело несколько штормовых фонарей, которые Киров заправил керосином из канистры, которую они везли в "Эмке". Каждый мужчина нес фонарь, когда они проходили через кухню, обходя несколько шатких стульев, опрокинутых на пол. Они вышли в коридор с деревянными полами из узких досок и высоким потолком, с которого свисали остатки хрустальной люстры. Их тени метались по стенам. Впереди была парадная дверь, ведущая на улицу, а слева - лестница на второй этаж, перила которой были покрыты толстым слоем пыли. Справа в передней комнате доминировал каменный камин.


Пеккала вдохнул застоявшийся воздух. "Почему здесь сейчас никто не живет?"


"Дом был закрыт, как только Романовы исчезли. Николай Ипатьев, человек, которому он принадлежал, уехал в Вену и не вернулся."


"Смотри". Киров указал на дыры от пуль в обоях. "Давай выбираться отсюда. Пойдем в отель."


"Какой отель?" - спросил Антон.


Киров моргнул, глядя на него. "Тот, где мы остановимся, пока ведем расследование".


"Мы остаемся здесь", - ответил Антон.


Глаза Кирова расширились. "О, нет. Не здесь."


Антон пожал плечами.


"Но здесь пусто!" - запротестовал Киров.


"Этого не будет, когда мы будем в нем".


"Я имею в виду, что здесь нет мебели!" Киров указал в переднюю комнату. "Смотри!"


Вдоль одной стены пустой комнаты высокие окна выходили на улицу. Шторы из тяжелого темно-зеленого бархата были не только задернуты, но и сшиты так, что их невозможно было открыть.


Киров умолял их. "В городе должна быть гостиница с приличной кроватью".


"Есть, - сказал Антон, " но это не предусмотрено бюджетом".


"Что это должно означать?" Киров потребовал. "Разве вы не можете просто размахивать этими приказами и доставать нам все, что мы захотим?"


"В приказах говорится, что именно здесь мы должны сделать нашу штаб-квартиру".


"Может быть, на втором этаже есть кровати", - предположил Пеккала.


"Да", - сказал Киров. "Я проверю". Он взбежал по лестнице, фонарь раскачивался в его руке, длинные тени тянулись за ним, как змеи.


"Здесь нет кроватей", - пробормотал Антон.


"Что с ними случилось?" Спросил Пеккала.


"Украдено", - ответил Антон, - вместе со всем остальным. Когда семья Ипатьевых съехала, им разрешили взять с собой кое-что из своего имущества - картины и так далее. К тому времени, когда прибыли Романовы, осталось только самое необходимое. Когда мы уезжали из города, добрые люди Свердловска пришли до прихода белых и разобрали это место догола. К тому времени, как они добрались сюда, там, вероятно, не осталось ничего, что стоило бы украсть ".


Киров топтался наверху. Когда он переходил из комнаты в комнату, половицы скрипели под его весом. Его проклятия эхом разносились по дому.


"Где находится подвал?" - спросил Пеккала.


"Сюда", - сказал Антон. Неся фонарь, он провел Пеккалу через кухню к бледно-желтой двери, на старой латунной ручке которой были размазаны жирные отпечатки пальцев.


Антон открыл дверь.


Простая деревянная лестница вела вниз, в темноту.


"Там, внизу, - сказал ему Антон, - мы нашли охранников".


Двое мужчин спустились в подвал. Слева от них, у подножия лестницы, они наткнулись на камеру хранения угля. Люк в потолке открылся, чтобы позволить засыпать уголь с уровня земли. То, что осталось в камере, было в основном пылью, скопившейся в углах. На полу было разбросано всего несколько кусочков угля. Казалось, что даже уголь был украден. Справа от них была комната, которая обычно была закрыта двойными дверями, но двери были открыты, открывая пространство шириной четыре шага на десять шагов в длину, с низким сводчатым потолком. Стены оклеены обоями в белую и розовато-красную полоску. На розовых полосах Пеккала увидел повторяющееся изображение, которое напомнило ему стилизованный рисунок маленькой черепахи. Комнаты, подобные этой, использовались для хранения одежды в те сезоны, когда ею не пользовались.


Каким бы аккуратным ни было это место когда-то, теперь оно было разрушено. Огромные куски обоев отсутствовали, открывая решетку из штукатурки, земли и камня, большая часть которой теперь была разбросана по полу. Стены были испещрены пулевыми отверстиями. Большие пятна засохшей крови покрывали землю, смешиваясь с крошками строительного раствора, образуя корки, похожие на темно-коричневые щиты, разбросанные по древнему полю битвы. Казалось, что полосы крови повисли в воздухе, и только сильно сосредоточившись, Пеккала смог увидеть, что они на самом деле были разбрызганы по стенам.


"Основываясь на том, что рассказал мне Катамидзе, " сказал он, " охранники были убиты наверху и притащены сюда, вероятно, чтобы запутать следователей в том, откуда взялась вся эта кровь".


"Если ты так говоришь". Антон нервно огляделся. Отверстия от пуль в стенах, казалось, смотрели на них, как глаза.


Пеккала заметил выступы гильз, валяющиеся в пыли. Наклонившись, он поднял один и повертел в пальцах. Он большим пальцем стер пыль с основания и увидел крошечную вмятину в центре, где боек пистолета поджег капсюль. Маркировка вокруг основания была русской, датированной 1918 годом, что указывает на то, что боеприпасы были новыми на момент выстрела. Собрав горсть других картриджей, он отметил, что все они были изготовлены одним и тем же производителем и на всех стояла одна и та же дата.


"Я хотел поговорить с тобой", - сказал Антон.


Пеккала повернулся к своему брату, который стоял как статуя, подняв фонарь над головой, чтобы осветить комнату. "О чем?"


Антон оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что Кирова нигде нет поблизости. "О том, что ты назвал сказкой".


"Вы имеете в виду царское сокровище?"


Антон кивнул. "Мы с тобой оба знаем, что оно существует".


"О, это существует", - согласился Пеккала. "Я не буду с этим спорить. Сказка в том, что я знаю, где оно спрятано ".


Антон с трудом сдерживал свое разочарование. "У царя не было от тебя секретов. Возможно, ты единственный на земле, кому он действительно доверял. Он, должно быть, сказал вам, где спрятал свое золото."


"Даже если бы я знал, где оно, - сказал Пеккала, - именно потому, что царь доверял мне, я бы и не подумал его брать".


Антон потянулся и схватил брата за руку. "Царь мертв! Его кровь на полу у тебя под ногами. Теперь твоя верность - живым ".


"Если Алексей жив, это золото принадлежит ему".


"И после того, чего тебе стоила твоя верность, не думаешь ли ты, что заслуживаешь и ее части?"


"Единственное золото, которое мне нужно, - это то, что дантист вставил мне в зубы".


"А что насчет Ильи? Чего она заслуживает?"


При упоминании ее имени Пеккала вздрогнула. "Не впутывай ее в это", - сказал он.


"Только не говори мне, что ты забыл ее", - насмехался Антон.


"Конечно, нет. Я думаю о ней все время ".


"И ты думаешь, возможно, она забыла тебя?"


Пеккала пожал плечами. Казалось, ему больно, как будто его лопатки стали слишком тяжелыми для спины.


"Ты ждал ее, не так ли?" Антон настаивал. "Тогда кто сказал, что она не дождалась тебя?" Она тоже заплатила определенную цену за свою верность, но ее верность была не царю. Это было для тебя. И ты обязан сделать это ради нее, когда найдешь ее снова, убедиться, что она не закончит тем, что будет просить милостыню на улице ".


У Пеккалы кружилась голова. Узоры на обоях танцевали перед его глазами. Ему показалось, что тусклые коричневые пятна на половицах снова засияли отблеском свежей крови.


Это был март 1917 года.


Пеккала услышал стук в дверь своего коттеджа в Царскосельском поместье, где он был заключен в течение нескольких месяцев.


Когда он открыл дверь, он был поражен, увидев стоящего там Царя. Несмотря на то, что они оба были здесь пленниками, Царь никогда раньше не навещал его. При своеобразном балансе их жизней и даже в такое время, как это, личная жизнь Пеккалы была более священной, чем у царя.


Царь постарел за последние два месяца. Кожа под его глазами обвисла. Краска сошла с его щек. На нем была темно-серая туника с простыми медными пуговицами и воротником, туго застегнутым у горла. "Могу я войти?" он спросил.


"Да", - ответил Пеккала.


Царь подождал мгновение. "Тогда, возможно, вы могли бы отойти в сторону".


Пеккала чуть не споткнулся о себя, убираясь с дороги.


"Я не могу долго оставаться", - сказал Царь. "Они держат меня под постоянным наблюдением. Я должен вернуться, прежде чем они заметят, что меня нет ". Стоя в гостиной с низким потолком, царь окинул взглядом бледно-желтые стены, маленький камин и кресло, стоящее перед ним. Его глаза блуждали по комнате, пока, наконец, его взгляд не остановился на Пеккале. "Я приношу извинения за то, что не связывался с вами до сих пор. Но правда в том, что чем меньше тебя видят со мной, тем лучше. До меня дошли слухи, что нас, мою семью и меня, собираются перевезти отсюда где-то в ближайшие пару месяцев ".


"Куда ты идешь?"


"Я слышал, как кто-то упоминал Сибирь. По крайней мере, мы останемся вместе. Это часть соглашения ". Он тяжело вздохнул. "Ситуация изменилась к худшему. Я был обязан отправить сообщение майору Колчаку. Ты помнишь его, не так ли?"


"Да, ваше превосходительство. Ваш страховой полис".


"Точно. И в духе заботы о том, что для меня ценно, - Царь мрачно улыбнулся, - "мой старый друг, я хочу, чтобы ты убрался отсюда". Он полез в карман и вытащил кожаный бумажник. "Вот документы для вашего путешествия".


"Документы?"


"Подделанный, конечно. Личность. Билеты на поезд. Немного денег. Они все еще принимают надлежащую валюту. У большевиков еще не было времени напечатать свой собственный."


"Но, ваше превосходительство, - запротестовал он, " я не могу согласиться на это ..."


"Пеккала, если наша дружба что-то значила для тебя, не заставляй меня брать на себя ответственность за твою смерть. Как только мы уедем из Царского Села, они, не теряя времени, соберут всех, кто остался. И я могу поручиться за их безопасность не больше, чем за свою собственную. Как только они поймут, что ты пропал, Пеккала, они начнут поиски. Чем больше у вас будет форы, тем в большей безопасности вы будете. Как вы знаете, - продолжил Царь, - они перекрыли все входы, кроме главных ворот и входа на кухню, но есть участок возле павильона Ламской, который был заблокирован лишь частично. Он слишком узок для транспортных средств, но человек в одиночку может пройти. Там вас ждет машина. Он уведет вас как можно дальше к финской границе. Поезда в город не ходят, но они все еще курсируют во внешних районах. Если повезет, вы сможете поймать один из тех, что отправляются в Хельсинки ". Царь протянул кожаный бумажник. "Возьми это, Пеккала".


Все еще сбитый с толку, Пеккала забрал бумажник из протянутой руки царя.


"Ах. И есть еще кое-что, " сказал Царь. Сунув руку в карман своей туники, он достал копию "Калевалы" Пеккалы, которую он одолжил несколько месяцев назад. "Возможно, вы подумали, что я забыл". Царь вложил книгу в руки Пеккалы. "Мне это очень понравилось, Пеккала. Вам следует взглянуть на него еще раз ".


"Но, ваше превосходительство". Пеккала положил книгу на стол. "Я знаю все истории наизусть".


"Доверься мне, Пеккала". Царь снова взял книгу и легонько шлепнул ею Пеккалу по груди.


Пеккала уставился на него в замешательстве. "Очень хорошо, ваше превосходительство". Слушать, как Царь вот так бессвязно бормочет, почти довело его до слез. Он понял, что больше ничего не может сделать. "Когда я должен уехать?"


"Сейчас!" Царь подошел к открытому дверному проему и указал через широкое пространство Александровского парка в направлении Ламского павильона. "Пора тебе остепениться с этим твоим школьным учителем. Где она сейчас?"


"Париж, ваше превосходительство".


"Ты точно знаешь, где она?"


"Нет, но я найду ее".


"Я в этом не сомневаюсь", - ответил Царь. "В конце концов, это то, чему ты обучен. Хотел бы я пойти с тобой, Пеккала."


Они оба знали, насколько это было невозможно.


"Теперь иди", - сказал ему царь. "Пока не стало слишком поздно".


Не в силах возражать, Пеккала отправился через парк. Однако, прежде чем исчезнуть среди деревьев, он оглянулся в сторону своего коттеджа.


Царь все еще был там, провожая его взглядом. Он поднял руку в знак прощания.


В этот момент Пеккала почувствовал, как умирает часть его самого, как тьма охватывает саму себя.


21


"ЕСЛИ БЫ ВЫ МОГЛИ ПРОСТО ПРИВЕСТИ НАС К ЭТОМУ", - НАСТАИВАЛ АНТОН. "НАМ не пришлось бы брать на себя все это".


"Хватит", - сказал Пеккала.


"Кирову даже не обязательно знать об этом".


"Хватит!" - повторил он.


Антон замолчал.


Их тени наклонялись в такт движениям пламени фонаря.


"В последний раз говорю, Антон, я не знаю, где это".


Антон развернулся и начал подниматься по лестнице.


"Антон!"


Но его брат не остановился.


Зная, что преследовать его бесполезно, Пеккала вернулся к пыльным патронам на ладони. Каждый из них был 7,62 мм. Они принадлежали пистолету Наган М1895. У револьвера был хлипкий на вид ствол, рукоятка в виде банана и большой курок в виде загнутого назад большого пальца. Однако, несмотря на свой неуклюжий внешний вид, Наган был произведением искусства; его красота проявилась только тогда, когда им воспользовались. Он идеально сидел в руке, баланс был точным, и для пистолета он был чрезвычайно точным.


Уникальная форма найденных Пеккалой патронов выдавала принадлежность "Нагана". В большинстве типов боеприпасов пуля выходит из конца гильзы, но в патроне Нагана пуля располагалась внутри латунной трубки. Причиной этого было создание газового уплотнения, которое обеспечивало бы большую мощность при стрельбе из пистолета. Это дало Нагану дополнительное преимущество в том, что его можно было использовать с глушителем. Пистолеты, оснащенные глушителями, быстро стали излюбленным оружием убийц: Пеккала часто сталкивался с наганами на местах преступлений, большими сигарообразными глушителями , навинченными на концы стволов, оставленными рядом с телами расстрелянных жертв.


Звуки стрельбы в таком замкнутом пространстве, как это, должно быть, были оглушительными, - подумал Пеккала. Он попытался представить комнату такой, какой она была бы, когда стрельба наконец прекратилась. Дым и осыпавшаяся штукатурка. Кровь, впитывающаяся в пыль. "Бойня", - прошептал он сам себе.


На стенах лестницы появилось еще больше следов от пуль, свидетельствующих о том, что охранники не сдались без боя. На втором этаже, где жили Романовы, было четыре спальни, две большие и две маленькие, а также два кабинета. Одна комната, стены которой были оклеены темно-зелеными обоями, со встроенными деревянными полками, очевидно, принадлежала мужчине. В другом, стены которого были персикового цвета, стояла скамейка с подушками, на которой хозяйка дома могла бы сидеть и смотреть на людей, проходящих мимо по дороге. Скамейка все еще лежала в комнате, опрокинутая на бок. Одна из его ног была оторвана ударом пули. Овальное зеркало криво висело на стене, один стеклянный зуб акулы остался в раме, в то время как остальные его части упали на землю. На светильнике над ним висела паутина. На оконных стеклах все еще были видны следы побелки. Белые, должно быть, очистили его, когда занимали дом", - подумал Пеккала.


Он стоял на лестничной площадке, его взгляд следил за ртутно-яркой линией полированных перил, спускавшихся на первый этаж. Он попытался представить царя, стоящего на этом самом месте. Он вспомнил, как царь иногда делал паузу в середине предложения или когда шагал по одному из длинных коридоров Зимнего дворца. Он оставался неподвижным, как человек, который услышал музыку на расстоянии и пытался подобрать мелодию. Теперь, когда Пеккала спускался по лестнице, он вспомнил времена в лесу, когда он наблюдал, как олени с рогами, похожими на раздвоенные ветви молнии, появляющиеся из их черепов, останавливаются именно так, ожидая появления какой-нибудь опасности.


22


ТРОЕ МУЖЧИН СИДЕЛИ УСТАЛЫЕ С КАМЕННЫМИ ЛИЦАМИ ВОКРУГ кухонного стола из голого дерева. Единственным звуком был скрежет ложек внутри банок с едой. У них не было ни тарелок, ни мисок. Антон просто открыл полдюжины банок овощей и мяса из армейского пайка и поставил их на середину стола. Когда одному мужчине надоело есть нарезанную морковь, он поставил банку обратно на стол и взял банку с измельченной свеклой. Они пили воду из колодца снаружи, наливая в вазу для цветов в ободке из щепок, которую нашли на полу в комнате наверху.


Киров был первым, кто сломался. Он отодвинул банку с мясом и прорычал: "Сколько из этого мне придется терпеть?" Он достал из кармана деревянное яблоко. Он со стуком опустил книгу на стол. Нарисованное красное яблоко, казалось, светилось изнутри. "У меня слюнки текут при одном взгляде на это", - сказал Киров. Он полез в карман и достал трубку. "Что еще хуже, у меня почти закончился табак".


"Давай, Киров", - сказал Антон. "Что стало с нашим счастливым маленьким юношей?" Он достал из кармана пухлый кожаный мешочек и осмотрел его содержимое. По столу разнесся острый запах несгоревшего табака. "Моих собственных запасов вполне хватает".


"Одолжи мне немного", - сказал Киров.


"Получи свое". Антон вдохнул, готовый сказать больше, но его предложение было прервано звуком, похожим на камешек, брошенный в окно.


Трое мужчин прыгнули.


Трубка выпала изо рта Кирова.


"Что, черт возьми, это было?" Спросил Антон.


Звук раздался снова, теперь громче.


Антон выхватил пистолет.


"Кто-то стоит у двери", - сказал Пеккала.


Кто бы это ни был, он зашел с черного хода, чтобы не рисковать быть замеченным перед домом.


Пеккала пошел посмотреть, кто это был.


Двое других остались за столом.


Когда Пеккала появился вновь, за ним следовал старик с широким животом и походкой из стороны в сторону, из-за которой он раскачивался, как метроном, когда входил в комнату. Маленькими миндалевидными глазами он подозрительно уставился на Антона.


"Это Евгений Маяковский", - сказал Пеккала.


Старик кивнул в знак приветствия.


"Он говорит, - продолжил Пеккала, " у него есть информация".


"Я помню тебя". Антон пристально смотрел на старика.


"Я тоже тебя помню". Маяковский повернулся, чтобы уйти. "Возможно, мне пора идти", - сказал он.


"Не так быстро". Антон поднял руку. "Почему бы тебе не остаться на некоторое время?" Он выдвинул стул и похлопал по сиденью. "Устраивайтесь поудобнее".


Маяковский неохотно сел, пот уже выступил на его щеках с красными прожилками.


"Откуда вы знаете друг друга?" - спросил Пеккала.


"О, однажды он уже пробовал этот маленький трюк", - ответил Антон. "В тот день, когда прибыла ЧК, он появился с информацией для продажи. Поклялся, что сможет быть нам полезен ".


"И он это сделал?" Киров спросил.


"Мы не дали ему шанса", - ответил Антон.


"Они сломали мне нос", - тихо сказал Маяковский. "Это было нецивилизованно".


"Если вы искали цивилизацию, " ответил Антон, " вы постучали не в ту дверь".


"Когда я увидел здесь свет, - продолжал Маяковский, игнорируя его, - я не понял, что это вы". Он пошевелился в своем кресле. "Я просто пойду своей дорогой ..."


"На этот раз никто не причинит тебе вреда", - сказал ему Пеккала.


Маяковский посмотрел на него. "Это так?"


"Я даю тебе свое слово", - ответил Пеккала.


"У меня есть кое-что, о чем стоит узнать", - сказал Маяковский, постукивая коротким пальцем по виску.


"О чем ты говоришь?" - спросил Пеккала.


"Когда пришли белые, они создали комиссию по расследованию. Они не верили, что Романовы выжили. Все, что их интересовало, это убедиться, что красные взяли вину на себя. Затем, когда красные вернулись, они организовали собственное расследование. Так же, как и белые, они решили, что все Романовы были убиты. Разница заключалась в том, что красные хотели, чтобы им сказали, что охранники в этом доме взяли дело в свои руки. Казалось, что все хотели смерти Романовых, но никто не хотел нести ответственность за их убийство. И затем, конечно, то, что произошло на самом деле ".


"И что это такое?" - спросил Пеккала.


Маяковский тихо хлопнул в ладоши. "Что ж, это та часть, которую я пришел продать".


Антон фыркнул. "У нас нет денег на покупку информации".


"Ты мог бы поменяться", - сказал Маяковский, его голос был едва громче шепота.


"Что обменять?" - спросил Киров.


Старик облизнул губы. "Ты куришь хорошую трубку".


"Забудь об этом!" Спина Кирова выпрямилась. "Ты этого не получишь!"


"Дай ему трубку", - сказал Пеккала.


"Что?"


"Да, я бы хотел эту трубку", - сказал Маяковский.


"Ну, вы не можете этого получить!" - кричал Киров. "Я уже сплю на полу. Вы не можете ожидать, что я ..."


"Дайте ему трубку", - повторил Пеккала, - "и давайте послушаем, что этот человек хочет сказать".


Киров обратился к Антону. "Он не может заставить меня сделать это!"


"Он только что сделал", - сказал Антон.


"Никто не знает того, что знаю я", - сказал Маяковский.


Киров впился взглядом в Антона и Пеккалу. "Вы ублюдки!"


Оба мужчины терпеливо смотрели на него.


"Ну, это просто возмутительно!" - сказал Киров.


Маяковский протянул руку за трубкой.


Антон сложил руки на груди и рассмеялся.


"И дай ему свой табак". Пеккала кивнул на кожаный мешочек, который лежал на столе.


Смех застрял в горле Антона. "Мой табак?"


"Да". Киров стукнул кулаком по столу. "Отдай ему свой табак".


Старик протянул руку и пошевелил пальцами в сторону Антона.


"Тебе лучше купить что-нибудь хорошее". Антон бросил мешочек старику. "Или я собираюсь снова изменить твое лицо".


Пока трое мужчин наблюдали, Маяковский набил трубку и поджег ее с помощью покрытой пухом спички, которую он достал из жилетного кармана и зажег о подошву своего ботинка. Он минуту удовлетворенно пыхтел. И тогда он начал говорить. "Я читал в газетах, что Романовы мертвы".


"Все это прочли!" Киров усмехнулся. "Весь мир прочитал об этом".


"Они сделали", - кивнул Маяковский. "Но это неправда".


Антон открыл рот, чтобы прикрикнуть на старика.


Пеккала резко поднял руку, призывая его к молчанию.


С ворчанием Антон откинулся на спинку стула.


"Маяковский, " сказал Пеккала, - что заставляет вас думать, что они не мертвы?"


"Потому что я видел все это!" - ответил старик. "Я живу через дорогу".


"Хорошо, Маяковский, - сказал Пеккала, - расскажи нам, что произошло".


"В ту ночь, когда Романовы были спасены, - продолжал Маяковский, " группа чекистов внезапно выбежала во двор ипатьевского дома. Они держали во дворе два грузовика. Охранники погрузились в один из них и уехали."


"Только что поступил звонок", - сказал Антон. "Нам было приказано установить контрольно-пропускной пункт. Белые готовились к атаке. По крайней мере, так нам сказали ".


"Ну, всего через несколько минут после того, как грузовик уехал, этот проклятый дурак Катамидзе подошел к входной двери этого дома! Он фотограф, которого они заперли в Водовенко. Я не удивлен, что ублюдок оказался там. Называющий себя художником. Что ж, я видел кое-что из этого произведения. Обнаженные дамы. Для этого есть другое название. И эти картины были дорогими -"


"Маяковский!" Пеккала прервал его. "Что произошло, когда фотограф прибыл в дом?"


"Охранники впустили его. И через несколько минут после этого к двери подошел офицер ЧК. Он постучал, и охранники впустили его. Затем началась стрельба ".


"Тогда что ты видел?" - спросил Пеккала.


"Обычная перестрелка", - мрачно ответил Маяковский.


"Подожди минутку", - перебил Антон. "Вокруг всего здания был высокий забор. За исключением входной двери и входа во внутренний двор, все место было окружено. Как ты что-то увидел?"


"Я же говорил тебе. Я живу через дорогу", - сказал Маяковский. "На моем чердаке есть маленькое окошко. Если бы я поднялся туда, я мог бы видеть поверх забора ".


"Но окна были закрашены", - сказал Антон. "Они даже были заклеены".


"Я мог видеть вспышки выстрелов, переходящие из комнаты в комнату. Когда стрельба прекратилась, входная дверь распахнулась, и я увидел, как Катамидзе выбегает из дома. Он убежал в темноту ".


"Вы думаете, Катамидзе участвовал в перестрелке?" - спросил Пеккала.


Маяковский рассмеялся. "Если бы вы дали Катамидзе пистолет, он бы не знал, с какого конца вылетели пули. Если вы думаете, что он был достаточно храбр, чтобы напасть на дом Ипатьева и спасти царя, вы не знаете Катамидзе ".


"Что произошло после ухода Катамидзе?" Спросил Пеккала.


"Примерно через двадцать минут второй грузовик ЧК выехал со двора и направился в противоположном направлении от первого грузовика. Это были Романовы. Они убегали вместе с человеком, который их спас. Вскоре после этого вернулся первый грузовик. Чекисты поняли, что их обманули. Вот тогда-то и разверзся весь ад. Охранники были убиты. Я слышал, как один из чекистов кричал, что Романовы сбежали."


"Откуда вы знаете, что охранники были убиты?"


"Потому что я видел, как их тела выносили во двор на следующий день. Я не видел тел Романовых. Так я узнал, что они сбежали. Это правда, что бы ни писали об этом газеты ".


На мгновение в комнате воцарилась тишина, если не считать слабого сопения Маяковского, курящего свою трубку.


"Тот человек, который подошел к двери", - сказал Киров. "Ты видел его лицо?"


Пеккала взглянул на Кирова.


Лицо Кирова покраснело. "Что я имел в виду, так это ..."


Антон прервал его. "Да, что именно ты имел в виду, парень помоложе?" Я не знал, что вы взяли на себя это расследование."


Маяковский наблюдал за этим, как человек, следующий за мячом на теннисном матче.


"Все в порядке". Пеккала кивнул на Кирова. "Продолжай".


Антон вскинул руки в воздух. "Теперь мы действительно добиваемся прогресса".


Киров прочистил горло. "Можете ли вы описать человека, которого вы видели в тот день, Маяковского?"


"Он стоял ко мне спиной. Было темно". Маяковский ковырял что-то, застрявшее у него между передними зубами. "Я не знаю, кем он был, но я скажу вам, кто, по их словам, спас царя".


"Кто они?" Вмешался Пеккала.


"Они!" Маяковский пожал плечами. "У них нет названия. Это голоса. Все разные голоса. Они собираются вместе, и вот как вы узнаете, что они говорят ".


"Хорошо", - сказал Киров. "Кто, по их словам, это был?"


"Известный человек. Человек, которого я хотел бы встретить ".


"И кто это?"


"Инспектор Пеккала", - сказал Маяковский. "Изумрудный глаз собственной персоной. Вот кто спас царя ".


Трое мужчин наклонились вперед, но теперь они откинулись на спинки своих кресел. Все трое вздыхают.


"В чем дело?" требовал Маяковский.


"Дело в том, - ответил Киров, - что Изумрудный глаз сидит прямо перед вами". Он неопределенным жестом указал на Пеккалу.


Старик вынул трубку изо рта и нацелил чубук на Пеккалу. "Ну, ты ведь умеешь передвигаться, не так ли?"


Менее чем через двадцать четыре часа после того, как Пеккала попрощался с царем, он был арестован отрядом Красной гвардии железнодорожной полиции на крошечной станции под названием Вайниккала. Ситуация вдоль границы все еще оставалась хаотичной. На некоторых станциях работал финский персонал, в то время как другие станции, расположенные еще дальше на запад, находились под контролем России. Одним из таких был Вайниккала.


Была поздняя ночь, когда охранники сели в поезд. Их униформа была сшита из грубой черной шерсти с воротниками вишнево-красного цвета, а на правых рукавах они носили самодельные красные нарукавные повязки, на которых кто-то нарисовал знак молота и плуга, который вскоре должен был быть заменен серпом и молотом в качестве символа Советского Союза. Они носили черные шляпы с короткими полями в тон своей униформе, с большой красной звездой, пришитой спереди.


В поддельных документах Пеккала значился как доктор акушерства. Бумаги были изготовлены для него некоторое время назад типографией Охраны по приказу царя. Пока царь не передал ему эти документы, Пеккала даже не знал, что Охранка управляет типографией. Документы были идеальными, в комплекте с фотографией, всеми соответствующими печатями и собственноручными подписями на многочисленных разрешениях на поездки. Его остановили не из-за его бумаг.


Ошибка Пеккалы заключалась в том, что он поднял голову и посмотрел в глаза одному из охранников, когда трое из них пробирались по узкому коридору поезда. Снег таял на плечах охранников, и на их оружии выступили капельки конденсата.


Старший охранник споткнулся о ремень сумки, засунутой под сиденье несколькими рядами впереди того, где сидел Пеккала. Он споткнулся и тяжело упал на одно колено, грубо выругавшись. Люди в вагоне вздрогнули от потока непристойностей. Голова охранника резко дернулась вверх. Он был взбешен и смущен тем, что оступился. Первым человеком, которого он увидел, был Пеккала, который как раз в этот момент оглянулся на него.


"Пошли", - прорычал Охранник и рывком поставил Пеккалу на ноги.


Первый глоток холодного воздуха, который Пеккала вдохнул, выйдя из поезда, показался ему перцем в легких.


Дюжину человек, большинство из которых были мужчинами, но было и несколько хорошеньких женщин, сняли с поезда. Они стояли, прижавшись друг к другу, на платформе. Название станции было едва различимо под коралловым налетом инея.


Поезд топал и фыркал, ему не терпелось двинуться дальше, в ночь, направляясь в Хельсинки.


Пеккала взвесил ситуацию в своей голове. Он знал, что эти люди, вероятно, были просто бывшими солдатами, а не профессионалами, которые могли обнаружить хорошо подделанные документы или знали, какие вопросы задавать, чтобы сбить с толку человека, который не был тем, кем он должен был быть. Один меткий вопрос об акушерстве мог бы пробить брешь в маскировке Пеккалы. У него не было времени изучать свою новую профессию.


"Уэбли" был пристегнут к груди Пеккалы. Он мог легко застрелить одного из охранявших их людей и убежать в темноту, пока остальные продолжали обыскивать поезд. Но одного взгляда на густые, заснеженные леса, которые окружали станцию, и Пеккала понял, что далеко не уйдет. Даже если они его не поймают, он, скорее всего, замерзнет до смерти.


Ничего не оставалось делать, кроме как надеяться, что Охранники удовлетворили свое любопытство и потребность чувствовать себя важными. Тогда они все могли бы просто вернуться на поезд.


Его план состоял в том, чтобы навестить своих родителей, затем отправиться через Стокгольм в Копенгаген, а оттуда в Париж. Там он начнет свои поиски Ильи.


Остальные охранники высадились.


Пассажиры протирали запотевшие стекла кругами, чтобы посмотреть, что происходит снаружи.


Споткнувшийся охранник прошел вдоль шеренги задержанных, изучая их документы. Он был немного великоват для своей туники, рукава которой заканчивались значительно выше запястий. Зажатая сигарета торчала у него во рту, и когда он заговорил, его голос звучал как у человека с поврежденными нервами на лице.


"Хорошо", - сказал он одному из пассажиров. "Ты можешь идти".


Мужчина не оглядывался назад. Он побежал, чтобы сесть в поезд.


Две женщины, которые были впереди Пеккалы и которым не сказали подняться на борт, стояли и плакали в ярком свете станционных огней. Пошел снег, и тени от хлопьев, огромные, как облака, проносились над замерзшей платформой.


К Пеккале пришел стражник. "Доктор", - сказал он.


"Да, сэр". Пеккала держал голову опущенной.


"Что это за кость?" - спросил мужчина.


И тогда Пеккала понял, что он в ловушке. Не потому, что он не мог назвать кости человеческого тела. В течение многих лет в комнате морга его отца висела схема человеческого тела; было несколько костей, которые он не мог назвать. Причина, по которой Пеккала знал, что он в ловушке, заключалась в том, что если бы он встретился взглядом с охранником, не было никаких шансов, что ему позволили бы уйти. Это ничем не отличалось от того, если бы он стоял перед собакой. Для Стража это стало игрой.


"Вот эта кость", - сказал мужчина и щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание Пеккалы.


Пеккала посмотрел вниз, на свои ноги. Снежинки падали на его ботинки.


Поезд нетерпеливо заскрипел.


Его лица коснулось дуновение сигаретного дыма.


"Отвечай мне, будь ты проклят", - сказал Охранник.


При этих словах Пеккале не оставалось ничего другого, как поднять голову.


Охранник ухмыльнулся ему. Его сигарета догорела так низко, что уголек почти касался его губ. Он поднял руку над головой, медленно пошевелив пальцами в каком-то подобии приветствия.


Их взгляды встретились.


Когда поезд тронулся, остались только Пеккала и одна из женщин. Пеккала был прикован наручниками к скамейке. Охранники затащили женщину в комнату ожидания рядом со зданием вокзала.


Пеккала услышал ее крик.


Полчаса спустя обнаженная женщина выбежала на платформу.


К тому времени снегопад прекратился. Полная луна светила сквозь проплывающие клочья облаков. Выпавший снег больше не таял на пальто Пеккалы. Вместо этого, это накинулось на него, как мантия из меха белого медведя. Он не чувствовал своих рук. Прутья наручников были такими холодными, что, казалось, обжигали его кожу. Пальцы его ног стали такими твердыми, словно пули вонзались в мягкую плоть его ступней.


Обнаженная женщина достигла края платформы. Ее ноги скользили в слякоти. На секунду она повернулась и посмотрела на Пеккалу.


На ее лице было то же выражение ужаса, которое он однажды видел в глазах старой лошади, упавшей на обочине дороги. Владелец вытащил длинный нож пуукко и готовился перерезать животному горло. Он сел рядом с лошадью и наточил нож на маленьком точильном камне, который положил себе на колено. Лошадь все это время наблюдала за ним, ее глаза стали пустыми от страха.


Женщина спрыгнула с платформы и тяжело упала на рельсы на половину длины тела ниже. Затем она поднялась и начала убегать по рельсам в направлении Хельсинки.


Охранники, ковыляя, вышли на платформу. Один вытирал пальцами окровавленную губу. Они оглядывались вокруг, смеясь и смущаясь.


"Эй!" Охранник пнул Пеккалу по ноге. "Куда она пошла?"


Прежде чем он смог ответить, командир стражи заметил ее. Она все еще бежала. Ее обнаженная спина сияла белизной, как алебастр, в лунном свете. Шелковистые клубы дыхания поднимались от ее головы.


Охранник достал револьвер. Это был 9-миллиметровый маузер с рукояткой для метлы и деревянной кобурой, которую можно было превратить в приклад, чтобы из пистолета можно было стрелять как из винтовки. Охранник снял кобуру и прикрепил ее к рукоятке пистолета. Затем он прижал приклад к плечу и прицелился вдоль рельсов в сторону бегущей женщины. Пистолет сухо щелкнул. В воздухе щелкнул патрон, пролетел через платформу и, вращаясь, остановился рядом с ботинком Пеккалы. Струйка порохового дыма выскользнула из его рта.


Другие охранники сгрудились у края платформы, вглядываясь в темноту.


"Она все еще в бегах", - сказал один.


Предводитель стражи снова прицелился и выстрелил.


В морозном воздухе витал запах кордита.


"Промахнулся", - сказал охранник.


Главарь резко обернулся. "Тогда дай мне немного пространства!"


Другие охранники были не ближе чем в трех шагах от лидера, но они послушно отступили.


Наклонившись вперед, Пеккала мог смутно видеть женщину, все еще стоящую на ногах и бегущую, ее тело, похожее на пламя свечи, мерцающее между серебряными перилами.


Предводитель стражи прицелился снова. Он выстрелил дважды.


Пламя, которым была женщина, казалось, на секунду замерцало, а затем погасло.


Главарь положил приклад пистолета на сгиб локтя, ствол теперь был направлен в небо.


"Нам пойти за ней?" - спросил один из охранников.


"Пусть она замерзнет", - ответил лидер. "Утром ее там не будет".


"Почему бы и нет?"


"Перед рассветом прибывает еще один поезд. Когда эта штука попадет в нее, она разлетится вдребезги, как осколок стекла ".


На следующее утро охранник накинул на голову Пеккалы черную ткань. Когда прибыл поезд из Хельсинки, его толкнули через платформу, слепого и задыхающегося от нехватки воздуха. Грубые руки втащили его на борт. Он лежал в неотапливаемом багажном отделении, прикованный наручниками к замененному тракторному двигателю, пока поезд не прибыл в Петроград.


23


"ЧТО, ЕСЛИ РОМАНОВЫ БЫЛИ В ТОМ ГРУЗОВИКЕ ..." - СКАЗАЛ ПЕККАЛА.


Маяковский обернулся в дверях. "Я уже говорил тебе, что они были".


"Но что, если они были мертвы, когда их увез грузовик?"


"Послушай меня", - нетерпеливо сказал старик. "Все в этом городе знали, что когда эти чекисты прибыли в город, единственной причиной их пребывания там было убедиться, что Романовы мертвы, прежде чем белые войдут в город. Вот почему они выгнали местных милиционеров, которые охраняли дом Ипатьева. Москва хотела быть абсолютно уверенной, что, если белые подойдут достаточно близко, ЧК приведет казни в исполнение, а не просто сбежит, как могла бы сделать милиция. Если кто-то снаружи хотел убить Романовых, все, что им нужно было сделать, это дождаться, когда появятся белые. Единственный человек, который мог ворваться в этот дом и рисковать своей жизнью в перестрелке с этими охранниками, был тот, кто хотел спасти царскую семью, а не убить их ".


После того, как Маяковский ушел, трое мужчин вернулись к столу.


"Почему вы позволили ему продолжать говорить?" - спросил Киров, "когда вы знали, что то, что он говорил, было нагромождением лжи?"


"На этот раз, - сказал Антон, - я согласен с Джуниором здесь. И хуже всего то, что старый ублюдок думает, что ему это сошло с рук ".


"Маяковский не думал, что он лжет", - сказал им Пеккала. "Он убежден, что единственная причина, по которой вы и другие охранники из ЧК перешли на сторону милиции, заключалась в том, чтобы вы могли убить семью".


"Мы заменили милицию", - ответил Антон, - "потому что они воровали у Романовых. Царя охраняла банда мелких воришек. Это было непрофессионально. На них больше нельзя было ни в чем положиться ".


"Но вы видите, как ваше прибытие, должно быть, выглядело для кого-то со стороны. Вот почему Маяковский верил в то, что он говорил. Важно знать, как люди восприняли преступление, даже если вы знаете, что это неправда ".


"Либо это правда, либо нет". Антон поднял деревянное яблоко и бросил его Пеккале. "Вы говорите как люди, которые дали нам это".


"Разница, - сказал Пеккала, - в том, что мы раскрываем преступление, а не совершаем его".


Антон всплеснул руками. "Вы продолжаете и ведете это расследование так, как вам хочется. Я иду в таверну, чтобы узнать, нельзя ли мне попросить немного табаку, поскольку это единственный шанс, который у меня есть, чтобы его раздобыть ". Он вышел, хлопнув за собой дверью.


Киров и Пеккала прошли в холодную гостиную и развели огонь. Они принесли стулья из кухни и сели перед очагом, набросив на плечи одеяла и протянув руки к огню.


Пеккала достал из кармана пальто старую книгу, которую он принес с собой. По мере чтения выражение его лица становилось отстраненным. Морщины на его лице разгладились.


"Что это?" Киров потребовал.


"Калевала", - пробормотал Пеккала и продолжил читать.


"Что?"


Пеккала застонал и положил книгу на колено. "Это книга историй", - объяснил он.


"Какого рода истории?"


"Легенды".


"Я не знаю никаких легенд".


"Они похожи на истории о привидениях. Вы не обязаны им верить, но трудно думать, что в них вообще нет правды ".


"Ты веришь в привидения, Пеккала?"


"Почему ты спрашиваешь, Киров?"


"Потому что я только что видел одного", - сказал он.


Пеккала сел. "Что?"


Киров неловко пожал плечами. "Пока я разводил огонь, кто-то заглянул в это окно". Он указал на занавески в углу возле камина. С того места, где сидели двое мужчин, они могли видеть небольшой кусочек оконного стекла, который не был закрыт занавеской. При этом силуэты ветвей деревьев шевелились, как странные водные существа в лунном свете.


"Вероятно, это просто какой-нибудь пьяница, возвращающийся домой из таверны, который захотел посмотреть, почему в этом месте горит свет. Людям обязательно будет любопытно ".


Смущенный Киров почесал свои покрасневшие щеки. "Просто это... что ж... это просто звучит ..."


"В чем дело, Киров? Выкладывай, чтобы я мог вернуться к чтению своей книги ".


"Просто я мог бы поклясться, что человек, заглядывающий в окно, был царем. Эта его борода. Эти печальные глаза. Конечно, я видел только картинки. И было темно... Может быть, я просто вообразил его ".


Пеккала поднялся на ноги и вышел из комнаты. Он открыл входную дверь. Ночной ветерок пронесся мимо него, вытесняя неподвижный воздух, скопившийся в доме Ипатьева. Долгое время он стоял там, уставившись на закрытые ставнями окна домов на другой стороне улицы, в поисках любого знака, который мог бы выдать присутствие наблюдателя. Он никого не видел, но у него было ощущение, что кто-то там был.


Когда, наконец, Пеккала вернулся в гостиную, он обнаружил Кирова, сидящего на корточках перед камином и добавляющего обломки сломанного стула.


Пеккала сел там, где был раньше.


Языки пламени вспыхнули, поднимаясь вокруг расколотого дерева.


"Я говорил вам, что, должно быть, мне это померещилось", - сказал Киров.


"Возможно", - ответил Пеккала.


24


ПЕККАЛА РЕЗКО СЕЛ.


Его разбудил звон бьющегося стекла.


Киров уже был на ногах. Его волосы торчали пучками. "Это пришло оттуда". Он указал на кухню. Он тихо прошел в соседнюю комнату и зажег один из фонарей.


Пеккала откинул одеяло и потер лицо. "Наверное, только Антон", - подумал он. Он заперся снаружи и разбил окно, пытаясь снова проникнуть внутрь.


"Проклятые дети!" - сказал Киров.


Пеккала поднялся на ноги. Он достал "Уэбли" из кобуры, на всякий случай. На негнущихся ногах он прошел на кухню. Первое, что он увидел, было то, что окно над раковиной было разбито. Осколки усеяли пол.


Киров выглянул в разбитое окно. "Уходи!" - крикнул он в темноту. "Убирайся отсюда к черту!"


"Что они бросили?" - спросил Пеккала.


"Обломок ножки стола".


У Пеккалы перехватило дыхание.


В руке Кирова была немецкая ручная граната: выкрашенный в серый цвет металлический цилиндр, похожий на маленькую банку из-под супа, прикрепленный к деревянной палке, немного короче человеческого предплечья, так что гранату можно было бросить на большое расстояние.


"Что?" - спросил Киров. Он посмотрел на Пеккалу, затем на палку в его руке. Внезапно он, казалось, понял. "О, мой бог", - прошептал он.


Пеккала выхватил гранату из руки Кирова и бросил ее обратно в кухонное окно, разбив еще одно стекло. Схватив Кирова за рубашку, он стащил его на пол.


Граната с грохотом разлетелась по двору. Осколки стекла музыкально звякнули о брусчатку.


Пеккала зажал уши руками, его рот был открыт, чтобы выровнять давление, приготовившись к реву. Он знал, что если люди снаружи были должным образом обучены, они войдут в дом сразу после взрыва. Пеккала лежал как можно ближе к стене, чтобы не пострадать, когда вылетят окна и дверь. У этих гранат был семисекундный запал. Сам Васильев научил его этому. Он ждал, рассчитывая, но взрыва не последовало. Наконец, убедившись, что граната оказалась неразорвавшейся, он поднялся и выглянул во двор. Лунный свет отражался от осколков стекла и от лобового стекла "Эмки", разделяя двор на геометрические формы голубоватого света и аккуратно очерченные углы черной тени. Тишина была глубокой.


"Пошли", - сказал он, подталкивая Кирова носком ботинка.


Двое мужчин осторожно вышли во двор. Звезды веером рассыпались по небу.


Ворота были открыты. Оно было закрыто, когда они ложились спать.


"Должны ли мы попытаться последовать за ними?" Киров спросил.


Пеккала покачал головой. "Когда они поймут, что граната не взорвалась, они могут вернуться. Нам будет безопаснее, если мы подождем их здесь ".


Когда Киров ушел за своим оружием, Пеккала заметил гранату, лежавшую у склада. Когда он приблизился к нему, он увидел то, что казалось маленькой белой кнопкой, лежащей рядом с ним. Присмотревшись, он понял, что пуговица на самом деле была шариком размером с небольшой шарик, с просверленным в середине отверстием. В шар была продета нитка. Другой конец исчезал в полой ручке гранаты. Это было бы закрыто металлической завинчивающейся крышкой, пока граната не должна была быть использована. Фарфоровый шарик и бечевка хранились внутри палочки, и за них нужно было потянуть, чтобы поджечь фитиль. Тот, кто бросил гранату, открутил колпачок, но забыл дернуть за шнур.


"Возможно, это было просто предупреждение", - сказал Киров, когда Пеккала объяснил, почему граната не взорвалась.


Пеккала взвесил ручную гранату в руке, аккуратно вложив в ладонь металлическую банку с детонатором. Он не ответил.


Пока Киров стоял на страже перед домом, Пеккала оставался на кухне. В темноте он сидел с "Уэбли" и гранатой, разложенными перед ним. Крошечные осколки стекла были разбросаны по столешнице. Через разбитое окно он смотрел в ночь, пока у него не заболели глаза, и тени не заплясали вокруг, как будто люди дразнили его.


Антон появился на рассвете. Он направился прямо к насосу во внутреннем дворе. На изящно изогнутой ручке был нанесен старый слой красной краски того же яркого цвета, что и ягоды остролиста. Ржавое железо показывало, где была стерта краска. Когда Антон нажал на рычаг, воздух наполнил птичий визг скрежещущего металла.


Мгновение спустя из головки насоса вырвался бесформенный серебристый сгусток, и Антон сунул лицо под струю. Когда он поднял голову, над его плечом изогнулось серебряное перо. Он обеими руками пригладил волосы назад, глаза закрыты, рот открыт, капли падают с его подбородка.


В этот момент Пеккала понял, что видел этот насос раньше.


Это было на картинке, которую Пеккала обнаружил в номере "Правды", оставленном вместе с его зимними пайками в начале тропы в Красноголяне. Царь и его сын Алексей пилили лес большой пилой для двоих. Каждый из них держался за один конец. В стороне стояла груда дров. Насос был на заднем плане. Фотография была сделана во время заточения царя в этом месте. Царь был одет в простую служебную тунику, очень похожую на ту, что носили бы его похитители. Алексей был одет в тяжелое пальто и меховую шапку, укутанный от холода, которого его отец, похоже, не чувствовал. К тому времени, когда Пеккала увидел эту фотографию, газета настолько устарела, что царь был мертв больше года.


Пеккала подумал о лице, которое Киров мельком увидел в окне. "Может быть, в этом месте все-таки водятся привидения", - подумал он.


Антон ворвался на кухню. Его глаза были налиты кровью, белки стали болезненно желтыми. Одна из его щек была покрыта фиолетовыми кровоподтеками, почти черного цвета там, где его скула соприкасалась с кожей.


"Что с тобой случилось?" Пеккала спросил его.


"Давайте просто скажем, что Маяковский не единственный в этом городе, кто меня помнит".


"Прошлой ночью у нас был еще один посетитель". Пеккала положил гранату на стол.


Антон тихо присвистнул. Он подошел и вгляделся в него. "Неудачный?"


"Они не дергали за шнур".


"Это не то, что человек делает по ошибке".


"Тогда это предупреждение, - сказал Пеккала, - и в следующий раз нам так не повезет".


"Я должен предъявить свои документы в полицейском участке, прежде чем вы сможете официально начать свое расследование", - сказал ему Антон. "Ты можешь пойти и посмотреть, знают ли они что-нибудь".


25


АЛЕКСАНДР КРОПОТКИН, НАЧАЛЬНИК СВЕРДЛОВСКОЙ ПОЛИЦИИ, БЫЛ ПРИЗЕМИСТЫМ, широкоплечим мужчиной с густой копной светлых волос, которые он зачесывал прямо на лоб.


Пока Пеккала и Антон стояли в ожидании, Кропоткин сидел за своим столом, листая бумаги, которые ему передал Антон. Он добрался до последней страницы, прищурился на подпись, затем бросил бумаги на стол. "Почему ты беспокоишься?" он спросил.


"Беспокоиться о чем?" Спросил Антон.


Кропоткин постучал по приказам коротким указательным пальцем. "Товарищ Сталин подписал эти приказы. Ты можешь делать все, что, черт возьми, захочешь. Тебе не нужно мое разрешение ".


"Это любезность", - сказал Антон.


Кропоткин подался вперед, положив руки на стол. Он уставился на Пеккалу. "Изумрудный глаз. Я слышал, что ты мертв."


"Вы не единственный, кто это слышал".


"Я также слышал, что тебя невозможно купить, но вот ты работаешь на них". Он дернул подбородком в сторону Антона.


"Меня не купили", - сказал ему Пеккала.


"Значит, подкуплен. Или под угрозой. Это не имеет значения. Так или иначе, теперь ты работаешь на них ".


Эти слова ранили его, но Пеккала предпочел не отвечать.


Кропоткин обратил свое внимание на Антона. "Ты выглядишь знакомо. Вы были одним из охранников ЧК, не так ли?"


"Возможно", - ответил Антон.


"Возможно, нет. Я не забываю лиц, и я видел тебя в таверне все время, пока ты был здесь. Сколько раз я видел, как чекисты приходили за тобой, когда ты был слишком пьян, чтобы идти? И, судя по твоему лицу, либо ты постоянно в синяках, либо не терял времени даром, возвращаясь к своим старым привычкам. Теперь вы приходите сюда, в мой офис, и говорите со мной о вежливости? Вы, джентльмены, можете идти к черту. Как тебе такая любезность?"


"Что тебя так взбудоражило?" - потребовал ответа Антон.


"Ты хочешь знать? Хорошо, я скажу тебе. Это было милое, тихое местечко, пока ваша судьба не привела сюда Романовых. С тех пор ничто не было прежним. Вы знаете, о чем люди думают, когда вы произносите слово "Свердловск"?" Он сделал пистолет из большого и указательного пальцев и приставил его к своему виску. "Смерть. Казнь. Убийство. Выбирайте сами. Ничего из этого хорошего. И каждый раз, когда все начинает успокаиваться, кто-то из вас, людей, заходит и снова все подогревает. Ты никому здесь не нужен, но я не могу тебя выгнать ". Он дернул подбородком в сторону двери. "Так что просто делай свою работу, а затем оставь нас в покое".


Пеккала достал гранату из глубокого внутреннего кармана своего пальто и положил ее на стол.


Кропоткин уставился на него. "Что это? Подарок?"


"Кто-то бросил это в наше окно прошлой ночью, " ответил Пеккала, " но забыл вытащить чеку".


"Это по-немецки", - добавил Антон.


Кропоткин поднял гранату. "На самом деле, это австрийский. Вот здесь на цилиндре немецких ручных гранат были зажимы для ремня." Он постучал по серой банке из-под супа, в которой была взрывчатка. "Австрийцы этого не сделали".


"Вы были на войне?" Спросил Пеккала.


"Да, - ответил Кропоткин, - и ты узнаешь эти вещи, когда на тебя сваливается их достаточное количество".


"Мы надеялись, что вы, возможно, знаете, откуда это взялось".


"Белые использовали это", - ответил Кропоткин. "Большинство людей, атаковавших Свердловск, служили в австрийской армии до того, как перешли на нашу сторону. Многие из них все еще использовали австрийское оборудование ".


"Вы думаете, это мог быть кто-то, кто был с белыми?" - спросил Пеккала.


Кропоткин покачал головой. "Человек, который устроил это, не был с белыми".


"Так ты знаешь, кто мог это бросить?"


Глаза Кропоткина сузились. "О, я точно знаю, кто бросил это в тебя. Есть только один человек, достаточно безумный, чтобы бросить в вас такое, который также достаточно глуп, чтобы не дернуть за шнур, когда бросал это. Его зовут Некрасов. Он был одним из милиционеров, которые охраняли Романовых до того, как пришла ЧК и вышвырнула его. Я полагаю, он все еще затаил обиду. Как только в доме Ипатьева снова зажегся свет, он, должно быть, догадался, что вы, люди, вернулись ".


"Но зачем ему было утруждать себя этим?"


"Лучше спросите его об этом сами". Кропоткин схватил карандаш, нацарапал адрес в блокноте, оторвал листок и протянул его. "Вот где ты его найдешь".


Антон вынул бумагу у него из рук.


"Не поймите это неправильно", - засмеялся Кропоткин. "Он пытается убить всех. Он просто воняет от этого. Если Некрасов не бросил в вас хотя бы одну бомбу к тому времени, как вы уедете, вы могли бы с таким же успехом остаться дома ".


"По крайней мере, я не единственный, кого здесь ненавидят", - сказал Антон, когда они с Пеккалой вернулись на улицу. "Хочешь, я пойду с тобой посмотреть на Некрасова?"


"Я разберусь с этим", - сказал Пеккала. "Ты выглядишь так, как будто тебе не помешало бы немного поспать".


Антон кивнул, его глаза сузились от утреннего солнечного света. "Я не буду с этим спорить".


26


ДВЕРЬ слегка ПРИОТКРЫЛАСЬ. Из ТЕМНОТЫ ВНУТРИ ДОМА на Пеккалу смотрел мужчина. "Чего ты хочешь?"


"Некрасов?"


Дверь широко распахнулась, явив мужчину с волнистыми седыми волосами и двухдневной щетиной на подбородке. "Кто хочет знать?"


"Меня зовут Пеккала", - ответил он. Затем он ударил Некрасова в челюсть.


Когда Некрасов очнулся, он лежал в тачке с руками, привязанными к колесу за спиной.


Пеккала сидел на темно-зеленом деревянном ящике с веревочными ручками. На ящике был штамп с двуглавым габсбургским орлом австро-венгерской армии. Под ним желтыми буквами были слова GRANATEN и ACHTUNG - ВЗРЫВООПАСНЫЙ.


Некрасов жил в маленьком коттедже с соломенной крышей и белым забором из штакетника спереди. Внутри потолок был таким низким, что Пеккале приходилось нагибаться, лавируя среди сухих веточек шалфея, розмарина и базилика, перевязанных пучками травы и свисающих с балок. Когда его рука отвела их в сторону, в воздухе мягко поплыл запах специй.


Просунув руки под мышки Некрасова, Пеккала протащил мужчину через комнату, где у стены стояла старомодная скамья - такие когда-то использовались в качестве кроватей в этих одноэтажных домах. На скамейке лежало аккуратно сложенное синее одеяло вместе с грязной красной подушкой, свидетельствуя о том, что скамейка все еще использовалась по своему первоначальному назначению. Рядом со скамейкой Пеккала нашел коробку с гранатами. Семнадцать из первоначальных тридцати все еще были внутри, каждый завернут в коричневую вощеную бумагу. Когда он открыл крышку коробки, в лицо ему ударил марципановый запах взрывчатки.


Ночью прошел дождь, и теперь солнце выжигало влагу. Ожидая, пока Некрасов придет в сознание, Пеккала приготовил себе бутерброд с сыром на кухне этого человека. Теперь он ел бутерброд на завтрак.


Глаза Некрасова распахнулись. Он затуманенно оглядывался по сторонам, пока не заметил Пеккалу. "Как, ты сказал, тебя зовут?"


"Пеккала", - ответил он, доедая свой кусок.


Некрасов недолго боролся с веревками, затем осел и уставился на Пеккалу. "Ты мог бы, по крайней мере, привязать меня к стулу".


"Тачка ничуть не хуже".


"Я вижу, вы обнаружили мои гранаты".


"Их было нетрудно найти".


"Белые оставили их позади. Как тебе удалось так быстро меня выследить?"


"Шеф полиции рассказал мне о вас".


"Кропоткин!" Некрасов перегнулся через борт тачки и сплюнул. "Он должен мне денег".


Пеккала поднял гранату. "Не могли бы вы рассказать мне, почему вы выбросили это в окно прошлой ночью?"


"Потому что от вас, люди, меня тошнит".


"О каких людях ты говоришь?"


"ЧК. ГПУ. ОГПУ. Как бы вы себя ни называли сейчас."


"Я не являюсь ни тем, ни другим", - сказал Пеккала.


"Кто еще мог зайти в этот дом?" Кроме того, я видел, как один из ваших людей заходил в таверну прошлой ночью. Я узнал его. Он один из ублюдков из ЧК, который охранял Романовых, когда они исчезли. Ты, проклятый комиссар, по крайней мере, имей порядочность сказать мне правду."


"Я не комиссар. Я следователь. Меня наняло Бюро специальных операций."


Некрасов отрывисто рассмеялся. "Как их звали на прошлой неделе?" И что это будет на следующей неделе? Вы все одинаковые. Ты просто продолжаешь менять слова, пока они больше ничего не значат ".


Пеккала покорно кивнул. "Мне понравилась наша небольшая беседа", - сказал он. Затем он встал и повернулся к двери.


"Куда ты идешь?" - позвал Некрасов. "Ты не можешь просто оставить меня здесь".


"Я уверен, что кто-нибудь еще придет. В конце концов. Не похоже, что у вас бывает много посетителей, и, судя по тому, что сказал о вас Кропоткин, даже те, кто все-таки придет, вряд ли освободят вас в ближайшее время ".


"Мне все равно. Они могут отправиться в ад, и ты тоже можешь!"


"У вас с Кропоткиным схожий словарный запас".


"Кропоткин!" Некрасов снова сплюнул. "Он тот, кого вы хотите расследовать. Белые хорошо относились к нему, когда пришли в город. Они не обошлись с ним грубо, как со всеми остальными. И когда красные вернулись, они сделали его начальником полиции. Он играет на обеих сторонах, если хотите знать мое мнение, а человек, который играет на обеих сторонах, пойдет на все ".


В открытом дверном проеме Пеккала, прищурившись, посмотрел на небо. "Похоже, день будет жарким".


"Мне все равно", - ответил Некрасов.


"Я думаю не о тебе", - сказал Пеккала. "Это те гранаты". Он кивнул на ящик.


"Что вы имеете в виду?" - спросил Некрасов, уставившись на надпись "АХТУНГ-ВЗРЫВООПАСНЫЙ".


"Это дело датировано 1916 годом. Этим гранатам тринадцать лет. Такой солдат, как вы, должен знать, что динамит становится очень нестабильным, если его неправильно хранить."


"Я сохранил их! Я хранил их прямо у своей кровати!"


"Но до этого".


"Я нашел их в лесу". Его голос, казалось, стал тише.


Пеккала снова уставился в голубое небо с кобыльим хвостом. "Ну, до свидания". Он повернулся, чтобы уйти.


"Иди к черту!"


"Как ты и сказал".


Пеккала начал ходить.


"Подожди!" Некрасов кричал. "Хорошо. Прости, что я бросил в тебя гранату ".


"Если бы я получал рубль за каждый раз, когда я это слышал", - Пеккала сделал паузу и повернулся, - "У меня был бы только один рубль".


"Ну, чего ты еще хочешь?"


"Вы могли бы ответить на несколько вопросов".


"Вопросы о чем?"


Пеккала вернулся. Он снова сел на ящик. "Это правда, что вы были одним из милиционеров, охранявших дом Ипатьева?"


"Да, и единственный, кто остался в живых, тоже".


"Что случилось с остальными?"


"Нас было двенадцать. Когда пришли белые, нам было приказано удерживать мост на окраине города. Мы опрокинули телегу, чтобы преградить путь, и укрылись за ней. Но это не остановило белых. Они прикатили австрийскую горную гаубицу. Затем они выпустили по нам два снаряда по плоской траектории с расстояния менее ста метров. На таком расстоянии вы даже не услышите выстрела. В первом раунде погибла половина людей, с которыми я был. Второй раунд пришелся в самую точку. Я этого не помню. Все, что я знаю, это то, что когда я проснулся, я лежал в канаве на обочине дороги. Я был голым, если не считать ботинок и одного рукава рубашки. Все остальное было сорвано с моего тела взрывом. Одно из тележных колес свисало с ветки дерева на другой стороне дороги. Повсюду были тела. Они были в огне. Белые оставили меня умирать и ушли до конца. Я был единственным выжившим из людей, которых они послали удерживать этот чертов мост ".


"Некрасов, я понимаю, почему ты ненавидишь белых, но я не понимаю, что ты имеешь против ЧК. В конце концов, единственное, что они сделали, это заменили вас в качестве охранников Романовых."


"Все? Это все, что они сделали?" Он снова попытался освободиться, но путы были крепкими, и он сдался. "ЧК унизила нас! Они сказали, что мы воруем у царя ".


"Ты что, воровал?"


"Это были всего лишь мелочи", - запротестовал он. "В городе были монахини из женского монастыря. Они приносили еду в корзинах, а царь взамен дарил им книги. Мы стащили несколько картофелин. Вы можете пойти спросить монахинь, если кто-нибудь из них остался. Они закрывают монастырь. Отменяющий Бога! Что вы об этом думаете?"


"Это все, что ты взял? Несколько картофелин?"


"Я не знаю!" Лицо Некрасова покраснело. "Иногда авторучка может исчезнуть. Иногда колода причудливых игральных карт. Говорю вам, это мелочи! Никто не голодал. Никто даже не ложился спать голодным. Нам сказали заставить их почувствовать себя заключенными. Нам не разрешили с ними разговаривать. Даже не смотреть на них, если бы мы могли этого избежать. Что имело значение, так это то, что Романовы были в безопасности. Никто не сбежал. Никто не вломился. Мы должны были удерживать их до тех пор, пока царь не предстанет перед судом, и это именно то, что мы делали ".


"А как насчет остальных членов семьи?"


"Я не знаю. Никто ничего не говорил о том, чтобы отдать их под суд. И наверняка никто ничего не говорил о том, чтобы их убить! Затем приходят эти чекисты и поднимают большой шум из-за нескольких украденных картофелин. Они вышвыривают нас, и что происходит потом? Суда не будет! Вместо этого всю семью расстреливают. Затем, когда эти чекисты закончат стрелять в безоружных женщин и детей, они убираются из города так быстро, как только позволяют ноги, и оставляют нас отбиваться от тридцати тысяч белых, у которых есть пушки и, - его нога ударила по ящику, - столько гранат , что они могут позволить себе оставлять ящики с ними просто валяться в лесу. И вот почему я их ненавижу. Потому что мы сделали свою работу, а они - нет ".


Пеккала подошел к передней части тачки и отвязал руки Некрасова от колеса.


Некрасов не вставал. Он просто лежал там, массируя запястья в тех местах, где веревка впилась в кожу. "В городе такого размера, - объяснил он, - жизнь человека может свестись к одному мгновению. Одна вещь, которую он сказал или сделал. Это все, чем его помнят. И никто не думает о том, что мы удерживали позиции на том мосту, пока они не разнесли нас на куски из гаубицы. Все, чем нас запомнили, - это пара украденных картофелин ".


Носком ботинка Пеккала поднял крышку ящика. Он заменил неразорвавшуюся бомбу внутри него. "Почему ты не вытащил чеку?"


"Я был пьян", - ответил Некрасов.


"Нет, ты не был. Я обыскал этот дом, пока тебя не было, и здесь нет ни капли алкоголя. Ты не был пьян, Некрасов." Пеккала протянул руку Некрасову и помог ему подняться на ноги. "Должна быть другая причина".


"Я спятил".


"Я тоже в это не верю".


Некрасов вздохнул. "Может быть, я просто не из тех, кто убивает человека во сне".


"А что насчет царя?"


"Я убивал людей на войне, но это было по-другому. Безоружный человек? Женщины? Дети? То же самое касается мужчин, которые были со мной. Если расстрел Романовых - это то, что нужно было сделать, то хорошо, что ЧК заняла наше место ".


"Так вы думаете, что царя убила ЧК?"


Некрасов пожал плечами. "Кто еще мог это сделать?"


27


КОГДА ПЕККАЛА ВЕРНУЛСЯ В ДОМ ИПАТЬЕВА, ОН ОБНАРУЖИЛ АНТОНА, сидящего на задней ступеньке дома, каменной плите, истертой бесчисленными шагами тех, кто жил и работал здесь до того, как дом застыл во времени. Он ел что-то со сковородки, зачерпывая содержимое деревянной ложкой для смешивания.


Киров появился в дверях кухни, рукава его рубашки были закатаны. "Вы нашли старого милиционера?" он спросил.


"Да", - ответил Пеккала.


"Вы поместили его под арест?"


"Нет".


"Почему нет?" - спросил Киров. "Он пытался убить нас прошлой ночью!"


"Если бы он хотел убить нас, мы бы уже были мертвы".


"Все равно, я думаю, вам следовало его арестовать", - настаивал комиссар. "Это принцип вещи!"


Антон рассмеялся. "Как раз то, в чем мир больше нуждается. Мальчик, пистолет и принципы ".


"Признался ли он в убийстве царя?" Киров потребовал.


"Нет".


"Это сюрприз", - пробормотал Антон.


"Он ненавидел не Романовых", - сказал Пеккала. "Это ты и твои друзья из ЧК".


"Ну, он может встать в очередь, как и все остальные", - сказал Антон. "Ополчение. Белые. Романовы. Этот начальник полиции, Кропоткин. Даже те монахини в монастыре ненавидели нас ".


"На самом деле, " продолжил Пеккала, - он убежден, что ЧК несет ответственность за смерть Романовых".


Киров присвистнул сквозь зубы. "Чекисты думают, что царя убила милиция. Милиция думает, что это сделала ЧК. И Маяковский думает, что они выжили!"


"Что ж, - сказал Пеккала, - по крайней мере, мы можем исключить выживание".


"А как насчет ЧК?" Спросил Антон. "Вы имеете в виду, что вы действительно верите, что мы могли иметь к этому какое-то отношение?"


Пеккала пожал плечами.


Антон погрозил ему деревянной ложкой. "Вы ставите меня под подозрение?"


Чувствуя, что между братьями вот-вот разразится очередная драка, Киров попытался сменить тему. "Тебе больше нечего сказать?" - спросил он Антона.


"Я уже извинился", - ответил Антон, зачерпывая очередной кусок со сковороды.


"Публичное извинение! Это то, о чем мы договорились ".


Антон застонал. Он поставил сковороду на булыжники и позволил ложке со стуком упасть на почерневшую поверхность сковороды. "Я прошу прощения за то, что назвал вас поваром. Ты шеф-повар. Могучий шеф-повар".


"Вот", - сказал Киров. "Это было так сложно?"


Антон закусил губу и ничего не сказал.


"Что ты сделал?" Пеккала всматривался в сковородку.


"Курица с крыжовенным соусом!" - объявил Киров.


"Где ты нашел ингредиенты для этого?" - спросил Пеккала.


"Наш новый друг, Маяковский", - ответил Киров.


"Сделай это нашим единственным другом", - поправил Антон.


"Он говорит, что может наложить лапу на все, что мы захотим", - сказал Киров.


Антон оглянулся через плечо на Кирова. "Подожди минутку. Как вы заплатили за это? Это я держусь за наши деньги ".


"Ты не задумывался об этом, пока ел это, не так ли?" Киров потребовал. "Давайте просто скажем, что у нас хватит талонов на топливо только на то, чтобы проехать большую часть обратного пути до Москвы".


"Черт возьми!" - заорал Антон. "Почему бы нам просто не совершить налет на дом Маяковского и не взять все, что нам нужно?"


"Мы могли бы, " согласился Пеккала, - но я думаю, что он знает больше, чем рассказал нам до сих пор. Рано или поздно он вернется с дополнительной информацией ".


"У нас нет времени на "рано или поздно"", - отрезал Антон.


"Торопиться с расследованием, - сказал Пеккала, наклонившись и обмакнув палец в соус на сковороде, - все равно что торопиться с едой ..." Он попробовал соус. Его глаза закрылись. "Это очень хорошо", - пробормотал он. "И, кроме того, с вашей помощью все пойдет намного быстрее".


"Я уже помогаю", - сказал Антон.


"Как именно, - спросил Пеккала, " кроме как с употреблением пищи?"


"Я помогу", - радостно вызвался Киров.


"Ты продолжаешь быть поваром", - проворчал Антон.


"Чем с большим количеством людей мы сможем поговорить, - отметил Пеккала, - тем быстрее это произойдет".


Киров ткнул Антона носком ботинка в позвоночник. "Ты хочешь вернуться к горячим открытым письмам?"


"Хорошо!" Антон сердито застонал. "Что ты хочешь, чтобы я сделал?"


После назначения каждому из них определенного района города Пеккала объяснил, что ему нужно, чтобы они ходили от двери к двери и узнавали все, что могли, о ночи исчезновения Романовых.


Антон нахмурился. "Мы не можем этого сделать! Официально Романовы были казнены по приказу правительства. Если станет известно, что мы ищем того, кто убил царя и его семью...


"Ты не обязан им этого говорить. Просто скажи, что произошли некоторые новые события. Вам не нужно объяснять, что это такое, и большинство людей будут слишком озабочены вопросами, которые вы им задаете, чтобы думать о вопросах самостоятельно. Спросите, видели ли они каких-либо незнакомцев в городе примерно в то время, когда исчезли Романовы. Спросите, были ли найдены какие-либо тела с тех пор. Если кто-то из других городов похоронил жертву убийства в спешке, вряд ли это осталось скрытым от местных жителей."


"С той ночи прошло много времени", - проворчал Антон. "Если они так долго хранили свои секреты, что заставляет вас думать, что они расскажут нам что-нибудь сейчас?"


"Тайны становятся тяжелее", - ответил Пеккала. "Со временем их вес становится непосильным. Поговорите с людьми, которые работают на свежем воздухе - почтальонами, лесниками, фермерами. Если что-то происходило в дни, предшествовавшие исчезновениям, они, скорее всего, знают, чем те, кто оставался внутри. Или ты мог бы пойти в таверну ..."


"Таверна?" Антон просветлел.


Киров закатил глаза. "Внезапно он готов помочь".


"Люди с большей вероятностью расскажут вам свои секреты там, чем в любом другом месте", - сказал Пеккала. "Просто убедитесь, что вы остаетесь трезвым, чтобы вы могли слушать, что они говорят".


"Конечно", - сказал Антон. "За кого ты меня принимаешь?"


Пеккала не ответил. Он уставился на сковородку. "Что-нибудь осталось?" - спросил он.


"Немного". Антон протянул ему сковородку.


Пеккала сел рядом со своим братом на каменную ступеньку. Курицы не осталось, но, проводя деревянной ложкой по краям сковороды, он собрал немного соуса и одну ягодку крыжовника нефритово-зеленого цвета, которую его брат был слишком сыт, чтобы есть. Все еще теплый маслянистый соус, посыпанный рубленой петрушкой и загущенный поджаренными хлебными крошками, хрустел у него на зубах. Он попробовал сладость лука и землистость тушеной моркови. Затем он положил крыжовник на язык и медленно прижимал его к небу, пока твердые круглые края не подались, почти как вздох, проливающий в рот теплый, острый на вкус сок. Слюна выступила у него из-под языка, и он вздохнул, вспоминая зимы в своей хижине в Красноголянском лесу, когда его единственной пищей целыми днями была вареная картошка с солью. Он помнил тишину тех ночей, тишину настолько полную, что он мог слышать слабое шипение, которое он мог уловить только тогда, когда не было никаких других звуков. Он часто слышал это в лесу: бывали моменты в зимние месяцы, когда это казалось ему почти оглушительным. Когда он был ребенком, его отец объяснил, что это был шум его крови, текущей по телу. Эта тишина, больше, чем любой забор из колючей проволоки, была его тюрьмой в Сибири. Даже несмотря на то, что тело Пеккалы покинуло эту тюрьму, его разум оставался в ней, как в ловушке. Только сейчас, когда эти вкусы образовали незнакомые дуги в его чувствах, он медленно почувствовал, что выходит из многолетнего заключения.


После ареста на железнодорожной станции Вайниккала Пеккала был перевезен в Бутырскую тюрьму в Петрограде. Уэбли и его копия "Калевалы" были переданы властям. Ему сказали подписать огромную книгу, содержащую тысячи страниц. В книге была стальная пластина, закрывающая все, кроме места, где он мог написать свое имя. Оттуда охранники привели его в комнату, где его заставили раздеться и отобрали одежду.


Оставшись один, Пеккала нервно расхаживал по маленькой комнате. Стены были выкрашены в коричневый цвет по грудь. Выше, до самого высокого потолка, все было белым. Свет в комнате исходил от единственной лампочки над дверью, закрытой проволочной сеткой. В комнате не было ни кровати, ни стула, ни какой-либо другой мебели, поэтому, когда Пеккале надоело расхаживать по комнате, он сел на пол, прислонившись спиной к стене, подтянув колени к обнаженной груди. Каждые несколько минут дверной глазок со скрипом открывался, и Пеккала видел пару глаз, смотрящих на него.


Это было, когда он ждал голым в камере, когда тюремные охранники, обыскивая его одежду, обнаружили изумрудный глаз под лацканом его пальто.


В течение последующих недель, в те редкие моменты, когда его голова была достаточно ясной, чтобы мыслить здраво, Пеккала спрашивал себя, почему он не выбросил значок, который выдавал его личность. Возможно, это было просто тщеславие. Возможно, он воображал, что однажды вернется на службу в своем прежнем качестве. Возможно, это было потому, что значок стал частью его самого, и он не мог быть отделен от него больше, чем он мог быть отделен от своей печени, почек или сердца. Но была и другая возможность, почему он держался за значок, и это было то, что часть его не хотела убегать. Часть его знала, что его судьба настолько переплелась с судьбой Царя, что даже его свобода не могла разорвать эту связь.


Как только тюремный персонал Бутырки понял, что они захватили Изумрудный глаз, Пеккала был отделен от других заключенных и доставлен в место, известное как Дымоход.


Они привели его в камеру и запихнули внутрь. Пеккала опустился на одну ступеньку в пространство размером с небольшой шкаф. Дверь со щелчком закрылась. Он попытался встать, но потолок был слишком низким. Выкрашенные в черный цвет стены наклонялись над ним, опускаясь сзади и изгибаясь к точке прямо над дверью. Пространство было настолько узким, что он не мог ни лечь, ни стоять, разве что сгорбившись. Яркая лампочка светила из проволочной сетки так близко к его лицу, что он мог чувствовать ее жар. Волна клаустрофобии захлестнула его. Его челюсть отвисла, и он подавился.


Спустя всего несколько минут он не мог больше этого выносить и постучал в дверь, прося освободить его.


Глазок скользнул назад. "Заключенный должен молчать", - произнес голос.


"Пожалуйста", - сказал Пеккала. "Я не могу здесь дышать".


Глазок снова с лязгом закрылся.


Вскоре его спину свело судорогой от того, что он наклонился. Он позволил себе сползти по стене, упираясь коленями в дверь. Это помогло на несколько минут, но затем его колени свело судорогой. Вскоре он обнаружил, что нет положения, в котором он мог бы чувствовать себя комфортно. Не было воздуха. Жар от электрической лампочки пульсировал у него на затылке, а по лицу струился пот.


Пеккала полностью ожидал смерти. Он знал, что до этого его будут пытать. Придя к этому неизбежному выводу, он наполнился странным ощущением легкости, как будто его дух уже начал медленную миграцию из тела.


Он был готов к тому, что это начнется.


28


ТРОЕ МУЖЧИН РАССРЕДОТОЧИЛИСЬ По ГОРОДУ.


Киров занял дома на главной улице. Он убедился, что у него есть страницы в блокноте. Он заточил два карандаша. Он причесался и даже почистил зубы.


Антон догнал его, когда он брился, используя зеркало "Эмки", чтобы видеть, что он делает.


"Куда ты идешь?" - спросил Киров.


"В таверну", - ответил Антон. "Вот где люди раскрывают свои секреты. Зачем вытаскивать их из их домов, когда они могут прийти ко мне туда?"


Пеккала решил продолжить рассказ Некрасова о том, как ополченцы воровали из корзин с едой, доставляемых сестрами Свердловского женского монастыря. Он задавался вопросом, действительно ли монахини видели Романовых во время их заточения. Возможно, они даже поговорили с семьей. Если бы это было правдой, они были бы единственными людьми за пределами милиции или ЧК, которые сделали бы это.


Его путь в монастырь пролегал по окраине города. Решив расспросить как можно больше людей по пути, он остановился в нескольких домах. Никто не подошел к двери. Хозяева были дома. Они просто отказались отвечать. Он мог видеть одну пожилую пару, сидящую на стульях в затемненной комнате, моргающую друг на друга, в то время как звук его кулака в их дверь эхом разносился по дому. Пожилая пара не двигалась. Их хрупкие пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресел, свисали вниз, как бледные ползучие лианы.


Наконец, дверь открылась.


Жилистый мужчина с рябым лицом, покрытым неопрятной белой бородой, спросил Пеккалу, пришел ли он купить немного крови.


"Кровь?" - спросил Пеккала.


"От свиньи", - ответил мужчина.


Теперь Пеккала мог слышать булькающий визг, доносящийся откуда-то из-за дома. Он поднимался и опускался, как дыхание.


"Вы должны перерезать им глотки", - объяснил мужчина. "Они должны истечь кровью до смерти, иначе мясо будет невкусным. Иногда это занимает некоторое время. Я сливаю кровь в ведра. Я думал, это то, чего ты хотел ".


Пеккала объяснил, почему он был там.


Мужчина, казалось, не был удивлен. "Я знал, что рано или поздно ты придешь за правдой".


"Что это за правда?"


"Что не все Романовы были убиты так, как об этом писали газеты. Я видел одного из них в ночь после того, как они должны были быть казнены."


"Кого ты видел?" Пеккала почувствовал стеснение в груди, надеясь, что это может привести его к Алексею.


"Одна из дочерей", - ответил мужчина.


Пеккала почувствовал, как у него упало сердце. Подобно Маяковскому, этот старик убедил себя в чем-то, что Пеккала считал ложью. Он не мог этого понять.


"Вы мне не верите, не так ли?" - спросил мужчина.


"Я не думаю, что ты лжешь", - сказал Пеккала.


"Все в порядке. Белые мне тоже не поверили. Один из их офицеров пришел ко мне домой, сразу после того, как они выгнали красных из города. Я рассказал ему, что видел, и он прямо сказал, что мне, должно быть, приснилось. Он сказал мне никому не упоминать об этом, если я не хочу попасть в беду. И когда я услышал, как он угрожал мне подобным образом, я был более чем когда-либо уверен, что все-таки видел одну из дочерей ".


"Где она была, когда вы ее увидели?" - спросил Пеккала.


"Внизу, на железнодорожной станции в Перми. Это следующая остановка после Свердловска на Транссибирской магистрали. Раньше я был там в паре ".


"Сцепщик?"


Мужчина сжал два кулака и соединил костяшки пальцев. "Сцепное устройство гарантирует, что нужные автомобили подключены к нужным двигателям. В противном случае груз товаров, проделавший долгий путь из Москвы, окажется возвращенным тем же путем, каким прибыл, вместо того, чтобы направиться во Владивосток. В ночь после исчезновения Романовых я соединял вагоны в поезде, направлявшемся на восток. Мы пытались очистить железнодорожную станцию до прихода белых. Поезда прибывали в любое время, не по обычному расписанию. Ночные поезда в основном грузовые, но в этом был пассажирский вагон - единственный в поезде. На окнах были задернуты черные шторы, а по обоим концам вагона стояло по охраннику с винтовкой и штыком. Там я ее и увидел ".


"Вы зашли в поезд?"


"Ты шутишь? Эти ублюдки с длинными ножами проткнули бы меня насквозь!"


"Но ты сказал, что на окнах были занавески. Как ты ее увидел?"


"Я шел по рельсам рядом с вагоном, проверяя колеса, как мы и должны были делать, и один из охранников спрыгнул на гравий. Он наставляет на меня пистолет и спрашивает, что я делаю. Итак, я говорю ему, что я пара, и он кричит на меня, чтобы я проваливал. Он тоже не знал, что такое сцепное устройство, поэтому я сказал ему: "Хорошо, я заблужусь, а когда паровоз заглохнет, ты останешься стоять здесь, на запасном пути. Если ты хочешь уехать, когда уйдет остальная часть поезда, " говорю я ему, - тебе лучше позволить мне делать мою работу ".


"И он это сделал?"


"Он сразу же сел обратно в поезд, а потом я слышу, как он кричит на кого-то другого, кто подошел спросить, из-за чего весь сыр-бор. Видите ли, кто бы ни был в том вагоне, они не хотели, чтобы кто-то выходил, и они не хотели, чтобы кто-то садился. Но когда я возвращался, чтобы поставить машину в пару, одна из штор отодвинулась, - он сделал движение, будто раздвигает занавеску, " и я увидел лицо женщины, смотрящей на меня сверху вниз".


"И вы узнали ее?"


"Конечно, я это сделал! Это была Ольга, старшая дочь. Вся такая хмурая, как она на фотографиях. И она смотрит мне прямо в глаза, а затем занавес снова закрывается ".


"Вы уверены, что это Ольга?"


"О, да". Мужчина кивнул. "Ошибки быть не могло".


Женщина обошла дом сбоку, держа в одной руке длинный нож, а в другой - ведро с кровью. За ней шел ребенок, одетый в платье цвета одуванчика и без обуви. С ее крошечным подбородком, большими пытливыми глазами и носом не больше, чем костяшка мизинца Пеккалы, девочка выглядела скорее куклой, чем человеком. Женщина поставила ведро на землю. "Вот оно", - сказала она. От крови поднимался пар.


"Он пришел не за этим", - сказал мужчина.


Женщина хмыкнула. "Я носил это с собой повсюду".


"Теперь ты можешь продолжать в том же духе", - сказал ей мужчина.


"Вы уверены, что не хотите этого?" - настаивала женщина. "Это очень питательно. Посмотри на мою дочь. Она воплощение здоровья, и она его пьет ".


Девочка улыбнулась Пеккале, одной рукой вцепившись в платье матери.


"Нет, спасибо", - сказал Пеккала. Он посмотрел на кровь, раскачивающуюся из стороны в сторону в ведре.


"Он пришел послушать мою историю", - сказал мужчина. "О принцессе в поезде".


"Это еще не все", - сказала женщина. "Ты рассказала ему о молодой девушке, которую они нашли в лесу?"


"Я не сказал ему, - сказал мужчина, раздраженный тем, что его жена пыталась превзойти его, - потому что я не видел этого сам".


Женщина не обращала внимания на своего мужа. Она положила нож на ведро. На лезвии засохла черная кровь. "Видели девушку, блуждающую в лесу, недалеко от Челябинска. Она была ранена. На голове у нее была повязка. Вот так." Пальцами, волочащимися, как сорняки в ручье, она провела дорожку по своим мышино-серым волосам.


"Сколько ей было лет? Как она выглядела?"


"Ну, она не была ребенком. Но она тоже не была взрослой. У нее были каштановые волосы. Несколько лесников пытались поговорить с ней, но она убежала. Затем она пошла в дом каких-то людей, но они передали эту девушку прямо в руки ЧК. Это последний, кто ее видел. Это была одна из средних дочерей. Татьяна. Может быть, Мария. Она сбежала от красных, но они снова настигли ее. Она была почти свободна. Это так грустно. Так ужасно грустно".


На ее лице было выражение, которое Пеккала видел много раз прежде. Глаза женщины загорелись, когда она заговорила о трагедии. Когда она повторила слова "ужасно грустно", ее щеки вспыхнули от удовольствия, которое казалось почти сексуальным.


"Как вы узнали об этом?"


"Женщина из Челябинска. Раньше она покупала у нас. Она влюбилась в офицера белых. Когда белые ушли, ушла и она. Ты уверен, что не хочешь чего-нибудь из этого?" Женщина еще раз указала на ведро.


Уходя, Пеккала обернулся один раз и посмотрел назад.


Родители ушли, но девочка в желтом платье осталась стоять на пороге.


Пеккала махнул рукой.


Ребенок помахал в ответ, затем хихикнул и убежал за дом.


В этот момент какая-то наполовину сформировавшаяся угроза расправила крылья за глазами Пеккалы, как будто этот ребенок на самом деле не был ребенком. Как будто что-то пыталось предупредить его на языке, лишенном слов.


29


МОНАСТЫРЬ ПРЕДСТАВЛЯЛ СОБОЙ СТРОГОЕ БЕЛОЕ ЗДАНИЕ НА ВЕРШИНЕ крутого холма на окраине города. Вдоль дороги тополя шелестели листьями на ветру, которого он не мог почувствовать. Поднимаясь на холм, он сбросил свое тяжелое черное пальто и нес его под мышкой. Пот заливал ему глаза, и он вытер его рукавом рубашки. Его сердце гневно заколотилось о ребра.


Высокие черные железные ограды окружали монастырь. Во внутреннем дворе под лучами послеполуденного солнца плавился бледный гравий песочного цвета. У крыльца бригада грузила ящики в грузовик.


Ворота были открыты, и Пеккала прошел через них, его ноги хрустели по гравию. Поднимаясь по ступеням монастыря, ему пришлось отойти в сторону, когда двое мужчин вынесли небольшое пианино.


Еще больше коробок заполнило парадный зал.


Казалось, что все здание было опустошено.


Пеккала подумал, не опоздал ли он. Он сделал паузу, пот остывал на его лице.


"Вы пришли за пианино?" - спросил женский голос.


Пеккала огляделся. Сначала он никого не мог разглядеть.


Женщина прочистила горло.


Пеккала поднял взгляд. Он увидел монахиню в сине-белом одеянии, стоящую на балконе, который выходил в зал. Лицо монахини было обрамлено фотографией в накрахмаленной белой ткани ее шляпки.


"Ты прибыл слишком поздно", - сказала она ему. "Пианино только что ушло". Она говорила об этом так, как будто пианино вышло само по себе.


"Нет". Пеккала покачал головой. "Я здесь не ради пианино".


"Ах". Монахиня спускалась по лестнице. "Тогда что ты пришел украсть у нас сегодня?"


Пока Пеккала уверял ее, что он пришел не грабить монастырь, монахиня занялась осмотром занозистых ящиков, постукивая по ним костяшками пальцев, как будто проверяя прочность дерева. Сначала он не узнал ничего, кроме ее имени, сестра Аня; даже это, казалось, вызвало у нее недовольство. Она взяла контрольный список, посмотрела на него и снова отложила. Затем она ушла, предоставив Пеккале следовать за ней, пока он продолжал свое объяснение.


"Пеккала", - повторила сестра Аня. "Что это за название такое?"


"Я из Финляндии, но меня долго не было".


"Я никогда не был в Финляндии, но это название кажется мне знакомым".


"Было другое имя, под которым я был немного более известен".


Монахиня, которая вошла в маленькую гостиную и собиралась захлопнуть дверь перед носом Пеккалы, внезапно остановилась. "Итак, вы сменили свое имя. Я слышал, что в наши дни это в моде. Я вижу, что вылитый товарищ Сталин".


"Или ты, возможно, сестра Аня".


"И как это твое другое имя?" спросила она.


Пеккала поднял лацкан пиджака. "Изумрудный глаз", - сказал он.


Дверь медленно открылась снова. Суровость исчезла с ее лица. "Что ж, - сказала она, - приятно сознавать, что в наше время на чьи-то молитвы иногда все-таки отвечают".


30


ПЕККАЛА И МОНАХИНЯ СИДЕЛИ НА ХЛИПКИХ СТУЛЬЯХ В ПУСТОЙ КОМНАТЕ, если не считать нескольких фотографий в рамках на стенах. На всех были портреты монахинь. Картинки были раскрашены вручную, и щеки монахинь были розовыми шариками, а губы неуклюже прорисованы. Только синий цвет привычек был правильно нарисован. Художник попытался заполнить глаза, но вместо того, чтобы придать картине жизни, ему удалось лишь придать им испуганный вид.


"Нас временно закрывают", - объяснила сестра Аня.


"Временно?"


"Наши убеждения на данный момент времени больше не согласуются с руководящим органом, согласно Центральному офису Уральского Совета. Удивительно не то, что они делают это с нами, инспектор. Что меня поражает, так это то, что им потребовалось так много времени, чтобы дойти до этого." Сестра Аня сидела в своем кресле с прямой спинкой, сложив руки на коленях. Она выглядела уравновешенной, но чувствовала себя неловко. "Все остальные сестры были уволены. Я остаюсь смотрителем этого пустого здания. Большая часть наших вещей должна быть помещена на хранение. Где, я не знаю. Как долго, я не знаю. И почему, я тоже не знаю. Либо нас следует закрыть, либо нас не следует закрывать. Вместо этого нас держат в каком-то анабиозе, как насекомых, запертых в янтаре. Но что-то подсказывает мне, что вы пришли не для того, чтобы расследовать эту конкретную несправедливость ".


"Я сожалею, что у меня нет".


"Тогда я предполагаю, что это как-то связано с Романовыми".


"Это верно".


"Конечно, это так. В конце концов, что еще могло привести вас в это захолустье?"


"Сказать вам правду, обстоятельства вынуждают меня..."


"Нас всех вынуждают обстоятельства", - перебила сестра Аня. "Я верю, что могу избавить вас от необходимости изматывать меня вашими методами допроса".


"Сестра Аня, это не то, что я..."


Ее рука поднялась с колен, затем медленно опустилась обратно. "Я долго ждал, чтобы рассказать то, что я знаю, кому-то, кому, как я чувствую, могу доверять. Он говорил о тебе, ты знаешь, в те несколько мгновений, когда мы могли поговорить. "Если бы только Изумрудный глаз был здесь", - сказал бы он".


Пеккала почувствовал, как на него навалилась тяжесть, словно цепи обвились вокруг его шеи. "Он действительно верил, что я мог помочь ему, находясь под арестом и в окружении вооруженной охраны?"


"О, нет", - ответила сестра Аня. "Но я думаю, что его мир просто обретал больше смысла, когда в нем были вы".


"Мне следовало остаться", - пробормотал Пеккала, больше себе, чем монахине.


"А почему ты этого не сделал?"


"Он приказал мне уйти".


"Тогда тебе не о чем сожалеть".


Пеккала кивнул, цепи на его плечах были такими тяжелыми, что он едва мог вдохнуть в легкие.


"Когда Царь заговорил о тебе, я понял, что он создал в "Изумрудном глазу" образ самого себя, каким он хотел бы быть, но никогда не мог".


"И как это?" - спросил Пеккала.


"Человек, который не нуждался в вещах, без которых, как он сам обнаружил, не мог жить".


"Да", - согласился Пеккала. "Я верю, что в этом есть доля правды".


Сестра Аня тяжело вздохнула. "В любом случае, какое это имеет значение сейчас, кроме как для таких старообрядцев, как мы? Его больше нет, и в этом городе вы услышите много историй о ночи исчезновения Романовых."


"Я уже слышал некоторые из них".


"Версий почти столько же, сколько людей в Свердловске. Я не могу поручиться за них всех, но что я могу вам сказать, так это то, что у Романовых были основания полагать, что они будут спасены ".


"Спасен? Вы имеете в виду белых?"


"Нет. Царь знал, что если белые подойдут достаточно близко к этому городу, красные просто казнят его и его семью. Это спасение должно было произойти до этого. План был разработан."


"Могу я спросить, как вы узнали об этом?"


"Я принес им сообщения".


"И вы их написали?"


"О, нет. Я только доставлял сообщения ".


"Тогда от кого они пришли?"


"Бывший офицер царской армии спросил меня, могу ли я передать сообщение Романовым. Это было в первые дни их заточения в доме Ипатьева, когда милиция все еще охраняла их. Офицер сказал мне, что группа верных солдат была готова штурмовать дом и перевезти всю семью в безопасное место."


"И ты согласился?"


Она резко кивнула. "Я сделал".


"Итак, я могу предположить, что ты был также предан царю".


"Давайте скажем, что это уведомление о выселении из Уральского совета не стало для нас полной неожиданностью. Я предложила доставить сообщения сама, чтобы никто в монастыре не узнал о них ".


"Как они были доставлены?"


"Свернутый и спрятанный внутри пробок, которыми закупоривали бутылки с молоком".


"Что ответил царь?" - спросил Пеккала. "Его послания тоже были спрятаны в пробках?"


"Нет, было невозможно удалить сообщения, не повредив пробки. Царь придумал свой собственный метод. Это было довольно остроумно. Он использовал книги. Они были даны мне в качестве подарков, но я передал их офицеру ".


"И в этих книгах содержались послания?"


"Ничего такого, что смогли бы найти охранники милиции. Я даже сам не был уверен, как доходили сообщения. Внутри не было ни клочков бумаги, ни заметок, написанных на полях. Только после исчезновения Романовых офицер объяснил, как были спрятаны послания."


"И как это было сделано?"


"Царь использовал булавку", - она ущипнула воздух перед собой, - "проделывая крошечные отверстия под буквами, чтобы составить слова. Он всегда начинал с десятой страницы."


"И офицер когда-нибудь говорил с вами об этих сообщениях?"


"О, да. Он даже предложил забрать меня с собой, когда Романовых спасли. Но у него так и не было шанса."


"Почему бы и нет?"


"Сначала царь написал в ответ, что он готов к спасению, но только при условии, что удастся вывезти всю семью. Алексей был болен. Царь беспокоился, что мальчик может быть слишком слаб, чтобы совершить длительное путешествие. Он стремился избежать любого кровопролития, даже среди милиции, которая его охраняла."


"Что случилось, что заставило его передумать?"


"Вскоре после того, как местное ополчение было заменено отрядом безопасности ЧК, царь отправил сообщение, приказывающее офицеру не предпринимать попыток к спасению".


"Зачем царю это делать, - спросил Пеккала, - когда это был его единственный шанс на спасение?"


"Этого я не могу тебе сказать", - сказала сестра Аня. "Офицер сказал, что мне было бы слишком опасно знать, поскольку он больше не мог гарантировать мою безопасность".


"Вы когда-нибудь видели этого офицера снова?"


"О, да", - ответила она. "Мы все еще друзья, он и я".


"Сестра Аня, важно, чтобы я поговорил с этим человеком, кем бы он ни был".


Она внимательно посмотрела на него. "Если бы этот офицер был сейчас здесь, рядом со мной, он бы сказал, что я и так рассказал вам слишком много".


"Я здесь не для того, чтобы искать человека, который пытался спасти царя", - сказал Пеккала. "Я здесь, чтобы найти того, кто всадил себе пулю в грудь".


Ее губы дрогнули. "Значит, то, что писали газеты, правда". Это был не вопрос.


"Да", - сказал Пеккала. "Царь мертв".


Она тяжело вздохнула. "Многие верили, что он выжил".


"Возможно, однако, что один из детей выжил".


Глаза сестры Ани расширились. "Возможно? Что это значит? Пожалуйста, инспектор, один из них жив или нет?"


"Это то, что я расследую, сестра Аня. Именно поэтому я обращаюсь к вам сейчас ".


"Который из них?" - настаивала она. "Какой ребенок?"


"Алексей".


Она изо всех сил старалась оставаться невозмутимой. "Этот бедный мальчик... Он уже столько пережил ".


"Да".


Внезапно она наклонилась к нему. "И во что вы верите, инспектор Пеккала?"


"Мое расследование еще не завершено".


"Нет!" Она хлопнула себя ладонью по колену. "Во что ты веришь? Как вы думаете, он жив или нет?"


"Я думаю, что он мог бы быть, да". Его голос едва повысился до шепота. "И если есть хоть какой-то шанс, что царевич жив, я думаю, ваш офицер мог бы помочь мне найти его".


"Вы найдете его в полицейском участке", - без колебаний ответила сестра Аня.


"Он арестован?"


"Наоборот", - сказала она. "Он отвечает за это место. Его зовут офицер Кропоткин."


"Кропоткин. Это будет не первый мой разговор с начальником полиции."


"Это так же хорошо", - ответила она. "Он не производит хорошего первого впечатления".


Сестра Аня проводила Пеккалу обратно к выходу.


Когда Пеккала проходил мимо ящиков, наполненных монастырским имуществом, он задавался вопросом, на каком темном складе они будут заперты и, если они когда-нибудь снова увидят дневной свет, что запомнят их владельцы и какая удобная ложь будет допущена.


Прежде чем они вышли из прохладной тени здания на яркий, усыпанный гравием двор, сестра Аня положила руку ему на плечо. "Если царевич жив, обещайте мне, что вы позаботитесь о том, чтобы ему не причинили вреда, инспектор. Он достаточно пострадал за преступления, которых не совершал ".


"Я даю тебе свое слово", - ответил Пеккала.


Они вышли на солнце.


"Вы верите в чудеса, инспектор Пеккала?"


"Это не в моем характере".


"Тогда, может быть, тебе пора начать".


У монастырской стены был прислонен старый велосипед с потрескавшимся кожаным сиденьем и черной краской, покрытой слоем пыли. Деревянные ручки покрылись лаком от интенсивного использования, а протекторы на шинах были стерты почти до гладкости. Несмотря на свой возраст, старая машина обладала определенным достоинством, как и все вещи, которые сопровождали человека на жизненном пути.


Пеккала посмотрел за железные ворота на долгий спуск в Свердловск. Яростное синее небо обрушилось на дорогу. Пятнистые тени тополей, казалось, совсем не приносили утешения.


Он уставился на велосипед, представляя прохладный ветерок, который он почувствует на своем лице, когда будет свободно спускаться с холма, вместо того, чтобы уныло тащиться по жаре.


Сестра Аня проследила за его взглядом. "Возьми это", - сказала она ему. "В противном случае эти люди унесут его. К тому времени, когда его снимут со склада, этот велосипед станет антиквариатом, если уже им не является. Если это принесет вам хоть какую-то пользу, пожалуйста, возьмите его сейчас и больше не говорите об этом ни слова ".


Пеккала оседлал велосипед, старое кожаное сиденье было не таким удобным, как ему хотелось бы.


"Что ж, - сказала сестра Аня, слегка улыбаясь, - посмотрим, как ты справишься с этим. Я не хочу нести ответственность за то, что ты сломаешь себе шею ".


Он проехал по кругу по гравийной дорожке. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз ездил на велосипеде, и переднее колесо раскачивалось, когда он изо всех сил пытался удержаться на ногах.


"Возможно, я совершила ошибку", - сказала она.


"Вовсе нет", - заверил он ее, неуверенно остановившись рядом с ней.


Она потянулась к нему.


Пеккала взял ее маленькую розовую ручку в свою.


Ее прикосновение потрясло Пеккалу, как электрический разряд. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз держал за руку женщину.


"Ты нужен нам", - сказала она ему. "Никогда больше не покидай нас".


Пеккала открыл рот, но не издал ни звука. Он был слишком ошеломлен, чтобы говорить.


Сестра Аня сжала его руку, затем отпустила. Повернувшись, она пошла обратно в монастырь.


Далеко внизу, у подножия холма, дорога разветвлялась влево и вправо. Правая развилка вела в город. Левая развилка проходила вдоль заросшего сорняками пруда и дальше в бледно-зеленое море ячменных полей.


Как только Пеккала миновал ворота, дорога резко пошла вниз. С тех пор гравитация приводила его в движение, и ему не нужно было крутить педали. Его глаза начали слезиться. Ветер в ушах, похожий на рев газового пламени, был всем, что он мог слышать. Внезапно, поймав себя на полной неожиданности, Пеккала рассмеялся.


Когда велосипед ехал так быстро, что он почувствовал, как заднее колесо начало дрожать, он протянул пальцы, сомкнул их на голом металле тормозных рычагов и слегка сжал их. Но мотоцикл не сбавлял скорость. Пеккала посмотрел вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как старые резиновые тормозные колодки разлетаются на куски, соприкасаясь с ободом колеса.


Сам не зная почему, Пеккала все еще смеялся. Он ничего не мог с собой поделать.


Он сильнее нажал на тормоза, и велосипед на мгновение замедлил ход. Затем обе накладки отлетели окончательно. Он оглянулся на задние тормоза и только тогда заметил, что тросик отсутствует, что делает их бесполезными.


Он расхохотался, и ветер ворвался ему в рот.


Теперь колеса загудели.


Пеккала изо всех сил старался удержаться на байке, когда деревья проносились мимо размытым пятном, со свистящим звуком, когда каждое из них проезжало мимо.


К тому времени, когда он достиг подножия холма, он цеплялся за свою жизнь. Он накренился влево, сжимая деревянные ручки так крепко, как только мог. Дорога выровнялась. Он поправил руль. Казалось, все работает. Пеккала только что позволил себе момент молчаливого самовосхваления, когда услышал громкий треск где-то позади себя. Лопнула задняя шина. Не справившись с управлением, он свернул влево и пронесся сквозь высокую траву, которая росла на обочине дороги. На краткий миг у него возникло ощущение полета, как будто свободно вращающиеся колеса могли унести его в небо. Секунду спустя, увешанный лютиками, маргаритками и пурпурноцветущими пучками вики, Пеккала перевалился через руль и рухнул в пруд.


Секунду он лежал там, лицом вниз. Деревья, мимо которых он проходил по пути вниз с холма, все еще мерцали перед его закрытыми глазами.


Затем, упершись ногами в грязь, Пеккала встал. Водоросли из пруда прилипли к его пальто, как зеленое конфетти. Вокруг него расплылся налет взбаламученного ила.


Когда он возвращался на сухую землю, таща за собой велосипед и измученный весом воды в одежде, вернулся образ его детства - его самого и Антона, тащащих за собой санки и с трудом преодолевающих тяжесть своей зимней одежды. Они катались на санках с крутого холма возле своего дома. Холм использовался только летом, когда лесорубы вытаскивали древесину из леса, скатывая бревна вниз по склону к реке, откуда их можно было сплавлять на городскую лесопилку. Зимой холм был в их полном распоряжении с Антоном. Это было до того, как между ними все изменилось - до печи крематория, до того, как Антон ушел, чтобы присоединиться к Финскому полку. С тех пор разрыв только увеличился. Пеккала задавался вопросом, когда дыхание стало горячим в его легких, смогут ли они когда-нибудь вернуться к тому, как все было раньше. Не обошлось без чуда, сказал он себе. Возможно, сестра Аня права. Может быть, пришло время начать верить.


31


"ИДЕТ ДОЖДЬ?" ОФИЦЕР КРОПОТКИН ВСЕ ЕЩЕ СИДЕЛ ЗА СВОИМ СТОЛОМ, как будто он не двигался с тех пор, как они разговаривали в последний раз. Он повернулся в своем кресле и посмотрел в окно на голубое небо.


"Нет", - ответил Пеккала. "Дождя нет".


Кропоткин снова повернулся к Пеккале. "Тогда почему с тебя капает на мой пол?"


"Я был на утином пруду".


"Не оставляешь камня на камне, не так ли?"


Инстинктивно Пеккала достал свой блокнот. Он открыл его. Струйка воды вылилась на пол. "У меня есть несколько вопросов", - сказал он.


По мере того, как Пеккала излагал подробности своего разговора с сестрой Анией, лицо Кропоткина становилось все краснее и краснее, пока, наконец, он не вскочил со стула и не закричал: "Хватит! Если все невесты Христа такие же разговорчивые, как сестра Аня, то Я надеюсь ради Него, что Иисус оглох на старости лет! В какие неприятности она меня втянула?"


"Ни одного".


"И что же ты хочешь узнать от меня?"


"Почему царь сообщил вам, что он больше не хочет бежать?"


"Это не то, что он сказал. Он просто приказал мне не предпринимать попыток к спасению ".


"Как ты думаешь, почему он это сделал?"


"Возможно, он слышал о том, что случилось с его братом, великим князем Михаилом, которого держали под стражей в другой части страны".


"Его застрелили при попытке к бегству, не так ли?"


"Не совсем". Кропоткин покачал головой. "По-видимому, Михаил общался с группой, которая утверждала, что они все еще верны царю. Михаил следовал их инструкциям и всего за несколько недель до казни царя ускользнул от своих охранников. Чего он не понимал, так это того, что люди, которые обещали спасти его, на самом деле были сотрудниками ЧК. Они подставили его. Как только он сбежал, они застрелили его ". Кропоткин пожал плечами. "После этого, возможно, царь больше не доверял нам, и кто может винить его? Но я бы с радостью отдал свою жизнь, чтобы спасти его. Если бы это сработало, кто знает? Сегодня эта страна могла бы быть другой ".


"Я разговаривал со многими людьми, которые считают, что выжил не один из царских детей".


"То, что вы слышите, - сказал Кропоткин, " это коллективная вина этого города. Даже если бы было возможно поверить, что царь и царица были виновны в преступлениях, которые против них совершали политики в Москве, никого в здравом уме нельзя было бы убедить, что эти дети заслуживали смерти. В худшем случае, они могли быть испорчены. Они могли бы быть укрыты от мира. Но это было не их рук дело, и это не равносильно преступлению. Есть те, кто презирал царя задолго до того, как он приехал в Свердловск, но люди всегда будут презирать того, у кого больше , чем у них, и легче ненавидеть что-то на расстоянии. Но когда царь прибыл со своей семьей, они были вынуждены видеть в нем другого человека. Чтобы убить семью, которая стоит перед тобой безоружная, требуется нечто большее, чем ненависть. Вот почему в историях, которые они вам рассказали, детям разрешалось гулять на свободе ".


"Значит, вы не верите, что кто-то выжил?"


"Если бы они это сделали, " ответил Кропоткин, - я думаю, мы бы уже получили от них известие. Конечно, есть еще одна возможность."


"И что это такое?"


"Что царь получил еще одно предложение о побеге".


"Но единственные сообщения, доходившие до Царя извне, исходили от вас".


"Я не имею в виду извне. Я имею в виду изнутри ипатьевского дома."


"Вы имеете в виду ЧК?"


"Возможно, они планировали убить его, когда он пытался сбежать, точно так же, как они сделали с великим князем Михаилом".


Пеккала покачал головой. "Царь не был убит при попытке к бегству".


"Тогда, возможно, кто-то из охранников ЧК действительно намеревался спасти его".


"Мне, - сказал Пеккала, - это кажется почти невозможным".


"Вы действительно находите настолько невероятным, что кто-то пошел бы на все, чтобы сохранить жизнь царю?" - спросил Кропоткин. "В конце концов, ваше собственное выживание - не что иное, как чудо".


"И твой тоже", - добавил Пеккала. "Коммунисты, должно быть, подозревали вас в сотрудничестве с белыми. И все же они все равно назначили тебя своим шефом полиции в Свердловске ".


"Красным нужен был кто-то, кто мог бы поддерживать мир", - объяснил Кропоткин. "В то время они не могли позволить себе быть разборчивыми. С тех пор они не сочли нужным избавиться от меня. Но этот день настанет. Единственный способ иметь будущее в этой стране - не иметь прошлого. Это роскошь, которой ни вы, ни я не обладаем, и рано или поздно мы заплатим за это цену ".


"Что ты будешь делать, когда они решат, что ты им больше не нужен, Кропоткин?"


Кропоткин пожал плечами. "Мое направление работы может измениться, но то, что мне дорого, то, ради чего я готов рисковать своей жизнью, не изменится".


"Для людей, управляющих этой страной, это делает вас опасным человеком".


"И вполовину не такой опасный, как вы, инспектор Пеккала. Я человек из плоти и крови. Меня можно заставить исчезнуть без следа. Но чтобы избавиться от вас, - Кропоткин улыбнулся, - теперь это потребует некоторых усилий".


"Вы говорите так, как будто я пуленепробиваемый, " сказал Пеккала, " хотя, могу вас заверить, я таковым не являюсь".


"Не ты, - ответил Кропоткин, тыча пальцем в Пеккалу, " а это".


Пеккала понял, что Кропоткин указывает на значок с изумрудным глазом, который теперь был виден, поскольку промокший лацкан его пиджака был поднят. "Несмотря на то, что ваша жизнь может оборваться в одно мгновение, "Изумрудный глаз" уже стал легендой. От этого нельзя просто так отмахнуться, и, по правде говоря, они не хотят от этого отказываться. Ты нужен им, Пеккала. Им нужна ваша легендарная неподкупность - так же, как царь нуждался до них. Большинство легенд могут позволить себе роскошь быть мертвыми, но пока вы остаетесь в живых, вы для них столь же опасны, сколь и ценны. Чем скорее ты уйдешь, тем в большей безопасности они будут чувствовать себя".


"Тогда им не придется долго ждать", - сказал ему Пеккала. "Как только это дело будет раскрыто, я навсегда покину страну".


Кропоткин откинулся на спинку стула. Он постучал кончиком карандаша по ногтю большого пальца. "Я надеюсь, что это правда, но то, что у них есть в тебе, они не захотят потерять. Они сделают все возможное, чтобы удержать вас здесь, где они все еще могут контролировать вашу судьбу. Если они преуспеют, все, ради чего вы работали, будет потеряно, и мы с вами окажемся по разные стороны баррикад в этой войне ".


"У меня нет желания становиться вашим врагом", - сказал Пеккала.


Кропоткин кивнул. "Тогда, ради нас обоих, давайте надеяться, что, когда придет время, вы сделаете правильный выбор".


Проходили дни, а Пеккала все сидел в своей камере, ожидая начала допросов.


Еду доставляли один раз в день через раздвижную панель прямо под глазком. Он получил тарелку соленого капустного супа и кружку чая. И миска, и кружка были сделаны из такого мягкого металла, что он мог смять их в кулаке, как если бы они были сделаны из глины.


После того, как унесли еду, двое охранников сопроводили его в туалет. Один охранник стоял впереди, а другой сзади. Заговорил только охранник позади него. "Если ты сделаешь шаг влево. Если ты сделаешь шаг вправо." Охранник не закончил фразы. Ему не нужно было. Вместо этого он протянул руку сзади и приставил холодный металлический ствол пистолета к щеке Пеккалы.


Охранник впереди зашагал, и Пеккала почувствовал легкий толчок со стороны охранника сзади.


Толстый серый ковер покрывал тюремные полы. Подошвы у сапог охранников были войлочными. За исключением негромких команд, отдаваемых охранниками, тишина в Бутырке была полной.


Они провели его по коридору без окон, вдоль которого тянулись двери, в комнату с дырой в середине пола и ведром с водой, установленным рядом с ней.


Несколько минут спустя он снова шел по коридору, ступая босыми ногами по ковру. Он, спотыкаясь, вернулся в свою камеру.


Он не мог уснуть. Все, что он мог сделать, это погрузиться в своего рода полубессознательное состояние. Его колени, с хрустом прижатые к двери, окончательно онемели. Он потерял всякую чувствительность в ногах.


Он не был готов к ожиданию. Это действовало ему на нервы до тех пор, пока весь его разум не истрепался, как клочья флага, развевающиеся во время урагана.


Не имея ни малейшего представления о внешнем мире, он вскоре потерял счет тому, как долго находился в тюрьме.


Используя свой большой палец, Пеккала сделал небольшое углубление в стене, чтобы показать, когда принесли еду. Он заметил другие царапины на стенах, похожие на его собственные, которые также, казалось, были сделаны ногтем. Было несколько разных наборов, в одном из которых было более ста марок. Вид этого наполнил его ужасом. Он знал, что не сможет продержаться сто дней в этой камере.


В тот день, который, как он воображал, был его двадцать первым днем в Бутырке, охранники сопроводили Пеккалу в другую комнату, в которой стояли два стула, разделенные небольшим столом с металлической столешницей.


Он был голым с первого часа своего пребывания в тюрьме, но теперь один из охранников вручил ему пижаму бежевого цвета, сшитую из тонкого, пахнущего плесенью хлопка. У низов были завязки на лодыжках, но не на талии. С тех пор одна из рук Пеккалы постоянно была занята тем, что поддерживала его брюки.


Охранники ушли, закрыв за собой дверь.


Минуту спустя в комнату вошел офицер с небольшим портфелем. Он был среднего роста, с рябым и веснушчатым лицом, желто-зелеными глазами и копной густых черных волос. Хотя униформа пришлась ему впору, он, казалось, чувствовал себя в ней не в своей тарелке, и Пеккала предположил, что он носил ее недолго.


Офицер открыл портфель. Из него он извлек "Уэбли" Пеккалы, который был при нем во время ареста в Вайниккале. Мужчина поднял пистолет, внимательно его рассматривая. Его большой палец случайно коснулся кнопки заряжания "Уэбли", и ствол пистолета внезапно откинулся вперед, обнажив камеры цилиндра. Офицер был поражен и чуть не выронил пистолет.


Пеккале пришлось остановить себя от броска вперед, чтобы поймать его, чтобы не дать "Уэбли" упасть на пол.


Офицер выхватил пистолет как раз вовремя. Он поспешно положил его обратно в портфель. Следующая вещь, которую он убрал, был изумрудный глаз. Держа значок на кончиках пальцев, мужчина поворачивал его взад-вперед, чтобы драгоценный камень отражал свет. "Ваши враги называют вас чудовищем царя". Мужчина положил значок на место внутри футляра. "Но ты не кажешься мне монстром". Наконец, он убрал книгу Пеккалы. Он пролистал его, непонимающе уставившись на слова "Калевалы". Затем он и это бросил туда, где нашел.


Он несколько раз прочистил горло, прежде чем заговорить снова. "Знаете ли вы, что Финляндия провозгласила свою независимость от России?"


Пеккала не знал. Новость потрясла его. Он задавался вопросом, как, должно быть, чувствует себя его отец, такой верный сторонник царя.


"Как вы видите, - продолжал офицер, - из этих вещей, которые мы нашли в вашем распоряжении, мы точно знаем, кто вы, инспектор Пеккала". Он говорил таким тихим голосом, что он казался почти робким.


"Грузия", - ответил Пеккала.


"Простите?"


"Грузия", - повторил Пеккала. "Твой акцент".


"Ах, да, я из Тифлиса".


Теперь Пеккала вспомнил. "Джугашвили", - сказал он. "Иосиф Джугашвили. Вы были ответственны за ограбление банка в 1907 году, в результате которого погибло более сорока человек." Он с трудом мог поверить, что человек, на которого он когда-то охотился как на преступника, теперь сидел перед ним, по другую сторону стола следователя.


"Это верно, " сказал Джугашвили, - за исключением того, что теперь меня зовут Иосиф Сталин и я больше не грабитель банков. Теперь я главный советник Народного комиссариата."


"И вы здесь, чтобы дать мне какой-то совет?"


"Я есть. ДА. Совет, которым, я надеюсь, вы воспользуетесь. Детектив с вашим опытом мог бы быть нам очень полезен. Многие из ваших бывших товарищей согласились работать с новым правительством. Это, конечно, после того, как они проинформируют нас о деталях своей работы. " Он мгновение изучал Пеккалу. Затем он поднял один короткий палец, как человек, проверяющий направление ветра. "Но я думаю, что ты не станешь одним из этих людей".


"Я не такой", - согласился Пеккала.


"Мне сказали, что этого следовало ожидать", - сказал Сталин. "Тогда ты понимаешь, что все должно пойти другим путем".


32


В ТОТ ВЕЧЕР, КОГДА ПЕККАЛА ВЕРНУЛСЯ В ДОМ ИПАТЬЕВА, ОН застал Кирова варящим картошку на кухне. Окна плакали от конденсата.


Пеккала сел за стол, скрестил руки и опустил голову так, что его лоб уперся в запястья. "Сегодня никаких сделок с Маяковским?"


"Старый сукин сын хитер", - ответил Киров. "Он дает нам достаточно, чтобы разжечь наши аппетиты, а затем позволяет нам голодать, в то время как его цены зашкаливают".


"Я ожидаю, что он тоже начнет брать больше за информацию".


"Я говорил об информации, - ответил Киров, - но я знаю, как иметь дело с подобными типами".


"Ах, да?"


Киров кивнул. "Ты делаешь им подарок".


"Но почему?"


"Потому что они этого не ожидают. У таких людей, как Маяковский, нет друзей и они не нуждаются в друзьях. Они не часто получают подарки, а когда получают, это полностью выводит их из равновесия ".


"Ты умнее, чем кажешься", - проворчал Пеккала.


"Вот как мне удается быть умным". Киров вздохнул. "Но мне не хватило ума раздобыть сегодня в городе больше, чем несколько картофелин".


"Ты узнал что-нибудь, когда был там?" - спросил Пеккала.


"Только то, что весь этот город сошел с ума". Киров деревянной ложкой помешивал картофель в кастрюле с кипящей водой. "Почти все, с кем я разговаривал, клялись, что видели одного из Романовых живым. Никогда вся семья не собиралась вместе. Только один из них. Можно подумать, что царь, его жена и его дети разбежались в разных направлениях той ночью, и все же каким-то образом они оказались на дне шахты."


Пеккала поднял голову. "Кроме одного".


"И все же, - сказал Киров, - я не верю, что Алексей выжил".


"Почему ты так говоришь?"


"Даже если бы убийца отпустил его на свободу, как долго, по-вашему, он продержался бы в бегах в разгар революции?" Больной гемофилией? Этот мальчик с таким же успехом мог быть сделан из фарфора. У Алексея не было ни единого шанса."


"Почему Алексея нет среди погибших, я даже не могу начать догадываться, - сказал Пеккала, " но пока он отсутствует, его поиски должны продолжаться. Тем временем, я думаю, Царь верил, что сможет сбежать из Свердловска, только не без посторонней помощи. Чего я пока не знаю, так это того, кто, как он думал, собирался ему помочь, и как он оказался мертв. Возможно, его обманули, или попытка спасения могла провалиться. Возможно, охранники из ЧК убили Романовых, когда поняли, что на них напали. Возможно, именно поэтому в подвале были найдены тела охранников. Возможно, человек, который пришел спасать царя, запаниковал и сбросил тела в шахту, вместо того чтобы оставить их обнаруженными в доме Ипатьева."


"Таким образом, " размышлял Киров, - красные предположили бы, что царь и его семья все еще живы. Они потратили бы время на поиски Романовых, а не только на тех, кто пытался их спасти. " Обернув ручку кастрюли носовым платком, он вылил воду молочного цвета в канализацию. Облако пара закружилось вокруг него. Он поставил горшок на стол, затем сел напротив Пеккалы. "Но что я знаю? Я здесь просто как наблюдатель ".


"Киров, - сказал Пеккала, - когда-нибудь из тебя получится отличный детектив".


"Ты бы так не говорил, если бы знал, как мало я раскрыл. Все, что я получил, - это стопку фотографий ".


"Фотографии?"


"Мне их подарила одна пожилая леди. Сказал, что они из студии Катамидзе. Сказала, что Катамидзе подарил их ей, но после исчезновения Катамидзе она боялась, что у нее будут неприятности из-за того, что она их хранила."


"Где они?"


"Они в передней комнате. Я собирался бросить их в огонь, видя, что у нас заканчиваются дрова для сжигания ...


Прежде чем Киров закончил свое предложение, Пеккала выбежал из комнаты.


"Это в основном пейзажи, ничего важного", - называется Киров. "Вы не найдете Царя ни в одном из них!"


Мгновение спустя Пеккала вернулся. В его кулаке была зажата пачка фотографий. Их было около двух дюжин, концы скручены и разорваны. Дымка отпечатков пальцев запятнала изображения. Большинство из них были фотографиями города. Церковь со шпилем-луковицей-куполом. Главная улица с домом Ипатьева вдалеке и размытым, призрачным изображением лошади и телеги, пересекающих дорогу перед камерой. Там был пруд с такой же церковью вдалеке. На другой стороне воды женщина в длинной юбке и платке наклонилась, чтобы собрать что-то в сорняках. На нескольких фотографиях были изображены монахини, чьи изображения он видел на стенах монастыря. На них все выглядело так, как будто Катамидзе пытался раскрасить их, но бросил на полпути.


"Это, должно быть, его отвергнутые", - пробормотал Пеккала. Он откинулся на спинку стула и потер уставшие глаза.


"Я говорил вам, что они не важны", - сказал Киров.


Каждый мужчина наколол картофелину и начал есть, надувая щеки от жара.


Антон ввалился, спотыкаясь, от него пахло маринованной свеклой и байкальской килькой. Эти рыбы, высушенные и сморщенные до формы мятых сигар, висели на проволоках над баром, их крошечные косточки напоминали музыкальные ноты под твердой полупрозрачной мякотью. Если покупатель хотел рыбу, он просто протягивал руку и поворачивал тело, отрезая голову, которая оставалась на проволоке. Мужчины без денег затем отрывали голову и съедали ее, пережевывая хрящи с металлическим привкусом, пока ничего не оставалось.


Антон бросил блокнот на стол. "Все это здесь", - сказал он.


Пеккала взял блокнот и пролистал его. "Эти страницы пусты".


"В конце концов, вы, должно быть, детектив", - сказал Антон.


"Ты называешь это помощью?" - спросил Пеккала, изо всех сил сдерживая свой гнев.


Антон сел за стол. Он заметил фотографии и взял их в руки. "О, картинки".


"Они принадлежали Катамидзе", - объяснил Киров.


"Есть голые?" - спросил Антон.


Киров покачал головой.


"Бьюсь об заклад, они есть у Маяковского. Кажется, у него есть все остальное ".


"Я говорил тебе не пить", - сказал Пеккала.


Антон уронил стопку фотографий. "Ты сказал мне?" он спросил. Затем он хлопнул рукой по столу. "Ты хочешь сказать, что ты приказал мне! Вы не можете пойти в таверну и не выпить! Я выполнил свою работу, как вы мне сказали, так что можете просто оставить меня в покое, инспектор." Он выплюнул последнее слово, как будто это был кусок жира. "Таверна - это место, где люди делятся своими секретами! Это то, что ты сказал ".


"Но вы должны быть трезвыми, чтобы услышать их!" Пеккала схватил деревянное яблоко, лежавшее на столе, и швырнул его в своего брата.


Рука Антона взметнулась вверх. Яблоко шлепнулось ему на ладонь, и он сомкнул вокруг него пальцы. Он бросил на своего брата торжествующий взгляд.


"Вы предложили спасти царя?" - спросил Пеккала.


Злорадное выражение исчезло с его лица. "Что?"


"Ты слышал меня", - ответил Пеккала. "Когда вы охраняли Романовых, вы предлагали позволить ему и его семье сбежать?"


Антон рассмеялся. "Ты что, совсем с ума сошел? Какая возможная причина могла бы у меня быть для того, чтобы помогать им? Было время, когда все, чего я хотел, - это место в Финском полку, но ты украл это у меня. Мне пришлось составить несколько других планов, в которые не входил Царь."


"Ты мог бы вернуться в полк!" - сказал Пеккала. "Они не выгнали тебя навсегда".


"Я собирался вернуться, пока не узнал, что ты направляешься в Петроград, чтобы занять мое место. Вы действительно ожидали, что я перенесу это унижение? Почему ты не остался дома и не занялся семейным бизнесом, как планировал для тебя наш отец?"


"Так, как он планировал?" - повторил Пеккала. "Разве ты не понимаешь, что именно он послал меня занять твое место в полку?"


Антон моргнул. "Он послал тебя?"


"После того, как мы получили телеграмму о том, что вы отстранены. Мы не знали, что это было лишь временно ".


"Но почему?" Антон запнулся. "Почему ты не сказал мне тогда?"


"Потому что я не мог найти тебя. Ты исчез".


Долгое время никто не произносил ни слова.


Антон, казалось, прирос к месту, слишком ошеломленный, чтобы двигаться. "Клянусь, я не знал", - пробормотал он.


"Это больше не имеет значения", - сказал ему Пеккала. "Теперь слишком поздно".


"Да", - ответил Антон, говоря как человек в трансе. "Слишком поздно". Затем он вышел во двор.


"Возможно, - сказал Киров через мгновение, " кто-то из других охранников ЧК сделал предложение царю. Твой брат мог ничего не знать об этом."


"Ты хочешь сказать, что он был слишком пьян, чтобы понять", - сказал Пеккала.


Оба мужчины посмотрели на Антона, который стоял, привалившись к стене, одной рукой опираясь на камень для равновесия. Яркая струйка мочи выплеснулась на землю. Затем он вышел со двора на улицу и исчез.


"Он направляется прямиком обратно в таверну", - сказал Киров.


"Возможно", - согласился Пеккала.


"Они будут избивать его снова и снова".


"Кажется, ему все равно".


"В Бюро, - сказал Киров, - когда они поручили мне это дело, мне сказали, что его пьянство может быть проблемой".


"Он не так пьян, как хочет, чтобы мы поверили".


"Что вы имеете в виду?"


"Ты видел, как он поймал яблоко?"


"Вы проверяли его рефлексы?"


Пеккала кивнул. "Если бы он был действительно пьян, он бы никогда не отреагировал так быстро".


"Зачем ему притворяться пьяным?"


"Потому что он что-то скрывает, " сказал Пеккала, " но связано ли это с этим расследованием, или это что-то из нашего прошлого, или и то, и другое, я не знаю".


"Вы хотите сказать, что мы больше не можем ему доверять?" - спросил Киров.


"Мы никогда не могли", - ответил Пеккала.


"Есть кое-что, что мы хотели бы знать", - сказал Сталин. "В конце концов, ты расскажешь нам. Единственная переменная в этом уравнении - это то, что останется от вас, физически и духовно, к тому времени, когда вы ответите на вопрос ".


Пеккала почувствовал почти облегчение от того, что процесс начался. Все было лучше, чем мучительное стояние, сгорбившись, в дымоходе камеры. Больше всего его напугал изгиб потолка, как будто комната медленно оседала. Каждый раз, когда он думал об этом, свежий пот выступал бисеринками на его лице.


"К счастью, - продолжал Сталин, " у нас есть к вам только один вопрос".


Пеккала ждал.


"Не хотите ли сигарету?" Спросил Сталин. Из кармана брюк он достал красно-золотую коробочку со словом "МАРКОВ" на обложке.


Пеккала узнал их как марку, которую раньше курил Васильев.


"Бывший директор Охраны был достаточно любезен, чтобы оставить значительный запас в своем кабинете", - объяснил Сталин.


"Где он сейчас?"


"Он мертв", - сказал Сталин как ни в чем не бывало. "Вы знаете, что он сделал? Когда он узнал, что мы идем его арестовывать, он начинил свою искусственную ногу взрывчаткой. Затем, в полицейском фургоне по дороге в эту тюрьму, Васильев привел в действие бомбу. Ось фургона оказалась на крыше двухэтажного здания." Сталин тихо рассмеялся. "Взрывчатка в деревянной ноге! Я не могу отрицать, что у него было чувство юмора ".


Он протянул коробку сигарет, неловко повернув запястье так, чтобы белые палочки были обращены к Пеккале.


Пеккала покачал головой.


Сталин захлопнул коробку. "В предстоящие дни я прошу вас помнить, что моим первым предложением вам было дружба".


"Я не забуду", - сказал Пеккала.


"Конечно, ты этого не сделаешь. Твоя знаменитая память не позволила бы этого. Вот почему я уверен, что вы сможете ответить на мой вопрос ".


"Что ты хочешь знать?"


"Где царские запасы золота?"


"Понятия не имею".


Сталин тихо выдохнул, его губы слегка поджались, как у человека, который учится насвистывать. "Тогда то, что я слышал, должно быть, неправильно".


"Что ты слышал?" С каждой минутой та странная легкость, которая была неизбежностью смерти, все больше и больше наполняла тело Пеккалы. К тому времени, когда они доберутся до того, чтобы убить меня, - подумал он, - не останется ничего, что могло бы чувствовать боль.


"Я слышал, что царь доверял вам", - сказал Сталин.


"С некоторыми вещами".


Сталин слабо улыбнулся. "Жаль", - сказал он.


Две недели спустя Пеккалу вытащили из камеры и вернули в комнату для допросов. Его пришлось нести, потому что он больше не мог ходить. Кончики пальцев его ног были до крови обожжены о ковер, когда охранники тащили его за собой, перекинув руку Пеккалы через плечо каждого.


Отпущенный охранниками, Пеккала прошел последние несколько шагов к своему креслу в комнате для допросов. Дрожа, как человек с высокой температурой, он сел и попытался удержать равновесие. Его ступни распухли вдвое по сравнению с нормальным размером, ногти почернели от крови, которая запеклась под ними. Он не мог поднять руки выше плеч. Он больше не мог дышать через нос. Каждые несколько вдохов он сильно кашлял, подтягивая колени к груди. Синие вспышки дугой пронеслись перед его глазами, сопровождаемые болью, словно в череп вонзили шип.


Там был Сталин. "А теперь не хотите ли сигарету?" Он задал этот вопрос тем же самым, слегка робким голосом.


Пеккала открыл рот, чтобы заговорить, но снова начал кашлять. Он смог только покачать головой. "Я не знаю, где золото. Я говорю вам правду ".


"Да", - ответил Сталин. "Теперь я убежден в этом. Вместо этого я хотел бы знать следующее: кому он доверил задачу по вывозу золота?"


Пеккала не ответил.


"Вы знаете ответ на это", - сказал ему Сталин.


Пеккала хранил молчание. Ужас пронесся, как черная собака, по туннелям его разума.


"Когда это закончится, " сказал Сталин, " и вы подумаете о том, что с вами сейчас произойдет, вы можете пожалеть о том, что сохранили свои прекрасные воспоминания".


33


ПОЗЖЕ ТЕМ ВЕЧЕРОМ ПЕККАЛА СИДЕЛ В ГОСТИНОЙ, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги на голых досках пола. "Калевала" лежала у него на коленях.


Вошел Киров, неся охапку дров для костра. Он со стуком бросил его в очаг.


"Никаких признаков Антона?" - спросил Пеккала.


"Никаких следов", - ответил Киров, отряхивая древесную пыль с ладоней. Он кивнул в сторону "Калевалы". "Почему бы тебе не почитать мне что-нибудь из своей книги?"


"Если вы не говорите по-фински, вы бы не поняли".


"Все равно почитай немного".


"Сомневаюсь, что вы найдете это в вашем списке текстов, одобренных Коммунистической партией".


"Если ты не расскажешь, то я обещаю, что и я не расскажу".


Пеккала пожал плечами. "Очень хорошо". Он открыл книгу и начал читать, финские слова громом отдавались у него в горле и срывались с неба, как вспышки молнии в воздухе. Хотя он постоянно читал эту книгу, он редко произносил ее текст вслух, и прошли годы с тех пор, как у него была возможность говорить на своем родном языке. Даже его брат отказался от него. Когда он читал сейчас, это звучало одновременно далеким и знакомым, как воспоминание, позаимствованное из жизни другого человека.


Через минуту он остановился и посмотрел на Кирова.


"Ваш язык, - сказал Киров, - звучит так, будто кто-то вытаскивает гвозди из дерева".


"Я постараюсь найти какой-нибудь способ воспринять это как комплимент".


"Что это значило?"


Взгляд Пеккалы вернулся к книге. Он уставился на слова, и они медленно начали меняться, обращаясь к нему на языке, который Киров мог понять. Он рассказал Кирову историю странника В äин äм öинен и его попытки убедить богиню Похьолу спуститься с радуги, где она жила, и присоединиться к нему в его путешествиях. Прежде чем она согласилась, Похьола дал Вäин äм öинен невыполнимые задания для выполнения, такие как завязывание яйца в узел, расщепление конского волоса тупым ножом и соскабливание бересты с камня. Выполняя последнее задание, которое заключалось в том, чтобы сделать корабль из древесной стружки, Вäин äм öинен поранил колено топором. Единственной вещью, которая могла остановить кровотечение, было заклинание под названием "Источник железа", и Вäин äм öинен отправился на поиски кого-нибудь, кто знал волшебные слова.


"Они все такие странные?"


"Они странные, пока ты их не поймешь, - ответил Пеккала, - и тогда кажется, что ты знал их всю свою жизнь".


"Вы когда-нибудь читали этот рассказ Алексею?" - спросил Киров.


"Я читал ему кое-что, но не этот. Услышать о подобном заклинании дало бы ему надежду там, где ее не было ". Произнося эти слова, Пеккала не мог не задаться вопросом, были ли его собственные надежды найти Алексея живым такими же пустыми, как заклинание, останавливающее кровотечение мальчика.


34


РАНО НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО КТО-ТО ПОСТУЧАЛ Во ВХОДНУЮ ДВЕРЬ. "Маяковский!" - простонал Киров, протирая глаза, прогоняя сон. "Надеюсь, он принес не только картошку".


"Это не Маяковский", - сказал Пеккала. "Он всегда приходит через внутренний двор". Он встал и перешагнул через Антона, который вернулся той ночью.


Открыв дверь, он обнаружил Кропоткина, ожидающего с другой стороны. Шеф полиции был одет в свой синий служебный мундир, но оставил все пуговицы расстегнутыми. Его форменной фуражки нигде не было видно, а руки оставались засунутыми в карманы. Его прямые зачесанные волосы и квадратная челюсть придавали ему вид собаки-боксера.


Кропоткин был самым неряшливо выглядящим полицейским, которого Пеккала когда-либо видел. Царь уволил бы его на месте, подумал Пеккала, за то, что он осмелился появиться в таком виде.


"Прошлой ночью вам поступил звонок", - сказал Кропоткин.


"От кого?"


"Сумасшедший дом в Водовенко. Катамидзе говорит, что он вспомнил кое-что, о чем вы его спрашивали. Имя."


Сердце Пеккалы заколотилось в груди. "Я немедленно уйду".


"Я уже сказал вашему чекисту", - сказал он. "Я встретил его в таверне прошлой ночью. Я передал ему сообщение, но подумал, что он, возможно, слишком пьян, чтобы понять меня. Я подумал, что мне лучше зайти сегодня утром, просто чтобы убедиться, что вы получили новости."


"Я рад, что ты это сделал", - сказал Пеккала.


Кропоткин побрякал мелочью в карманах. "Послушай, Пеккала, я знаю, что начало у нас было не из лучших, но если я могу тебе чем-нибудь помочь, ты знаешь, где меня найти".


Пеккала поблагодарил его и закрыл дверь.


Антон все еще спал, завернувшись в одеяло.


Пеккала взялся за угол одеяла и приподнял его.


Антон выкатился на пол, ругаясь. "Что происходит?"


"Катамидзе! Телефонный звонок от Водовенко! Почему ты не сказал нам вчера вечером?"


Антон с трудом выпрямился, с затуманенными глазами. "Я собирался рассказать тебе утром". Прямо над бархатными занавесками в окна падали косые лучи солнечного света, освещая пыль, которая медленно кружилась в воздухе. "Но я думаю, что сейчас утро, поэтому я говорю тебе сейчас".


"Мы должны были отправиться в путь несколько часов назад". Пеккала схватил одежду Антона с пола и швырнул ее ему в лицо. "Одевайся. Мы сейчас уходим ".


Киров появился из кухни. "Жареное армейское мясо на завтрак!" - объявил он.


Пеккала протиснулся мимо него и вышел во двор.


Киров смотрел ему вслед, улыбка исчезла с его лица. "Что происходит?" Затем он повернулся к Антону и снова спросил: "В чем дело?"


Антон натягивал сапоги. "Садись в машину", - сказал он.


Десять минут спустя они были в дороге.


Двигаясь на юг к Водовенко, они проехали через деревню временная ложь. Шлагбаум над дорогой был опущен, но они обнаружили, что караульное помещение заперто и безлюдно.


Передвинув баррикаду, они продолжили путь и вскоре оказались на главной улице. Место было пустынным, как будто население внезапно покинуло его, оставив магазины, витрины которых ломились от хлеба, мяса и фруктов. Но когда Пеккала вышел из машины, чтобы рассмотреть поближе, он понял, что все за стеклом было сделано из воска.


Они остановились на маленькой железнодорожной станции и посмотрели вдаль на пустые пути, которые тянулись до горизонта. К одной из опорных колонн крыши здания вокзала была прислонена метла.


Никто из них не произнес ни слова. Пустота этого места, казалось, приказывала им молчать.


Пеккала вспомнил лица, которые он видел, когда они проходили мимо раньше. Он помнил страх, скрытый за масками их улыбок.


Они сели в машину и поехали дальше.


Позже в тот же день, когда они въехали во внутренний двор Водовенко, рыжеволосый служащий вышел им навстречу.


"Ты опоздал", - сказал он.


Пеккала выбрался из машины, его тазобедренные суставы болели от тесного сидения в "Эмке". "Что вы имеете в виду, говоря, что мы опаздываем?"


"Не поздно". Дежурный покачал головой. "Слишком поздно".


"Что случилось?"


"Мы не уверены. Мы думаем, самоубийство ".


Трое мужчин не потрудились зарегистрироваться, а дежурный не попросил у них оружие. Они поспешили через бронированную дверь и дальше по коридорам, пока не пришли в комнату, пол и стены которой до уровня груди были выложены белой плиткой, как внутри душа. С потолка свисали четыре больших светильника. Это был морг.


Тело Катамидзе лежало на столе с металлической столешницей, наполовину прикрытое хлопковым одеялом. Губы, веки и кончик носа фотографа окрасились в синеватые пятнышки, но остальная часть его кожи выглядела такой же бледной, как плитка на стенах. Его ноги, которые были обращены к двери, торчали из-под одеяла. К большому пальцу его правой ноги проволокой был прикреплен металлический диск, на котором был выбит номер. Ногти стали желтого цвета, как чешуя дохлой рыбы.


Антон прислонился к стене у двери, уставившись в пол.


Киров последовал за Пеккалой, слишком любопытный, чтобы ужаснуться.


"Яд", - сказал Пеккала.


"Да", - согласился дежурный.


"Цианид?"


"Щелок", - сказал служащий.


Пеккала осторожно положил руку на лицо Катамидзе и приподнял одно из век. Белки глаз мертвеца покраснели от лопнувших кровеносных сосудов. Изучая область вокруг глаз, Пеккала заметил слабый румянец, простирающийся от скул до линии лба. Он провел пальцами вниз по шее мужчины, исследуя плоть. Добравшись до гортани Катамидзе, он провел пальцем по хрупкой подковообразной кости. Он поддался под легким нажимом, указывая на то, что он был раздавлен. "Кто бы его ни убил, - сказал он, - он держал его за горло до тех пор, пока не был уверен, что Катамидзе не выживет, но его убило не удушение. Где его нашли?"


"В своей камере", - ответил дежурный.


Пеккала мотнул головой в сторону двери. "Покажи мне", - сказал он.


Дежурный провел их в камеру Катамидзе.


"Где вы используете щелочь в этом здании?" - спросил Пеккала, шагая вперед.


"Иногда в садах". Ноги служителя были короче, чем у Пеккалы. Он изо всех сил старался не отставать от Пеккалы. "Мы используем его, чтобы прочищать водосточные трубы пару раз в год".


"Он был мертв, когда вы его нашли?"


"Почти. Я имею в виду, что он умер до того, как у нас появился шанс раскрыть его ".


"Он что-нибудь сказал?"


"Нет. Я имею в виду..."


"Что вы имеете в виду?" - спросил Пеккала.


Дежурный заволновался. "Ради бога, его внутренности были выжжены. Что бы он ни пытался сказать, бедняга зашел слишком далеко, чтобы мы могли его понять. Вот. Это то самое место ".


Санитар подметал комнату. В воздухе стоял густой запах отбеливателя, смешанный с вонью рвоты и пронзительной горечью щелока. В камере не было окон, только металлическая раскладушка, которая складывалась в стену. Другой мебели не было. Цепь, привинченная к стене, свисала до центра койки. С цепи свисал железный наручник.


Пеккала поднял цепь, затем позволил ей упасть снова. Металлические звенья загремели о стену. "Он был привязан к этому?"


Дыхание Антона стало поверхностным. Внезапно он вышел из комнаты; его торопливые шаги затихли в коридоре.


Служащий смотрел ему вслед. "Некоторым людям не по нутру такое место, как это", - сказал он.


Киров остался на месте, заглядывая Пеккале через плечо.


"После отбоя все заключенные запираются на своих койках", - объяснил дежурный. "В течение дня кровати складываются и наручники снимаются".


"Что тогда происходит с заключенными?"


Санитар продолжал мыть пол, как будто мужчин там не было.


"Заключенным разрешают выходить на пятнадцать минут в день. В остальное время они сидят на полу или ходят по своим камерам ".


"Так ты думаешь, он выпил щелок перед тем, как ты посадил его на цепь на ночь?"


Дежурный кивнул. "Да. Это единственная возможность ".


Пеккала приблизил свое лицо к лицу дежурного. "Ты чертовски хорошо знаешь, что это было не самоубийство".


Швабра санитара внезапно остановилась. Со скрученных седых прядей на пол стекала мыльная вода.


"Вышел", - сказал служащий.


Санитар бросил швабру и выбежал из комнаты.


"Кто-то схватил Катамидзе за шею", - сказал Пеккала.


"Он почесал себя. Он был не в своем уме".


"Были и другие следы. Следы давления. Кто-то держал его за горло. У него был поврежден пищевод."


"Щелок..."


"Что-то было спущено туда, вероятно, какая-то воронка. Затем щелок влили ему в желудок ".


Дежурный начал потеть. Он приложил руку ко лбу и уставился в пол. "Послушайте, инспектор, в конце концов, действительно ли имеет значение, покончил он с собой или нет?"


"Конечно, это важно!" - воскликнул Пеккала.


"Я имею в виду, - объяснил служащий, - что это дом сумасшедших. Вспыхивают драки. Продолжаются распри, которым нет ни конца, ни начала. Этих людей удалили от мира, чтобы они больше не могли представлять опасность для общества, но это не мешает им представлять опасность друг для друга. Мы можем сделать лишь немногое -"


"Почему вы пытались убедить меня, что это было самоубийство?"


"Самоубийство", - рука служащего вытянулась наружу, как будто для того, чтобы слова не срывались с его губ, - "требует только внутреннего расследования. Но убийство требует полномасштабного расследования. Инспектор, вы знаете, что это значит. Невиновные люди, которые всего лишь пытаются выполнить трудную работу, окажутся осужденными как преступники. Если бы был какой-нибудь способ сохранить это в тайне...


"Сообщалось ли о каких-либо злоумышленниках в здании?"


"Наша система безопасности предназначена для того, чтобы держать людей внутри, а не не пускать их".


"Так вы говорите, что любой мог войти сюда и получить доступ к заключенным?"


"Сначала им пришлось бы пройти мимо меня", - ответил дежурный, - "или кто там еще был на дежурстве".


"А стойка регистрации когда-нибудь остается без присмотра?"


"Неофициально".


"Что это значит?" Пеккала не выдержал.


"Это означает, что иногда мы должны отвечать на зов природы, если вы понимаете, что я имею в виду. Или мы выходим покурить. Или мы идем в кафетерий, чтобы съесть тарелку супа. Если за столом никого нет, все, что человеку нужно сделать, это позвонить в звонок, и мы придем и заберем их ".


"Но если бы здесь никого не было, они могли бы раздобыть ключ".


Дежурный пожал плечами. "Неофициально".


"Другими словами, да".


"Здесь есть целый шкаф с ключами от входа. У каждого, кто работает в психушке, есть такой. Они забирают ключ, когда приезжают, и снова оставляют его, когда уходят. Ключ каждого человека висит на крючке с номером, который соответствует этому человеку."


"А шкаф заперт?"


"Официально..."


"Не надо".


"Так и должно быть, но иногда это не так. Но послушай, как я и говорил, это место предназначено для того, чтобы держать людей внутри. Заключенный, пытающийся сбежать, должен выбраться из своей камеры, которая заперта, и через эту дверь, которая также заперта. Люди не попадают в приюты."


"Знаете ли вы здесь кого-нибудь, кто мог бы ненавидеть Катамидзе настолько, чтобы убить его?"


"Инспектор, заключенным в этом заведении не нужна причина для убийства. Вот почему они в Водовенко. И если вы говорите мне, что он был задушен, зачем утруждать себя тем, чтобы заливать щелок ему в горло?"


"Чтобы это выглядело как работа сумасшедшего", - ответил Пеккала, - "чтобы никто не заподозрил человека за пределами сумасшедшего дома".


"Не проще ли было бы поверить, что это действительно был кто-то здесь?"


Пеккала подумал о "бритве Оккама". "Это могло бы быть проще, но это не было бы правдой. Он хотел нам что-то сказать, и кто-то добрался до него первым ".


Пеккала вышел в коридор.


Служитель последовал за ним. Он поймал Пеккалу за рукав. "Зачем кому-то извне врываться в это место и убивать такого негодяя, как Катамидзе?"


"Он знал имя".


"Просто название? Он умер за это?"


"Он был бы не первым", - сказал Пеккала. Затем он направился к двери.


На семьдесят пятый день пребывания Пеккалы в Бутырской тюрьме двое охранников привязали его к доске. Они наклонили его так, что его ноги оказались выше уровня головы, и набросили мокрое полотенце ему на лицо. Затем один из охранников лил воду на полотенце до тех пор, пока он не перестал дышать и его разум не убедился, что он тонет.


Он не знал, как долго это продолжалось.


Он попал в такое место в своем сознании, о существовании которого до этого момента не подозревал. Несмотря на все, что они делали с ним до этого, его сознательный разум уравновесил информацию, которую они искали, с болью, которую они ему причиняли. Его задачей стало не дать чаше весов склониться. Но когда он утонул под полотенцем, чешуя полностью исчезла, и что-то бессознательное взяло верх. Ужасная чернота, окрашенная пыльно-красным, окутала его мозг подобно облаку, и он больше не знал, кто он такой и что его волнует. Ничто не имело значения, кроме как остаться в живых.


Когда они сняли полотенце с его лица, он назвал имя, о котором они спрашивали. Он не собирался этого говорить. Название, казалось, говорило само за себя.


Пеккала был немедленно возвращен в свою камеру.


Когда дверь камеры закрылась, Пеккала заплакал. Он зажал рот рукой, чтобы остановить шум. Отчаяние разверзлось перед ним, как пропасть. Слезы потекли по костяшкам его пальцев. Когда плач прекратился, он понял, что умирает.


На следующий день, когда прибыли охранники, он позволил провести себя по коридору с камерами-каминами, пока они не оказались в пустой комнате. Пол был мокрым. Пространство не могло быть больше нескольких ярдов в ширину и длину, но после жизни в дымоходе оно казалось таким огромным, что первой реакцией Пеккалы было прижаться к стене, как будто его подвели к краю утеса.


Охранник вручил Пеккале кусок хлеба, затем закрыл дверь.


Пеккала откусил от хлеба и снова выплюнул его. "Хлеб становится все хуже и хуже", - подумал он.


Затем из отверстия в стене начала брызгать вода.


Пеккала закричал, упал на пол и свернулся в клубок.


Вода продолжала брызгать.


Было тепло.


Через некоторое время он поднял голову. Все, что он мог видеть, это воду, брызгающую на него. Кусок хлеба пузырился у него в руке, и тогда он понял, что это мыло. Он размазал это по всему лицу.


Вода окатила его тело и, черная от грязи, сбежала в дыру в углу комнаты. Пеккала поднялся на колени и остался стоять под струей воды, прижав подбородок к груди, положив руки на бедра. В его ушах гремела падающая вода.


В конце концов, раздался скрипящий звук, и вода отключилась.


Одетый в промокшую пижаму, Пеккала, спотыкаясь, вошел в зал. Несмотря на душ, вокруг его ноздрей запеклась кровь. Металлический привкус остался у него во рту.


"Руки за спину", - сказал ему охранник.


"Шаг влево, шаг вправо", - сказал Пеккала.


"Заткнись", - сказал охранник.


Пеккала и двое охранников шли по коридору, пока не подошли к тяжелой железной двери, усеянной заклепками. Дверь открылась. В лицо Пеккале пахнуло влажным воздухом. Затем двое охранников потащили его вниз по длинной винтовой лестнице, освещенной лампочками в металлических клетках.


"Подвал", - подумал Пеккала. Они отводят меня в подвал. Теперь они собираются застрелить меня. Он был рад, что ему не придется возвращаться в дымоход. Теперь его душа почти исчезла. Его тело ощущалось как маленькая и дырявая лодка, почти утонувшая в волнах.


35


"ТЫ УВЕРЕН?" - Спросил КИРОВ, НАПРАВЛЯЯ "ЭМКУ" Через ворота Водовенко.


"Они называют это самоубийством", - сказал Пеккала. "Но это не то, что было".


"Мы должны убираться из Свердловска", - предупредил Антон. "Мы должны уйти сейчас. Нам даже не стоит возвращаться, чтобы забрать наши вещи ".


"Нет", - ответил Пеккала. "Мы продолжим расследование. Теперь мы становимся ближе. Убийца не может быть далеко."


"Но разве мы не должны, по крайней мере, найти более безопасное место, чем дом Ипатьева?" - спросил Киров.


"Нам нужно, чтобы он думал, что мы уязвимы", - ответил Пеккала. "Если тот, кто убил Романовых, знает, что мы приближаемся к нему, тогда он знает, что больше не может прятаться. Это будет только вопросом времени, когда он придет искать нас ".


36


БЫЛО УТРО.


Пеккала сидел у водяного насоса на перевернутом ведре, "Уэбли" лежал у его ноги. Зеркало размером с ладонь, сделанное из полированной стали, было закреплено в изгибе ручки насоса. Пеккала брился, на его лице была тусклая мыльная пена, и лезвие, слегка шурша, проводило по контурам его подбородка.


Он проспал всего пару часов. После возвращения из Водовенко трое мужчин согласились дежурить по очереди всю ночь и с тех пор каждую ночь, пока расследование не будет завершено.


Внезапно из-за угла стены внутреннего двора выглянуло чье-то лицо.


Пеккала потянулся за пистолетом.


Лицо скрылось из виду. "Это всего лишь я!" - раздался голос из-за стены. "Твой старый друг, Маяковский".


Пеккала опустил пистолет обратно. "Чего ты хочешь?" он спросил.


Маяковский осторожно отступил во двор. В руках старик нес корзину, сделанную из сплетенных стеблей камыша. "Я приношу дары! Это некоторые вещи, о которых просил Киров ". Маяковский посмотрел на пистолет. "Вы сегодня немного нервничаете, инспектор Пеккала".


"У меня есть причина нервничать".


"Бреюсь, я вижу. ДА. Полезно для нервов. Да". Маяковский нервно рассмеялся. "Оккам был бы доволен".


"Что?" - спросил Пеккала.


"Бритва Оккама". Он указал на клинок в руке Пеккалы. "Самое простое объяснение, которое соответствует фактам ..."


"... обычно оказывается прав", - сказал Пеккала. Он задавался вопросом, где Маяковский выменял эту часть знаний. "Что привело тебя сюда?"


"Ах, ну, вы могли бы сказать, что это Оккам привел меня сюда, инспектор Пеккала".


Пеккала провел бритвой по всей длине своего горла, затем смыл мыло с лезвия и прижал режущую кромку к коже.


Маяковский поставил корзину на порог и сел рядом с ней. "Мой отец был разнорабочим в семье Ипатьевых. Когда я был ребенком, я обычно ждал его здесь, когда он заканчивал свою дневную работу. Я поклялся, что когда-нибудь куплю это место. В конце концов, конечно, дом так и не удалось купить. Да и кому бы это понадобилось в любом случае, после того, что здесь произошло?"


"Дом, который у вас есть, кажется достаточно большим", - сказал Пеккала.


"О, да!" - ответил Маяковский. "У меня есть другая спальня на каждый день недели. Но это не этот дом." Он похлопал по камню, на котором сидел. "Не тот, которым я поклялся владеть".


"Тогда единственное, что тобой движет, - это жадность".


"Как вы думаете, я был бы счастливее, если бы купил дом Ипатьева?"


"Нет. Жадность не успокоится, пока не будет удовлетворена, а жадность никогда не бывает удовлетворена."


Маяковский кивнул. "Точно".


Пеккала оторвал взгляд от зеркала для бритья. "Ладно, Маяковский, к чему ты клонишь?"


"Поскольку я не владелец этого дома, - объяснил старик, " мечта о владении им сохраняется. Я пришел к осознанию того, что мечта о владении этим домом теперь для меня дороже, чем сам дом. Я пытался притвориться иначе. Как может человек признать, что вся его жизнь была потрачена на поиски чего-то, чего он на самом деле не хочет?"


Пеккала медленно убрал бритву от своего лица. "Он может признать это, если посмотрит правде в глаза".


"Да, " согласился Маяковский, " если, подобно бритве Оккама, он сможет понять, куда указывают ему факты".


"Мне жаль тебя, Маяковский".


"Поберегите немного жалости для себя, инспектор". Фальшивая улыбка Маяковского вспыхивала и гасла, как будто она была подключена к какому-то неисправному электрическому току. "Вы также, кажется, находитесь в поисках того, чего на самом деле не хотите".


"И что, по-твоему, я ищу?" - спросил Пеккала.


"Царское сокровище!" - выплюнул Маяковский. До сих пор старик тщательно подбирал слова, но теперь они звучали как обвинение.


"Что ты знаешь об этом?" Пеккала вытер мыло со своего клинка кухонным полотенцем, перекинутым через колено.


"Я знаю, что царь спрятал его так хорошо, что никто не мог его найти. Не то чтобы они не пытались. Я видел их. Каретный сарай в этом дворе был заполнен сундуками, которые Романовы привезли с собой. Красивые сундуки. Тот, что с изогнутыми деревянными перилами и латунными замками, каждый сундук пронумерован и назван. Ну, милиция обыскала их и украла несколько вещей, но они на самом деле не знали, что искали - просто кучу книг и модную одежду. Эти ребята из ЧК, должно быть, сообразили, что даже если самих ценностей в сундуках не было, они могли обнаружить подсказку о том, где их можно найти. Каждую ночь охранники из ЧК тайком выбирались и обыскивали эти сундуки, но так ничего и не нашли ".


"Что заставляет вас так думать, Маяковский?"


"Потому что, если бы они нашли это, инспектор Пеккала, вы были бы им не нужны. Иначе зачем бы они оставили тебя в живых?"


"Маяковский, " сказал Пеккала, - я здесь для того, чтобы расследовать возможность того, что казнь Романовых не была полностью осуществлена".


Маяковский саркастически кивнул. "Прошло более десяти лет после их исчезновения. Действительно ли колеса бюрократии в Москве вращаются так медленно? Романовы - это сноска в истории. Живы они или мертвы, больше не имеет значения ".


"Это важно для меня".


"Это потому, что ты также сноска в истории - призрак, ищущий других призраков".


"Может, я и призрак, - сказал Пеккала, - но я не ищу это золото".


"Тогда ваш изумрудный глаз слеп, инспектор, потому что вас использует тот, кто. Ты сам сказал - жадность никогда не бывает удовлетворена. Разница между нами, инспектор, в том, что я столкнулся с фактами, а вы - нет."


"Я решу это для себя, Маяковский".


Словно по какому-то невидимому сигналу, оба мужчины поднялись на ноги.


"Катамидзе мертв", - сказал Пеккала. "Я подумал, тебе следует знать".


"В Водовенко люди долго не живут".


"Он знал, кто убил царя. Возможно, он был единственным, кто мог бы назвать мне имя убийцы ".


"Возможно, я смогу вам помочь", - сказал Маяковский.


"Как?"


"Есть кое-кто, кого Катамидзе знал, с кем он, возможно, разговаривал до того, как исчез из Свердловска".


"Кто?" - спросил Пеккала. "Ради Бога, Маяковский, если ты вообще что-нибудь знаешь..."


Маяковский поднял руку. "Я поговорю с этим человеком", - сказал он. "Я должен подойти к этому осторожно".


"Когда ты сможешь дать мне знать?"


"Я займусь этим немедленно". Голос старика был спокоен и вселял уверенность. "Возможно, позже сегодня у меня будет для тебя ответ".


"Я ожидаю, что за это придется заплатить. Вы, должно быть, уже знаете, что мы мало что можем вам предложить ".


Маяковский наклонил голову. "Есть одна вещь, на которую я, так сказать, положил глаз".


"И что это такое?"


Он кивнул в сторону черного пальто Пеккалы, которое висело на гвозде на стене. Едва видимый под отворотом был овал изумрудного глаза.


Пеккала выдохнул сквозь зубы. "Ты заключаешь жесткую сделку".


Маяковский улыбнулся. "Если бы я делал что-то меньшее, я бы не уважал себя".


"А как насчет твоей корзины?"


"Оставьте это себе, инспектор. Считай это первым взносом за твой значок."


37


ЗАКОНЧИВ БРИТЬСЯ, ПЕККАЛА СТЕР с лица ОСТАТКИ мыла, аккуратно сложил бритву и положил ее в карман. Он зашел на кухню и был удивлен, обнаружив, что Антон сидит там, положив ноги на стол, и читает "Правду". "Смотри, что я купил", - сказал он, не поднимая глаз.


"Этой статье неделя от роду", - сказал Пеккала.


"Даже новости недельной давности - это новости в таком месте, как это". Антон сложил газету и швырнул ее на стол.


"Здесь был Маяковский", - сказал Пеккала, передавая корзину.


Антон взял буханку темного ржаного хлеба и откусил кусочек. "И что хотел за это наш маленький домашний тролль?" - спросил он с набитым ртом.


"Он говорит, что, возможно, знает кого-то, кто разговаривал с Катамидзе в ночь убийства Романовых. Возможно, он сможет раздобыть для нас имя ".


"Будем надеяться, - пробормотал Антон, - что он окажет нам больше помощи, чем в прошлый раз".


Из содержимого корзинки - маленькой куропатки, бутылки молока, немного сливочного масла и полдюжины яиц - Киров приготовил блюдо. Он нарезал куропатку, разломал хлеб на крошки и смешал их в треснувшей миске, которую нашел под раковиной. Затем он замешал немного сливочного масла и желтки нескольких яиц. Он топил печь до тех пор, пока железная плита сверху, казалось, не пошла рябью от жара. Он сформовал из смеси овальные лепешки и поджарил их.


После этого трое мужчин сели вокруг плиты, позволив огню погаснуть, пока они ели руками, используя только носовые платки вместо тарелок, обжигая пальцы горячими, маслянистыми пирожными.


Пеккала ел так медленно, как только мог, позволяя каждой ниточке вкуса проникнуть в его мозг, пока пирожные растворялись во рту.


"Моя семья владела таверной, " сказал Киров, " в городке под названием Торджук на дороге Москва-Петроград. В старые времена, когда через это место постоянно проезжали конные экипажи, здесь было очень оживленно. Наверху были маленькие комнаты для гостей, а внизу окна были сделаны из кусков цветного стекла, скрепленных свинцовыми полосками. Пахло едой и дымом. Я помню, как люди приходили полузамерзшими после поездок в экипажах, стряхивали снег с ботинок и садились за большие столы. Пальто складывалось у двери кучами выше моего роста. Там всегда было оживленно, и шеф-повар, которого звали Пожарский, должен был быть готов приготовить еду для людей, когда бы они ни пришли, днем или ночью. Зимой, когда все стихало и печь остывала, Пожарский спал на ней. Но когда Николаевская железная дорога начала курсировать между двумя городами, она не проходила через Торжок. Дорога почти перекрыта, по ней ехало так мало экипажей. Но моя семья держала таверну открытой. В течение недели Пожарский готовил для гостей, если таковые были, но по воскресеньям он готовил еду для меня и моих родителей после того, как мы возвращались из церкви. Это то, что он обычно готовил для меня. Он приправил его водкой и шалфеем и назвал котлетой поярски. Я с нетерпением ждал его всю неделю. То, что вы сейчас едите, - причина, по которой я хотел стать шеф-поваром ".


"Ты ходил в церковь?" Антон с жадностью проглотил свою еду. Теперь он вытирал жир с рук носовым платком. "Не совсем хорошие рекомендации для комиссара".


"Все ходили в церковь в Торджуке", - ответил Киров. "В городе было тридцать семь часовен".


"Теперь все прошло", - сказал Антон.


"Сиди тихо и ешь", - прошептал Пеккала.


38


ПОЗЖЕ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ ПЕККАЛА СТОЯЛ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ, ВЫГРЕБАЯ золу из камина. Он раздвинул шторы. Лучи солнечного света кривыми колоннами падали на потертый деревянный пол.


Когда он остановился, чтобы вытереть пот с лица, он увидел, как Маяковский выходит из своего дома.


Маяковский поднял картонную коробку, лежащую на пороге. Он открыл его, улыбнулся и посмотрел в сторону дома Ипатьева. Затем, неся коробку, он перешел улицу. На этот раз он не стал обходить дом с тыльной стороны, а направился прямо к входной двери. Резкие, сухие щелчки медного молотка в виде подковы эхом разнеслись по дому.


Прежде чем Пеккала смог подняться на ноги, Киров вышел из кухни и открыл дверь.


"Киров!" - сказал Маяковский. "Мой хороший друг Киров!"


"Ну, здравствуй, Маяковский".


"Я знал, что между нами было что-то особенное".


"Я рад, что вы так думаете", - ответил Киров.


Пеккала стоял на коленях, его руки были в серых пятнах от пепла, он наслаждался попытками Кирова быть вежливым.


"Мы понимаем друг друга, " продолжал Маяковский, " и я этого не забуду. Спасибо вам!"


"Всегда пожалуйста, Маяковский. Я рад, что у нас так хорошо идут дела ".


Дверь закрылась. Киров стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди, с озадаченным выражением лица. "Идет еще один, кто сошел с ума. Как и все остальные в этом городе."


"Он благодарил вас за подарок, который вы оставили у него на пороге".


"Я ничего ему не давал", - сказал Киров.


"Ты этого не сделал?" Пеккала выглянул в окно. "Но я думал, ты сказал, что собираешься сделать ему подарок. Чтобы вывести его из равновесия ".


"Я собирался, но у меня так и не нашлось на это времени".


На полпути через дорогу, все еще держа коробку в руках, Маяковский остановился и обернулся.


Его глаза встретились с глазами Пеккалы.


В животе Пеккалы вспыхнул прилив адреналина. "О, Боже", - прошептал он.


Улыбка дрогнула на лице Маяковского. Затем он исчез. Там, где он стоял, на долю секунды, появилось розовое облако тумана. Окна покрылись рябью, как вода. Затем стена огня ворвалась в дом. Ударная волна подхватила Пеккалу и отбросила его в противоположный конец комнаты. Он врезался в стену. Его глаза наполнились пылью. В его легкие хлынул дым с металлическим привкусом. Он не мог дышать. Он почувствовал острую боль в груди. Повсюду вокруг него осколки стекла отскакивали от стен, скользили по полу, мерцая в воздухе, как бриллианты.


Следующее, что помнил Пеккала, Киров тащил его из комнаты. Входная дверь была распахнута. Булыжники на улице были усеяны мусором. Целые ветви деревьев лежали на дороге, листья свернулись в обожженные черные кулаки.


Когда они добрались до кухни, там был Антон.


Двое мужчин подняли Пеккалу на стол.


Пеккала попытался сесть, но Антон удержал его.


Мокрая тряпка размазалась по его лицу.


Антон что-то говорил, но он ничего не мог расслышать.


Затем там был Кропоткин, его копна светлых волос торчала из-под полицейской фуражки.


Наконец, подобно радио, громкость которого медленно увеличивали, слух Пеккалы начал возвращаться. Он отодвинул в сторону мокрую тряпку, теперь пропитанную кровью, поднялся со стола и, пошатываясь, направился по коридору к дороге. Его лицо чесалось. Он почесал свои щеки; его пальцы разжались с застрявшими в них крошечными осколками стекла.


"Ты должен лечь", - настаивал Киров, следуя за ним.


Пеккала проигнорировал его. Он дошел до улицы и остановился.


Там, где стоял Маяковский, был только черный круг на камнях. Наверху, на сломанных ветвях деревьев, висели клочья одежды старика.


Киров схватил его за руку. "Мы должны зайти внутрь". Его голос был нежным и настойчивым.


Пеккала уставился на опаленные листья, на битое стекло и разрушенную каменную кладку. Его палец ноги задел что-то. Он посмотрел вниз и увидел нечто, похожее на сломанную ручку белого глиняного кувшина. Он взял его в руки. Поверхность была твердой и скользкой. Прошло мгновение, прежде чем он понял, что это был кусок челюсти Маяковского.


"Поехали", - сказал Киров.


Пеккала посмотрел на Кирова так, как будто не мог вспомнить, кто он такой. Затем он позволил отвести себя обратно в дом.


Киров провел следующие полчаса, собирая осколки стекла с лица Пеккалы плоскогубцами с игольчатым наконечником. Они блестели в своих крошечных кровавых гнездышках.


Кропоткин стоял в углу комнаты, нервно поглядывая в сторону Пеккалы. "Он уже достаточно здоров, чтобы говорить?" - спросил начальник полиции.


"Я могу говорить", - ответил Пеккала.


"Хорошо", - сказал Кропоткин. "Послушай меня. Я предложил вам полицейскую охрану, пока мы не разберемся с этим, но этот чекист, - он указал на Антона" - говорит, что в этом нет необходимости."


"Мы не знаем, кто заложил эту бомбу", - сказал Антон.


"Ну, это был не я, если ты на это намекаешь". Лицо Кропоткина покраснело.


"Я сказал им, что нам никогда не следовало возвращаться", - сказал Антон.


"Он прав". Вмешался голос Кирова. "Нам не понадобится охрана".


"А почему бы и нет?" - спросил Кропоткин.


"Потому что мы уезжаем первым делом утром. Мы отправимся в Москву и сделаем наш репортаж. Затем, если нам позволят, мы вернемся, на этот раз с ротой солдат ".


"Это займет слишком много времени". Пеккала встал. "Мы не нашли то, что искали".


Киров положил руки на плечи Пеккалы. "Нет. То, что мы искали, нашло нас вместо этого. Вы предупреждали нас, что это может произойти, и это произошло ".


"Мы не были достаточно подготовлены", - сказал Пеккала. "В следующий раз мы примем больше мер предосторожности". Он прошел в гостиную. Солнечный свет отражался от осколков битого стекла, отчего пол выглядел так, словно по нему были разбросаны огненные пятна. Аккуратная кучка пепла, которую он собирал, разлетелась по полу, как тень от торнадо. Обои были разорваны, как будто когтями гигантской кошки. Он подошел к чему-то встроенному в стену. Когда он оторвал его от гипса, он понял, что это чаша от трубки Кирова. Сила взрыва вбила его, как гвоздь в стену.


Пеккала обернулся и увидел Антона, стоящего в дверном проеме.


"Пожалуйста", - умолял его брат. "Мы должны уйти".


"Я не могу", - ответил Пеккала. "Теперь слишком поздно".


39


ПОСРЕДИ НОЧИ ОН ОЧНУЛСЯ От СНА, В КОТОРОМ не мог дышать.


Киров склонился над ним, закрывая рукой рот и нос Пеккалы. Он прижал палец к губам.


Пеккала кивнул.


Киров медленно убрал руку.


Пеккала сел и судорожно вдохнул.


"В доме кто-то есть", - прошептал Киров.


Антон был на ногах. Он уже вытащил пистолет. Он стоял в дверях зала, вглядываясь в тени. "В подвале", - сказал он Пеккале и Кирову.


Пеккала почувствовал, как дрожь пробежала по его телу при мысли о чем-то живом там, внизу, в засохшей крови и пыли. Он вытащил "Уэбли" из кобуры.


Пеккала двигался боком, когда спускался в подвал, его босые ноги цеплялись за деревянные ступени, которые скрипели, когда на них опускался его вес.


Киров нес за собой один из фонарей.


"Не зажигай его, пока я тебе не скажу", - прошептал Пеккала. Спустившись по лестнице, Пеккала не слышал ничего, кроме хриплого дыхания Антона и Кирова. Затем, безошибочно, он уловил звук чьего-то плача. Он доносился из комнаты, в которой произошли убийства.


Теперь, когда его глаза привыкли к темноте перед ним, Пеккала мог видеть, что дверь открыта.


Плач продолжался, приглушенный, как будто он доносился изнутри стен.


Пеккала втянул затхлый воздух. Подойдя к двери в старую кладовую, он заглянул внутрь и смог разглядеть полосы обоев, но было почти слишком темно, чтобы разглядеть что-либо еще. Разбитая штукатурка выглядела как слой грязного снега на полу.


Звук раздался снова, и теперь он мельком увидел фигуру в дальнем углу комнаты. Это был человек, съежившийся лицом к стене.


Антон стоял рядом с Пеккалой. Его глаза сияли в темноте.


Пеккала кивнул, и два брата бросились через комнату, расшвыривая ногами обломки.


Фигура повернулась. Это был мужчина, стоящий на коленях. Его плач перерос в ужасный вопль.


"Пристрели его!" - крикнул Антон.


"Нет! Пожалуйста, нет!" Мужчина съежился у ног Пеккалы.


Антон прижал пистолет к его голове.


Пеккала отбросил его в сторону и схватил незнакомца за воротник его пальто. "Фонарь!" - крикнул он Кирову.


Вспыхнула спичка. Мгновение спустя мягкий свет фонаря разлился по стенам.


Пеккала рывком поднял мужчину с колен, заставляя его перевернуться на спину.


Фонарь качнулся в руке Кирова. Тени метались по изрешеченным пулями стенам.


Мужчина провел когтистыми руками по лицу, как будто свет мог сжечь его кожу.


"Кто ты?" - требовательно спросил Пеккала.


"Шевели своими чертовыми руками!" - заорал Киров.


Его пальцы медленно соскользнули. Глаза мужчины были плотно закрыты, его лицо казалось неестественно бледным в свете лампы. У него был широкий лоб и твердый подбородок. Нижнюю часть его лица покрывали темные усы и коротко подстриженная борода.


Пеккала оттолкнул руку Кирова в сторону, так что фонарь больше не светил мужчине в лицо.


Наконец, глаза мужчины открылись. "Пеккала", - пробормотал он.


"Боже мой", - прошептал Пеккала. "Это Алексей".


40


"КАК ВЫ МОЖЕТЕ БЫТЬ УВЕРЕНЫ?" ПРОШИПЕЛ КИРОВ.


Он вышел с Пеккалой во двор, в то время как мужчина остался позади, охраняемый Антоном.


"Это он", - сказал Пеккала. "Я знаю".


Киров взял Пеккалу за руку и потряс его. "В последний раз вы видели Алексея более десяти лет назад. Я спрашиваю тебя снова - как ты можешь быть уверен?"


"Я провел годы с Романовыми. Вот почему Бюро специальных операций привело меня сюда, чтобы я мог опознать их, были ли они живы или мертвы. И я говорю вам, что это Алексей. У него подбородок его отца, лоб его отца. Даже если вы видели только фотографии семьи, нет никаких сомнений в том, что он Романов!"


Киров неохотно разжал хватку. "Я думаю, это тот же человек, которого я видел в окне той ночью".


"И ты сказал мне, что он был похож на царя".


"Хорошо, " сказал Киров, " но даже если это Алексей, какого черта он здесь делает?"


"Это именно то, что я собираюсь выяснить".


Киров удовлетворенно кивнул. "Если мы согласны, тогда я предлагаю уехать как можно скорее. Пока мы не сможем доставить его в Москву, никто из нас не будет в безопасности в этом доме ".


"Антон останется на страже", - сказал Пеккала. "Он чуть не открыл огонь там, в подвале. Я не хочу, чтобы он находился в комнате, пока мы допрашиваем Алексея ".


41


ОНИ ПРИВЕЛИ АЛЕКСЕЯ На КУХНЮ. АЛЕКСЕЙ СИДЕЛ ПО ОДНУ СТОРОНУ стола, Киров и Пеккала - по другую.


Антон стоял снаружи во внутреннем дворе. Казалось, он испытал облегчение от того, что не участвовал в допросе. После того, что случилось с Маяковским, все, о чем заботился Антон, казалось, было выбраться из города.


Была середина ночи.


На столе стоял фонарь. Его абрикосового цвета пламя ровно горело, согревая комнату.


Ветер стонал вокруг куска картона, который был приклеен скотчем к разбитому кухонному окну.


Алексей выглядел болезненным и взъерошенным. Он постарел не по годам. Его плечи сгорбились, и он нервно почесал руки, пока говорил. "Мне сказали, что ты ушел, Пеккала, но я никогда в это не верил. Когда я услышал, что ты объявился в Свердловске, я должен был сам убедиться, правда ли это ".


"Вы слышали?" - спросил Киров. "Кто тебе сказал?"


"И кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать?" - вспыхнув, ответил Алексей.


"Я комиссар Киров, и как только я удостоверюсь, что вы тот, за кого себя выдаете, мы сможем начать вежливый разговор. До тех пор ты можешь отвечать на вопросы ".


"В этом городе все еще есть люди, которые считают Романовых своими друзьями", - сказал Алексей.


"Кропоткин", - подумал Пеккала. Начальник полиции, должно быть, все это время знал, где скрывался Алексей.


"Ваше превосходительство..." - начал Пеккала.


"Не называй его так", - огрызнулся Киров. Это был первый раз, когда он повысил голос на Пеккалу.


"Он прав", - сказал Алексей. "Просто зови меня по имени". Тыльной стороной ладони он вытер слезы с глаз.


"Мы нашли твоих родителей, Алексей", - сказал ему Пеккала с изможденным и серьезным лицом. "И твои сестры тоже. Как вы, вероятно, уже знаете, вы единственный, кто выжил ".


Алексей кивнул. "Это то, что мне сказали".


"Кем?" - требовательно спросил Киров.


"Дайте ему говорить!" - приказал Пеккала.


"Людьми, которые заботились обо мне", - сказал им Алексей.


"Начни с самого начала", - мягко убеждал его Пеккала. "Что произошло в ту ночь, когда тебя забрали из этого дома?"


"Мы были внизу, в подвале", - сказал Алексей. "Пришел человек, чтобы сфотографировать нас. Мы к этому привыкли. Многие были сняты после нашего заключения в Царском Селе, а затем в Тобольске. Он как раз собирался сфотографироваться, когда в комнату ворвался человек в армейской форме и начал стрелять."


"Вы знали его?" - спросил Пеккала.


"Нет", - ответил Алексей. "Охранники постоянно менялись, и их было так много с тех пор, как нашу семью поместили под арест. Фотограф установил два ярких фонаря. Они светили нам в лица. Я едва мог разглядеть этого человека, и была всего секунда, прежде чем он начал стрелять. После этого комната наполнилась дымом. Мой отец кричал. Я слышал, как кричали мои сестры. Должно быть, я упала в обморок. Следующее, что я помню, мужчина нес меня вверх по лестнице. Я боролась, но он держал меня так крепко, что я едва могла пошевелиться. Он вынес меня во двор и заставил забраться на переднее сиденье грузовика. Он сказал, что если я попытаюсь сбежать, то закончу так же, как и все остальные. Я был слишком напуган, чтобы ослушаться. Несколько раз он возвращался в дом, и каждый раз, когда он выходил, он нес кого-то из моей семьи. Я мог видеть, как их головы были опущены, как болтались их руки. Я знал, что они мертвы. Затем он погрузил их в грузовик ".


"Что произошло после этого?"


"Он сел за руль, и мы уехали".


"В каком направлении?"


"Я не знаю, куда мы зашли. Это был первый раз, когда я вышел за пределы этого дома за много недель. По обе стороны дороги был густой лес, и было очень темно. Мы остановились возле дома. Люди внутри ждали. Они обошли грузовик с моей стороны. Водитель сказал мне выходить, и как только мои ноги коснулись земли, грузовик уехал в ночь. Я больше никогда не видел этого человека. Я никогда не знал его имени."


Пеккала откинулся на спинку стула. Мышцы на его шее, которые под кожей сжались в кулак, медленно начали разжиматься. Теперь он был уверен, что это действительно Алексей Романов. Несмотря на годы, прошедшие с тех пор, как он в последний раз видел принца, не было сомнений в физическом сходстве. Казалось, что лицо самого царя исходило от Алексея, просвечивало сквозь его щеки, подбородок, глаза.


Но Киров еще не был убежден. "А эти люди, которые присматривали за тобой?" - настаивал он. "Кто они были?"


Теперь слова Алексея прозвучали быстро. Казалось, он стремился объяснить все, что мог. "Это была пожилая пара. Мужчину звали Семен, а старуху - Трина. Я никогда не знал их фамилий. Все, что они сказали бы, это то, что они были друзьями и что моя жизнь была сохранена, потому что я был невиновен. Они накормили меня и одели. Я был болен. Я оставался с ними много месяцев ".


Пеккала не удивился, услышав это. В глазах русского народа Алексей никогда не разделял вины, возложенной на его родителей. Отчужденность сестер и их матери сработала только против них в глазах общественного мнения. Даже в разгар революции, когда Ленин призывал пролить реки крови, Алексей был избавлен от основной силы своего гнева. Пеккала всегда верил, что если к кому-то и было проявлено милосердие, то только к Алексею.


"Вы пытались сбежать?" Киров спросил.


Алексей тихо рассмеялся. "Куда мне было идти? Сельская местность кишела большевиками. Мы видели это по дороге в Свердловск. В конце концов, меня тайно протащили на борт поезда по Транссибирской железной дороге. Я оказался в Китае, а после этого в Японии. Я объехал весь мир на обратном пути в это место."


Пеккала вспомнил, что говорил его брат о людях, видевших Алексея в странных уголках планеты. Теперь он задавался вопросом, сколько из этих наблюдений было реальными. "Почему ты вернулся в эту страну?" он спросил. "Ты здесь не в безопасности".


"Я знал, что это опасно", - ответил Алексей, - "но была только одна страна, где я чувствовал свое место. Я здесь уже несколько лет. Если люди поверят, что ты мертв, они перестанут тебя искать. И даже если они думают, что узнают вас, они убеждают себя, что их глаза играют с ними злую шутку. Самое безопасное, что я могу сделать, это не пытаться быть похожим на кого-то другого. Лишь немногие знают, кто я на самом деле. Когда я услышал, что ты здесь, я знал, что ты искал меня. И я знал, что если бы это действительно был ты, я не мог бы стоять в стороне и позволить тебе искать то, чего ты, возможно, никогда не найдешь. Я помню, что ты сделал для моей семьи ".


"Ситуация опаснее, чем вы себе представляете", - сказал Пеккала. "Человек, который убил вашу семью, знает, что мы его ищем, и у нас есть основания полагать, что он где-то поблизости. Сталин пообещал вам амнистию, и я верю, что его предложение искренне, но мы должны доставить вас в Москву как можно быстрее. Как только это будет сделано, Алексей, я продолжу поиски этого человека, который убил твоих родителей и сестер, но сейчас меня беспокоит только твоя безопасность ". Пеккала встал, и они с Кировым вышли из комнаты.


Они стояли снаружи с Антоном.


"Что ты думаешь?" Пеккала спросил их. "Мы все должны прийти к согласию, прежде чем сможем продолжить".


Киров заговорил первым. "Единственный способ узнать, тот ли он, за кого себя выдает, - это если бы я видел его раньше. Поскольку я этого не сделал, мне нужно положиться на ваше суждение ".


"А ты?" - спросил Пеккала.


"Да", - искренне ответил Киров. "Я верю".


Пеккала повернулся к своему брату. "Ну? Что вы думаете?"


"Мне все равно, кто он или кем он себя называет", - ответил Антон. "Нам нужно выбираться отсюда. Если он хочет поехать с нами в Москву, то пусть едет. Если он этого не сделает, я предлагаю оставить его позади ".


"Тогда это решено", - сказал Пеккала. "Утром первым делом мы отправимся в Москву".


Антон и Киров остались во дворе, в то время как Пеккала вернулся на кухню.


Он сел за стол.


"У меня хорошие новости, Алексей. Мы уезжаем в Москву..."


Однако, прежде чем он смог продолжить, Алексей потянулся через стол и сжал руку Пеккалы. "Тот человек снаружи. Я ему не доверяю. Ты должен держать его подальше от меня ".


"Этот человек - мой брат. Кто-то умер здесь сегодня. Мой брат все еще в шоке. Напряжение последних дней оказалось слишком сильным. Не судите его за то, какой он сейчас. Как только мы окажемся на пути в Москву, вы увидите его с другой стороны ".


"Я обязан тебе жизнью", - сказал Алексей. "Я обязан тебе всем".


Услышав эти слова, Пеккала почувствовал вину за то, что бросил семью, и захлестнул ее. Он отвернул голову, и слезы потекли по его щекам.


42


ПОЗЖЕ ТОЙ НОЧЬЮ, КОГДА ПЕККАЛА СТОЯЛ На СТРАЖЕ, СИДЯ В темноте кухни с разложенным на столе "Уэбли", к нему зашел Алексей.


"Я не мог уснуть", - сказал он, усаживаясь на противоположной стороне стола.


Пеккала молчал. Было так много вопросов, которые он хотел задать - о местах, где побывал молодой человек, о людях, которые помогли ему, и о планах, которые у него были на будущее. Но пока с этим придется подождать. Хотя Алексей внешне казался сильным, Пеккала мог только догадываться о том, насколько глубоко его разум пострадал от событий, свидетелем которых он стал, или насколько сильно он страдал из-за гемофилии. Слишком быстро вытаскивать такие воспоминания на поверхность - все равно что поднимать глубоководного ныряльщика, не давая ему возможности приспособиться к давлению мира над волнами.


"С тех пор, как мы виделись в последний раз, - сказал Алексей, - моя жизнь не была легкой".


"Я не сомневаюсь в этом, ваше превосходительство, но у вас есть веские причины с оптимизмом смотреть в будущее".


"Ты действительно веришь в это, Пеккала? Могу ли я доверять этим людям, к которым вы меня ведете?"


"Я верю, что ты для них дороже живым, чем мертвым".


"А если они позволят мне жить, - спросил Алексей, - что тогда?"


"Это зависит от вас".


"Я сомневаюсь в этом, Пеккала. Моя жизнь никогда не принадлежала мне и я не мог распоряжаться ею так, как мне заблагорассудится ".


"На данный момент, я не думаю, что у нас есть выбор, - ответил Пеккала, " кроме как отправиться в Москву и принять предложенные нам условия".


"Возможно, есть другой способ", - сказал Алексей.


"Что бы это ни было, я сделаю все возможное, чтобы помочь".


"Все, чего я хотел бы, - это шанс на нормальную жизнь".


"Иногда я думаю, что твой отец с радостью отказался бы от всей своей власти и богатства, чтобы иметь именно это".


"Мне нужен хоть какой-то шанс на независимость. В противном случае я буду как животное в зоопарке, диковинка, полагающаяся на доброту незнакомцев ".


"Я согласен, - сказал Пеккала, - но какого рода независимость вы имеете в виду?"


"Мой отец спрятал часть своего богатства".


"Да, хотя я не знаю, сколько и где".


"Конечно, это неправда. Мой отец доверял тебе во всем."


"Жил-был офицер по фамилии Колчак..."


"Да", - перебил Алексей. В его голосе неожиданно прозвучало нетерпение. "Я знаю о Колчаке. Я знаю, что он помог моему отцу спрятать золото, но он никогда бы не пошел на риск, не сообщив кому-то еще о его местонахождении."


"То же самое говорили, когда я был заключенным в Бутырке, но даже они в конце концов поверили мне".


"Это потому, что ты выстоял, Пеккала! Они не смогли тебя сломить ".


"Ваше превосходительство, " сказал Пеккала, " они действительно сломали меня".


Когда они спускались в подвал тюрьмы, кончики пальцев Пеккалы коснулись выкрашенных в черный цвет стен, сложенных из неровных каменных плит. Они вошли в помещение с очень низким потолком, с которого капал конденсат. Темная земля под ногами казалась мягкой, как коричная пудра.


Когда охранники освободили Пеккалу, он упал на колени в грязь.


При свете лампочки в клетке он увидел, как кто-то съежился в углу. Фигура едва ли походила на человека, скорее на какое-то бледное и неизвестное существо, выловленное из недр земли. Мужчина был обнажен, ноги вытянуты вперед, руки прикрывают лицо. Его голова была выбрита, и он был покрыт синяками.


Когда Пеккала огляделся, он понял, что другие стояли, скрытые в тени. Все были одеты в чекистскую униформу из оливково-коричневых кителей и синих брюк, заправленных в сапоги до колен.


Один из мужчин начал говорить.


Пеккала мгновенно узнал голос Сталина.


"Максим Платонович Колчак..."


Колчак? подумал Пеккала. Затем, когда он уставился на существо, он начал видеть лицо кавалерийского офицера под маской синяков.


"Вы, - продолжал Сталин, - были признаны виновными в контрреволюционной деятельности, хищении государственной собственности и злоупотреблении рангом и привилегиями. Настоящим вы приговариваетесь к смерти. Тебя больше не существует ".


Колчак поднял голову. Когда его глаза встретились с глазами Пеккалы, существо попыталось улыбнуться. "Привет, Пеккала", - сказал он. "Я хочу, чтобы вы знали, я ничего им не дал. Скажите Его превосходительству..."


Грохот выстрелов был оглушительным в тесном пространстве комнаты.


Пеккала прижал руки к ушам. Волны сотрясения прошли через его тело.


Когда стрельба прекратилась, Сталин выступил вперед и выстрелил в упор в лоб Колчаку.


Затем Пеккалу подняли на ноги и по-лягушачьи потащили обратно вверх по лестнице.


К тому времени, когда Пеккала прибыл в комнату для допросов, Сталин уже был там. Как и прежде, портфель лежал на столе, рядом с ним лежала коробка сигарет "Марков".


"Все именно так, как вам сказал Колчак", - сказал Сталин. "Мы все время знали, что царь дал ему задание вывезти золото в безопасное место, но Колчак не дал нам абсолютно ничего. Это почти невероятно, учитывая, через что мы заставили его пройти ". Он открыл красную коробку с марковыми, но на этот раз не предложил ее Пеккале.


"Но как долго Колчак был здесь?" Спросил Пеккала.


Сталин снял с языка табачную крошку. "Задолго до того, как вы попали к нам в руки, инспектор".


"Тогда зачем ты хотел узнать у меня его имя?" Все, что ты делал, - он попытался, чтобы его голос не дрогнул, - это не имело никакой цели вообще."


"Это зависит от того, как вы на это смотрите", - ответил Сталин. "Видите ли, нам полезно знать точку, в которой такие люди, как вы, могут быть сломлены. И не менее важно знать, что есть и другие, такие люди, как Колчак, которых вообще невозможно сломить. Лично мне доставляет наибольшее удовлетворение то, что теперь ты знаешь, что ты за человек ". Он стряхнул пепел с сигареты на пол. "Из тех, кого можно сломать".


Пеккала недоверчиво уставился на Сталина, чье лицо появлялось и исчезало в кобрах табачного дыма. "Продолжай", - прошептал он.


"Простите?"


"Продолжай. Пристрели меня".


"О, нет". Сталин побарабанил пальцами по портфелю, в котором хранились реликвии жизни Пеккалы. "Это было бы просто пустой тратой времени. Когда-нибудь нам может снова понадобиться Изумрудный глаз. До тех пор мы отправим тебя туда, где мы сможем найти тебя, если ты нам понадобишься ".


Шесть часов спустя Пеккала поднялся на борт поезда, направляющегося в Сибирь.


43


АЛЕКСЕЙ УСТАВИЛСЯ НА НЕГО, НЕ ВЕРЯ своим ГЛАЗАМ. "УЧИТЫВАЯ ВСЕ, ЧТО МОЯ СЕМЬЯ сделала для вас, это то, как вы решили отплатить нам?"


"Я сожалею, ваше превосходительство", - сказал Пеккала. "Я говорю вам правду. Мы здесь в опасности ".


"Я не вижу никакой опасности", - сказал Алексей, поднимаясь на ноги. "Все, что я вижу, - это человек, на которого, как я когда-то думал, я мог рассчитывать, несмотря ни на что".


44


НЕЗАДОЛГО ДО ВОСХОДА СОЛНЦА КИРОВ ЗАБРЕЛ НА КУХНЮ. Отпечаток пуговицы кителя с изображением серпа и молота отпечатался на его щеке в том месте, где он на ней спал. "Я должен был сменить тебя несколько часов назад", - сказал он. "Почему ты позволил мне поспать?"


Пеккала, казалось, едва замечал Кирова. Он уставился на "Уэбли", лежащий на столе перед ним.


"Когда мы отправляемся в Москву?" Киров спросил.


"Мы не знаем", - ответил Пеккала. Он объяснил, что произошло ночью.


"Если он не уйдет добровольно, - сказал Киров, - у меня есть полномочия арестовать его. Если понадобится, мы доставим его в Москву в наручниках".


"Нет", - сказал Пеккала. "Он так долго жил в страхе, что забыл, как это - жить по-другому. Он зацепился за идею о золоте своего отца как единственном способе защитить себя. Нет смысла пытаться заставить его передумать. Мне просто нужно время, чтобы урезонить его ".


"Нам нужно уходить сейчас", - запротестовал Киров. "Это для его же блага".


"Надевая на человека наручники и говоря ему, что вы оказываете ему услугу, вы его не убедите. Он должен уйти добровольно, иначе может совершить что-нибудь опрометчивое. Он может попытаться сбежать, и в этом случае он может пострадать, а с его гемофилией любая травма может оказаться опасной для жизни. Он может даже попытаться навредить себе. Даже если мы доставим его в Москву, он может отказаться принять амнистию, и в этом случае они казнят его, просто чтобы избавить себя от позора."


Киров вздохнул. "Жаль, что мы не можем вырвать с корнем весь город Москву и перенести его сюда. Тогда нам не пришлось бы беспокоиться о его транспортировке ".


Пеккала резко встал. "Это неплохая идея", - сказал он и выбежал во двор.


Киров подошел к двери, сбитый с толку. "А что, неплохая идея?"


Пеккала схватил велосипед, прислоненный к стене. К спицам все еще цеплялись усики высохшей прудовой водоросли.


"Что я сказал?" Киров спросил.


"Если мы не можем привезти его в Москву, мы можем привезти Москву к нему. Я вернусь через час", - сказал Пеккала, садясь на велосипед.


"Помните, у этой штуки нет тормозов, - предупредил Киров, - и заднее колесо тоже спущено!"


Пеккала, пошатываясь, вышел на улицу, направляясь в офис Кропоткина. Его план состоял в том, чтобы позвонить в Бюро специальных операций в Москве и проинструктировать их выслать взвод охраны для обеспечения безопасности царевича. Даже если охранники уйдут сразу, он подсчитал, что им потребуется несколько дней, чтобы прибыть. Тем временем они будут прятать Алексея в доме Ипатьева, выставив снаружи столько полиции, сколько сможет выделить Кропоткин. Пеккала использовал дни между "сейчас" и "потом", чтобы дать царевичу шанс выговориться, а Пеккале - вернуть его доверие. К тому времени, когда эскорт прибудет из Москвы, Алексей будет готов отправиться с ними.


Пеккала крутил педали так быстро, как только мог. Без тормозов, когда он добирался до поворотов, он волочил пальцы ног по булыжникам в попытке замедлиться. Мчась по узким боковым улочкам, его чувства наполнились похожим на смолу запахом хозяйственного мыла, золы, соскребаемой с решеток печей, и дымящегося чая, заваренного в самоварах, который задержался во влажном утреннем воздухе. В садах, огороженных частоколом, он мельком увидел костлявые заросли белой березы, их листья в форме монеты, отливающие серебром, переходящие в зеленый цвет и обратно в серебристый, как блестки на женском вечернем платье.


Он был так занят, что не заметил, как узкая дорога закончилась буквой "Т". Не было ни малейшего шанса свернуть за угол или хотя бы притормозить, и вот, когда он выехал из боковой улицы, перед ним расстилалась знакомая сапфирово-синяя гладь утиного пруда.


Пеккала тяжело налег на руль. Упершись каблуком в землю, он затормозил в облаке пыли, едва на расстоянии вытянутой руки от воды.


Когда пыль осела, Пеккала увидел женщину, стоявшую среди камышей на противоположном берегу пруда. Она держала большую корзину, которая была наполнена серой каплевидной шелухой. На ней был красный платок на голове, темно-синяя рубашка, закатанная до локтей, и коричневое платье длиной до щиколоток, подол которого был заляпан грязью. Женщина уставилась на него. У нее было овальное лицо с бровями темнее, чем ее светлые волосы с прожилками.


"Мой велосипед", - объяснил Пеккала. "Без тормозов".


Она кивнула без сочувствия.


В этой женщине было что-то знакомое, но Пеккала не мог вспомнить ее. "Вот и все для идеальной памяти", - подумал он. "Простите, - спросил он ее, - но я вас знаю?"


"Я вас не знаю", - ответила женщина. Она вернулась к перебиранию камышей.


Желтые бабочки-монархи летали вокруг нее, их подпрыгивающие движения напоминали движения вырезанных из бумаги ниток.


"Что ты собираешь?"


"Молочай", - ответила женщина.


"Зачем?"


"Они упаковывают это в спасательные жилеты. Я получаю за это хорошие деньги." Она подняла одну из серых шелух и раздавила ее в кулаке. Перистые белые семена, легкие, как облачко дыма, дрейфовали по воде.


В этот момент он вспомнил ее. "Катамидзе!" - крикнул он.


Ее лицо покраснело. "А что насчет него?"


"Фотография". В коробке с отвергнутыми снимками Пеккала увидел ее такой, какой она была сейчас, на берегу этого пруда, это серебряное облако, похожее на призрачное пятно лица в тот момент, когда оно было запечатлено на пленке.


"Это было давно, и он сказал, что они были чисто художественными".


"Ну, в нем определенно было ..." Он подумал о розовых пятнах на щеках монахинь. "Определенное качество".


"Это была не моя идея позировать обнаженной".


Пеккала резко вдохнул. "Голый?"


"Этот старик Маяковский купил картины, все до единой. Затем он начал продавать их солдатам. Красные, когда они были здесь, Белые, когда они вошли. Маяковскому было все равно, лишь бы они платили. Может быть, ты купил один ".


"Нет". Пеккала попытался успокоить ее. "Я только слышал о них".


Она прижала корзину к груди. "Ну, я думаю, все слышали о них".


"Ты стоял прямо там". Пеккала указал на нее. "Прямо там, где ты сейчас".


"О, эта картина". Она снова опустила корзину. "Теперь я вспомнил. Он сказал, что ему это не понравилось ".


"Насколько хорошо вы знали Катамидзе?"


"Я знала его, - начала она, - но не так, как говорят люди. Он ушел, ты знаешь. Он здесь больше не живет. Он сошел с ума. В ту ночь он пошел фотографировать царя. Он сказал, что видел, как их убивали прямо у него на глазах. Я нашел его прячущимся у себя на чердаке, несущим какую-то тарабарщину о том, как он встретился лицом к лицу с дьяволом."


"Ты рассказывал это кому-нибудь еще?"


"Когда белые были здесь, они пришли в мой дом. Но к тому времени Маяковский продал им несколько картин. Я никогда не говорил им, что видел Катамидзе той ночью, и они никогда не спрашивали меня об этом. Все, что они хотели знать, это где они могли бы достать еще несколько фотографий ".


"Что случилось с Катамидзе после того, как вы нашли его на чердаке?"


"Он был в плохом состоянии. Я сказал ему, что пошлю за доктором. Но прежде чем я смог что-либо сделать, чтобы помочь ему, он выбежал из дома. Он так и не вернулся. Пару лет спустя я услышал, что он оказался в тюрьме."


"Этот человек, с которым он столкнулся лицом к лицу..."


"Катамидзе сказал, что он был зверем на двух ногах".


"Но имя. Катамидзе слышал чье-то имя?"


"Он сказал, что когда царь увидел этого человека, он выкрикнул слово. Затем они поссорились, но Катамидзе не знал, о чем шла речь."


"Какое слово выкрикнул царь?"


"Ничего, что имело бы хоть какой-то смысл. Родек. Или Годек. Или что-то в этомроде."


Пеккале внезапно стало холодно. "Гродек?"


"Вот и все, - сказала женщина, " а потом началась стрельба".


Удушающий груз навалился на Пеккалу. С бешено бьющимся пульсом на шее он поехал обратно к дому Ипатьева, прибыв во двор как раз в тот момент, когда Антон вынес горсть посуды, чтобы помыть у насоса. Он снял свою тунику. Рукава его рубашки были закатаны, а подтяжки натянуты на плечи.


Когда Антон повернул скрипучую железную ручку насоса, на булыжники выплеснулась струя воды, яркая, как ртуть в ночи. Он сел на перевернутое ведро и начал драить посуду старой щеткой, ее щетинки растопырились, как лепестки подсолнуха. Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть своего брата, надвигающегося на него. Но было слишком поздно. Пеккала возвышался над Антоном, его лицо исказилось от гнева.


"Что с тобой такое?" Спросил Антон.


"Гродек", - прорычал Пеккала.


Лицо Антона внезапно побледнело. "Что?"


Пеккала бросился на него, схватив Антона за воротник рубашки. "Почему ты не сказал мне, что это Гродек убил царя?"


Блюдо выскользнуло из рук Антона. Он разбился о камни. "Я не понимаю, о чем ты говоришь".


"Вы посылаете меня искать убийцу и все это время точно знаете, кто это. Меня не волнует, как сильно ты меня ненавидишь, ты все равно должен мне объяснение ".


На мгновение лицо Антона застыло в маске удивления. Казалось, он собирался все отрицать. Затем, внезапно, он запнулся. При упоминании этого имени внутри него рухнули строительные леса из лжи. Маска, которую он носил, упала. На его месте были только страх и покорность. "Я говорил тебе, что нам следовало уйти".


"Это не ответ!" Пеккала потряс своего брата.


Антон не сопротивлялся. "Мне жаль", - пробормотал он.


"Простите?" Пеккала отпустил своего брата и отступил назад. "Антон, что ты наделал?"


Пожилой мужчина устало покачал головой. "Я бы никогда не втянул тебя в это, если бы знал, что наш отец отправил тебя в Финский полк. Все это время я думал, что это ты сделал этот выбор. Я провел годы, ненавидя тебя за то, в чем не было твоей вины. Я хотел бы вернуться назад и все изменить. Но я не могу."


"Я думал, Гродек в тюрьме. Предполагалось, что он останется там на всю жизнь ".


Антон уставился на булыжники мостовой. Казалось, вся его энергия покинула его. "Когда в 1917 году были взяты штурмом петроградские полицейские казармы, бунтовщики сожгли все записи. Никто не знал, кто за что сидит в тюрьме, поэтому, когда позже в тот же день они захватили тюрьму, они решили освободить всех заключенных. Как только Гродек вышел, он вступил в Революционную гвардию. В конце концов, он был завербован ЧК. Когда он услышал, что группе чекистов поручили охранять Романовых, он вызвался добровольцем на эту работу. Я узнал, кем он был, только когда мы приехали сюда, в Свердловск. Я никогда не встречал его до этого."


"И ты не подумал рассказать мне об этом?"


"Я не сказал тебе, потому что не думал, что ты согласишься помочь в расследовании, если узнаешь, что Гродек на свободе. Бюро позволило бы мне сохранить повышение только в том случае, если бы я убедил вас расследовать это дело ".


"И это правда? Предлагал ли Гродек царю шанс сбежать, когда тот находился в доме Ипатьева?"


"Да. В обмен на царский золотой запас. Гродек поклялся, что освободит семью, если царь приведет его туда, где они были спрятаны. Царь согласился. Все это было продумано ".


"И ты помогал ему, не так ли?"


Антон кивнул. "Гродеку нужен был кто-то, чтобы устроить диверсию, пока он выводил семью из дома и увозил их на одном из наших грузовиков".


"И что ты должен был получить взамен?"


"Половина всего".


"И что это было за развлечение?"


"Гродек и я сказали другим охранникам, что идем в таверну. Мы ходили туда каждую ночь, так что никто не подумал, что это необычно. Я ворвался в кабинет начальника полиции и позвонил в дом Ипатьева. Я сказал, что я из гарнизона в Кунгуре, только по другую сторону Уральских гор. Я сказал, что белые обошли Кунгур и направляются к Свердловску. Я сказал им послать всех доступных людей, чтобы установить контрольно-пропускной пункт. Затем я присоединялся к другим охранникам на этом контрольно-пропускном пункте, говоря, что я только что вышел из таверны. Я бы сказал им, что Гродек был слишком пьян, чтобы пойти со мной. Тогда я бы позаботился о том, чтобы мы оставались на блокпосту как можно дольше, чтобы у Гродека было время освободить Романовых."


"Если таков был план, то зачем вовлекать в него Катамидзе?"


"Мы знали, что по крайней мере двух охранников оставят наблюдать за Романовыми, пока остальные будут устанавливать контрольно-пропускной пункт. Царь боялся, что его семья может пострадать, в то время как охранники, которые остались позади, были подавлены. Он отказывался соглашаться на помощь, пока Гродеку не пришла в голову идея прислать фотографа. Таким образом, он мог убедиться, что все они в безопасности собраны в подвале, пока не будет устранена охрана ".


"Но не показалось ли охране подозрительным, что Катамидзе прибыл после наступления темноты?"


"Нет. Времена были сумасшедшие. Мы получали приказы в любое время дня и ночи. Командам, отданным из Москвы, иногда требовалось шесть часов, чтобы добраться сюда. К тому времени для нас могла наступить середина ночи, но если в приказе говорилось, что это должно быть выполнено немедленно, это было то, что мы должны были сделать ".


"Значит, Гродек планировал убить двух ваших людей в рамках этого спасения?"


Медленно Антон поднял голову. "Ты забыл, чему ты его учил? Гродек создал революционную ячейку с единственной целью - убить царя. И затем, когда эти люди научились доверять Гродеку свои жизни, он предал их всех до единого. Они все погибли из-за Гродека, даже женщина, которую он любил. Какими были еще две жизни после этого?"


"Больше двух", - сказал Пеккала. "Потому что он никогда не собирался освобождать царя, не так ли?"


"Царь сказал Гродеку, что сокровище спрятано неподалеку. Он сказал, что может привести Гродека к нему той же ночью. План Гродека состоял в том, чтобы сопровождать царя к тайнику, получить золото, а затем убить его и царицу. Мы обсуждали, как отпустить детей на свободу. Гродек пообещал, что не убьет их без крайней необходимости. Впоследствии он скажет, что царь и царица были застрелены при попытке к бегству. Но это не то, что произошло. Все пошло не так."


"Что же произошло?"


"Они поссорились. Гродек сказал, что, когда он спустился в подвал, царь начал насмехаться над ним, говоря, что сокровище было прямо перед ним, что сами Романовы были сокровищем. Гродек подумал, что этот человек сошел с ума. Когда он понял, что Царь никогда не приведет его к золоту, он сорвался. Он начал стрелять ".


"Почему он пощадил Алексея?"


"Он знал, что должен избавиться от тел, чтобы все выглядело так, как будто Романовы сбежали. Гродеку нужен был заложник на случай, если он наткнется на отряды белой армии и путь к отступлению будет перекрыт. Послушай, брат, я расскажу тебе все, что знаю, но прямо сейчас мы все еще в опасности ".


"Я знаю об опасности", - сказал Пеккала.


Внезапно глаза Антона расширились.


Пеккала развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как ботинок Алексея врезается Антону в голову сбоку. Глаза Антона затрепетали. Его рот приоткрылся, обнажив зубы, когда боль пронзила его череп. Затем он откинулся назад, потеряв сознание. Кровь капала с его головы, просачиваясь в трещины между камнями.


Алексей снова пнул Антона. На этот раз Пеккала удержал его.


"Что, черт возьми, происходит?" Киров потребовал, появляясь из сумерек.


"Это человек, который помог убить мою семью!" Алексей ткнул пальцем в Антона. "Он только что признался в этом! Это убийца, которого вы искали ".


"Это правда?" Киров спросил Пеккалу.


"Гродек убил царя. Мой брат помог ему ".


"Но я думал, вы сказали, что Гродек был в тюрьме пожизненно!"


"Он был освобожден во время революции. Я никогда не знал об этом, пока мне не рассказал Антон." Пеккала повернулся к Алексею. "Теперь я почти уверен, что Гродек - тот, кто убил фотографа Катамидзе, а также Маяковского. Возможно, он оставил тебя в живых в ту ночь, когда убил остальных членов твоей семьи, но если он почувствует, что мы близки к тому, чтобы поймать его, он не почувствует себя в безопасности, пока все мы не будем мертвы. Включая тебя, Алексей".


"Если ты хочешь, чтобы я был в безопасности", - сказал Алексей, - "тогда ты можешь начать с того, что убьешь его." Он указал на Антона, распростертого и истекающего кровью на булыжниках.


"Нет", - ответил Пеккала. "Сейчас не время для мести".


"Месть была бы и твоей", - настаивал Алексей. "Он все это время работал против вас. Если ты не хочешь его убить, тогда позволь мне сделать это. А потом ты можешь отвести меня к золоту моего отца. Тогда я с радостью поеду с вами в Москву. В противном случае, я рискну здесь ".


Пеккала вспомнил мальчика, которого он когда-то знал, его нежную натуру, вырванную из жизни, и ярость, которая заняла ее место. "Что с тобой случилось, Алексей?"


"Случилось то, что ты предал меня, Пеккала! Ты ничем не лучше своего брата. Моя семья могла бы все еще быть жива, если бы не ты ".


Пеккала почувствовал, как чья-то рука сомкнулась на его горле. "Во что бы ты ни решила верить обо мне, я пришел сюда, чтобы найти тебя и помочь тебе, если смогу. Мы все жертвы Революции. Некоторые из нас пострадали от этого, а другие пострадали из-за этого, но так или иначе пострадали все мы. Никакое количество золота этого не изменит ".


Странное выражение появилось на лице Алексея.


Прошло мгновение, прежде чем Пеккала понял, что это было. Он жалел царевича задолго до того, как судьба его семьи изменилась. Но теперь Пеккала понял, что Алексей жалеет его.


Алексей уставился на Антона, который лежал, распластавшись, в луже собственной разбавленной крови. Затем он оттолкнул Кирова и ворвался в дом.


Пеккала тяжело опустился на землю, как будто у него подкосились ноги.


Киров опустился на колени рядом с Антоном. "Нам нужно отвезти его к врачу", - сказал он.


45


Пока КИРОВ ОСТАЛСЯ ОХРАНЯТЬ АЛЕКСЕЯ, ПЕККАЛА ПОСАДИЛ Антона на заднее сиденье "Эмки" и поехал в полицейский участок. Кропоткин забрался внутрь, и они втроем отправились в клинику человека по имени Булыгин, который был единственным врачом в городе.


По дороге Пеккала сказал Кропоткину, что Алексей сейчас в доме Ипатьева.


"Слава Богу", - продолжал повторять Кропоткин.


Пеккала также рассказал о Гродеке и попросил, чтобы Кропоткин позвонил в Бюро специальных операций и запросил вооруженный эскорт для возвращения цесаревича в Москву. "Тем временем, - сказал Пеккала, - мне понадобится столько вашей полиции, сколько вы сможете выделить, чтобы стоять на страже у дома".


"Я займусь этим, как только мы отвезем твоего брата к Булыгину".


"Никто не должен знать, что царевич внутри, даже полицейские, охраняющие дом". Если бы об Алексее узнали, Пеккала знал, что в Ипатьевском заведении собралась бы толпа. Даже те, кто желал ему добра, будут представлять угрозу. Он вспомнил катастрофу, которая произошла на Ходынском поле в Москве в день царской коронации в 1896 году. Толпы, собравшиеся, чтобы стать свидетелями события, бросились к столам с едой, которые были для них приготовлены. Сотни людей погибли в давке. В сложившихся обстоятельствах, особенно когда создатель бомбы вроде Гродека все еще на свободе, ситуация могла быть еще хуже.


Булыгин был лысым мужчиной с бесстрастным лицом и маленьким ртом, который едва шевелился, когда он говорил. Антон все еще был без сознания, когда Булыгин положил его на операционный стол и посветил фонариком в каждый его глаз. "У него сотрясение мозга, но я не вижу ничего опасного для жизни. Позвольте мне оставить его здесь для наблюдения. Он должен прийти в сознание в течение нескольких часов, но если его состояние изменится к худшему, я немедленно дам вам знать ".


Возвращаясь в Ипатьевский дом, Пеккала высадил Кропоткина у полицейского участка.


"Я видел, как вашего брата часто избивали", - сказал ему Кропоткин. "Еще один ему не повредит. Я буду присматривать за этим человеком, Гродеком. А пока дай мне знать, если тебе понадобится еще какая-нибудь помощь ".


Приехав в дом Ипатьева, Пеккала застал Кирова сидящим за кухонным столом. Он смотрел на копию "Калевалы" Пеккалы.


"Как поживает ваш брат?" - спросил Киров.


"С ним все должно быть в порядке. Где Алексей?"


Киров мотнул головой в сторону лестницы. "Наверху, на втором этаже. Просто сижу там. Он не очень разговорчивый."


"Когда ты начал читать по-фински?"


"Я просто смотрю на иллюстрации".


"Войска на пути из Москвы. Я пойду и все объясню Алексею ".


"Тебе нужен новый экземпляр этой книги", - обратился Киров к Пеккале, когда тот выходил из комнаты.


"Что с этим не так?"


"В нем полно дыр".


Пеккала хмыкнул и пошел дальше.


Он был на полпути вверх по лестнице, когда остановился. Затем он повернулся и побежал обратно вниз. "Что вы имеете в виду, что в нем полно дыр?"


Киров поднял страницу. Свет из кухонного окна отражался от крошечных проколов, разбросанных по странице. "Видишь?"


"Дай мне книгу". Дрожа, Пеккала протянул руку.


Киров захлопнул книгу и передал ее мне. "В вашем языке слишком много гласных", - пожаловался он.


Пеккала взял фонарь с кухонной полки и побежал в подвал. Там, в темноте у подножия лестницы, он зажег лампу и поставил ее перед собой.


Монахиня рассказала ему о царском методе тайно передавать послания мимо охраны, используя булавку, чтобы отмечать буквы на страницах. Теперь Пеккала вспомнил тот день в своем коттедже, когда царь вернул книгу. В то время он думал, что "Царь" просто бредит, но теперь, когда он поднимал страницы одну за другой, он мог видеть крошечные отверстия, отмеченные под разными буквами. Пеккала достал свой блокнот и начал записывать слова.


Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы расшифровать сообщение. Закончив, он побежал обратно вверх по лестнице, прихватив с собой книгу и фонарь. Он бросился через холл на второй этаж.


Алексей сидел в кресле у окна в пустой комнате.


"Алексей", - сказал Пеккала, пытаясь отдышаться.


Алексей обернулся. В его руках был револьвер русской армии.


"Где ты это взял?"


"Ты думаешь, я бы разгуливал без оружия?"


"Пожалуйста, положи это", - сказал Пеккала.


"Похоже, у меня закончились варианты".


"Я знаю, где это", - сказал Пеккала. Видя Алексея в таком одиночестве, Пеккала подумал, не замышляет ли царевич самоубийство.


"Где что находится?"


"Сокровище. Вы были правы. Твой отец действительно сказал мне."


Алексей прищурился. "Ты хочешь сказать, что солгал мне?"


"Он оставил сообщение в этой книге. Послание было скрыто. До сих пор я не осознавал, что это было там ".


Алексей медленно поднялся на ноги. Он положил пистолет в карман. "Ну, и где же это?"


"Близко. Я отведу вас прямо к нему ".


"Просто скажи мне", - попросил Алексей. "Это все, что мне нужно".


"Важно, чтобы я сам отвез тебя туда. Я объясню по дороге."


"Хорошо, - сказал Алексей, " но давайте больше не будем терять время".


"Мы отправляемся немедленно", - сказал Пеккала.


Они встретили Кирова у подножия лестницы.


Пеккала объяснил, что они делают.


"Это все время было в книге?" - спросил Киров.


"Я бы никогда не нашел это, если бы вы не заметили дыры".


Киров выглядел озадаченным. "И вы говорите, что это где-то рядом?" Пеккала кивнул.


"Я подготовлю машину", - сказал Киров.


"Нет", - сказал ему Алексей. "Пеккала - единственный, кому я доверяю. Я обещаю, что, как только мы вернемся, я поеду с тобой в Москву ".


"Вы уверены в этом?" - спросил Киров.


"Да", - ответил Пеккала. "Кто-то должен остаться здесь на случай, если доктор позвонит по поводу Антона. Мы вернемся примерно через час". Он протянул книгу Кирову. "Присмотри за этим", - сказал он.


46


"ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ МНЕ, КУДА МЫ НАПРАВЛЯЕМСЯ?" - Спросил АЛЕКСЕЙ, когда "Эмка" выехала за пределы Свердловска.


"Я сделаю это, когда мы туда доберемся", - ответил Пеккала.


Алексей улыбнулся. "Хорошо, Пеккала. Ты просто показываешь дорогу. Я долго ждал этого. Я могу подождать еще несколько минут. Конечно, вы не уйдете с пустыми руками. В нем будет что-то и для вас ".


"Вы можете оставить его себе, ваше превосходительство", - ответил Пеккала. "Насколько я понимаю, сокровище твоего отца символизирует все, из-за чего его убили".


Алексей поднял руки и рассмеялся. "Как скажешь, Пеккала!"


"Эмка" свернула с Московского шоссе и поехала по изрытой выбоинами грунтовой дороге, шины шлепали по грязной воде. Минуту спустя Пеккала свернул с грунтовой дороги на поле с высокой травой. Поляна была окружена густым лесом. В дальнем конце из полуразрушенного здания торчал покосившийся дымоход. "Эмка" катила по полю. Наконец, они остановились, и Пеккала заглушил двигатель. "Мы здесь", - сказал он. "Нам нужно пройти последний..."


"Но вон там старая шахта", - сказал Алексей. "Вот куда были сброшены тела".


Пеккала вышел из машины. "Пойдем со мной", - сказал он.


Алексей вышел и захлопнул дверцу "Эмки". "Это не шутка, Пеккала! Ты обещал мне это золото ".


Пеккала подошел к краю шахты и уставился вниз, в темноту. "Сокровище - это не золото".


"Что?" Алексей отступил от входа в яму, не желая приближаться к краю.


"Это бриллианты, - сказал Пеккала, - и рубины, и жемчуг. Царь приказал зашить их в специально сшитую одежду. Я не мог сказать из сообщения, сколько их там и кто их носил. Вероятно, твои родители и старшие сестры. Очевидно, что с твоей болезнью он не ожидал, что ты понесешь такой дополнительный вес, и чем меньше ты знал об этом, тем в большей безопасности ты был бы. Я говорю тебе это сейчас, Алексей, потому что не хотел тебя расстраивать. Тела все еще здесь. Именно там мы найдем сокровище".


"Драгоценные камни?" Алексей, казалось, был в шоке.


"Да, - ответил Пеккала, - больше, чем большинство людей могут даже представить".


Алексей кивнул. "Хорошо, Пеккала, я тебе верю. Но я боюсь спускаться в эту шахту ".


"Я понимаю", - сказал Пеккала. "Я пойду один". Он достал буксировочный трос и прикрепил один конец к бамперу "Эмки". Затем он швырнул тяжелую катушку в темноту. Веревка с шелестом рассекла воздух, разматываясь. Далеко внизу раздался шлепок, когда он ударился о землю. Затем он достал из отделения для перчаток фонарик Антона и кожаную сумку, которую тот захватил с собой из Красноголянского леса. "Я положу сокровище сюда", - объяснил он. "Возможно, мне потребуется выслать вам отдельные его части. Я не уверен, что смогу взобраться по этой веревке и нести все это одновременно." Он включил фонарик, не уверенный, сработает ли он вообще. Когда в шахту хлынул свет, Пеккала вздохнул с облегчением: Киров не забыл заменить батарейки.


Стоя на краю ямы, Пеккала колебался. Страх расправил крылья в его груди. Он закрыл глаза и медленно выдохнул.


"В чем дело?" - спросил Алексей.


"Вам нужно будет поднять веревку с земли. В противном случае он будет тянуться к краю шахты, и я не смогу за него ухватиться, когда буду переваливаться через борт. Как только я начну спускаться, я смогу справиться с этим сам ".


Алексей взялся за веревку. "Вот так?" - спросил он.


"Веревка все еще слишком натянута".


Алексей сократил расстояние между ними, его руки крепко вцепились в грубую коричневую пеньку, приподнимая ее на ходу.


"Тебе придется подойти поближе", - сказал Пеккала, - "только до тех пор, пока я не смогу упереться ногами в стену шахты. Тогда со мной все будет в порядке ".


Теперь их разделяло всего лишь расстояние вытянутой руки, их руки почти соприкасались.


Пеккала взглянул в лицо Алексею. "Почти пришли", - сказал он.


Алексей улыбнулся. Его лицо покраснело от усилий, с которыми он поднимал тяжелую веревку. "Я этого не забуду", - пообещал он.


Как раз в тот момент, когда Пеккала был готов спуститься за борт, он заметил рваную белую линию старого шрама на лбу Алексея. Он уставился на него в замешательстве. Подобная рана, вероятно, убила бы больного гемофилией. И затем, словно призрачный образ, скользнувший по чертам Алексея, Пеккала мельком увидел другого человека. Он перенесся на много лет назад, в морозный день в Петрограде. Он был на мосту, выходящем на реку Неву. Перед ним стоял Гродек, на его лице был написан ужас при мысли о прыжке с моста. Когда Гродек попытался проскочить мимо, Пеккала опустил ствол "Уэбли" ему на голову. Гродек растянулся на покрытой слякотью земле, его лоб был рассечен мушкой пистолета. Это была та самая рана, пурпурная многоножка, забравшаяся к линии роста волос, которую он отказывался закрывать бинтами на протяжении всего процесса. Шрам поблек настолько, что был почти незаметен. Только сейчас, когда кожа вокруг него покраснела от напряжения, старая рана проявилась вновь.


"Гродек", - прошептал Пеккала.


"Слишком поздно, Пеккала. Тебе следовало послушать своих друзей. Но ты слишком во многое хотел поверить ".


"Что ты с ним сделал?" - запинаясь, спросил Пеккала. "Что ты сделал с Алексеем?"


"То же самое, что я сделал с другими", - ответил Гродек. Затем он отпустил веревку.


Все еще прикрепленный к бамперу, пеньковый шнур оборвался. Потрясение едва не вырвало книгу из рук Пеккалы. Он отшатнулся назад, отчаянно пытаясь удержать равновесие. Но он был уже слишком далеко над стволом шахты. Он опрокинулся навзничь. Все еще держа веревку в руках, он соскользнул вниз, ладони горели, он пинал ногами стены шахты, воздух проносился мимо него. Затем его нога зацепилась за каменный выступ. Он сжал руки вокруг веревки. Кожа на его ладонях была разорвана, обожженная жаром удержания, но его хватка выдержала. С резким изгибом его позвоночника все остановилось. Пеккала качнулся вперед, а затем назад, его тело ударилось о камень. Он с трудом переводил дыхание. Тяжело дыша, он приподнял колено, пытаясь обрести надежную опору. Как раз в тот момент, когда он подумал, что сделал это, у него оторвался ботинок. Когда он снова начал падать, вес его тела отдался в лопатках. Он закричал от боли. Его руки ощущались так, словно их держали над пламенем. На этот раз он отпустил веревку. Он рухнул в темноту, дрыгая ногами. Затем чернота обрела форму, устремляясь ему навстречу. Он тяжело приземлился, из его легких вышибло воздух. Не в силах дышать, он перекатился, вцепившись руками в грязь, открыв рот и хватая ртом воздух, который не хотел поступать. Когда его сознание угасло, он свернулся калачиком, коснувшись лбом земли, и при этом выгибании тела его легкие освободились. Он набрал полный рот воздуха, наполненного зловонием разложения.


Лицо Гродека появилось над входом в яму. "Ты здесь, Пеккала?"


Пеккала застонал. Он сделал еще один вдох.


"Pekkala!"


"Где Алексей?"


"Давно исчезнувший", - ответил Гродек. "Не волнуйся, Пеккала. Ты ничего не мог бы сделать. Я сохранил ему жизнь на случай, если мне понадобится заложник. Когда я сбрасывал тела, он вышел из грузовика и попытался убежать. Я предупредил его, чтобы он остановился, или я буду стрелять, но Алексей продолжал бежать. Вот почему мне пришлось стрелять. Он умер той же ночью, что и остальные члены его семьи. Он похоронен на краю этого поля. У меня не было выбора ".


"Нет выбора?" крикнул Пеккала. "Никто из них не заслуживал смерти!"


"Мария Балка тоже", - ответил Гродек. "Но я не виню тебя, Пеккала. Я никогда не считал тебя своим врагом. С того дня на мосту и по сей день мы с тобой шли путями, которые не были созданы нами самими. Выбирали мы их или нет, наши пути теперь сошлись. Ты должен поблагодарить за это своего брата. Это он связался со мной после того, как тот сумасшедший фотограф решил высказаться. Я бы никогда не позволил ему жить, если бы царь не настоял на этом. И когда Сталин решил поручить это дело вам, я подумал, что у нас все-таки будет шанс найти это золото. Если бы я только знал, что мы ищем не золото, я мог бы найти его раньше ".


"Вы не получите того, за чем пришли", - сказал Пеккала. "Я знаю, ты слишком боишься спускаться сюда".


"Ты прав", - сказал Гродек. "Вместо этого ты соберешь драгоценные камни, положишь их в этот кожаный мешочек и привяжешь его к концу веревки. Тогда все, что мне нужно сделать, это вытащить их наверх ".


"Зачем мне делать это для тебя?"


"Потому что, если ты это сделаешь, я сяду в ту машину и уеду, и ты никогда меня больше не увидишь. Но если ты этого не сделаешь, я вернусь в город и закончу работу, которую начал с твоим братом. Я позабочусь и об этом комиссаре. Я не хочу этого делать, Пеккала. Я знаю, вы думаете, что кровь Романовых на ваших руках, но правда в том, что они сами навлекли это на себя. То же самое и с твоим братом. Он сам навлек это на себя. Несмотря на это, он не заслуживает смерти. Он поверил тебе, когда ты сказал ему, что не смог найти царское сокровище. Но я знал, что в конце концов он попадет к вам в руки, и я был прав. Тем временем мне приходилось продолжать угрожать ему. Когда он вернулся из таверны "Черный и синий", это было потому, что я бил его головой о стену. Когда мне пришла в голову идея выдать себя за Алексея, он сказал мне, что не сможет довести это до конца. Я сказал, что убью тебя, если он упомянет мое имя. Он знал, что я тоже это сделаю, поэтому держал рот на замке. Когда вы сами узнали, что я был здесь, он собирался предупредить вас. Вот почему мне пришлось заставить его замолчать. Он спас твою жизнь, Пеккала. Меньшее, что вы можете сделать, это спасти его ".


"Если бы я отдал тебе драгоценности, - кричал Пеккала, - что тогда? Ты бы оставил меня здесь гнить?"


"Они найдут тебя. Когда мы не вернемся через час, этот комиссар отправится искать это сообщение в книге. Он вытащит тебя отсюда до наступления темноты, но только если ты поторопишься. Пять минут, Пеккала. Это все, что я даю вам. Если к тому времени у меня не будет этих драгоценных камней, я оставлю вас здесь умирать среди тел ваших хозяев. После смерти твоего брата и Кирова в Свердловске тебя никто не найдет. К тому времени, как они это выяснят, ты будешь просто еще одним телом в темноте ".


"Откуда мне знать, что ты сдержишь свое слово?"


"Ты этого не сделаешь", - ответил Гродек, - "но если ты отдашь мне эти драгоценности, я получу то, за чем пришел, и не буду торчать здесь дольше, чем необходимо. А теперь поторопись! Время на исходе".


Пеккала знал, что у него не было выбора, кроме как следовать инструкциям Гродека.


Пошарив на полу, он в конце концов нашел свою сумку. Он открыл крышку, достал фонарик и включил его.


Мумифицированные и разбитые лица Романовых вырисовывались из темноты. Они лежали так, как он их оставил. Среди их истлевшей одежды свет отражали пуговицы из металла и кости.


Стоя на коленях перед трупом царя, Пеккала схватил руками тунику мертвеца и разорвал ткань. Он легко порвался, подняв слабое облако пыли, когда нити оторвались. Под туникой Пеккала обнаружил жилет из плотного белого хлопка, похожего на парусину. Ему показалось, что это что-то вроде защитного жилета, который носят фехтовальщики. На нем было множество рядов строчек. Жилет был застегнут на шнурки вместо пуговиц. Узлы были туго завязаны, поэтому он дергал за ниточки, пока они не порвались. Затем, так осторожно, как только мог, он уложил Царя лицом вниз, разорвал тунику и снял жилет, натянув его на костлявые руки. Жилет был тяжелым. Он отбросил его в сторону.


"Три минуты, Пеккала!" Гродек позвонил вниз.


Так быстро, как только мог, Пеккала снял остальные жилеты. Все они были одинаковой конструкции, каждый из них был сшит на заказ, чтобы соответствовать телу того, кто его носил. Когда убрали последнего из них, Пеккала отвернулся от полуобнаженных трупов, их бумажная плоть туго обтянула кости и была обрамлена клочьями истлевшей одежды.


"Одну минуту, Пеккала!"


Он запихнул жилеты в сумку, но влезла только половина из них. "Тебе придется снова бросить сумку на пол. Здесь больше, чем я могу отправить в одном пакете ".


"Привяжи его к веревке!"


Вскоре кожаная сумка рывками поднялась в воздух, царапая стенки, когда поднималась на поверхность.


Он услышал смех Гродека.


Мгновение спустя пустая сумка шлепнулась в грязь, волоча за собой змею из пеньковой веревки.


Пеккала упаковал оставшиеся жилеты, и они также были подняты на поверхность.


Где-то далеко он услышал выстрел, звук, похожий на треск сухой ветки. Это доносилось с поверхности земли. Затем кто-то закричал. Антон звал его по имени.


Пеккала с трудом поднялся на ноги.


Теперь он мог слышать голоса Гродека, а также Кирова, их крики перемежались со вспышками выстрелов. Он прищурился, вглядываясь в пятно света, отмечавшее вход в туннель. Раздался крик, и внезапно вспыхнул свет. Пеккала увидел нечто, похожее на огромную черную птицу. Это был человек, падающий. Он едва успел отступить назад, прежде чем тело рухнуло на землю.


Пеккала бросился туда, где лицом вниз лежал мужчина. Он не мог сказать, кто это был. Перевернув тело, он понял, что это был Антон. Его тело было ужасно изломано при падении. Глаза Антона открылись. Он кашлял кровью и задыхался. Затем он поднял руку и взял Пеккалу за локоть. Пеккала держался за него, в то время как хватка Антона ослабевала. В те последние мгновения, когда жизнь его брата погрузилась во тьму, мысли Пеккалы вернулись к тому времени, когда они с Антоном были детьми и катались на санках по холму дровосека. Пеккале казалось, что он даже слышит их смех и шелест саней, когда они мчались по замерзшей земле. Наконец, дыхание Антона превратилось во вздох. Его пальцы соскользнули. И образ, который был таким четким в сознании Пеккалы всего мгновение назад, растворился в частицах серого, расходясь все дальше и дальше друг от друга, пока, наконец, картинка не пропала, и он не понял, что его брат мертв.


Все тело Пеккалы онемело. Боль в его обожженных веревкой руках, в коленях, плечах и спине слилась в звенящую пустоту внутри него. Его сердце, казалось, замедлялось, как маятник, раскачивающийся до остановки. Он почувствовал, как весь его жизненный цикл возвращается к истокам, к той точке пересечения, в которой человек либо умирает, либо должен начать все сначала. Он закрыл глаза, и в черном одеянии слепого Пеккала почувствовал, как смерть обнимает его.


Затем он услышал шепот в воздухе. Веревка шлепнулась рядом с ним. "Держись", - крикнул ему Киров. "Я вытащу тебя".


Пеккала снова сомкнул руки вокруг шероховатой конопли. Боль вернулась, но он заставил себя не обращать на нее внимания. Наверху он услышал, как заработал двигатель, а затем почувствовал, что его отрывает от земли. Когда его ноги оторвались от земли, он взглянул вниз на своего брата, лежащего рядом с телами Романовых, как будто он был с ними все это время. Затем черные стены шахты сомкнулись над ними.


Минуту спустя Киров вытащил его на ровную землю.


Первое, что увидел Пеккала, был Гродек. Он лежал на животе, руки скованы за спиной, пальцы скрючены, как когти мертвой птицы. Кровь пропитала ткань его рубашки.


"Вы должны остановить его", - выдохнул Гродек. "Он говорит, что собирается убить меня".


На другом конце поля, наполовину утопая в высокой траве, стояла еще одна машина. Его лобовое стекло было разбито пулями. Из пробитого радиатора валил пар, а на блестящих черных боках виднелись серебристые царапины там, где пули прошли сквозь металл.


Киров поставил ногу на спину Гродеку и вдавил пятку в пулевое ранение в его плече.


Гродек вскрикнул от боли.


На лице Кирова не отразилось никаких эмоций.


"Как ты нашел меня?" - спросил Пеккала.


"Как только ваш брат очнулся, " ответил Киров, - он позаимствовал машину доктора и приехал, чтобы найти меня. Он рассказал мне о Гродеке. Сначала никто из нас не знал, куда ты ушел. Затем я вспомнил о книге. Я расшифровал послание. Мы прибыли сюда так быстро, как только могли. Когда мы добрались до поля, я попытался прижать Гродека к земле, пока Антон заходил сбоку, но Гродек заметил его и открыл огонь. Антон был ранен. Гродек бросил его в яму." Теперь Киров рывком поставил Гродека на ноги, подняв его за наручники. "А теперь пришло время свести счеты".


Гродек вскрикнул, когда его руки были согнуты назад.


"Я слышал, вы боитесь высоты", - сказал Киров, таща Гродека к стволу шахты.


Киров держал его за гранью.


Гродек корчился и умолял.


Все, что Кирову нужно было сделать, это отпустить.


Он был близок к тому, чтобы пересечь черту, из которой не было пути назад. Киров уже казался другим человеком, не похожим на младшего комиссара, которого Пеккала встретил в лесу много жизней назад. Пеккала чувствовал себя беспомощным, чтобы предотвратить то, что должно было произойти. Часть его хотела этого, зная, что если Киров не пересечет эту черту сегодня, то наверняка придет время, когда у него не будет выбора. Но Пеккала понял, что не может стоять в стороне и позволить этому случиться. Он окликнул Кирова, приказывая ему остановиться, зная, что, возможно, уже слишком поздно.


На мгновение Киров казался сбитым с толку, как человек, выходящий из гипноза. Затем он откинулся назад, сжав в кулаке цепочку наручников, оттаскивая Гродека от пропасти.


Гродек упал на колени, рыдая.


Пеккала подошел к жилетам. Они лежали кучей, белый хлопок выглядел испачканным и хрупким при дневном свете. Он поднял один из них и поднял его, чувствуя, как тяжесть тянет его руку. Прогнившая ткань разорвалась, и на землю хлынул поток бриллиантов, сверкающих, как вода в солнечном свете.


47


НЕДЕЛЮ СПУСТЯ ПЕККАЛА БЫЛ В МОСКВЕ.


Он сидел в обшитой деревянными панелями комнате, высокие окна которой, обрамленные малиновыми бархатными портьерами, выходили на Красную площадь. Напольные часы Томаса Листера восемнадцатого века, которые когда-то стояли в Екатерининском дворце, терпеливо отсчитывали время в углу комнаты.


Стол перед ним был пуст, за исключением пустого деревянного держателя для трубки.


Он не знал, как долго он ждал. Время от времени он поглядывал на большие двойные двери. Снаружи он услышал, как солдаты маршируют по площади.


Сон, который он видел прошлой ночью, все еще отдавался эхом в его голове. Он был в Свердловске, на том велосипеде, летел под гору без тормозов, направляясь прямо к утиному пруду снова. Как и прежде, он оказался в воде, промокший и покрытый водорослями. Когда он поднялся из пруда, он увидел человека, стоящего в камышах на другой стороне. Это был Антон. Его сердце подпрыгнуло, когда он увидел своего брата. Пеккала попытался пошевелиться, но обнаружил, что не может. Он звал, но Антон, казалось, не слышал. Затем Антон повернулся и пошел прочь, и камыши сомкнулись вокруг него. Пеккала долго стоял там - по крайней мере, так казалось ему во сне, - думая о том дне, когда он пересечет этот пруд. Как и Антон, он стоял на том далеком берегу, оглядываясь назад, откуда он пришел, без боли, гнева или печали, а затем он тоже исчезал в мире, который лежал за водой.


Внезапно в стене за письменным столом открылась дверь. Он был настолько похож по форме на одну из панелей, что Пеккала даже не заметил его присутствия.


Мужчина, который вошел в комнату, был одет в простой коричневато-зеленый шерстяной костюм, пиджак которого был сшит военного покроя, так что короткий стоячий воротник закрывал горло. Его темные волосы, тронутые сединой над ушами и висками, были зачесаны назад, а под носом торчали густые усы. Когда он улыбался, его глаза закрывались, как у довольного кота. "Пеккала", - сказал он.


Пеккала поднялся на ноги. "Товарищ Сталин".


Сталин сел напротив него. "Садись", - сказал он.


Пеккала вернулся в свое кресло.


Мгновение двое мужчин молча смотрели друг на друга.


Тиканье часов, казалось, становилось громче.


"Я говорил тебе, что мы встретимся снова, Пеккала".


"Обстановка более приятная, чем раньше".


Сталин откинулся на спинку стула и оглядел комнату, как будто никогда раньше этого не замечал. "Теперь все гораздо приятнее".


"Вы просили меня о встрече".


Сталин кивнул. "Как вы и просили, заслуга в возвращении царских драгоценностей советскому народу принадлежит лейтенанту Кирову. На самом деле, " Сталин почесал подбородок, " теперь это майор Киров".


"Спасибо, что дали мне знать", - сказал Пеккала.


"Теперь вы можете идти, " сказал Сталин, " если, конечно, вы не подумаете о том, чтобы остаться".


"Остаться? Нет, я направляюсь в Париж. У меня назначена встреча, которая давно назрела ".


"Ах", - сказал он. "Илья, не так ли?"


"Да". Пеккала занервничала, услышав, как он произносит ее имя.


"У меня есть кое-какая информация о ней". Сталин пристально наблюдал за ним, как будто они играли в карты. "Позвольте мне поделиться им с вами".


"Информация?" - спросил Пеккала. "Какая информация?" Он подумал, пожалуйста, не дай ей пострадать или заболеть. Или хуже. Что угодно, только не это.


Сталин выдвинул ящик на своей стороне стола. Сухое дерево заскрипело, когда он потянул. Он достал фотографию. На мгновение он изучил его, оставив Пеккалу пялиться на обратную сторону картинки и гадать, о чем, черт возьми, это было.


"Что это?" - требовательно спросил Пеккала. "С ней все в порядке?"


"О, да", - ответил Сталин. Он отложил фотографию, положил на нее палец и подвинул фотографию к Пеккале.


Пеккала схватил его. Это был Илья. Он узнал ее мгновенно. Она сидела за столиком маленького кафе. Позади нее, на навесе кафе, он увидел надпись "Двое магов". Она улыбалась. Он мог видеть ее крепкие белые зубы. Теперь, неохотно, взгляд Пеккалы переместился на мужчину, который сидел рядом с ней. Он был худощав, с темными волосами, зачесанными назад. На нем были пиджак и галстук, а окурок сигареты был зажат между большим и безымянным пальцами. Он держал сигарету на русский манер, держа горящий кончик на ладони, словно для того, чтобы поймать падающий пепел. Как и Илья, мужчина тоже улыбался. Они оба смотрели на что-то слева от камеры. По другую сторону стола находился предмет, который Пеккала поначалу почти не узнал, поскольку прошло так много времени с тех пор, как он его видел. Это была детская коляска с поднятым капюшоном, чтобы защитить младенца от солнца.


Пеккала понял, что не дышит. Ему пришлось заставить себя наполнить легкие.


Сталин приложил кулак к губам. Он тихо прочистил горло, как бы напоминая Пеккале, что он не один в комнате.


"Как вы получили это?" - спросил Пеккала, его голос внезапно охрип.


"Мы знаем местонахождение каждого русского 233;мигранта é в Париже".


"Она в опасности?"


"Нет", - заверил его Сталин. "И она не будет. Я обещаю вам это ".


Пеккала уставился на детскую коляску. Он задавался вопросом, были ли у ребенка ее глаза.


"Вы не должны винить ее", - сказал ему Сталин. "Она ждала, Пеккала. Она ждала очень долго. Более десяти лет. Но человек не может ждать вечно, не так ли?"


"Нет", - признался Пеккала.


"Как вы видите", - Сталин указал на фотографию, - "Илья сейчас счастлив. У нее есть семья. Она преподаватель русского языка, разумеется, в престижной школе Станисласа. Никто не осмелился бы сказать, что она все еще не любит тебя, Пеккала, но она пыталась оставить прошлое позади. Это то, что каждый из нас должен сделать в какой-то момент своей жизни ".


Пеккала медленно поднял голову, пока не посмотрел Сталину в глаза. "Зачем ты показал это мне?" он спросил.


Губы Сталина дрогнули. "Вы бы предпочли приехать в Париж, готовый начать новую жизнь, только для того, чтобы обнаружить, что она снова стала недосягаемой?"


"Вне досягаемости?" У Пеккалы закружилась голова. Его разум, казалось, метался от одного конца черепа к другому, как рыба, попавшая в сеть.


"Ты, конечно, все еще мог бы пойти к ней". Сталин пожал плечами. "У меня есть ее адрес, если он тебе нужен. Один взгляд на тебя, и то душевное спокойствие, которое она, возможно, завоевала для себя за последние годы, исчезло бы навсегда. И давайте предположим, ради аргументации, что вы могли бы убедить ее уйти от человека, за которого она вышла замуж. Допустим, она даже оставляет после себя своего ребенка ..."


"Остановись", - сказал Пеккала.


"Ты не такой человек, Пеккала. Вы не монстр, каким вас когда-то считали ваши враги. Если бы вы были, вы бы никогда не были таким грозным противником для таких людей, как я. Монстров легко победить. С такими людьми это всего лишь вопрос крови и времени, поскольку их единственное оружие - страх. Но ты -ты завоевал сердца людей и уважение своих врагов. Я не верю, что ты понимаешь, насколько это редкость, и те, чьи сердца ты завоевал, все еще где-то там ". Сталин махнул рукой в сторону окна и посмотрел на бледно-голубое осеннее небо. "Они знают, какой трудной может быть ваша работа, и как немногие из тех, кто идет по вашему пути, могут сделать то, что должно быть сделано, и при этом сохранить свою человечность. Они не забыли тебя. И я не верю, что вы их забыли ".


"Нет, - прошептал Пеккала, " я не забыл".


"Что я пытаюсь сказать тебе, Пеккала, так это то, что у тебя все еще есть здесь место, если ты этого захочешь".


До этого момента мысль о том, чтобы остаться, не приходила ему в голову. Но теперь планы, которые он строил, не имели смысла. Пеккала понял, что его последним жестом привязанности к женщине, которую он когда-то считал своей женой, должно быть, было позволить ей поверить, что он мертв.


"Больше, чем место", - продолжил Сталин. "Здесь у тебя будет цель. Я понимаю, насколько опасной может быть ваша работа. Я знаю, на какой риск вы идете, и я не могу обещать, что ваши шансы на выживание улучшатся. Но нам нужен кто-то вроде вас..." Внезапно Сталин, казалось, запнулся, как будто даже он не мог понять, почему Пеккала продолжает взваливать на себя такое бремя.


В этот момент Пеккала подумал о своем отце, о достоинстве и терпении, которым он научился у этого старика.


"Работа..." Сталин хватался за слова.


"Имеет значение", - сказал Пеккала.


"Да". Сталин выдохнул. "Это важно. Для них". Он снова указал на окно, как будто хотел охватить необъятность страны одним взмахом руки. Затем он занес руку, и его ладонь сильно ударила его в грудь. "Ко мне". Теперь уверенность Сталина вернулась, и все замешательство исчезло, как будто тень упала с его лица. "Возможно, вам будет интересно узнать, - продолжил он, " что я разговаривал с майором Кировым. Он сделал пару просьб."


"Чего он хотел?"


Сталин хмыкнул. "Первое, что он хотел, была моя трубка".


Пеккала взглянул на пустую мундштук для трубки на столе.


"Просить о чем-то было настолько странно, что я действительно дал это ему". Сталин покачал головой, все еще озадаченный. "Это был хороший роман. Английская древесина шиповника."


"Какова была его другая просьба?"


"Он попросил поработать с вами снова, если когда-нибудь представится такая возможность. Я слышал, он неплохой повар", - сказал Сталин.


"Шеф-повар", - ответил Пеккала.


Сталин стукнул кулаком по столу. "Еще лучше! Это большая страна, в которой ужасная еда, и такого человека было бы неплохо иметь с собой ".


Лицо Пеккалы по-прежнему было непроницаемым.


"Итак". Сталин откинулся на спинку стула и соединил кончики пальцев. "Рассмотрит ли Изумрудный глаз помощника?"


Долгое время Пеккала сидел в тишине, уставившись в пространство.


"Мне нужен ответ, Пеккала".


Пеккала медленно встал. "Очень хорошо", - сказал он. "Я немедленно вернусь к работе".


Теперь Сталин поднялся на ноги. Он потянулся через стол и пожал Пеккале руку. "И что я должен сказать майору Кирову?"


"Скажи ему, - сказал Пеккала, - что два глаза лучше, чем один".


БЛАГОДАРНОСТИ


Автор хотел бы поблагодарить следующих, в алфавитном порядке, за их помощь и ободрение при написании этой книги: Лояль Коулз, Рэндалла Кляйна, Брайана Маклендона, Билла Макманна, Стива Мессину, Кейт Мичиак, Ниту Таублиб и всех остальных, кто составляет выдающуюся команду в Bantam Dell и издательской группе Random House Publishing Group.


ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ СЛУЧИЛОСЬ С РОМАНОВЫМИ?


ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ На ДАТЫ


1 февраля 1918 года Россия перешла с юлианского календаря на григорианский, который использовался во всем мире. Юлианская система на двенадцать дней отставала от григорианской до марта 1900 года, после чего отставала на тринадцать дней. Ради точности, даты, которые я перечислил, были бы использованы самими русскими, исходя из юлианского календаря до момента переключения, а затем из григорианского календаря.


ФЕВРАЛЬ 1917


Условия для русских солдат на фронте против германской и австро-венгерской армий достигли критической точки. Демонстрации и забастовки рабочих охватили большинство городов России, включая Москву и Петроград.


2 МАРТА 1917


Николай II отрекается от престола, назначая своего брата Михаила наследником российского престола и передавая своего собственного сына Алексея, которого он считает слишком молодым и хрупким, чтобы выдержать нагрузку руководства страной.


3 МАРТА 1917


Михаил, считая, что ситуация уже зашла слишком далеко, отказывается принять трон.


4 МАРТА 1917


Николай II и его семья помещены под домашний арест в Царскосельском поместье под Петроградом. Разрабатывается план по отправке семьи в изгнание в Британию. После волны общественного протеста британское правительство отменяет предложение.


МАЙ-июнь 1917


Протесты и забастовки продолжаются. Нехватка продовольствия и топлива приводит к повсеместному мародерству.


16 ИЮНЯ 1917


Русская армия начинает тотальное наступление на австро-венгерском фронте. Эта атака оборачивается крупным поражением для русских.


1 АВГУСТА 1917


В связи с ухудшением обстановки в Петрограде временное правительство решает перевезти семью Романовых вместе с их личными врачами, медсестрами и частными репетиторами для детей в сибирский город Тобольск. К 6 августа семья живет в особняке, принадлежащем бывшему губернатору Тобольска.


20 НОЯБРЯ 1917


Россия начинает переговоры о капитуляции с Германией.


16 ДЕКАБРЯ 1917


Революционное правительство отдает приказ о реорганизации армии. Все офицеры должны избираться демократическим путем, а система воинских званий отменяется.


23 ФЕВРАЛЯ 1918


Газета коммунистической партии "Правда" требует ужесточить условия содержания Романовых. Семью Романовых переводят на армейский паек и говорят, что их перевезут в еще более отдаленное место - город Екатеринбург, к востоку от Уральских гор.


20 апреля 1918


Под охраной красной гвардии под командованием комиссара Яковлева Романовы и несколько членов их домашнего персонала прибывают поездом в Екатеринбург. На вокзале их встречает большая и враждебная толпа, которая требует, чтобы Романовы были убиты. Романовы интернированы в доме местного купца по фамилии Ипатьев. Вокруг дома возведен высокий частокол, а окна на верхних этажах побелены, чтобы никто не мог заглянуть внутрь или наружу. Охранников для Ипатьевского дома набирают из числа местных фабричных рабочих в Екатеринбурге.


22 мая 1918


Чехословацкий легион, объединив силы со многими разрозненными антибольшевистскими группами, известными как Белая армия, отказывается выполнять приказ революционного правительства сложить оружие. Многие из этих солдат - дезертиры из австро-венгерской армии, которые решили сражаться на стороне русских во время Первой мировой войны. Не имея возможности вернуться в свою страну, они проходят маршем почти через всю Россию, до Владивостока. Оттуда им предстоит отправиться через полмира во Францию, чтобы присоединиться к боям на Западном фронте на стороне своих французских, британских и американских союзников. Белая армия насчитывает более 30 000 человек, это непреодолимая сила, которая начинает продвигаться на восток, следуя по пути Транссибирской магистрали.


12 ИЮНЯ 1918


Михаил, брат царя, находится в плену в городе Пермь. Остановившись в отеле "Королев", переименованном большевиками в "Отель No 1", ему и его камердинеру Николасу Джонсону разрешается бродить по улицам до тех пор, пока они не покинут город. В эту ночь отряд смерти ЧК под командованием Ивана Колпащикова приказывает великому князю Михаилу и Джонсону покинуть свои комнаты, отводит в лесистую местность, известную как Малая Язовая, и расстреливает. Большевики не объявляют о его смерти, сообщая вместо этого, что он был спасен белыми русскими офицерами. В ближайшие месяцы "наблюдения" за Великим князем хлынут со всех уголков мира. Его тело и тело Николаса Джонсона так и не были найдены.


4 ИЮЛЯ 1918


Местных охранников увольняют после того, как их обвиняют в воровстве у Романовых. Их место занимает офицер ЧК Юровский и контингент "латышей", которые на самом деле в основном венгры, немцы и австрийцы. Отныне единственные охранники, допущенные в дом Ипатьева, принадлежат ЧК. Охранники расставлены по всему дому, даже возле ванных комнат. Романовы живут на втором этаже. Им разрешено готовить самим, полагаясь на армейский паек и пожертвования монахинь Новотиквинского женского монастыря в Екатеринбурге.


16 ИЮЛЯ 1918


Когда Белая армия приближается к району Екатеринбурга, комиссар Юровский получает телеграмму, в которой приказывается казнить Романовых, а не рисковать тем, что их спасет Белая армия. Эта телеграмма предположительно была отправлена Лениным, хотя ее происхождение до сих пор неясно.


Юровский немедленно приказывает своим охранникам сдать выпускаемые ими револьверы "Наган". Затем он заряжает оружие, возвращает его владельцам и уведомляет их, что Романовы должны быть расстреляны этой ночью. Двое латышей отказываются хладнокровно расстреливать женщин и детей.


Юровский рассказывает об одном охраннике для каждого члена семьи Романовых и их окружения, так что каждый человек будет ответственен за одну казнь. Общее количество охранников составляет одиннадцать человек, что соответствует числу членов семьи Романовых, плюс фрейлина царицы Анна Демидова; повар по фамилии Харитонов; их врач доктор Боткин; и лакей по имени Трупп, которые также должны быть расстреляны.


17 ИЮЛЯ 1918


В полночь Юровский будит семью Романовых и приказывает им одеваться. Он говорит им, что в городе беспорядки. Примерно через час сопровождающих ведут в подвал, который Юровский выбрал в качестве места казни.


Когда Романовы достигают подвала, царица Александра просит стулья, и три из них приносят. В одном из них сидит царица, в другом - Алексей, а в третьем - сам царь.


Грузовик, который был заказан для перевозки мертвых после казней, не появляется почти до двух часов ночи, когда грузовик прибывает, Юровский и охранники спускаются в подвал и входят в комнату, где ждали Романовы. Здесь так многолюдно, что некоторые охранники вынуждены оставаться стоять в дверях. Юровский сообщает царю, что он должен быть казнен.


По словам Юровского, ответ царя - "Что?" Затем он поворачивается, чтобы поговорить со своим сыном Алексеем. В этот момент Юровский стреляет ему в голову.


Затем охранники начинают стрелять. Хотя Юровский спланировал упорядоченную последовательность событий, сцена быстро ухудшается. Женщины кричат. Пули рикошетят от стен и, похоже, от самих женщин. Один охранник ранен в руку.


Не сумев убить женщин, охранники затем пытаются прикончить их штыками, но безуспешно. Наконец, каждой женщине стреляют в голову.


Последним умирает Алексей, который все еще сидит в своем кресле. Юровский стреляет в него несколько раз в упор.


Тела выносят во двор Ипатьевского дома на импровизированных носилках, сделанных из одеял, уложенных поперек балок для упряжи, снятых с конных экипажей. Мертвых грузят в грузовик и укрывают одеялом.


В этот момент Юровский понимает, что охранники отняли у Романовых ценности, которые они носили в карманах. Он приказывает вернуть вещи. Под угрозой расстрела охранники возвращают предметы Юровскому. Грузовик подъезжает к заброшенной шахте, которая была выбрана в качестве места захоронения Романовых и их окружения. Однако, прежде чем добраться до места назначения, грузовик сталкивается с группой примерно из двадцати пяти гражданских лиц, которых другой сотрудник ЧК определил в похоронную команду. Гражданские лица злы, потому что они ожидали казни самих Романовых. Они выгружают тела из грузовика и сразу же начинают грабить мертвых. Юровский угрожает расстрелять их, если они не остановятся.


Затем Юровский понимает, что никто в группе, включая его самого, точно не знает, где находится ствол шахты. Также никто не подумал предоставить землеройное оборудование для захоронений.


Юровский загружает тела обратно в грузовик и ищет другое место захоронения. К рассвету он обнаружил еще одну заброшенную шахту недалеко от деревни Коптяки, которая находится примерно в трех часах ходьбы от Екатеринбурга.


Тела Романовых снова выгружают из грузовика. Их раздевают и разводят костер, чтобы сжечь одежду перед тем, как спрятать тела в шахте. Когда тела раздевают, Юровский обнаруживает, что Романовы носят жилеты, в которые были вшиты сотни бриллиантов, что объясняет, почему пули не смогли убить женщин Романовых. Ценности спрятаны и позже перевезены в Москву. После того, как одежда сожжена, Юровский приказывает сбросить тела в шахту, а затем пытается завалить шахту ручными гранатами. Попытка увенчалась успехом лишь частично, и Юровский понимает, что ему придется перезахоронить тела где-то в другом месте.


После доклада своему начальству член Уральского Советского комитета сообщает ему, что тела могли быть спрятаны в одной из нескольких глубоких шахт, расположенных недалеко от Московского шоссе, недалеко от первоначального места захоронения. Шахты заполнены водой, поэтому Юровский решает утяжелить тела камнями, прежде чем бросать их туда. Он также придумывает запасной план сжечь тела, затем облить их серной кислотой и закопать останки в яме.


Вечером 17 июля тела эксгумируют, грузят на телеги и отвозят к шахтам на Московском шоссе.


18 июля 1918


Тележки с телами ломаются по пути к шахте. Юровский приказывает вырыть яму, но на полпути ему сообщают, что яму слишком хорошо видно с дороги. Юровский покидает шахту и приказывает реквизировать грузовики, чтобы группа могла продолжить путь к глубоким шахтам на Московском шоссе.


В этот день "Правда" объявляет, что царь был казнен, но что царица Александра и его сын Алексей были спасены и перевезены в безопасное место. В нем нет упоминания о четырех дочерях царя или их домашнем персонале. В статье подразумевается, что казни были проведены по инициативе екатеринбургской стражи порядка, а не по приказу из Москвы.


19 ИЮЛЯ 1918


Рано утром грузовики, которые были реквизированы в качестве замены сломанных тележек, также ломаются на неровных дорогах.


Юровский приказывает вырыть еще одну яму. Тем временем он сжигает тела.


Останки бросают в яму и поливают сверху кислотой. Яма засыпана, и над местом захоронения уложены железнодорожные шпалы - деревянные балки, установленные под железными рельсами. Затем грузовики катают взад и вперед по шпалам, чтобы скрыть любые следы захоронения.


К рассвету работа была завершена. Перед тем, как покинуть место захоронения, Юровский клянется участникам молчать.


Кости остаются спрятанными, несмотря на масштабные поиски, начатые Белой армией, когда она захватила Екатеринбург несколько дней спустя. В конце концов белых вытесняют, и контроль над Екатеринбургом возвращается к Красной Армии.


В последующие месяцы всплывают истории о выживании царицы и ее дочерей. Свидетели сообщают, что видели их в поезде, направляющемся в город Пермь. Другая история связана с появлением молодой женщины, одной из дочерей, которая, как сообщается, некоторое время жила с семьей в лесу, прежде чем ее передали в руки ЧК, которая затем убила ее. Портной по имени Генрих Клейбензетль утверждает, что видел, как его квартирная хозяйка лечила тяжело раненую принцессу Анастасию в доме прямо напротив резиденции Ипатьева сразу после стрельбы. Австрийский военнопленный Франц Свобода утверждает, что лично спас Анастасию из дома Ипатьева.


1920


Женщина пытается покончить с собой, прыгнув с моста в канал Ландвер в Берлине. Она помещена в психиатрическую больницу Даллдорфа, где обнаруживается, что у нее многочисленные раны, похожие на те, что нанесены пулями, и одна, которая, похоже, была нанесена крестообразным лезвием русского штыка Мосина-Нагана. Женщина, похоже, страдает амнезией, и персонал больницы называет ее Фр 228;улейн Унбеканнт ("Неизвестная Доу").


1921


Отец Улейн без обиняков признается одной из медсестер Даллдорфа, Теи Малиновски, что она на самом деле принцесса Анастасия. Она утверждает, что была спасена от казни русским солдатом по имени Александр Чайковский. Вместе они бежали в Бухарест, где Чайковский был убит в драке.


1922


Женщину, называющую себя Анастасией, выпускают из психушки и приютил барон фон Клейст, который верит в ее историю.


В последующие годы женщину посещают многочисленные друзья и родственники Романовых, в том числе великая княгиня Ольга Александровна, сестра Николая II, и Пьер Жильяр, частный репетитор детей Романовых, оба из которых объявляют ее мошенницей. Основываясь на слепке ее зубов, дантист семьи Романовых, доктор Кострицкий, также объявляет заявление женщины ложным. Однако не все из тех, кто встречает эту женщину, верят, что она лжет. В Германии племянник и племянница семейного врача Романовых, доктора Боткин решительно поддерживает ее заявление на фоне обвинений в том, что они просто охотятся за пропавшим состоянием семьи Романовых, которое по сегодняшним стандартам оценивается более чем в 190 миллионов долларов (приблизительно & # 163; 90 миллионов).


Судебная тяжба, которая за этим следует, становится самым продолжительным делом в истории Германии.


Частный детектив Мартин Кнопф утверждает, что, основываясь на его расследовании, женщина на самом деле является польской фабричной работницей по имени Франциска Шанцковска и что раны на ее теле были получены в результате взрыва на заводе боеприпасов, где она работала.


Брата Шаньковской, Феликса, вызывают для опознания женщины. Он немедленно объявляет ее своей сестрой, но затем таинственным образом отказывается подписывать письменные показания на этот счет.


1929


Женщина переезжает в Нью-Йорк, где временно проживает у Энни Дженнингс, богатой светской львицы с Манхэттена. Вскоре после этого, после нескольких приступов истерии, ее снова помещают в сумасшедший дом, на этот раз в санаторий "Четыре ветра".


1932


Женщина, теперь известная как Анна Андерсон, возвращается в Германию.


1934


Юровский дает подробный отчет о казнях и событиях, приведших к ним, на конференции коммунистической партии в Екатеринбурге.


1956


В прокат выходит фильм "Анастасия" с Ингрид Бергман и Юлом Бриннером в главных ролях.


1968


В возрасте семидесяти лет Анна Андерсон возвращается в Соединенные Штаты и выходит замуж за Джона Манахана, который считает ее принцессой Анастасией. Пара живет в Вирджинии.


1976


Останки Романовых находятся именно там, где сказал Юровский, но информация держится в секрете, и тела не эксгумированы.


1977


Будущий президент России Борис Ельцин, в то время глава Коммунистической партии в Свердловске (ранее известном как Екатеринбург), приказывает разрушить дом Ипатьева, отмечая, что он стал местом паломничества.


1983


Анна Андерсон снова попала в психиатрическую лечебницу. Через несколько часов после ее поступления в психиатрическую лечебницу Манахан похищает ее, и они вдвоем убегают через сельскую местность Вирджинии.


12 ФЕВРАЛЯ 1984


Анна Андерсон умирает от пневмонии.


1991


Эксгумированы скелеты Романовых. Благодаря ДНК, полученной, среди прочего, от герцога Эдинбургского (чья бабушка была сестрой царицы Александры), останки с уверенностью идентифицированы как принадлежащие Николаю II, Александре, их дочерям Ольге, Татьяне и Анастасии, а также трем домашним слугам и доктору Боткину. Два тела, Марии и Алексея, пропали без вести.


1992


Анализ ДНК образца ткани Анны Андерсон подтверждает, что она не принцесса Анастасия. Обнаружено, что образец ДНК совпадает с образцом днк Карла Маучера, внучатого племянника Франциски Шанцковской.


27 АВГУСТА 2007


Останки, предположительно принадлежащие Марии и Алексею, находятся в неглубоких могилах недалеко от другого места захоронения.


30 АПРЕЛЯ 2008


Российское правительство объявляет, что анализ ДНК подтвердил личности Алексея и Марии. В тот же день, чтобы отметить девяностую годовщину казней, более 30 000 россиян посещают шахту, где были похоронены Романовы.


БИБЛИОГРАФИЯ


Булыгин, Пол. Убийство Романовых. Лондон: Хатчинсон, 1966.


Кроуфорд, Розмари и Дональд. Майкл и Наташа. Нью-Йорк: Скрибнер, 1997.


Эриксон, Кэролли. Александра: Последняя царица. Нью-Йорк: издательство "Сент-Мартин", 2001.


Ирошников, Михаил. Закат династии Романовых. Москва: Терра, 1992.


Мосолов, Александр. При дворе Последнего царя. Лондон: Метуэн, 1935.


Стейнберг, Марк и Владимир Хрустальëв. Падение Романовых. Нью-Хейвен, Коннектикут.: Издательство Йельского университета, 1995.


***


Сэм Истленд

ЭЛЕГАНТНАЯ ЛОЖЬ


.


...


Кельн, Германия


Июнь 1949


Когда охранник зашел к нему в камеру, Натан Картер уже проснулся и сидел на краю своей койки. Было 5 утра, Он не спал всю ночь, боясь, что это был всего лишь один из многих виденных им снов, в которых день его освобождения из военной тюрьмы Лангсдорф оказался не более чем плодом его воображения.


Картер был шести футов ростом, с темными, коротко остриженными волосами и карими глазами, в которых радужки едва можно было отличить от зрачков. Его подбородок и щеки были покрыты недельной щетиной, а его обычно стройное телосложение значительно похудело за время, проведенное в тюрьме. У него была привычка держать пальцы зажатыми в ладонях, как будто он постоянно осознавал их уязвимость. Выражение его лица было задумчивым и замкнутым, но в остальном нечитаемым. Он выглядел тем, кем был ◦ - человеком, который держал свои чувства при себе ◦ - но он также обладал экстраординарной способностью входить в переполненную комнату и без каких-либо внешних признаков усилия выходить из этой комнаты, когда все остальные заметили, что он там был. Или он мог войти в то же самое пространство и снова уйти, и никто не смог бы вспомнить с какой-либо уверенностью, что они говорили с ним, или слышали хоть одно сказанное им слово, или даже вообще видели его там. Быть запомненным или не быть запомненным было навыком, который он использовал в своих интересах. Это также не раз спасало ему жизнь.


Охранник жестом пригласил Картера следовать за ним, и в гробовой тишине тюрьмы перед рассветом они направились в столовую, которая в этот час была пуста, если не считать ночного дежурного персонала, позавтракавшего перед тем, как отправиться домой.


Картер сидел один за столом на другой стороне зала от тюремных работников. Перед ним поставили разделенный на сегменты металлический поднос, на котором лежали яичный порошок, половинка ломтика хлеба и маленькое сморщенное яблоко. Это были те же пайки, что и у охранников. Это была лучшая еда, которую он ел за долгое время. Он съел все быстро и, не замечая вкуса еды, разгрыз яблоко до сердцевины, прежде чем съесть и сердцевину. Из коричневой бакелитовой чашки он выпил чашку воды, вкус которой, напоминающий опавшие листья, результат пропускания по ржавым трубам, был ему теперь настолько знаком, что он забыл, что может быть по-другому.


Через пять минут охранник приказал ему встать. Те несколько слов, которые произнес охранник, были лишены всякого чувства, как будто он обращался к какой-то приглушенной форме жизни, от которой нельзя было ожидать понимания сложности человеческих эмоций.


Картер не смотрел на охранника, стараясь не встречаться с ним взглядом или двигаться как-то иначе, чем покорной походкой, сгорбив плечи. Сделать что-либо еще может быть воспринято, в зависимости от настроения охранника, как угрожающий жест. Охранники носили дубинки, сделанные из твердой черной резины, и они всегда целились в лицо. Один удар по щеке раздробил бы хрупкую кость и либо сломал бы нос, либо расколол бы почти тонкую, как бумага, глазницу вокруг глазницы. Оба сценария гарантировали травму, от которой жертва никогда полностью не оправится.


В сопровождении охранника, следовавшего за ним по пятам, Картер прошел через первые из нескольких зарешеченных ворот, которые отделяли заключенных от внешнего мира. Только сейчас он осмелился поверить, что это, в конце концов, могло быть и не сном.


Его отвели в комнату, которая была заставлена вешалками со старыми брюками, обувью и пальто. В заведении сильно пахло нафталином. Там он снял свой джинсовый тюремный комбинезон, пока охранник выбирал комплект одежды, грубо оценивая его размер, и бросил его к его ногам. Когда он одевался в плохо сидящую одежду, он чувствовал запах пота других мужчин. Туфли, которые ему дали, с потрескавшейся кожей и стоптанными каблуками, были слишком малы, но он побоялся попросить другую пару, поэтому все равно сунул в них ноги и, прихрамывая, вышел из комнаты.


Охранник открыл стальную дверь, и Картер вышел в туманные тени утра, чистый воздух потряс его легкие. Все еще следуя за охранником, он шел по узкой дорожке, окаймленной с каждой стороны высокими заборами, увенчанными колючей проволокой. Слева от него находился тюремный двор, где ему разрешалось бродить по одному часу каждый день. Справа от него была широкая полоса земли, которую вспахивали раз в неделю, чтобы почва оставалась мягкой, чтобы на ней были видны следы любого, кому удалось избежать двойного слоя тюремной ограды, а также внимание охранников, смотревших вниз со сторожевых вышек через оптические прицелы своих винтовок.


В конце пути Картер прибыл в караульное помещение, где расписался в бухгалтерской книге рядом с подписью, которую он поставил, когда прибыл девять месяцев назад. Он получил конверт с билетом на автобус и талоном на питание, а затем его вывели через дверь на улицу.


Был момент, когда Картер вообразил, что солдат мог бы сказать несколько слов утешения или, возможно, даже оскорбить, что угодно, лишь бы разрушить чары угрюмой ненависти, которые были наложены между заключенным и охранником. Но мужчина ничего не сказал. Он просто закрыл дверь в караульное помещение и ушел.


Картер так долго мечтал о своей свободе, что его первой мыслью, когда он снова оказался в этом мире, было постучать в дверь гауптвахты и попросить, чтобы его пустили обратно в тюрьму. Он беспокоился, что месяцы, проведенные в Лангсдорфе, сделали его неспособным позаботиться о себе, помимо основной функции выживания как заключенного.


Прежде чем приступить к отбыванию наказания, Картер приготовил себя, насколько мог, к физическому дискомфорту тюрьмы, к отвратительно плохой еде и к унижению существования в качестве числа. Но к чему он не был готов и чего, оглядываясь назад, никто не мог предвидеть, так это к эффекту монотонности тюремной жизни. Единственное, о чем он терпеть не мог размышлять 9702; - и тысячи и тысячи раз он загонял это в темноту своих мыслей только для того, чтобы видеть, как это снова всплывает на передний план в его сознании, подобно яблоку, подпрыгивающему в ведре с водой & #9702; - это время, которое он никогда не вернет.


В Лангсдорфе говорили, что человек отсидел в тюрьме всего два дня ◦ - в день прибытия и в день выхода. Все остальное, независимо от длины предложения, принадлежало отдельному миру, в котором отсчет времени велся по другому набору часов и календарей, которые превращались в ничто в тот момент, когда за тобой закрывалась дверь.


И это было правдой. Он мог чувствовать это ◦ - ужасное однообразие тех дней в его камере, жестокость потраченных впустую часов, обращенная сама на себя, уже наполовину забытая. Но чего это высказывание не прояснило, так это того, что место в вашем сознании, где соединились эти два дня, ваш первый день и ваш последний, не может быть передано какой-нибудь аккуратной карандашной линией, вроде той, на которой вы расписались в тюремной книге Лангсдорфа. Вместо этого это была рваная рана, зашитая в стиле Франкенштейна, как грудная клетка вскрытого трупа. И как бы вам ни удалось стереть из своего мозга месяцы или годы, которые вы провели внутри, этот шрам всегда будет напоминать вам об этом.


Дорога, которая вела от Лангсдорфа, была названа Сельтнералле. Когда-то он был окружен рядами аккуратных коттеджей, в которых размещался тюремный персонал. Сама тюрьма была построена в начале 1900-х годов для размещения заключенных средней строгости из военного округа Кельн. Во время Второй мировой войны тюрьма была переоборудована под казармы 153-го пехотного полка, в который набирали рекрутов из окрестностей. В то время не было необходимости в военной тюрьме в Лангсдорфе, поскольку любой, кто мог бы отбыть там срок, был либо расстрелян, либо переведен в штрафные полки на Восточном фронте.


Бомбардировки союзников, сравнявшие с землей большую часть Кельна, также серьезно повредили комплекс Лангсдорфа. Одно крыло тюрьмы в форме подковы пришлось реконструировать, но жилые помещения для персонала по всей Зельтнералле были настолько повреждены, что их так и не восстановили. После того, как завалы были убраны, остались только пустые участки, на которых среди почерневшей почвы виднелись призрачные очертания того места, где раньше стояли коттеджи.


Когда союзники захватили Кельн весной 1945 года, они немедленно захватили Лангсдорф, восстановив комплекс по его первоначальному назначению, чтобы приспособить растущее число преступников в своих рядах.


После войны, когда Германия была разделена на четыре зоны, каждая из которых находилась под управлением другой союзной державы, была сформирована тюремная система оккупационного правительства для содержания военных преступников из всех западных стран. Русские, которые контролировали большую часть восточной Германии, содержали отдельную тюремную систему для своих солдат, но французские, британские и американские солдаты были сгруппированы вместе в соответствии с тяжестью их преступлений. Только самые серьезные преступники, виновные в изнасиловании или убийстве, были возвращены в свои страны, где им грозили длительные сроки тюремного заключения.


Солдаты, виновные в наименее серьезных правонарушениях, таких как самовольная отлучка, мелкое воровство или пьянство, обычно заключались в казармы или содержались за частоколом полка.


Те, чьи преступления находились где-то посередине этих двух крайностей, кто занимался насилием, причиняющим тяжкие телесные повреждения, или крупномасштабным воровством, или торговлей на черном рынке, отбывали свой срок в Лангсдорфе, который находился в британской зоне оккупации. Их приговоры варьировались от одного месяца до трех лет. Никто не оставался дольше этого. По окончании срока заключения в Лангсдорфе большинство солдат были с позором уволены после того, как им выдали гражданскую одежду, оставленную немецкими солдатами, призванными в 153-й полк во время войны, которые так и не вернулись, чтобы забрать ее.


Одетые в одежду людей, чьи тела покоились в неглубоких могилах от восточной Польши до ворот Сталинграда, бывшие заключенные отправлялись на ближайший аэродром или железнодорожную станцию и начинали долгое путешествие домой, после чего их бросали и забывали военные.


Натан Картер прошел десять шагов по Селтнералле, прежде чем заметил собственное лицо, смотрящее на него из лужи посреди дороги. Вид его запавших глаз и изможденных скул остановил Картера на полпути. Все зеркала в тюремной ванной были сделаны из полированного металла, который давал настолько расплывчатое отражение, что большинство мужчин научились бриться по памяти, а не зрительно. Это был первый раз почти за год, когда он действительно ясно увидел себя, и сначала он был так потрясен тем, что с ним стало, что едва мог дышать.


Картер услышал скрип позади себя и, обернувшись, увидел одного из охранников, который открыл дверь в караульное помещение и уставился на него со смесью нетерпения и враждебности на лице. Позади него первые лучи солнца заблестели на росе, покрывшей колючую проволоку, натянутую вдоль заборов тюремного двора.


Картер поспешно повернулся снова и пошел прочь по улице.


С тех пор, как союзники прекратили оккупацию Германии в мае 1949 года, всего за несколько недель до этого, страна фактически была разделена надвое. На западе новое правительство Германии утвердилось в городе Бонн. На востоке было создано другое правительство Германии, хотя это было правительство только номинально, поскольку каждый аспект его существования оставался под советским контролем.


Тюрьма Лангсдорф, находящаяся на территории недавно созданной Западной Германии, начала процесс освобождения своих камер, чтобы помещения можно было как можно быстрее вернуть их первоначальным владельцам. Заключенные, наиболее близкие к срокам освобождения, ушли первыми, их приговоры были смягчены.


К тому времени, когда пришли бумаги об освобождении Картера, в тюрьме оставалось всего около трети заключенных.


В иные дни пустынная улица, ведущая от Лангсдорфа, была бы запружена плохо одетыми мужчинами, но сегодня эта улица была пуста, за исключением Натана Картера, неуверенно бредущего в страну, которая, как он знал, хотела только избавиться от него.


На расстоянии он мог разглядеть шпили-близнецы Кельнского собора, все еще стоящие среди трупов города, который был практически стерт с лица земли. Несмотря на то, что война закончилась почти четыре года назад, город только начал восстанавливаться. Местами огромные пирамиды из кирпича, похожие на руины храмов майя, были всем, что осталось от таверн, отелей и универмагов, которые когда-то были источником жизненной силы экономики Кельна. Они служили напоминанием о том, что некоторые вещи обретают своего рода память, когда они достаточно долго находятся в компании плоти и костей. Этот город когда-то был таким, но война стерла так много из его прошлого, что даже камни забыли. У всего этого был запах ◦ - меловая, сухая сладость, которая перехватывала горло и задерживалась там, и запах давным-давно потушенных очагов, к которому время от времени примешивался запах маринованной капусты и вареного мяса от уличных торговцев едой, карболового мыла из бочек, где женщины стирали одежду и развешивали ее сушиться среди руин, и острая, уксусная вонь отравленных крыс, гниющих в катакомбах.


Картер направился к шпилям, сначала медленно, шаркающей походкой заключенного. Но затем его темп ускорился, а затем, впервые с момента ареста, он перешел на бег. Придавленный своей тяжелой одеждой, он вскоре начал потеть, но это не замедлило его. Ярким ранним летним утром Картер мчался по улицам, мимо зданий, которые каким-то образом уцелели, и других, которые были подлатаны, как плохо собранные кукольные домики. Мужчины и женщины по дороге на работу и дети, направляющиеся в школу, все останавливались, чтобы посмотреть, как он проносится мимо.


Картер не останавливался, пока не достиг соборной площади. Непривычный к таким нагрузкам, он согнулся вдвое, задыхаясь, положив руки на колени своих пропахших плесенью брюк, и сплюнул на землю.


Когда он, наконец, восстановил дыхание, он прошел немного дальше по улице. Проходя мимо продуктового магазина, он с удивлением понял, что яблоки, сливы и груши, выставленные на витрине, на самом деле сделаны из воска. Чуть дальше, в витрине магазина одежды, манекен с раскрошившимися, словно от проказы, гипсовыми кончиками пальцев моделировал вечернее платье, к основанию которого была прикреплена маленькая карточка с надписью "не продается".


Высоко вверху инверсионные следы высоко летящих самолетов царапали аквариумно-голубое небо.


Мимо с грохотом проехало несколько машин, шины заскрипели по булыжникам. Одним из них был мощный седан Tatra, который он сразу узнал, потому что у него были три фары, расположенные в линию спереди вместо обычных двух, а также необычный плавник, спускающийся с задней части крыши, похожий на спинную часть гигантской акулы. "Татра" замедлила ход, проезжая мимо него, а затем остановилась. Хорошо одетый мужчина вылез из-за руля. У него был широкий гладкий лоб, квадратная челюсть и желтовато-карие глаза, которые выглядели как осколки янтаря , вбитые в глазницы его черепа. На нем был костюм в тонкую полоску с широкими лацканами и начищенные до блеска ботинки, как это сделал бы только солдат. Его волосы, коротко подстриженные по бокам и оставленные отрастать длинными на макушке, были зачесаны назад прямо на голове. - Вы Картер? - спросил я. он спросил. "Нейтан Картер?" Мужчина был немцем, но прилично говорил по-английски.


Картер выпрямился. "Возможно," ответил он, неуверенно глядя на незнакомца.


Мужчина протянул руку к открытой дверце своей машины. "Пожалуйста", - сказал он.


"В чем дело?" - спросил Картер.


"Мой работодатель жаждет встретиться с вами".


- И кто же это? - спросил я.


"Кто-то, кто достанет тебе приличную одежду и нормальную еду, а после этого..."


"Я не понимаю", - сказал Картер. "Знаю ли я его?" Потому что я уверен, что не знаю тебя."


"Меня зовут, - сказал он, - Антон Риттер, и все, что вам нужно знать обо мне и моем работодателе, это то, что мы ваши друзья. Судя по вашему виду, если вы простите меня за эти слова, я предполагаю, что вам не помешало бы несколько из них. А теперь, пожалуйста"◦ - он снова указал на машину ◦ - "Я работаю на нетерпеливого человека".


Еще мгновение Картер колебался. Затем он пробормотал: "Какого черта", и забрался на пассажирское сиденье.


В пепельнице тлела сигарета. Это был американский табак, а не ароматный, похожий на сигару, который любили курить немцы.


Картер уставился на сигарету.


Мужчина проследил за его взглядом. "Конечно!" - воскликнул он, сигарета покачивалась у него во рту. "Как грубо с моей стороны". Сунув руку в нагрудный карман, он достал серебряный портсигар, который открыл, обнажив аккуратный ряд сигарет, похожих на слоновую кость клавиатуры пианино.


Картер взял сигарету, и незнакомец прикурил от золотой зажигалки Dunhill.


Когда кожистый дым закружился вокруг него, Картер погрузился в молчание.


Риттер оставил его в покое.


Машина влилась в поток транспорта, направлявшийся на восток по Бишофсгартен-роуд в сторону Рейна. Всего через несколько минут они прибыли в клуб Bleihof, известную достопримечательность послевоенного Кельна. Всего в двух шагах от того места, где протекала река, серый и холодный, Блейхоф был высоким, узким и похожим на привидение зданием с красно-белыми окнами с закрытыми ставнями и вторым этажом, который выступал над первым этажом, создавая впечатление, что все здание может в любой момент пошатнуться, как пьяный, и рухнуть головой в реку.


Когда-то отель был семейным домом человека, который сколотил состояние, продавая свинцовые бруски для барж, курсирующих вверх и вниз по реке. Свинец использовался в качестве балласта для порожних судов и мог быть продан другим судам, когда речные пароходы забирали свои грузы вниз по реке.


К концу 1945 года он превратился в пристанище солдат союзников и грустных и красивых женщин, которые составляли им компанию в своих длинных шелковых платьях, с губами, вымазанными красным, как артериальная кровь, смехом с ввалившимися глазами над шутками, которых они не понимали. Теперь, когда Германия вернула свою территорию, дни клуба "Блайхоф" были сочтены. Каждую ночь выпивка и танцы приобретали бешеную завершенность, как будто сам мир подходил к концу.


На улице были припаркованы британские штабные автомобили, а также оливково-зеленые седаны армии США "Паккард", джипы Willys и мотоциклы Harley WLA. Лишь несколько транспортных средств были гражданскими, и, в отличие от военных машин, все они охранялись людьми, подобными незнакомцу, подобравшему Картера на улице, в костюмах с широкими лацканами и блестящих ботинках, с пистолетами Маузер, засунутыми в специально сделанные карманы брюк на кожаной подкладке.


Риттер затормозил перед клубом и заглушил двигатель. "Пойдемте, мистер Картер!" - сказал он. "Моего работодателя нельзя заставлять ждать".


Картер вышел из машины, ошеломленный и щурящийся от медного солнечного света.


Швейцар "Блейхофа" в длинном синем пальто, доходившем ему до лодыжек, сразу оценил плохо сидящую одежду Картера, его тюремную стрижку, сделанную на скорую руку, и серый, полуголодный цвет лица. Затем он взглянул на Риттера, как бы спрашивая, действительно ли он ожидал, что такому забитому человеку позволят войти.


Риттер проигнорировал это, если он вообще это заметил. Двое мужчин пронеслись мимо главного входа и направились в заднюю часть клуба к маленькой красной двери между двумя занавешенными окнами. Изнутри доносились звуки группы, игравшей "Когда ласточки вернутся в Капистрано".


Риттер постучал в дверь, а затем отступил назад. Он кивнул и улыбнулся Картеру. "Мой работодатель знает, как устроить вечеринку. Подожди и увидишь!"


"В честь кого вечеринка?" - спросил Картер.


Риттер рассмеялся. "Почему, мистер Картер? Это для тебя!"


Дверь открылась, и мужчина высунул голову.


"Давай!" - крикнул Риттер. "Впустите нас!"


Мужчина широко распахнул дверь.


Риттер положил руку на плечо Картера и повел его в комнату.


Грохот музыки поразил Картера, как будто призрак толкнул его в грудь. Затемненная комната была наполнена дымом и голосами. Судя по состоянию, в котором находились некоторые люди, это выглядело так, как будто вечеринка продолжалась всю ночь.


Риттер провел его сквозь толпу, схватив бокал шампанского с подноса, который проносил мимо официант в белом пиджаке. Он осушил стакан и передал его следующему мужчине, к которому подошел.


Ошеломленный давкой тел и незнакомыми звуками женского смеха, Картер, спотыкаясь, брел за Риттером, который действовал как своего рода таран в лабиринте людей на их пути.


Низкий потолок скрипел, и в те моменты, когда музыка замолкала, он мог слышать другую музыку, играющую наверху, и шаркающие шаги людей, танцующих в комнате наверху.


Наконец Риттер провел его во вторую комнату, где длинный стол был заставлен тарелками с едой. "Я подожду тебя снаружи", - сказал он Картеру.


В дальнем конце комнаты, развалившись в кожаном кресле с высокой спинкой, сидел высокий мужчина с редеющими волосами и круглым мальчишеским лицом.


По одну сторону от него сидела гораздо более молодая женщина с глубокими мутно-голубыми глазами, как у новорожденного младенца, которых Картер часто видел у девушек из Рейнланда. Ее волосы были черными и очень блестящими и собраны сзади в конский хвост, что свидетельствовало скорее о практичности, чем о каком-либо внимании к моде, поскольку большинство женщин носили волосы, завитые паром в виде волн и отведенные от лица множеством заколок. На ней также не было такой же скудной одежды с блестками, как на женщинах в соседней комнате. Вместо этого на ней были брюки и темно-синий свитер с высоким воротом, а кончики ее пальцев были испачканы чернилами, как будто она только что закончила писать экзамен.


"Мистер Картер!" - воскликнул мужчина с мальчишеским лицом, вскакивая на ноги и энергично тряся руку Картера. "Для меня честь познакомиться с вами. Меня зовут Ханно Даш, и я большой поклонник вашей страны."


"Включая то, что они сделали с этим городом?" - спросила девушка с перепачканными чернилами руками.


Даш бросил на нее быстрый взгляд. "Это в прошлом, " отрезал он, " и факт в том, что мы никогда не должны были быть врагами в первую очередь. Насколько я понимаю, все, что вы видите снаружи, мы навлекли на себя сами."


"Почему выбрали меня, чтобы рассказать все это?" - спросил Картер. "Я не единственный американец в Кельне".


"Но ни у кого нет резюме, подобного вашему, - сказал Даш, " или лучших перспектив на будущее".


"Судя по выражению лица вашего нового друга, " сказала девушка, - возможно, вы захотите объяснить ему, почему мужчина в подержанном костюме, который, как я предполагаю, не может позволить себе начистить ботинки, внезапно оказался почетным гостем на вечеринке, устроенной в его честь кем-то, кого он никогда не видел до сегодняшнего дня".


"У меня действительно есть талон на питание", - сказал Картер.


Девушка скривила губы в неопределенной, саркастической улыбке.


"Позвольте представить мою дочь Терезу", - сказал Даш с раздраженным вздохом.


Его дочь, подумал Картер, когда этот кусочек головоломки аккуратно встал на место.


"Причина, по которой я устроил эту вечеринку в вашу честь, " объяснил Даш, положив руку на плечо Картера, как будто они знали друг друга много лет, - заключается в том, что я не только поклонник вашей страны, я также большой поклонник, в частности, вашей работы".


"Моя работа?"


"Не скромничай! Объясните Терезе, как вам удалось совершить одно из самых успешных ограблений в истории армии США."


Картер беспокойно заерзал. "Ну, " начал он, " я бы так это не назвал".


"Что он сделал, " сказал Даш, продолжая рассказ, " так это отправил четыре грузовика на склад армии США на окраине Висбадена, в американской зоне оккупации, с накладными на более чем три миллиона американских сигарет, которые только что прибыли туда и которые должны были быть распределены среди комиссаров на каждой базе союзников на европейском континенте. Охранникам на складе было сказано ожидать грузовики в определенный час утра, и они прибыли точно в срок. Коносаменты были проверены, и сигареты были погружены на борт. Все это заняло меньше одного часа. Затем грузовики уехали, а полчаса спустя прибыли четыре разных грузовика с идентичными накладными на три миллиона сигарет. Конечно, они были немедленно арестованы. К тому времени, когда было установлено, что эти люди на самом деле перевозили законные коносаменты, а те, что были в первых грузовиках, были поддельными, сигареты исчезли вместе с мужчинами, которые выдавали себя за американских военнослужащих. Грузовики были найдены примерно в часе езды от города, все аккуратно припаркованные и с ключами в замке зажигания, но сигареты и люди, которые их украли, так и не были найдены. Успех превзошел самые смелые мечты любого, кто когда-либо осмеливался размышлять о подобных вещах."


" За исключением того факта, что он оказался в тюрьме, " пробормотала девушка.


"Ах!" Даш поднял палец и провел им взад-вперед по воздуху, как будто тушил спичку. "Но, Тереза, ты знаешь почему?"


"Я представляю, что ты собираешься мне сказать", - ответила она.


"Его предали, " сказал Даш, и внезапно он больше не улыбался, - кто-то, кому, как он думал, он мог доверять. Разве это не так, мистер Картер?"


"Так писали в газетах".


"Так они и сделали, " согласился Даш, " и они сказали еще кое-что".


"Что это?" - спросила Тереза.


"Что мистер Картер никогда не разглашал свои контакты или имена людей, с которыми он работал. Несмотря на то, что он сам стал жертвой обмана, мистер Картер оставался человеком, которому можно доверять."


"Браво, мистер Картер", - сказала Тереза без тени искренности в голосе.


"Действительно, браво", - сказал Даш, поворачиваясь к Картеру и глядя ему прямо в глаза. "Такая преданность заслуживает награды".


Тереза поднялась на ноги. "Наслаждайся вечеринкой", - сказала она Картеру. "Я иду домой". Затем она вышла из комнаты.


"Пожалуйста, прости ее", - сказал Даш. "Ей на редкость не хватает дипломатичности".


"По крайней мере, она честна в этом", - сказал Картер.


"Боюсь, это уже чересчур".


Картер заметил, что музыка наверху прекратилась, и пол больше не скрипел от танцев.


"Вечеринка надоедает", - сказал Даш, очевидно, забыв, что Картер только что прибыл. "Почему бы нам не выйти и не подышать свежим воздухом?"


Когда они вышли из маленькой комнаты со стульями с подлокотниками, он увидел, что группа закончила на ночь и теперь убирала свои инструменты в потрепанные футляры с бархатной подкладкой. Свет был включен, и большинство гостей разошлись. Несколько человек сидели без сознания на диванах, на которых под палящим светом пыльных лампочек, свисающих с потолка, были видны пятна вина и обугленные дырки от сигаретных ожогов.


Снаружи почти все машины уехали, оставив улицу усеянной окурками, которые швейцар собирал один за другим и складывал в карман своего длинного синего пальто. У гражданских лиц была обычная привычка следовать по пути солдат союзников, подбирая окурки сигарет, которые они затем разбирали и собирали в свои собственные сигареты.


Риттер стоял у двери, скрестив руки на груди и заложив одну ногу за спину так, что ступня плотно прилегала к стене.


Тереза уже исчезла, и Картер задавался вопросом, увидит ли он ее когда-нибудь снова. Его застало врасплох то, что он вообще задался таким вопросом, но после безжалостного однообразия тюремной жизни почти все, что он видел, и каждая мысль, приходившая ему в голову с тех пор, как он вышел из Лангсдорфа, были причиной для изумления.


"Пройдемся со мной, мистер Картер", - сказал Даш. "Нам нужно обсудить кое-какие дела".


Сопровождаемые Риттером, следовавшим за ними, двое мужчин перешли улицу.


Даш повел их по дорожке, расчищенной между двумя большими серыми грудами каменной кладки, похожими на кучи костей динозавров. За обломками лежал остов дома. Голуби пикировали и выпархивали из отверстий, пробитых в шиферной черепице крыши.


Даш вошел в разрушенные остатки здания.


Картер последовал за ним, а затем остановился и огляделся. Над ними, на веере из расколотых досок пола, стояла ванна, которая каким-то чудом уцелела совершенно нетронутой. Лестница вела в никуда. Осколки стекла, запорошенные сажей, впились в рамы разбитых окон.


"Вдохните, мистер Картер!" Скомандовал Даш, поднимая руки, как проповедник. "Ты чувствуешь этот запах?"


Картер смутно уловил запах пожаров, которые были потушены давным-давно. "Я не уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду", - сказал он.


"В местах, подобных этому, - объяснил Даш, " все еще чувствуется запах войны. Это очень специфический аромат. Некоторые люди говорили мне, что это происходит из-за ионизации воздуха после взрыва. Другие говорят, что это запах костей, которые были сожжены в пыль. И некоторые говорят, что это просто мое воображение, включая мою собственную дочь. Я часто испытываю искушение поверить ей, но когда я хожу среди руин, я точно знаю, что это реально."


Картер думал, что он шутит, но теперь ему показалось, что, возможно, был какой-то запах ◦ - отличный от запаха пота с улицы, который заполнил его чувства, когда он впервые вышел из тюрьмы. Это было резко и пронзительно, как сгоревшая электропроводка, как запах кремня, когда им ударяют о сам себя.


В этот момент Картер внезапно осознал, что совершил ужасную ошибку, последовав за Дашем в пределы этого места. Но теперь из этого не было выхода. "Что мы здесь делаем?" он спросил.


"У меня к вам только один вопрос", - сказал Даш.


Картер почувствовал какую-то безымянную угрозу, отвратительную и смертельную, скрывающуюся за вежливой формальностью слов Даша.


"Я изучил вашу технику", - продолжил Даш. "Едва ли есть хоть одна деталь этого ограбления, с которой я был бы незнаком, и все же есть еще одна вещь, которую я не понимаю".


"Что это?" - спросил Картер. Влага отхлынула от его горла, и его губы были похожи на стебли сухой травы, шелестящие друг о друга, когда он говорил.


"Чего я не понимаю, так это почему".


- Что "Почему"?


"Почему ты это сделал. Почему вы внезапно превратились из действующего, законопослушного члена общества в совершающего такую дерзкую кражу."


Картер молчал.


"И я был бы очень рад, " сказал Даш, " если бы вы могли удовлетворить мое любопытство по этому маленькому вопросу". И теперь он зажал воздух между большим и указательным пальцами, как бы показывая, какой это был маленький, незначительный вопрос.


"Я сделал это, " сказал Картер, - потому что понял, что могу".


Даш пристально посмотрел на него на мгновение. Затем его лицо расплылось в улыбке, обнажив крепкие, белые, идеальные зубы. Он склонил голову набок и кивнул.


Картеру показалось странным движение, этот наклон головы, пока он не понял, что Даш кивал Риттеру, который стоял прямо за ним.


Картер почувствовал, как ужас разливается по его крови, подобно медленному илистому взрыву черных чернил, рассеивающихся в воде. Он медленно повернулся.


Риттер был всего на расстоянии вытянутой руки, маленький автоматический пистолет был направлен прямо в лицо Картеру, но теперь он опустил оружие и спрятал его под складками своего пальто.


Картер снова повернулся лицом к Дашу. " Что, черт возьми, это было? " требовательно спросил он.


"Это, - ответил Даш, - было ваше собеседование при приеме на работу, которое все зависело от вашего ответа на мой вопрос".


"И как ты узнал, что я скажу?" - спросил Картер.


"Я этого не делал, " признался Даш, " но ваш ответ меня полностью удовлетворил".


"А что, если бы этого не было?" - спросил Картер.


И снова рука Даша опустилась на плечо Картера, словно птица, которую дрессировали, чтобы она там сидела. "Нет необходимости говорить об этом", - прошептал он.


Картер и Даш перешли улицу к тому месту, где была припаркована "Татра", а Риттер плелся за ними, как вторая тень своего хозяина.


Сейчас клуб "Блейхоф" был закрыт, его окна скрыты за ставнями, на красной краске которых все еще виднелись пятна от жара, исходящего от близлежащих зданий, сгоревших во время воздушных налетов много лет назад.


"Залезай", - сказал Даш.


"Куда мы направляемся?"


"Куда-нибудь, где ты сможешь расслабиться, пока обдумываешь мое предложение".


"И каково ваше предложение?" - спросил Картер.


Даш не сразу ответил на вопрос Картера. Вместо этого он повернулся к Риттеру и воскликнул: "Вы видите? Это то, что мне нравится! Эта прямота. Это бесстрашие." Он вонзил лезвие ножа одной руки в ладонь другой. "Прорываюсь сквозь туман двусмысленности!" Только теперь он ответил Картеру. "Возможно, теперь мы вернем себе нашу страну, во всяком случае, ее часть, но больше у нас почти ничего нет. Отсутствие простых вещей, которые мы когда-то считали само собой разумеющимися, как и вы сами, до того, как начали жить в тюремной камере, только усилило наше желание обладать ими. Люди, у которых есть эти простые вещи ◦ - сигареты, шоколад и мыло, которые раньше были такими обычными удовольствиями ◦ - это не британцы или французы, и уж точно не русские. Они американцы, особенно здешние солдаты. И мне нужен кто-то, кто может с ними справиться, предпочтительно один из них. Но я не могу просто выйти на танцпол клуба Bleihof и нанять первого встречного американца, даже если бы он согласился на мое предложение. Мне нужен человек с проверенным опытом в сложном бизнесе по отделению предметов роскоши от тех, у кого их достаточно, и доставке их тем, у кого их нет. Этот человек - вы, мистер Картер. Я знал это с того момента, как впервые прочитал о вашей истории в газете. И с тех пор я ждал того дня, когда ты снова станешь свободным, точно так же, как ты сам ждал так долго."


Проехав по Ахенерштрассе, машина въехала на Рудольфплатц и остановилась рядом с отелем Europa, который до войны был одним из многих гранд-отелей в Кельне, а теперь, каким-то образом избежав уничтожения во время войны, остался единственным гранд-отелем. "Вот мы и пришли", - сказал Даш. "Твой дом до завтра".


"Я не могу позволить себе оставаться здесь", - запротестовал Картер.


"Не беспокойся об этом", - сказал ему Даш. "Просто скажи им свое имя. Обо всем позаботились. И здесь..." Он порылся в кармане и вытащил пачку денег толщиной с его кулак. Отсоединив дюжину банкнот, он протянул их Картеру. "Это поможет тебе приобрести новую одежду, а также посетить парикмахера".


"И что потом?" - спросил Картер.


"Я хочу, чтобы вы приняли решение", - сказал Даш. "Либо иди домой и попытайся устроить свою жизнь, стыдясь своего прошлого и надеясь, что никто не узнает о том, что ты натворил. Или возьмите этот позор и превратите его во что-то другое. Вы можете понять действия, которые впервые привлекли к вам мое внимание и за которые вы были наказаны, как свидетельство навыков, дарованных вам в этой жизни. Я предлагаю вам шанс использовать эти навыки среди людей, которые будут уважать вас и приветствовать вас, не отвернутся, когда увидят, что вы приближаетесь, или снова бросят вас в бетонную камеру, если дать вам хотя бы половину шанса. Я пришлю Риттера утром. Если вы все еще здесь, можете немедленно приступить к своей работе. Если нет, " он пожал плечами, " тогда я неверно оценил твой потенциал.


Картер выбрался из машины и закрыл дверь.


"Татра" умчалась по улице, свернула на Гогенцоллернринг и скрылась из виду.


Мгновение Картер просто стоял там, глядя на великолепный отель с его вращающейся входной дверью, кружевными занавесками на окнах и цветами, растущими в ящиках на балконах. Но Картер не сразу вошел в отель. Вместо этого он подождал, пока машина скроется из виду, затем повернул на юг и прошел несколько кварталов до площади цюпичерплац, пока не подошел к маленькой парикмахерской на углу. Маленькая черно-белая эмалевая табличка, прикрепленная над дверью, гласила "Milit 228;rrasierstube", указывая на то, что это было место, где солдаты могли подстричься.


Когда Картер прибыл, двое британских солдат прошли мимо него по пути из магазина. Застегнув свои короткие желто-коричневые шерстяные пальто, мужчины аккуратно надели кепи на свежевыстриженные головы и продолжили свой путь по улице. Когда они проходили мимо Картера, мужчины, казалось, едва заметили его присутствие. Для них он был просто еще одним забитым выжившим из разбитой армии, изо всех сил пытающимся забыть последние пять лет своей жизни.


Картер почувствовал запах лосьона после бритья, которым парикмахер брызгал им на шеи. В то же время он уловил запах собственного немытого тела, и застарелый пот незнакомца пропитал поношенную одежду, которая висела, как лохмотья пугала, на его истощенном теле.


Внутри мужчина в белой тунике убирал волосы, рассыпавшиеся вокруг парикмахерского кресла. Напротив кресла находилось большое зеркало, задняя часть которого по краям облупилась, так что отражение казалось видимым через пару пораженных катарактой глаз. Вдоль прилавка стояли баночки с жидкостями разного цвета, красными и синими, в которых лежали расчески, ножницы и бритва с прямым лезвием.


Мужчина взглянул на Картера. Он не улыбнулся. "Стоимость составляет три марки, - сказал он, " и это авансом".


Картер вытащил из кармана банкноту в двадцать марок. "У тебя есть мелочь для этого?"


Глаза парикмахера расширились при виде крупной купюры. Затем он прислонил свою метлу к стене и развернул стул, чтобы Картер мог сесть.


Картер снял свое пальто и повесил его на крючок на стене, которая была покрыта трещинами от молний, до сих пор не отремонтированными, от сейсмического удара 10 000-килограммовой бомбы, известной как "Большой шлем", которая была сброшена самолетом королевских ВВС "Ланкастер" в ночь на 31 мая 1942 года. Бомба упала в шести кварталах отсюда, и там, где она упала, в радиусе двух тысяч футов не осталось ничего, кроме кратера глубиной тридцать футов посередине, который с тех пор наполнился водой, образовав пруд, в котором старики, поскольку в этой части города остались только старики, иногда ходили купаться. Они мирно плавали, маленькие островки бледной, обвисшей плоти, и смотрели вниз сквозь удивительно чистую воду на мозаику из разбитых камней, которые были всем, что осталось от зданий, которые они когда-то называли домом.


Когда Картер откинулся на спинку стула, парикмахер отвернул воротник рубашки Картера и аккуратно обернул вокруг его шеи тонкую полоску бумажной ткани. Затем, движением фокусника, взмахнувшего плащом, парикмахер накрыл верхнюю часть тела Картера чистой белой тканью.


"Как это должно быть?" - спросил он.


"Покороче по бокам, - сказал Картер, - и оставь их длинными сверху".


Парикмахер выудил пару ножниц с игольчатыми наконечниками и расческу и начал подстригать неопрятную массу волос Картера.


В Лангсдорфе заключенные проходили обязательную стрижку раз в три месяца. Порезы были сделаны необученными солдатами с помощью электрических машинок для стрижки, и волосы были срезаны до скальпа, часто оставляя царапины на коже. Тюремных парикмахеров можно было подкупить сигаретами или деньгами, но все, чего добивался человек, - это более медленной стрижки; чуть менее болезненной, но такой же уродливой, как у всех остальных.


Когда Картер закрыл глаза и прислушался к металлическому свисту ножниц, мышцы его спины расслабились впервые за столь долгое время, что он принял их за кость. Внезапно, застав его совершенно врасплох, слезы хлынули из его глаз и потекли по щекам.


Парикмахер прекратил стричь, достал чистый носовой платок и вытер слезы. Он ничего не прокомментировал и не делал пауз в своей работе более чем на пару секунд. Через мгновение он вернулся к срезанию крошечных прядей волос, торчащих вдоль черных, пахнущих лекарствами зубцов расчески.


До конца стрижки Картер ломал голову над тем, почему выступили слезы. Это было что-то о своеобразной анонимной мягкости, с которой парикмахер выполнял свою работу, в противовес тупой, безразличной жестокости, которая окружала почти все его воспоминания о тюремной жизни.


Когда стрижка была закончена, парикмахер поднял маленькое зеркальце, чтобы Картер мог увидеть свой затылок.


Впервые за долгое время Картер узнал себя.


Затем парикмахер достал горячее полотенце из кастрюли, кипевшей на нагревателе в углу. Он выжал воду, а затем свернул полотенце в кольцо, накрыв им лицо Картера так, что только его нос выглядывал из отверстия посередине. Затем Картер услышал сухое шарканье бритвенного лезвия straight edge по кожаному ремню. Тепло полотенца распространилось по его лицу и вниз по шее.


Минуту спустя парикмахер снял полотенце и намазал лицо Картера мылом, используя щетку из барсучьей шерсти. Затем он взял бритву в руку, слегка наклонил голову Картера в сторону и медленно провел лезвием по щеке Картера, прямое лезвие слегка зашуршало, проходя сквозь щетину.


Когда парикмахер закончил свою работу, он закрыл бритву и вытер белое пятно крема для бритья полотенцем, которое висело у него на рукаве. Затем он использовал чистую сторону полотенца, чтобы убрать последние кусочки мыла из-под ушей Картера. Наконец, он плеснул спирт на ладони и отработанными движениями, ни чувственными, ни сложными, провел руками по лицу и шее Картера. Картер ахнул, почувствовав почти электрический разряд алкоголя на своей коже.


Ткань была снята, еще раз с размахом, и Картер полез в карман за деньгами. "Раньше здесь был другой парикмахер", - сказал он, протягивая банкноту в двадцать марок. "Это было некоторое время назад. В последнее время я редко бываю поблизости."


"Вы помните его имя?" - спросил мужчина, прищурив глаза.


"Зигфрид", - ответил Картер.


Лицо парикмахера застыло. Его рука оставалась вытянутой, пальцы все еще сжимали деньги. "Вы уверены, что это было его имя?" - спросил он.


"Положительно", - сказал Картер.


Лицо парикмахера стало очень бледным, как брюхо рыбы, плавающей вверх тормашками в пруду. " Я был бы счастлив, " начал он, и его слова прозвучали странно отрепетированными, " сообщить ему, что мы разговаривали, и где он мог бы вас найти, если вы потрудитесь сообщить мне.


"Я буду в обеденном зале отеля "Европа" сегодня в полдень. Скажи, что Картер хочет его видеть."


Парикмахер, казалось, внезапно вспомнил, что все еще держит в руке банкноту в двадцать марок. Он подошел к ящику в стойке, открыл его и начал рыться в куче монет и мятых купюр.


" Сдачу оставьте себе, " сказал Картер.


Парикмахер повернулся и уставился на нее. "Что? Все это?"


"Ты это заслужил", - сказал Картер. Затем он повернулся, чтобы уйти.


"Мистер Картер!" - окликнул его парикмахер.


Картер остановился в дверях, но не обернулся. " Да?"


"С возвращением", - сказал он.


*


К тому времени, когда Картер сел за свой столик в богато украшенной столовой отеля Europa, большой комнате, расположенной рядом с главным фойе отеля, на нем был новый темно-синий двубортный костюм, новые туфли, новая рубашка, новый галстук. На самом деле, все новое. Каждый клочок одежды, который был на нем, когда он вошел в маленький галантерейный магазин на Б ü гелайзенштрассе, был скатан в узел тихо потрясенным продавцом и брошен в переулок за магазином, где он пролежал в луже меньше минуты, прежде чем кто-то выбежал из дверного проема, чтобы забрать его.


Картер выбрал маленький столик в углу, напротив входа в столовую и прямо рядом с кухонной дверью, через которую он мог сбежать в случае необходимости. Он никогда нигде не сидел, кроме как спиной к стене, и никогда не отходил от выхода дальше, чем на три беговых шага. По пути сюда он прихватил номер газеты и, пока ждал, пробежал глазами заголовки. Первую полосу заняла статья о женщине, чье тело было найдено выброшенным на берег в камышах на берегах Рейна. На данный момент ее личность все еще не установлена, но полиция квалифицировала это как самоубийство. В нем упоминалось, что во время войны уровень самоубийств в Германии составлял более десяти тысяч человек в год, и, хотя со времени перемирия 1945 года это число значительно сократилось, оно было достаточно высоким, чтобы стать предметом национальной озабоченности. Картер не был удивлен, прочитав это. Каким бы замечательным ни был прогресс в восстановлении этой страны, ему еще предстояло пройти долгий путь. И пройдет еще гораздо больше времени, прежде чем психологический ущерб, нанесенный войной, начнет заживать. Если это когда-нибудь заживет. Если это когда-либо должно было исцелить.


Из того, что видел Картер, мало того, что эти душевные шрамы останутся до тех пор, пока те, кто пережил войну, будут продолжать дышать, но сама травма переживет их. Это передавалось бы из поколения в поколение, пока не изменило бы саму суть немецкой идентичности. Одно было несомненно ◦ - возврата к тому, как все было раньше, быть не могло, и все же это было именно то, что обещал Гитлер; возвращение к величию какого-то воображаемого момента в прошлом. К тому времени, когда люди поняли, что были обмануты одним из крупнейших мошенников в истории, у них не было другого выбора, кроме как взяться за руки и маршировать вперед, в кошмар. У немцев даже было слово для этого: "Ошаррен". Это означало идти по пути, который, как ты знал, был неправильным, но все равно идти по нему, потому что у тебя не было другого выбора, кроме как умереть. Картеру стало интересно, думала ли об этом женщина, когда соскользнула в мутную воду Рейна.


Картер услышал, как кто-то прочистил горло, и, подняв глаза, увидел официанта в его облегающем смокинге. До войны этот человек был профессором физики в Кельнском университете, но считал, что ему повезло, что сейчас у него вообще есть какая-либо работа, даже официантом в ресторане, где он ранее был постоянным посетителем. Он был высоким и худым, со странно притупленным носом и сколотыми верхушками ушей, как будто они были вырезаны из гнилого камня ◦ - все это результат обморожения, которое он получил недалеко от города Тульской области, когда спал в развалинах то, что когда-то было домом Льва Толстого, зимой 1941 года. Под его ключицей, едва заметный под тонкой тканью рубашки, был большой шрам в форме буквы X, где его ударили крестообразным лезвием штыка Мосина-Нагана, когда группа сибиряков появилась из снежной бури на окраине Новгорода и захватила заснеженные бункеры, где профессор и его люди пережидали бурю. На его шее также был пятнистый шрам, похожий на след от длинного ногтя, там, где его задела пуля из пистолета Токарева, выпущенная комиссаром за несколько секунд до того, как он потерял сознание, когда официант душил его до смерти, по пояс в черной, как смола, воде в болотах Припяти. Истории, потерянные для всех, кроме него, и сейчас вспомнившиеся лишь наполовину. "У вас будет компания, сэр?" - спросил он.


"Да", - ответил Картер.


"Тогда не хотели бы вы подождать, прежде чем делать заказ?"


"Нет", - сказал Картер. "Я полагаю, что начну прямо сейчас".


"Хотите послушать специальное предложение, сэр?" - спросил мужчина.


"Что бы это ни было, я это получу".


"Очень хорошо, сэр", - ответил профессор, слегка кланяясь и делая сознательную попытку не щелкать каблуками, что вошло у него в привычку во время войны.


В тишине, пока Картер ждал еду, он поймал себя на том, что изо всех сил старается поддерживать внешнюю видимость нормальности и спокойствия, в то время как внутри его сердце сжималось от трепещущей тревоги, источник которой поначалу он не мог отследить. Шли минуты, и ответ начал проявляться, смутно, как человек, выходящий из тумана, пока, наконец, он не предстал перед ним, и он узнал демона, который преследовал его с того момента, как он ступил в тюрьму.


Во время его пребывания в Лангсдорфе две вещи настолько захватили Картера, что он почувствовал, как его рассудок ускользает, а безумие подбирается к нему на своих хрупких, цепких ножках.


Первая заключалась в том, что люди, отправившие его в тюрьму, каким-то образом забыли о нем, и что дни его заключения, которые он с одержимостью отслеживал, даже не подсчитывались никем, кроме него самого. Картер взвешивал свое здравомыслие в течение девяти месяцев, которые он рассчитывал отсидеть, и ни днем дольше. Но что, если они просто оставили его там гнить максимум на три года или даже дольше? Со временем это стало навязчивой идеей. Он ничего не мог сделать, чтобы утихомирить голоса в своей голове. Весь день они тараторили ему с балок его черепа, а ночью преследовали его в бесплодной, залитой лунным светом тундре его снов. Теперь, даже при том, что он знал, что, в конце концов, о нем не забыли, страх перед этим все еще оставался в его сознании.


Его второй навязчивой идеей была еда.


Он не ожидал многого от тюремной кухни и никогда не считал себя разборчивым в еде, но кашица мозгового цвета, которую он каждый день зачерпывал с четырехсекционного подноса, вечно жирная на ощупь, была настолько загадочной по своему составу и настолько стойкой по своему влажному, потному запаху ◦ - а также металлическому привкусу, который она оставляла у него во рту, как вкус пенни на языке ◦ - что большую часть времени он на самом деле не знал, что ест . Он был вынужден за короткий промежуток времени пересмотреть все свое представление о еде. Речь больше не шла о получении удовольствия от еды, и не было никакого социального аспекта во время приема пищи, поскольку заключенным не разрешалось разговаривать во время еды. Вместо этого комната наполнилась звоном столовых приборов на подносах, покашливанием мужчин и шарканьем ботинок по линолеумному полу.


Чтобы не сойти с ума, Картер спрятался глубоко в своей голове. Там, в сокровищнице своих воспоминаний, он заново пережил лето, которое провел подростком, работая мойщиком посуды в закусочной Logan's в Данеллене, штат Нью-Джерси. Как и многие подобные закусочные, здание было построено в форме железнодорожного вагона, с закругленными сиденьями, похожими на гигантские грибы, для людей, которые сидели за стойкой, и кабинками у окна, выходящего на главную улицу. Это было прямо напротив полицейского участка, где работал его отец. В течение многих лет его отец был завсегдатаем Logan's, где место было зарезервировано только для него одного, а яблочный пирог подавался именно так, как он любил, с кусочком сыра чеддер на гарнир. То, что мистер Логан дал Картеру работу, было личным одолжением его отцу, и его отец предупредил его, что произойдет, если он не оправдает ожиданий.


"Ты опозоришь меня, - сказал ему отец, - и я сверну тебе шею". Он всегда так разговаривал со своим сыном, хотя никогда не поднимал на него руку. Но Картер слышал, как он говорил с другими, используя те же самые слова, и знал, что он имел в виду то, что сказал.


Картер работал с 6 утра до 5 вечера и зарабатывал пятьдесят центов в час. Он также имел право на один прием пищи в день, хотя ему никогда не приходилось выбирать, что это будет. Еда состояла бы из того, что было отправлено обратно каким-нибудь привередливым клиентом, чей заказ официантка приняла не совсем правильно. Или, если Картеру везло, шеф-повар намеренно перепутал бы заказ 9702; - соус вместо тертого сыра, картофель фри вместо картофельного пюре 9702; - и Картер съел бы это вместо этого.


По воскресеньям днем, в перерыве между обедом и ужином, шеф-повара из нескольких местных ресторанов собирались на кухне Logan's и по очереди готовили друг для друга. Каждую неделю за дело брался другой шеф-повар.


Картер убирал за ними, и повара всегда следили, чтобы для него оставалось немного. Картера всегда удивляло, насколько обычными были эти блюда ◦ - Пастуший пирог, мясной рулет, запеканка из тунца & #9702; - но они были лучшими в своем роде, которые Картер когда-либо пробовал, и однажды он спросил об этом шеф-повара.


Шеф-повар, пузатый мужчина с маленькими темными глазками и двойным подбородком, который покоился на красно-белом клетчатом шарфе, который он постоянно повязывал вокруг шеи, как будто хотел задушить себя, надев его вообще, ответил, что самые простые блюда всегда готовить труднее всего. "Вы хотите знать, действительно ли шеф-повар умеет готовить?" - сказал он. "Просто попроси их поджарить тебе яичницу. Вы можете есть яйца всю свою жизнь и никогда не знать наверняка, каковы они на вкус, пока хороший повар не приготовит их для вас."


По большей части Картер ненавидел эту работу. Время от времени он отрывал взгляд от раковины с грязно-серой водой, и через открытое окно, выходившее на пустырь за рестораном, ему в глаза бросалось ярко-синее летнее небо, и он испытывал ужасное желание просто забыть все об этих тоскливых днях, стереть их из памяти, как будто с помощью какого-то акта гипноза.


Картер никогда не мог представить, что однажды он вернется к этим воспоминаниям, выбирая каждый момент, который сможет вспомнить, и рассматривая его на свет, поворачивая его так и этак, как человек с ведром, полным алмазов. Но каждая из них возвращала его во времена, когда еда имела вкус и значение, и тот факт, что он принимал эти вещи как должное, делал воскрешение этих мыслей еще более ценным для него в замкнутом мире Langsdorf.


Когда подали первое блюдо ◦ - лук в говяжьем бульоне и кусочек поджаренного хлеба с плавающим посередине сыром сверху ◦ - Картер почувствовал мгновенный укол вины, зная, что даже эта небольшая закуска была более сытной, чем некоторые люди на улицах города, собиратели угля, картофельных очистков и лохмотьев, в которые он был одет всего пару часов назад, могли ожидать за целый день.


С первым сладко-соленым кусочком во рту, как будто часть его, которая забыла, кем он был в течение месяцев в тюрьме Лангсдорф, внезапно вспомнила. Стрижка и новый костюм этого не сделали. Все, чего они достигли, - это позволили другим судить о его внешности и вести себя рядом с ним так, как он привык, чтобы с ним обращались до того, как он впервые надел одежду заключенного. Но тарелка супа вернула его к жизни.


Пока он ел, Картер не сводил глаз с главной двери в фойе, которую он мог хорошо видеть со своего стола. Это была вращающаяся дверь, и то, как полуденный свет падал на улицу, заставляло вращающиеся стекла ослепительно мерцать, когда люди приходили и уходили. Хотя это явление заслоняло ему обзор, он утешался тем фактом, что любому входящему в отель потребуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте, времени, достаточного для того, чтобы исчезнуть в случае необходимости.


Он только что доел суп, когда Зигфрид появился из-за вращающихся лезвий вращающейся двери.


Этот человек никогда не был парикмахером, и на самом деле его звали не Зигфрид. Картер никогда не встречал Зигфрида. Это был просто псевдоним, согласованный давным-давно, с помощью которого он мог вызвать к жизни призраков своего прежнего существования.


На самом деле, мужчину звали Дэниел Экберг. Ему было под тридцать, с бледной, слегка загорелой кожей, маленькими глазами и густой копной платиновых светлых волос. Помимо начальника резидентуры ЦРУ при посольстве США в Бонне, Экберг был одним из всего лишь двух человек, которые знали настоящую причину, по которой Картер был отправлен в тюрьму. Другим был офицер контроля Картера, Маркус Уилби, которого Картер и Экберг называли только "нашим общим другом". На момент их первой встречи Экберг только что прибыл в Европу, будучи завербованным прямо из Йельского университета. Его задачей было выступать посредником в любых отношениях с Картером и Уилби ◦ - то, что было известно как "исключение". Таким образом, если Картер когда-либо сделал что-то, из-за чего его прикрытие было раскрыто, было бы труднее отследить его связи с ЦРУ.


Тогда Картеру казалось, что наилучший шанс раскрыть его прикрытие был у самого Экберга, который обладал нервной, наивной энергией, привлекавшей нежелательное внимание. Но Картер ничего не сказал об этом в то время, надеясь, что, когда они встретятся снова, Экберг научится навыкам, которые позволят ему слиться с окружающей обстановкой.


Глядя на Экберга сейчас, Картеру казалось, что Экберг вообще ничему не научился.


Экберг подошел к высокому, обмороженному официанту и заговорил с ним.


Официант указал на Картера, и Экберг направился через зал. "Рад тебя видеть, Натан", - сказал он, усаживаясь за стол.


Картера раздражало, что Экберг назвал его по имени, не потому, что ему следовало использовать другое, а потому, что это говорило о близости между ними, которой на самом деле не существовало.


"Я заказал то, что вы заказываете", - объявил Экберг, легким движением руки разворачивая салфетку и засовывая ее за воротник.


Картер оглядел комнату, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь. Этот жест, возможно, был бы уместен, если бы они сидели в закусочной в Нью-Джерси, но здесь он выглядел неуместно. У Картера не было сомнений, что другие посетители заметили, но они были слишком тактичны, чтобы показать это. Они продолжали сидеть, склонившись над едой, погруженные в тихие разговоры, старательно не обращая внимания.


Экберг поставил локти на белую скатерть и сплел пальцы вместе. "Итак, каково это - быть свободным человеком?"


"Я думаю, пройдет некоторое время, прежде чем я узнаю".


"По-моему, это выглядит как новый костюм".


"Все новое, - ответил Картер, - кроме человека, который это носит".


Официант принес суп и поставил его перед Экбергом. Как только официант ушел, Экберг отодвинул миску в сторону. "Ты чуть не довел парикмахера до сердечного приступа. Он не ожидал услышать от тебя по крайней мере пару недель, может быть, даже месяцев. Честно говоря, мы тоже."


"Если ты не собираешься этого терпеть", - сказал Картер.


"Будь моим гостем".


Картер протянул руку и придвинул миску Экберга к себе.


"Итак, почему мы слышим о вас сейчас?" - спросил Экберг. "Ты уже нашел того, кого искал?"


"Мне не нужно было этого делать", - сказал Картер. "Он пришел, чтобы найти меня. Он прислал машину с шофером."


Выражение застыло на лице Экберга. Прошло мгновение, прежде чем он смог заговорить. "Это неожиданно", - сказал он наконец.


"Неожиданно? Это то слово, которое ты собираешься использовать? Как, черт возьми, он вообще узнал, что я сегодня выхожу? Как он вообще узнал, где я был?"


"Я займусь этим", - сказал Экберг.


"Немного поздновато для этого. У этого парня, очевидно, связи лучше, чем вы думали. Вы должны дать мне знать, как обстоят дела."


Экберг почесал бровь. "Послушай, насчет этого. О том, что я дам тебе знать. Наш друг решил отстранить меня от операции. На этот раз он послал меня, потому что я тот, кого ты ожидала увидеть, и он не хотел тебя спугнуть. Но я не тот, с кем ты будешь встречаться с этого момента."


"Почему он тянет тебя?" - спросил Картер.


Экберг пожал плечами, но он был больше похож на человека, испытывающего боль, чем на человека, испытывающего двойственность. "Я не знаю", - сказал он. "Я уверен, у него есть на то свои причины".


Хотя Картер ничего не сказал об этом, он испытал облегчение от того, что Уилби принял решение отстранить Экберга от полевых операций. Не только манеры Экберга заставляли Картера нервничать из-за встречи с ним в таком ограниченном пространстве, когда он знал, что другие могут наблюдать. Дело было также в том, как он выглядел, такой явно американский в своих туфлях на низком каблуке, брюках с манжетами и широкополой фетровой шляпе.


В том, чтобы слиться с толпой, было целое искусство. Тебе не нужно было выглядеть так, как будто ты принадлежишь. Тебе просто нужно было не выделяться.


Самый надежный способ добиться этого - найти кафе по соседству, где вы будете работать, сесть за столик у окна и провести час, наблюдая за проходящими мимо людьми, особенно за теми, кто был примерно вашего возраста, обращая пристальное внимание на то, как они одеты, какие вещи у них в руках и как они причесаны. Через некоторое время вы бы поняли, что считается нормальным. Затем вы направлялись в магазин подержанной одежды или какой-нибудь благотворительный магазин, где продавалась подержанная одежда. Вы выбрали комплект одежды, который был наиболее близок к тому, что вы видели 9702; - не то, что вам нравилось или что, по вашему мнению, сидело лучше всего, а то, что на самом деле носили люди. Вы должны были купить все 9702; - носки, майки, ремень, обувь & # 9702; - и убедиться, что все это использовалось. Новая одежда была бы замечена, независимо от того, насколько местной она была. И как люди носили свои вещи на улице? Использовали ли они портфели, или холщовые ранцы, или бумажные пакеты для покупок? Последней важной деталью была стрижка у местного парикмахера, после того как вы ясно дали понять, что вас на самом деле не волнует, какую стрижку вы получите. Это гарантировало бы разочаровывающе среднюю прическу, которая была именно тем, что вам было нужно. Было много других уловок, добавляющих слой за слоем камуфляжа, пока человек не мог достичь идеальной анонимности.


Даже если Экберг следовал этим странным ритуалам, чего он явно не делал, что-то в выражении его лица ◦ - безошибочное и все же почти не поддающееся определению чувство оптимизма, которое излучало его упитанное округлое лицо ◦ - заметно отличалось от пепельного цвета лиц тех европейцев его возраста, которые были отравлены плохой едой, дымом и ужасами войны.


По иронии судьбы, именно это отсутствие хитрости, которое заставляло Экберга так ярко выделяться в этом окружении, убедило Картера в его надежности. Но быть заслуживающим доверия и быть эффективным - это две разные вещи, и одно не перевешивает другое, тем более что Даш уже показал себя более способным, чем кто-либо ожидал. "Кто собирается заменить тебя?" - спросил он.


"Никто", - ответил Экберг. "Наш друг сам придет на собрания".


Новость застала Картера врасплох. "Без выреза?" он спросил. "Я думал, это базовый протокол".


"Так и было. Я имею в виду, это так, " сказал он, не в силах скрыть свое разочарование. "В любом случае, так и должно быть, если ты спросишь меня".


"Тогда почему это не так?" Картер наклонился вперед через стол. "Что, черт возьми, происходит?"


"Вам придется спросить об этом нашего друга, и, учитывая то, что вы мне только что рассказали, он захочет встретиться с вами прямо сейчас".


"Я наверху, в комнате 201, но только до завтрашнего утра, так что скажи ему, чтобы поторопился. Мне нужны от вас ответы на некоторые вопросы, люди, или я убираюсь отсюда ко всем чертям."


"Понял". Экберг поднялся со стула и огляделся. "Знаешь, это самое дорогое место в городе. Я не могу позволить себе поесть здесь. И как ты за это платишь?"


"Я не такой", - сказал ему Картер. "Это подарок от моего нового работодателя".


Экберг тихонько постучал костяшками пальцев по столу. "Удачи тебе, Картер", - сказал он.


Когда Экберг выходил из зала, люди, сидевшие за своими столиками, подняли головы, чтобы посмотреть ему вслед, их глаза наполнились смесью любопытства и холодности, свойственной всем незнакомцам.


...


В тот вечер Картер лежал, распластавшись, на своей кровати в номере 201 отеля "Европа".


Матрас был таким мягким, а он так не привык к удобству, когда ложился, что подумал, не придется ли ему в конце концов спать на полу этой ночью.


Он закрыл глаза и прислушался к рокоту машин на улице, мягкому лязгу звонка лифта, когда он перемещался с этажа на этаж, и лязгу металлической двери кабины, когда лифтер открывал ее, чтобы впустить или выпустить людей. А потом послышался скрип половиц, покрытых ковром, когда гости проходили мимо его комнаты.


Хотя у него не было проблем с распознаванием каждого звука, они казались настолько далекими в его памяти, что это было почти так, как если бы они были заимствованы из чьих-то воспоминаний. На них накладывались звуки Лангсдорфа◦ - звяканье ключей, хлопанье металлических дверей, шелест воды в трубах. Но больше, чем что-либо другое, это была тишина тюрьмы, которая удушающим грузом легла ему на грудь, заглушая голоса заключенных, которые никогда не повышали голоса без наказания. Здесь, в мире, тишина существовала только в промежутках между звуками, которые делали вещи нормальными. Но в тюрьме тишина властвовала над всем остальным, так что звуки стали немногим больше, чем пунктуацией на ужасном языке неподвижности.


Картер услышал, как за дверью его комнаты скрипнули половицы. И затем он услышал, как они остановились. Он сел прямо, больше не сонный от блуждания своих мыслей.


Раздался резкий стук в дверь.


Он ждал, думая, может быть, они уйдут.


Но стук раздался снова.


"Кто это?" - спросил он.


" Обслуживание номеров! " последовал приглушенный ответ.


Картер соскользнул с кровати и направился к двери. Он слегка приоткрыл ее, не снимая защитной цепочки, и встал в стороне, зная, что если кто-то попытается вышибить дверь, цепочка мало поможет остановить его. Мужчина стоял, держа в одной руке поднос. На нем была короткая белая куртка и шляпа-таблетка. Содержимое подноса было накрыто серебристым металлическим колпаком, который также скрывал его лицо.


"Я не заказывал доставку еды и напитков в номер", - сказал Картер.


"О да, ты чертовски хорошо справился", - сказал мужчина и, говоря это, передвинул поднос так, чтобы Картер мог видеть его лицо.


Он был чисто выбрит и землистого вида, с редеющими каштановыми волосами, которые седели на висках. Картер сразу узнал своего офицера по контролю, Маркуса Уилби.


"Подожди секунду", - сказал Картер. Он на мгновение закрыл дверь, снял защитную цепочку, а затем снова открыл дверь, широко распахнув ее, чтобы мужчина мог пройти.


Как только дверь снова закрылась, Уилби со стуком поставил поднос на стол у окна, сорвал колпачок с коробочки для таблеток и отбросил его в угол комнаты. "Черт", - пробормотал он. "Держу пари, у меня от этой штуки блохи завелись!"


" Здравствуйте, капитан, " сказал Картер.


"Теперь это главное, - ответил он, расстегивая белый халат, " и я слышал, что Даш предложил тебе работу".


"Он сделал".


Уилби сделал паузу. "Что это за работа?"


"Он хочет, чтобы я использовал свои контакты на американских военных базах, чтобы он мог начать покупать краденые товары непосредственно у них. За исключением того, что у меня нет никаких контактов."


"Не беспокойся об этом", - сказал Уилби. "Мы можем позаботиться об этом. Просто скажи ему, что можешь достать все, что он захочет, затем задержи его на пару дней. Мне может потребоваться некоторое время, чтобы все уладить."


"А если мне понадобится связаться с тобой?"


"Используйте стандартные протоколы, такие же, как вы бы сделали с Экбергом". Уилби плюхнулся в кресло с высокой спинкой у окна, погружаясь в обивку, как будто его кости растворялись внутри него.


"Зачем ты его вытащил?"


"Соображения безопасности", - ответил Уилби. "Тебе не о чем беспокоиться".


"Почему бы тебе не рассказать мне, что происходит, и позволить мне решить, нужно ли мне беспокоиться или нет?"


Уилби сделал паузу. "Хорошо", - сказал он. "Несколько дней назад мы потеряли кое-кого, кто работал в посольстве в Бонне".


- Агент? - спросил я.


"Не совсем, - сказал Уилби, " но я заставил ее работать над одним делом агентства, и я думаю, что из-за этого ее могли убить".


"Так кем же она была? Что она делала?"


"Я познакомился с ней, когда служил в Берлине, сразу после окончания войны. Все мы, кто работал на ЦРУ, или Стратегические службы, как это было известно в то время, были расквартированы в том, что они называли Домом Джо на Променаденштрассе. Это было нечто среднее между загородным клубом и школой-пансионом, и, насколько я знаю, возможно, это была одна из таких вещей до того, как мы ее захватили. Это было одно из немногих мест в городе, где можно было прилично поесть и поспать на чистых простынях. Мы все собрались там вместе, пытаясь выяснить, как вести себя с русскими, которые были намного впереди нас почти во всех аспектах сбора разведданных. Мы знали, что советские агенты проникли в британскую разведку и что эти агенты завербовали людей, которые уже работали на МИ-5 и МИ-6. Все стало настолько плохо, что мы не решались делиться информацией с британцами, зная, что она попадет непосредственно к русским. В качестве контрмеры к тому, что это происходит в наших собственных офисах, мы начали размещать агентов на невысоких, но важных должностях в различных отделениях по всей Европе. У этих агентов были инструкции отпускать комментарии, которые могли бы заставить любого потенциального вербовщика для Советов поверить, что они нашли подходящего кандидата."


"Какого рода комментарии?" - спросил Картер.


"Всего лишь мелочи", - ответил Уилби. "Упоминание здесь или там, выражающее восхищение русскими. Музыка. Писатели. Еда. Ничего слишком очевидного."


"Но если вы назначаете агента, чья работа заключается в поимке русских шпионов, как вы гарантируете, что шпион не будет проинформирован об операции?"


"Совершенно верно", - ответил Уилби. "И ответ в том, что ты им не говоришь. Ты вообще никому не рассказываешь. Я ввел ее в игру на боннском вокзале два месяца назад. Я дал ей низшую ступеньку работы архивариусом в посольстве. Она даже не была напрямую связана с отделением ЦРУ."


- И что произошло? - спросил я.


"Сначала ничего, - ответил Уилби, " но примерно две недели назад она сообщила мне, что к ней обратился кто-то, кто, по ее мнению, мог пытаться ее завербовать".


"И вы знали этого человека?"


"Нет, и она тоже. Это пришло в виде письма, которое кто-то оставил у нее на столе. Там говорилось, что это от кого-то, кто разделяет ее взгляды и кто хотел встретиться, чтобы обсудить их."


"Что ты сделал?"


"Я сказал ей пойти на встречу", - сказал Уилби. "Это должно было произойти в избирательном округе, прямо через реку отсюда. Я собирался быть там, чтобы убедиться, что все прошло гладко. Затем, в последнюю минуту, ее собеседник передвинул время. Она оставила мне сообщение, но к тому времени, как я его получил, было слишком поздно. Когда я добрался туда, она уже была там и ушла."


"Она смогла опознать человека?" - спросил Картер.


"Ты не понимаешь", - сказал Уилби. "Ее выбросило на берег в камышах два дня спустя".


"Я только что прочитал об этом в газете", - сказал Картер. "Они сказали, что это было самоубийство".


"Будь я проклят, если это было так, " ответил Уилби, " хотя, конечно, я не могу этого доказать".


"Итак, вы хотите сказать мне, " сказал он, " что Боннская станция была скомпрометирована?"


Уилби наклонился вперед и соединил кончики пальцев. "Я не знаю. Может быть. Возможно, это ничего не значит. Может быть, она действительно покончила с собой."


" Ты только что сказал...


"Я сказал, что не знаю!" Уилби повысил голос.


"Но вы думаете, что Экберг мог сливать информацию?"


"Не намеренно. Не он. Но он не готов к этому. Вы могли бы убедиться в этом сами. Проблема в том, что к нам посылают людей сразу после колледжа, у которых нет никакого реального опыта, не говоря уже о полевых работах. Для них весь мир - это картина Нормана Роквелла. Если на боннском вокзале кто-то работает на русских, Экберг - именно тот человек, за которым они охотятся. Вот почему я вывел его из игры ◦ - Я пресекал любые проблемы до того, как они могли начаться."


"Кто еще знает обо мне?" - спросил Картер.


"Кроме Экберга, только начальник участка, полковник Бэбкок. И теперь, когда Экберг выбыла из игры, остались только Бэбкок и я. Я пока держу все в тайне, насколько это возможно. Чем меньше связей между тобой и мной, тем меньше шансов на компромисс. Конечно, вы можете увидеть в этом смысл."


"Для начала сойдет, - ответил Картер, - а затем, может быть, вы сможете объяснить, почему Даш заставил меня стоять перед ним в течение часа после того, как я вышел из Лангсдорфа".


"Я признаю, нам еще многое нужно узнать о нем".


"Включая то, что ты не выучил кое-что из того, что, как тебе казалось, ты знал".


"Что вы имеете в виду?" - спросил Уилби.


"Ты сказала мне, что он не был жестоким".


"Dasch? Это не так, по крайней мере, судя по его профилю."


"Ну, сегодня утром, когда он рассказывал мне свою версию собеседования при приеме на работу, горилла, которая повсюду следует за ним, приставила мне к лицу пистолет. Он сказал, что его зовут Риттер."


"Как выглядел этот человек?"


"Среднего роста. Редеющие волосы. В костюме. У него была военная выправка. Выглядело так, будто он мог понести серьезное наказание."


"Это Риттер, все верно. Антон Риттер. Он провел пару лет на русском фронте. Держись от него подальше, если можешь, и от дочери Даша тоже."


"Тереза?"


"Итак, вы встретились".


"Что с ней не так?"


"Она умнее своего отца. То, с чем сам Даш мог бы смириться с тобой просто потому, что ты американец, не прокатит с Терезой."


"Она совершенно ясно дала это понять, " сказал Картер, - и сам Даш довольно ясно дал понять, что приказал бы убить меня, если бы я провалил его небольшое интервью".


"Я уверен, что он не пошел бы на это", - сказал Уилби. "В конце концов, ты все еще здесь".


"Прислушайся к словам, которые ты произносишь", - пробормотал Картер сквозь стиснутые зубы. "Я не провел последний год своей жизни в тюрьме за преступление, которого я не только не совершал, но которого вообще никогда не было, просто для того, чтобы мне вышибли мозги в первый же день, как я выйду из клетки, и все потому, что вы неправильно составили на него характеристику".


"Всегда есть риск", - сказал Уилби. "Ты знал, что идешь на это".


"Но существуют разные виды риска", - сказал Картер. "Есть риски, на которые идешь ты, и есть риски, на которые иду я. Мы с тобой оба знаем, что эти риски не одинаковы."


" У вас есть полное право беспокоиться, " попытался успокоить его Уилби, - но не упускайте из виду, как много здесь поставлено на карту. Если вы преуспеете, мы накроем одну из самых прибыльных операций на черном рынке в этой стране."


Успех Даша был ошеломляющим, особенно с тех пор, как он, казалось, начал практически с нуля, появившись из ниоткуда сразу после окончания войны за рулем грузовика, на котором он начал развозить товары по городу Кельн. Но не просто какие-то товары. Из источников, которые никто никогда не мог отследить, Даш получал вино, шампанское, сигары, консервированные фрукты, овощи и мясо, а также джемы и шоколад. Никто не видел ничего подобного годами. Даже когда такая роскошь была доступна, цены были настолько астрономическими, что почти никто не мог себе этого позволить, но Даш имел сразу понял, что именно может вынести рынок. Он начал продавать их ресторанам, частным клубам и избранным дипломатам, высокопоставленным офицерам и самым богатым из них ◦ - гражданским лицам, которые получили контракты на восстановление немецких железных дорог, канализационных станций, электрических сетей и телефонных сетей. Тот факт, что почти все его клиенты были либо членами союзных наций, либо теми, кто их обслуживал, означал, что все попытки расследовать его дела каким-то образом проваливались, когда пропадали важные документы или когда Дашу сообщали о рейде. К этому добавился предрешенный вывод о том, что в годы сразу после войны, когда коррупция как в гражданских, так и в военных кругах достигла масштабов эпидемии, любые товары, конфискованные во время одного из таких рейдов, в конечном итоге были бы потреблены и, возможно, перепроданы теми же людьми, которые заказали расследование. Результатом этого стало то, что никто, казалось, не спешил отследить источник богатства Даша, особенно с тех пор, как, удерживая цены на низком уровне, он делал их доступными для тех, кто никогда не мог их купить в прошлом, независимо от того, была война или не было войны.


Если бы Даш торговал оружием или украденными произведениями искусства, все ставки были бы отменены, но он держал свой инвентарь ограниченным теми вещами, на которые время от времени могли не обращать внимания даже те, для кого аскетизм стал чем-то вроде второй религии.


Примерно 60 процентов бизнеса Dasch было полностью бесплатным: доставка строительных материалов для восстановления Кельна, транспортировка питьевой воды в районы города, где водопровод еще не был восстановлен, даже доставка детей в школу. Именно эти оставшиеся 40 процентов подпитывали одержимость Уилби Дашем.


И Уилби был не просто мужчиной. Он был знаком меняющихся времен. По мере приближения времени, когда зоны оккупации будут распущены и Германии ◦ - во всяком случае, ее западной части ◦ - будет позволено еще раз управлять самой собой, правительства союзников начали пресекать преступления, которые ранее могли быть проигнорированы. Причина этого заключалась в том, что большинство этих преступлений, в частности проституция, азартные игры и продажа товаров черного рынка, служили клапанами давления для оккупационных войск. Когда те дни подходили к концу, французы, британцы и американцы стали обеспокоены тем, что молодое правительство Германии не сможет справиться с таким уровнем преступности и в результате может рухнуть, даже прежде чем оно сможет доказать ценность своего существования.


Таких людей, как Уилби, еще больше беспокоил шанс того, что Россия может найти способы использовать этот рынок необходимого зла в западных зонах оккупации, как она уже сделала с медикаментами, такими как морфин и пенициллин. Уилби знал, насколько реальной была эта угроза, потому что его собственная сторона годами занималась этим в российской зоне. По этой причине, больше, чем по какой-либо другой, Ганнону Дашу была объявлена война.


"Знаете ли вы о нем больше, чем до того, как я уехал?" - спросил Картер.


" Только то, что он все еще в бизнесе, что близко к чуду. Почти все остальные игроки были схвачены, или бежали из страны, или были убиты в каком-то внутреннем споре. Но Даш все еще на свободе, что говорит мне о том, что у него есть контакты на очень высоких уровнях. Таможня. Правоохранительные органы. Транспорт. Пограничная полиция. Дипломаты. Ему приходится бороться со всем этим, чтобы поддерживать свою цепочку поставок, и все же мы не можем найти никого ни в одном из этих кругов, кто знает, как он работает, по крайней мере, кого-то, кто заговорит. Обычно, способ, которым мы проникаем в эти организации, - это измельчение далеко по краям. Мы связываемся с одним контактом низкого уровня и убеждаем его рассказать нам то немногое, что он знает. Затем мы переходим к следующему, продвигаясь по цепочке, пока, наконец, не сможем проникнуть во внутренние круги, где вершатся настоящие дела. Но ничего из этого не сработало. Единственный способ добиться какого-либо прогресса с этим парнем - это обратиться прямо к источнику. Если вы спросите меня, Даш - самый опытный преступник, появившийся после окончания войны, и недостатка в претендентах не было. Если бы он работал на нас, он, вероятно, был бы сейчас моим боссом."


"Так чего именно ты хочешь от меня?" - спросил Картер.


"В частности, мы должны знать, как он перемещает свои товары с черного рынка из одного места в другое, где он их хранит и кто ему поставляет. Если вы сможете заставить его доверять вам, рано или поздно вы начнете видеть некоторые подсказки относительно того, как он действует. Он ни за что не сможет сохранить такой большой секрет для себя. Судя по тому, что он продает, у него контакты по всему континенту ◦ - вино из Франции, шоколад из Бельгии, мясные консервы из Дании, банки с фруктами из Италии, турецкие сигареты ◦ - и все это самого высокого качества. Если вы сможете найти нам только один кусочек этого пазла, мы сможем начать собирать всю картину воедино; но прямо сейчас, несмотря на все случаи, когда британская оккупационная полиция совершала налеты на его помещения или обыскивала его транспортные средства на предмет контрабанды, мы вообще ничего не нашли. Мы все полагаемся на вас", - сказал Уилби. "Честно говоря, я не думаю, что есть кто-то еще, кто мог бы провернуть это. За это я вас глубоко уважаю."


"Мне не нужно ваше уважение", - сказал Картер. "Мне просто нужно, чтобы ты поддерживал во мне жизнь".


"Тогда ты можешь начать с доверия мне, потому что я один из немногих людей на этой земле, кто знает, что ты на самом деле не преступник. И я единственный, кто может вернуть тебе твою жизнь ◦ - что я и сделаю, как и обещал, до тех пор, пока ты выполняешь свою часть сделки."


"Это никогда не было сделкой. Это был шантаж."


"Называйте это как хотите". Говоря это, Уилби приподнял металлический колпак подноса с едой, который он принес, показывая недоеденное блюдо, которое он подобрал возле комнаты другого гостя, поднимаясь по задней лестнице. Он зажал кусочек жареной картошки между большим и указательным пальцами и отправил в рот. "Милое у вас тут местечко", - сказал он. "Тебе лучше наслаждаться этим, пока можешь". Затем он выскользнул в холл и тихо прикрыл за собой дверь.


Картер прислушался к удаляющемуся скрипу шагов Уилби по устланному ковром коридору. Затем он снова лег, измученный, но не способный уснуть. Через несколько минут он слез с кровати, растянулся на полу и закрыл глаза.


Последняя мысль, промелькнувшая в его голове, прежде чем его захлестнула волна беспамятства, была о том, что он никогда и за миллион лет не смог бы предсказать, что его жизнь обернется вот так.


...


Это был собственный отец Картера, начальник полиции в Данеллене, который завербовал его сразу после окончания колледжа для карьеры в качестве агента под прикрытием.


Шел 1937 год. Когда Великая депрессия все еще была в самом разгаре, Нью-Джерси захлестнула волна преступности, большая часть которой сосредоточилась в доках Ньюарка и Элизабет, прямо через реку Гудзон от Нью-Йорка. Полиция остро нуждалась в разведданных изнутри, и после завершения базовой подготовки в полицейской академии Картеру было поручено внедриться в небольшие, сплоченные банды воров среди грузчиков.


Следующие четыре года он работал стивидором в доках, загружая и разгружая грузы с судов. Несмотря на его полицейскую подготовку, большей части того, что он узнал о работе под прикрытием, его нельзя было научить, даже если бы было кому его учить. Поскольку в списках экипажа постоянно происходили перестановки, Картеру было легко перемещаться среди грузчиков, не привлекая к себе внимания, постоянно осознавая, что даже малейшая ошибка может привести к его гибели. Чтобы сохранить свое прикрытие в неприкосновенности, он сдал в аренду три квартиры, ни одна в радиусе мили друг от друга, и каждая под другим именем. У него не было банковского счета, он всегда настаивал, чтобы ему платили наличными. Он не завел друзей, но позаботился о том, чтобы его знали все. Поскольку многое из того, чему он научился, пришло от тусовок в барах для грузчиков после работы, он овладел искусством сильно пить или, по крайней мере, притворялся. Часто он брал полупустые бокалы с пивом, когда только что заказал свежее, зная, что владельцы этих полупустых бокалов с радостью возьмут его полный стакан, не указывая на ошибку.


Картер стал настолько искусен в сохранении своей поддельной личности, что, когда после серии рейдов, в ходе которых были арестованы десятки портовых грузчиков, и начали циркулировать слухи о том, что полицейский информатор проник в ряды тех, кто пополнял свой доход кражами грузов с прибывающих судов, к Картеру обратился начальник его смены, человек по имени Альфонс Лабриджа. Лабрия, чьи рабочие детали были ответственны за большинство краж в одном из крупнейших доков Элизабет, поручил Картеру задачу найти агента под прикрытием.


Теперь, фактически в поисках себя, Картер столкнулся с другим сотрудником рабочей группы Лабрии, дерганым человеком с узким лицом по имени Харви Кирш, который, как он знал, занимался кражей грузов в дополнение к тому, что было санкционировано Лабрией. Наказание за эти несанкционированные кражи, разработанное самим Лабриджей, заключалось в отсечении всех пяти пальцев правой руки мужчины по среднему суставу. Это можно было бы обставить как несчастный случай на производстве, и именно так об этом сообщили бы, даже человеку, который был свидетелем того, как ему отрезали пальцы ножом для разделки мяса, потому что сообщение об инциденте в полицию привело бы только к потере более важных частей тела. Картер без труда убедил Кирша исчезнуть и, под предлогом какой-то воображаемой солидарности, даже обеспечил его проездом на автобусе из города.


Как только Кирш ушел, Картер сообщил Лабрии, что Кирш был информатором все это время. Поскольку Кирш исчез без какой-либо другой видимой причины, Лабриджа с готовностью принял историю Картера. Два месяца спустя Лабрия был арестован во время рейда вместе с большинством своих людей и все еще винил Кирша в своих несчастьях, когда тот начал отбывать десятилетний срок за решеткой.


Речные банды, как их называли, изначально не делали различий в том, что они крали. Часто они грабили ящики, даже не зная их содержимого. Прибыль можно было извлечь практически из чего угодно, и у речных банд было много контактов в районах вокруг Нью-Йорка, Нью-Джерси и Коннектикута, где украденные вещи можно было доставить на рынок и продать, иногда даже не подозревая о том, что они были ограблены, в те же магазины, где товары были бы куплены в любом случае.


Но когда осенью 1939 года в Европе разразилась война, Речные банды все чаще прибегали к воровству топлива. Причина этого заключалась не только в том, что норма прибыли от продажи топлива намного превышала прибыль, которую можно было заработать на чем-либо другом, сходящем с судов в порту Элизабет, но также и в том, что большинство компаний переключились с производства товаров для гражданского рынка на производство снаряжения военного времени, будь то одежда, обувь или консервированные продукты. В то время как всегда существовал рынок гражданских товаров, а также множество мест, где такие товары можно было продать, военное снаряжение выдавалось как нечто само собой разумеющееся, и платить за него приходилось только в случае его утери.


Но всем нужно было топливо, и почти все хотели большего, чем они получали от правительства. Попытки окрасить топливо, предназначенное для использования в военных целях, в основном провалились, потому что военный бензин иногда легально выдавался гражданским лицам, когда неокрашенное топливо не могло быть найдено, чтобы соответствовать нормам рациона.


Кража бензина и дизельного топлива стала настолько повсеместной, что люди, которые обычно никогда бы не подумали о покупке краденых товаров, теперь сделали именно это, поскольку это в значительной степени утратило клеймо преступности. Люди знали, что это неправильно, но казалось, что так поступают все, поэтому стало легче обвинять правительство в чрезмерно усердных ограничениях на нормирование, чем признать, что они совершают преступление.


Еще до нападения на Перл-Харбор в декабре 1941 года и полной мобилизации американской военной машины вооруженные силы США теряли двадцать тысяч галлонов в день, что составляло 10 процентов от общего потребления, в результате краж, варьировавшихся от пары галлонов до целых автоцистерн, которые бесследно исчезали.


С точки зрения Картера, проблема стала намного серьезнее, чем все, с чем могли справиться люди его профессии.


Хотя в то время он этого не знал, правительство пришло к такому же выводу.


В октябре 1942 года Картер получил приказ явиться в штаб-квартиру своего участка, внушительное каменное сооружение под названием Маркетт-Билдинг, которое занимало полквартала на Аркад-стрит в центре Элизабет. Хотя Картер несколько раз входил в здание в первые дни своей службы в качестве новобранца, став детективом под прикрытием, он редко приближался к этому месту. Даже того, что член "Речных банд" был замечен в окрестностях Маркетт Билдинг, может быть достаточно, чтобы раскрыть его прикрытие.


Заказ пришел без объяснения причин, только с датой, временем и номером комнаты. Единственное, что Картер мог придумать относительно того, почему его вызвали таким образом, это то, что он допустил какую-то ошибку, за которую ему теперь грозил бы официальный выговор и, возможно, даже отстранение от работы. В дни, предшествовавшие его появлению, Картер ломал голову над тем, что он мог сделать не так. Его отец, к которому он мог бы обратиться за информацией, несколько лет назад вышел на пенсию по состоянию здоровья и теперь редко покидал свой маленький обшитый вагонкой дом в Белмаре, на побережье Джерси. Так что не было смысла беспокоить его.


В день, когда он должен был появиться, Картер сослался на болезнь и поехал на такси в место в двух кварталах от Маркетт Билдинг. Оттуда он пошел на овощной рынок через дорогу от полицейского управления. В задней части рынка была лестница, которая вела вниз, в кладовую, где овощи охлаждались перед тем, как их выставили на всеобщее обозрение. В задней части этого склада была дверь с кодовым замком, которая вела в узкий туннель, проходивший под улицей. Туннель был выложен грязно-белой плиткой цвета запятнанных кофе зубов и не имел освещения, поэтому Картер находил дорогу по жирному пламени зажигалки Zippo. Туннель заканчивался у другой двери, которая вела в подвал Маркетт Билдинг. Этот туннель был построен для использования тайной полицией и для переправки информаторов в здание и из него.


В комнате на третьем этаже он представился мужчине, которого никогда раньше не встречал и который не назвал себя. Он не носил полицейскую форму, но по его стрижке ◦ - короткая, но не военная стрижка "ежиком" ◦ - и по одежде, которую он носил ◦ - накрахмаленная белая рубашка с острым воротничком, коричневый галстук и подтяжки & #9702; - Картер предположил, что он федеральный агент. Он научился определять людей очень быстро, основываясь не более чем на инстинкте и взгляде. В сфере деятельности Картера одежда, которую носил человек, говорила вам почти все, что вам было нужно знать о них; не только откуда они пришли, но и куда, по их мнению, они движутся, в своей карьере и в обществе. Даже комната сказала ему кое-что. Там было пусто, за исключением письменного стола и картотечного шкафа с раскладушкой для пепельницы сверху. Не было ничего, что указывало бы на то, что этот человек работал здесь. Никаких фотографий его семьи. Никакого диплома или цитат на стене. В пепельнице нет смятых сигарет. Кем бы ни был этот человек, он пришел передать сообщение. Это было все. В течение часа все его следы исчезли бы.


Все это заставляло Картера очень нервничать.


"Вас переводят, - сказал мужчина, - в Офис управления ценами".


"Я никогда не слышал об этом", - сказал Картер.


"Это скоро изменится", - сказал мужчина. "Мы были созданы по приказу президента для расследования кражи военных припасов. Вы будете отвечать за те же области, в которых работали раньше, но с этого момента вы будете работать на нас. " Он наклонился рядом с ним и достал из портфеля конверт из манильской бумаги. Он положил конверт на стол и подвинул его Картеру. "Это подскажет вам, перед кем вы отчитываетесь. Ваш офис расположен в одном из заброшенных складов на Крэнстон-стрит."


Крэнстон-стрит на самом деле была вовсе не улицей, а продуваемым всеми ветрами переулком между двумя рядами складов, где солнце освещало изрытую выбоинами бетонную поверхность всего около получаса каждый день.


"Подожди минутку", - сказал Картер. "Я думаю, что произошла ошибка".


Мужчина посмотрел на него. "Как это?" - спросил он.


"Я работаю под прикрытием", - объяснил Картер. "Это все, что я когда-либо делал, и верфи - единственное место, где я когда-либо это делал. Я известен там как портовый грузчик. Я толкаю тележки. Я взмахиваю рекламным крючком. У таких парней, как я, нет офисов. У нас почти ничего нет. Мое прикрытие было бы раскрыто через день. Вы понимаете меня, сэр? Я не могу сделать то, о чем ты просишь меня."


"На самом деле я не спрашиваю, " сказал мужчина, - и я понимаю, о чем вы говорите. Но я говорю вам, что все изменилось. Идет война. У вас больше нет роскоши анонимности."


"Но разве я не был бы вам более полезен, если бы оставался под прикрытием?"


"Президент так не думает", - сказал мужчина. "По его мнению, вместе с Управлением по регулированию цен мы делаем заявление о том, что эпидемия краж государственной собственности по всей стране больше не будет терпимой. Мы ставим людей в известность. Давая им понять, что за ними наблюдают."


"Но мы уже наблюдаем за ними!" - крикнул Картер, вскидывая руки. "И я тот, кто наблюдает!"


Мужчина улыбнулся невеселой улыбкой. "Есть разница, - сказал он, - между противостоянием местной полиции, которой вы были, и противостоянием федеральному агентству, на которое вы сейчас работаете. Раньше ты сажал людей за решетку, сколько, на год или два? И, может быть, вы слегка надавали им по пути, просто чтобы напомнить им, кто здесь главный. Но люди, на которых вы работаете сейчас, бросят человека в бетонную яму и оставят его там до конца его жизни. Это совершенно новая игра, мистер Картер. Теперь ты это знаешь"◦ - мужчина поднял руку и указал в сторону доков ◦ - "и они тоже узнают, достаточно скоро".


В тот же день Картер сел на поезд с длинным ответвлением до Белмара и отправился навестить своего отца. После ухода из полиции старик продал свой дом в Данеллене и навсегда переехал в их летний коттедж на побережье. Это был трехкомнатный одноэтажный дом, стоявший среди рядов одинаковых коттеджей, большинство из которых были пусты, поскольку стоял октябрь и лишь несколько бумажных листьев все еще цеплялись за платаны, которые росли на полосах травы между тротуаром и дорогой.


Картер навещал своего отца почти все выходные, просто чтобы проведать его. Теперь в старике была какая-то хрупкость, которая, казалось, снизошла на него совершенно внезапно, застав врасплох и отца, и сына. Все годы своего взросления Картер думал о своем отце как о несокрушимом существе и позволил себе поверить, что так будет всегда. Но годы, казалось, наконец-то взяли свое, и это было почти так, как если бы он стал каким-то непрозрачным, исчезая из мира, как фотография, оставленная на солнце.


Отец Картера подошел к двери, двигаясь медленно и используя для ходьбы трость с резиновым наконечником. На нем была толстая нижняя рубашка в вафельную сетку, и он не брился несколько дней. Его волосы были жидкими и седыми, но все еще коротко подстриженными и немного торчали на макушке, точно так же, как он носил их в те дни, когда служил в полиции. Он много курил на протяжении всей своей карьеры, и в конце концов его легкие отказали. Теперь он хрипел, как чайник, который вот-вот закипит. Он проводил большую часть своего времени в кресле, кожаные подушки которого были подогнаны под форму его тела.


В доме было холодно, и ветер со свистом врывался в кухонное окно.


Они вошли в то, что его родители называли "семейной" комнатой, в которой были диван и пара мягких стульев, поставленных полукругом вокруг кофейного столика и стоящих перед большим радиоприемником, который стоял у стены. На столе лежало несколько экземпляров местной газеты "Эсбери Парк", которые не выглядели так, будто их открывали.


"Вам следует немного утеплить это место", - сказал Картер, когда каждый из них сел в одно из мягких кресел.


"У меня есть плита", - сказал старик, кивая на пузатую железную груду в углу.


"У вас есть для этого какие-нибудь дрова?"


"Я могу достать дрова, когда мне это нужно". Старик потянулся к маленькому столику рядом со стулом и достал сигареты. Кончиками пальцев с потрескавшимися ногтями он порылся в коробке в поисках спички и зажег ее, чиркнув об один из латунных гвоздиков, тянувшихся по всей длине его стула.


Взгляд Картера проследовал за лентой дыма вверх, туда, где по потолку растекался грязно-желтый налет, пятно от тысячи других дымов.


"Сегодня не твой обычный день для визитов", - сказал его отец.


Картер рассказал ему о своем переводе в Офис управления ценами.


Старик сидел очень тихо, слушая, время от времени делая паузу, чтобы затянуться сигаретой.


К тому времени, как Картер закончил, его отец выкурил еще две сигареты и почесал подбородок мягкими загребающими движениями кончиков пальцев, как ракушка проводит когтем по приливу.


"Я думаю, они пытаются меня убить", - сказал Картер.


Его отец пожал плечами. "Работа, которой мы занимаемся, кажется, что они всегда так делают. "Был", я бы сказал. С булькающим кашлем он прочистил горло. "Работа, которой я занимался раньше".


Перед уходом Картер прогулялся со своим отцом по набережной. Это заняло много времени, поскольку его отцу часто приходилось останавливаться и переводить дыхание, положив руку на пятнистую кору платана. На набережной они сели на скамейку и посмотрели на океан. Пляж, который летом был бы слишком переполнен, чтобы разглядеть песок, сейчас был почти пуст, за исключением нескольких человек, выгуливающих своих собак, и нескольких рыбаков, ловящих полосатого окуня.


Некоторое время они просто сидели в тишине.


Первым заговорил его отец. "Ты знаешь, почему я выбрал тебя для работы под прикрытием?"


"Ты сказал мне, что, по твоему мнению, у меня это хорошо получится".


"Но ты знаешь, почему я так подумал?"


Он никогда не спрашивал своего отца, не потому, что ему не было любопытно, а потому, что это был вопрос, на который его отец не захотел бы отвечать.


"Мы все являемся частью того или иного племени, - сказал его отец, - и для многих людей все, что они думают, говорят и делают, зависит от того, вписываемся ли мы в это племя. Они боятся выйти за рамки. Все их представление о том, кто они есть, зависит от того, остаются ли они в строю. Ради этого они пойдут на все, потерпят любое унижение, предадут своих самых близких друзей, чего бы это ни стоило, чтобы принадлежать. Но не все в племени такие. Некоторые из них знают, кто они такие, без того, чтобы им говорили. Такие люди могут выжить самостоятельно, если захотят. И я всегда знал, что ты сможешь сделать это. Вот почему я знал, что ты справишься с работой под прикрытием, но я недостаточно подумал о цене, которую тебе придется заплатить."


Картеру было неприятно слышать, как его отец говорит таким образом. Он никогда не говорил в таких выражениях. Все, что скрывалось за поверхностью эмоций, было табу. "Какая это цена?" - спросил он.


"К тому времени, когда я был в твоем возрасте, я уже некоторое время был женат. У нас уже был ты, ради всего святого! У меня была нормальная жизнь, настолько нормальная, насколько это могло быть, пока не умерла твоя мать. Я просто не знаю, как у тебя вообще это получится."


Это тоже стало шоком. Его отец почти никогда не говорил о ней. Она умерла, когда Картеру было шесть, и в эти дни он с трудом вспоминал, как звучал ее голос, или точный цвет ее волос, или ее запах; смесь дегтярного мыла, духов и свежевыстиранного белья, которая некоторое время оставалась в доме после ее ухода. Иногда, как раз перед тем, как он засыпал, она внезапно появлялась в его мыслях. В те моменты он снова видел ее как целостную личность, но если он пытался сосредоточиться на ней, она исчезала, и ему оставалось собирать ее из беспорядка запомнившихся чувств, как ведро, полное битого стекла, вылилось в его мозг.


Его отец посмотрел через стол и улыбнулся, затем протянул руку и нежно похлопал сына по спине. "Я думал, что должен перед тобой извиниться за то, что втянул тебя в эту работу".


"Ты хочешь сказать, что я должен уволиться?" - спросил Картер.


Старик покачал головой. "Ты не бросаешь работу. С работы увольняют, когда тебе больше нечего отдать. Я не говорю о годах, которые ты тратишь, отбивая часы. Я имею в виду здесь." Он постучал пальцем по виску. "Как глубоко это проникает в твою голову. И когда ты, наконец, смиришься со всем, что ты сделал и чего не делал, то то, что осталось, годится только на то, чтобы сидеть на скамейке и смотреть на море. Если только."


"Если только что?" - спросил Картер.


"Если только ты не найдешь тот точный момент во времени, когда сможешь уйти на своих собственных условиях, прежде чем ты будешь сломлен, внутри и снаружи". Его отец пристально посмотрел на него, как будто хотел показать, что его слова значат больше, чем он говорит. "И когда этот момент настанет, ты не сможешь колебаться".


"Как бы я это распознал?" - спросил Картер.


"Когда придет время, ты узнаешь".


"Ты когда-нибудь видел, как это делается?"


Его отец выдохнул. "Нет, " ответил он, - но я уверен, что хотел бы попробовать".


"Думаю, я буду начеку", - сказал Картер.


"До тех пор, - сказал старик, " просто придерживайся третьего правила".


Ему не нужно было объяснять, что это означало. В этот момент старик перешел от разговора отца к сыну и теперь говорил как один полицейский другому. В дополнение к обязанностям по защите и обслуживанию, существовало третье, негласное, неофициальное правило: выживание. Это было не так просто, как казалось. Подвергать себя опасности было частью работы, и любому, у кого не было инстинктивной способности делать это, нужно было найти другое направление работы. Третье правило означало понимание разницы между тем, чтобы добровольно идти навстречу опасности, и тем, чтобы быть брошенным туда по необдуманным приказам кого-то, кто не осознал опасность ситуации. Иногда между этими двумя вещами была очень тонкая грань, но сама жизнь могла зависеть от того, когда эта грань была пересечена.


Старик перевел взгляд на какую-то далекую точку на горизонте. Теперь он поднял руку и указал на море. "Я слышал, что немецкие подводные лодки всплывают ночью менее чем в полумиле от берега, просто чтобы увидеть огни колеса обозрения в парке Эсбери".


"Зачем им это делать?" - спросил Картер.


"Может быть, это помогает им вспомнить, как выглядела их страна до того, как они вбили себе в голову править миром".


Два дня спустя Картер появился в своем новом офисе на Крэнстон-стрит. Там, посреди помещения, которое когда-то было торговым залом оптового торговца рыбой, он обнаружил мужчину, стоявшего, уперев руки в бедра, с пистолетом в наплечной кобуре, засунутой под левую подмышку.


"Вы, должно быть, Натан Картер", - сказал мужчина. Он был невысоким и лысым, с головой, похожей на таран, и массивной бочкообразной грудью. Его звали Сальваторе Палладино, и он объяснил, что, пока война не вернула его с пенсии, он провел двадцать пять лет в качестве офицера полиции в форме.


"Я не знал, что они присылают мне партнера", - сказал Картер.


"Ты раньше работал под прикрытием, не так ли?"


"Я сделал".


"Ну, ты сейчас среди бела дня, сынок, и это не то место, где можно оказаться одному".


Как только Картер оправился от неожиданности, вызванной сотрудничеством с партнером, они с Палладино быстро занялись отслеживанием украденных партий топлива, а также обнаружением топливных баков с фальшивым дном, в которых могли быть спрятаны сотни галлонов.


Поначалу Картер постоянно беспокоился, что его заметит один из портовых грузчиков, с которыми он работал в бытность детективом под прикрытием. Он принял те же меры предосторожности, что и во время работы под прикрытием, снял три разные комнаты в городе и никогда не спал в одной и той же более трех ночей подряд. В других случаях он спал на брезентовой койке в офисе, а заряженный пистолет лежал на полу рядом с ним. Большую часть своей трапезы он проводил в маленькой закусочной под названием Pavel's. Он был втиснут между прачечной и сапожной мастерской на 12-й улице, всего в нескольких минутах ходьбы от доков. Павел, пожилой русский с водянисто-голубыми глазами, морщинистый лоб которого придавал ему такой вид, словно он постоянно вот-вот чихнет, приготовил бутерброды с пастрами и квашеной капустой, суп с шариками мацы и лосось гравлакс, маринованный в лимонном соке, перце и укропе, нарезанный тонкими, как бумага, ломтиками и поданный на хлебе с пумперникелем.


По прошествии времени Картер медленно начал расслабляться. Его новая работа редко приводила его к непосредственному контакту с грузчиками. Это, в сочетании с меняющимся характером экипажей, многие из которых были призваны или завербованы, и другими, которых постоянно перебрасывали в разные места дока, позволило ему избежать опознания.


Они произвели очень мало реальных арестов, поскольку те, в чью задачу входила перевозка украденного топлива, обычно убегали, оставляя и грузовики, и топливо. Именно Палладино научил Картера не утруждать себя преследованием бегунов.


"Эти парни - самая мелкая рыбешка в пруду", - сказал он Картеру. "Даже если вы их поймаете, они не смогут рассказать вам ничего полезного, потому что у них просто нет информации. И их легко заменить. Лучше отпустить их и заставить объяснить своим боссам, почему они потеряли целую партию бензина, не говоря уже о пятитонном грузовике. Поверьте мне, к тому времени, когда их боссы покончат с ними, они пожалеют, что не сдались нам."


Даже несмотря на то, что Картер и Палладино возвращали в среднем пять тысяч галлонов украденного бензина в неделю и предотвращали повторную кражу по крайней мере такого количества, проблема продолжала расти. Через два года после Перл-Харбора, хотя доля украденного топлива оставалась на уровне 10 процентов, общее потребление резко возросло после вторжения союзников во Францию, и сумма потерь составила 2,5 миллиона галлонов в день по всей стране.


На фоне этой волны воровства вопрос о том, делали ли эти двое мужчин достаточно хорошего, чтобы оправдать свое существование, оставался для них загадкой. Они никогда не привлекались для проверки, никогда не получали повышения по службе, благодарственных писем или выговора. Картер начал задаваться вопросом, не могли ли они каким-то образом быть забыты. Однако, пока кто-то не пришел, чтобы сказать им обратное, они продолжали выполнять поставленную перед ними задачу. По крайней мере, некоторое время казалось, что их партнерство может продлиться до тех пор, пока Управление по регулированию цен не исчезнет обратно в бюрократический туман, из которого оно появилось.


Но все изменилось однажды днем осенью 1944 года.


Они были в доках, сидя в своем V8 Packard Cruiser, который был припаркован в переулке между двумя складами. Баржа с топливом только что прибыла в порт Элизабет после долгого путешествия из Корпус-Кристи, штат Техас. Согласно коносаментам, поданным в администрацию порта, груз должен был быть доставлен на нефтеперерабатывающий завод в Ньюарке тремя бензовозами, но в день передачи прибыли четыре бензовоза.


На разгрузку топлива ушло несколько часов, и все это время Картер и Палладино сидели в машине в переулке, слушая, как ветер завывает в разбитых оконных стеклах высоко в запыленных световых люках сараев из гофрированного железа, серые бока которых были покрыты ржавчиной.


Наконец грузовики отъехали, и двое мужчин с Палладино за рулем проскользнули в тыл колонны, которая направлялась к главной дороге из города.


Как раз перед тем, как грузовики выехали из путаницы дорог, которые змеились через доклендс, один из них съехал с трассы и направился в сторону болотистой местности, известной как Медоулендс, где поля высокого камыша образовывали подвижный экран от всего, кроме пролетающих над головой самолетов.


Грузовик, по-видимому, направлялся к складу, обычно используемому для хранения кислородных баллонов, используемых при кислородно-ацетиленовой сварке, что требовало установки его на значительном удалении от любого другого здания из-за риска взрыва.


На повороте на длинном прямом участке дороги с выбоинами Палладино затормозил перед грузовиком и остановил его. Затем оба мужчины вышли, неся свои пистолеты.


Водитель спрыгнул на землю с дикими глазами, готовый броситься в шелестящие заросли камыша. Но внезапно он остановился и уставился на Картера. "Натан?" - сказал он.


Картер почувствовал, как его сердце ударилось о грудную клетку. Ему почти удалось убедить себя, что этот день никогда не наступит.


"Это я", - сказал мужчина. "Джонни Шрив. Мы вместе работали на Южном пирсе в тридцать девятом. Я подумал, что тебя, должно быть, призвали. Господи! " сказал Шрив, его голос сорвался почти на фальцет от облегчения. "Я думал, вы из полиции".


Прежде чем Картер смог придумать, что сказать, Палладино разразился смехом. "Полагаю, это напугало тебя!" - сказал он.


Шрив тоже рассмеялась. "Я скажу, что так и было".


Палладино убрал пистолет в кобуру. "Это недоразумение, вот и все. Мы только что перепутали провода. Хотя никакого вреда не причинено, верно?"


"Конечно", - заверил его Шрив. "Это не проблема. Думаю, я просто пойду своей дорогой, если ты не против."


"Конечно, и мы тоже". Палладино повернулся к Картеру. "Почему бы тебе не пойти и не развернуть машину?"


Картеру было интересно, во что играет Палладино, но он сделал, как ему сказали, и направился к машине.


Шрив поднял руку в знак прощания. "Пока, Натан", - сказал он. "Увидимся где-нибудь".


Картер помахал на прощание и забрался в "Паккард". Дорога была узкой на повороте, и путь впереди был перекрыт бензовозом, поэтому Картеру пришлось повернуть задним ходом. Затем он повозился с рулем, переключая передачи взад-вперед с прямого на задний ход, пока, наконец, не развернул машину в ту сторону, откуда они приехали. Он только что остановил машину, когда Палладино выбежал из-за поворота. Он открыл дверь со стороны пассажира и запрыгнул внутрь. "Веди", - сказал он.


"Что происходит?" - спросил Картер.


"Просто веди машину!" Палладино скомандовал.


Картер включил передачу на "Паккарде" и направился обратно к докам. Солнечный свет отразился от лобового стекла, как будто кто-то блеснул ножом перед его лицом. Он ждал, что Палладино объяснит, что происходит, но мужчина вообще ничего не сказал.


Они ехали меньше минуты, когда Картер увидел вспышку в зеркале заднего вида, а затем почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Он обернулся и увидел, как шар оранжевого пламени, окутанный густым черным дымом, поднимается, кипя, из моря камышей и улетает в небо.


"Не сбавляй скорость", - сказал Палладино.


Картер взглянул на него через стол. "Что ты сделала?" - спросил он.


"Я предотвратил твою гибель", - сказал Палладино. "Вот что. Тебя только что сделали. Твое прикрытие было раскрыто. Я сделал единственное, что можно было сделать. Третье правило - это не просто слова. Это то, что сохранит тебе жизнь."


"Я никогда не просил тебя об этом".


"Нет, " ответил Палладино, " но твой отец сказал".


"Какое отношение к этому имеет мой отец?" - требовательно спросил Картер.


"Малыш, ты знаешь, почему я вышел на пенсию?"


"Из-за войны, ты сказал мне".


"Я солгал насчет этого. Это потому, что твой отец попросил меня об этом. Я служил бок о бок с ним двадцать лет. Ты не знал этого, не так ли?"


"Нет", - признал Картер. "Он мало говорил о работе или о ком-либо, с кем он работал".


"Ну, зная твоего отца, это меня нисколько не удивляет. Но он сказал мне присматривать за тобой, и это то, что я делал все это время. Как вы думаете, сколько бы вы продержались, если бы распространился слух, что вы работаете на правительство?"


"Что ты сделал с тем парнем?"


"Какой парень?" - спросил Палладино. "Не было никакого парня, и нас здесь никогда не было".


На следующее утро Картер сидел на круглом табурете у стойки в Pavel's, поедая бублик с маслом и ломтиком помидора, когда открылась дверь и в закусочную вошел высокий мужчина в выцветшем плаще офицера армии США в горошек. Кроме Павла, который сидел у кассы и читал "Нью-Йорк пост" , Картер был там единственным человеком. Шел дождь, и, судя по количеству воды, впитавшейся в одежду незнакомца, он прошел довольно большое расстояние, чтобы добраться туда.


Офицер не сделал ни малейшей попытки снять пальто. Вместо этого он уставился на Картера. "Вас нелегко найти", - сказал он.


Прежде чем Картер смог ответить, выражение лица офицера внезапно изменилось. Он медленно развел руки в стороны. "Успокойся", - сказал он.


"Я не наставляю на тебя пистолет", - сказал Картер.


"Нет, " ответил офицер, " но это он". А затем он кивнул в сторону кассы, где Павел стоял с дробовиком, двустволки которого были отпилены на длину предплечья мужчины.


"Теперь, как насчет того, чтобы опустить этот старый мушкетон?" - спросил офицер. "Похоже, что это может сработать само по себе".


"Возможно, - сказал Павел, " а у меня в последнее время пальцы трясутся". Пистолет остался там, где был, нацеленный в голову офицера.


"Кто вы?" - спросил Картер.


"Меня зовут, - сказал мужчина, - Дуглас Тейт, и я капитан подразделения специального назначения военной полиции".


Картер предположил, что это должно быть как-то связано с тем, что произошло в Медоулендс днем ранее. Он понятия не имел, что делать или что сказать. Голос Палладино продолжал повторяться в его голове◦- Нас никогда здесь не было. Нас здесь никогда не было.


"И чего ты хочешь от моего друга?" - спросил Павел.


"Чтобы сообщить ему, что он был освобожден от своих обязанностей в Управлении по регулированию цен и что с сегодняшнего дня его переводят в армию США".


" А как насчет Палладино? " спросил Картер.


- Кто? - спросил я.


"Мой партнер".


"Я ничего об этом не знаю", - сказал Тейт. "Согласно нашим записям, вы работали в одиночку". Капитан Тейт медленно потянулся к своей груди и замер. - Если позволите? - спросил я. - спросил он у старого русского с курносым лицом.


Павел издал горлом ворчащий звук, который офицер воспринял как означающий, что он может продолжать.


Тейт скользнул рукой под двубортную складку своего плаща и извлек конверт из плотной бумаги. Он шагнул к Картеру, двигаясь осторожной походкой человека, ступающего по замерзшему пруду и не имеющего представления, достаточно ли толст лед.


Картер протянул руку и взял конверт.


Тейт снова поднял руки и отступил назад.


В этот момент Павел вздохнул и положил пистолет на стойку. "На данный момент я решил не убивать тебя", - сказал он.


"За что я бесконечно благодарен", - сказал капитан, опуская руки. Он сунул руку в карман и вытащил пачку "Лаки Страйкс", обертка которой была оливково-зеленой военного времени вместо белой мирного. Затем он прикурил сигарету от окрашенной в черный цвет зажигалки Zippo, и, когда крышка зажигалки захлопнулась с особым звуком щелчка выключателя, который издавали только Zippos, Картер заметил, что пальцы мужчины дрожали.


"Чего хочет от меня армия?" - спросил Картер.


"О, это будет та же самая работа, более или менее". Тейт снял с языка табачную крошку. "Нам просто нужно, чтобы ты сделал это в другом месте".


"В каком-нибудь месте, например, где?" он спросил.


Тейт сильно затянулся сигаретой, пока ее кончик не затрещал и не загорелся. Он говорил на выдохе. "Как вы относитесь к Бельгии?" - спросил он.


...


В своем номере в отеле Europa Картер был разбужен сильным стуком в дверь.


Когда он открыл глаза и мельком увидел оштукатуренный потолок своей комнаты, он сначала не мог вспомнить, где он находится. Еще несколько секунд его полубессознательный разум пытался сфокусировать взгляд, уверенный, что волнистая текстура штукатурки, должно быть, несколько затуманивает зрение и что он, по сути, все еще находится в своей камере в Лангсдорфе, где потолок был гладким и унылым, как небо цвета кости в зимний день.


И тогда он вспомнил.


Стук в дверь продолжался.


"Хорошо!" - крикнул Картер.


Он накинул халат и направился к двери.


Это был Риттер. На нем был тот же костюм, что и накануне. "Доброе утро, мистер Картер!" - сказал он. "Вы готовы начать?"


Пятнадцать минут спустя Картер сидел на пассажирском сиденье автомобиля Риттера, направляясь к окраине города по длинной прямой дороге под названием Брüхлерштрассе. Солнечный свет мерцал сквозь заброшенные здания района Радерталь. В такое утро, как это, даже руины выглядели красиво.


Когда "Татра" вильнула по изрытой выбоинами дороге, Картер ощутил странное, знакомое обострение своих чувств, как у человека, который вошел в темное пространство и почувствовал, хотя и не мог видеть, присутствие другого человека в комнате. Эти же ощущения приходили к нему каждый раз, когда он работал под прикрытием, когда некий мираж занимал место человека, которым он был на самом деле, обвиваясь вокруг него подобно дымовому вихрю, кружась все ближе и ближе, по мере того, как он начинал уплотняться, подобно скорлупе, вокруг его тела, пока, наконец, образ этого нового воплощения не стал, на поверхности, неотличим от человека, который прятался под ним.


Как Картер неоднократно убеждался за годы работы детективом, его жизнь вскоре будет зависеть от безупречности этой оболочки. Любая трещина в маске быстро оказалась бы фатальной под пристальным вниманием тех, чьи собственные жизни зависели от доверия к нему.


Для Картера это превращение стало второй натурой. Единственный способ, которым он выжил так долго, - это научиться жить за масками, скрывая, кем он был на самом деле, в хранилищах так глубоко, что иногда забывал об их существовании. Все остальное было иллюзией, истинное искусство которой состояло в том, чтобы меняться как можно меньше, оставляя позади как можно больше того, что было подлинно им. В эту ткань реальности Картер мог вплести нити лжи, рассказывая их с такой убежденностью, что, произнося эти слова, он действительно верил в то, что говорил. Он научил себя не только вести себя как человек, которым его считали другие, но и реагировать, не задумываясь, так что полуправда сливалась с откровенными измышлениями, пока одно не стало неотличимым от другого. Только тогда эти фальшивые части его, которые были пришиты к его душе, как заимствованная плоть монстра Франкенштейна, могли обрести ту же жизнь, что и те части, которые, как он знал, были реальными.


Наиболее эффективной из черт Картера, которую он перенес из своего реального "я" в те химеры, под которыми некоторые люди узнали его, была определенная едкая прямота по отношению к начальству. Это одновременно разозлило некоторых из них и убедило их в том, что ему не хватает утонченности, чтобы когда-либо представлять угрозу. К этой прямоте примешивалась привычка задавать вопросы, даже в те моменты, когда, возможно, было бы лучше держать рот на замке. Среди портовых грузчиков, особенно тех, кто занимался кражей грузов, сходящих с судов, самым безопасным всегда было ждать пока тебе не сказали и держи свое любопытство при себе. Но был баланс между любопытством, что было естественно, и отсутствием попыток удовлетворить это любопытство, которое, в конечном счете, было гораздо более подозрительным. Человек, который никогда не задавал никаких вопросов, был либо слишком глуп, чтобы на него можно было положиться, либо он уже знал ответы, что делало его опасным. Задавая вопросы, которые задал бы любой нормальный человек в любой данной ситуации, Картер иногда выводил из себя тех, на кого он работал. Но его преданность никогда не подвергалась сомнению, в то время как другие, которым скрывать было гораздо меньше, чем Картеру, были выделены не только из-за подозрений, но и за акты нелояльности, которые существовали только в умах тех, кто размахивал железными трубами, которые ломали кости людям, которые хранили молчание не более чем из-за невежества и страха.


Любознательность Картера стала своего рода визитной карточкой его личности, позволяя ему собирать информацию гораздо быстрее, чем он мог бы сделать в противном случае, и в то же время обеспечивать свое выживание среди людей, которых ему было поручено уничтожить.


Самым трудным было не построение этой параллельной вселенной, а поиск пути назад, к той, которую он оставил позади, и вспоминание того, кем он был до того, как ушел. Картер жил в тихом страхе, что однажды он заблудится в этом лабиринте, который сам же и создал. Даже когда он нашел выход, путешествие не обошлось даром. Как осколок морского стекла, выброшенный на берег и снова и снова бросаемый в волны, немного меньше его возвращалось каждый раз, когда он добирался до берега.


Прежде чем Картер смог даже начать задавать вопросы, у Риттера было множество своих 9702; - некоторые из которых, поначалу, имели очень мало смысла.


Откуда ты взялся? Что ты делал на войне? Как звали вашего командира? Какой у тебя был серийный номер? Как звали твоего отца? В чем заключалась его работа? Как долго твои родители были женаты? У тебя есть братья и сестры? Ты женат? Ты правша или левша? Какой у вас размер обуви? Какой был номер вашего мобильного в Лангсдорфе? До преступления, за которое вы отправились в тюрьму, совершали ли вы какие-либо другие преступления? У вас есть досье в полиции?


Риттер засыпал Картера этими вопросами с такой скоростью и безжалостностью, что у Картера почти не было времени подумать над ответами. И он знал, что в этом-то и был смысл. Почти на каждый вопрос он мог ответить правдой. Только когда Риттер спросил о войне, Картер отбросил факты и просто сказал, что служил в Арденнах. Кем бы ни был Риттер, у него был опыт встряхивания людей, чтобы выяснить, лгут ли они, и Картер знал, что ответы имели меньшее значение, чем то, как он на них отвечал.


Наконец, после того, как Риттер засыпал его вопросами более пятнадцати минут, Картер крикнул: "Остановитесь!"


К его удивлению, Риттер сделал именно это.


"Зачем ты это делаешь?" - спросил Картер.


"Мистер Даш считает себя безошибочным судьей людей, " ответил Риттер, " и, возможно, так оно и есть, но его методы оставляют желать лучшего".


" И мы закончили? " спросил Картер. "Или тебе нужно спросить, какой зубной пастой я пользуюсь и каким способом размешиваю кофе?"


"На данный момент мы закончили", - спокойно сказал Риттер.


"Кто ты?" - спросил Картер. "Полицейский?"


"Я - то, что вы видите", - ответил Риттер. "Водитель для мистера Даша, и ничего больше".


"Но я сомневаюсь, что это все, чем ты когда-либо был".


Риттер взглянул на него через стол. "Война заставила всех нас заново изобрести самих себя".


"Итак, как долго вы работаете на Даша?"


"С того раза, как он чуть не столкнул меня с дороги".


"И почему он это сделал? Он пытался тебя убить или что-то в этом роде?"


"Вовсе нет. Он хотел купить эту машину! Я ехал на нем по Оберлундуферу в южной части Кельна, прямо вдоль западного берега Рейна, когда один из желтых грузовиков Dasch включил фары, и его водитель начал махать мне. Сначала я игнорировал его, но он продолжал в том же духе так долго, что в конце концов я остановился, чтобы посмотреть, какого черта ему нужно. Это был сам Даш! Он заметил "Татру" и сразу решил, что она должна быть у него."


"И вы продали это ему?"


"Конечно!" Риттер повернулся к нему и улыбнулся. "Мистер Даш может быть очень убедительным. Видите ли, он не только купил машину. Он купил меня, чтобы я согласился с этим."


" Ты имеешь в виду, в качестве его водителя?


"Как человек, который сделал бы все, что он хотел, чтобы я сделала, независимо от того, о чем он просил, без вопросов или жалоб. Я накопил значительный опыт в этой области. Но это были те навыки, которые, как я предполагал, с этого момента будут бесполезны, особенно для кого-то вроде меня."


"Ты хочешь сказать, что действительно застрелил бы меня там, за клубом "Блейхоф"?"


" Конечно. " Риттер казался почти оскорбленным. "Мистер Даш восхищается вами, что означает, что мы теперь друзья, вы и я. Но вы должны знать, мистер Картер, что если когда-нибудь наступит день, когда мистер Даш скажет иначе, я закопаю вас в землю без малейших колебаний".


"Зачем тебе совершать подобное преступление только для того, чтобы удовлетворить любопытство другого человека?"


"Потому что он не просто другой человек", - ответил Риттер. "Он тот, кто спас меня от самой себя".


"И как он это сделал?"


"Давая мне причину жить", - ответил Риттер. "Когда я был ребенком и пора было ложиться спать, моя мать говорила: "Оставайся в своей комнате. Ночь полна чудовищ". Когда война закончилась, я был вынужден прокладывать свой путь через мир, в котором изо дня в день я превращался из героя ◦ - рыцаря империи, которая должна была просуществовать тысячу лет ◦ - в одного из тех монстров, о которых матери предупреждают своих детей. Для меня больше не было места в мире. В доказательство этого все, что мне нужно было сделать, это посмотреть из моего окна на руины Кельна, город, который существует со времен римлян. И точно так же, как римляне принадлежали прошлому, я тоже принадлежал. Единственная разница, как мне казалось, заключалась в том, что римляне могли позволить себе роскошь быть мертвыми. В течение многих лет я разрывался между самоубийством себя и убийством всех вокруг меня. В тот день, когда я встретил Ханно Даша, я неохотно пришел к выводу, что убивать всех остальных непрактично." Он внезапно вдохнул полной грудью, как полутонувший человек, возвращающийся к жизни. "Я направлялся к руинам замка Дракенфелс, всего в нескольких милях вниз по дороге в Кöнигсвинтер. Я выбрал это место, потому что оно стоит на утесе, откуда открывается вид на Рейн, и я был уверен, что падение с него убьет меня. Но мистер Даш убедил меня в обратном, и именно поэтому я всем ему обязан."


"А что насчет Даша?" - спросил Картер. "Что он делал на войне?" Вопрос казался достаточно невинным, но на самом деле он был первым в списке приказов Уилби Картеру выяснить, чем именно занимался Даш до 1945 года. Разведка США вообще ничего не нашла на него до этого времени. У него, похоже, не было послужного списка в армии, хотя он был подходящего возраста для призыва.


"Мистер Даш, " сказал Риттер, " не любит говорить о своем пребывании на войне".


" Значит, вы не знаете, что он сделал?"


"Нет".


"И тебя не беспокоит это, незнание?"


"Я научился сдерживать свое любопытство", - сказал Риттер. "Тебе не мешало бы, по крайней мере сейчас, последовать моему примеру".


На внешней границе района Радерталь они подъехали к большому закрытому комплексу, окруженному заборами, увенчанными толстыми мотками колючей проволоки. Внутри комплекса была коллекция немецких армейских "ханомагов", британских грузовиков "Бедфорд" и американских "Додж", все они были покрыты желтой краской, а на дверцах красным трафаретом были выведены слова "Даш АГ".


Охранник открыл ворота, чтобы они могли пройти. На нем была потрепанная кепка-вертушка и двубортное шерстяное пальто длиной до бедер с деревянными пуговицами, а через плечо у него было перекинуто охотничье ружье.


Машина остановилась перед большим кирпичным зданием, которое было разделено на механическую мастерскую с одной стороны и офисную зону с другой. В служебных отсеках механического цеха мужчины, верхняя часть туловища которых была заляпана маслом, ремонтировали два грузовика. Перед офисным зданием была скамейка, по обе стороны от которой стояли терракотовые горшки, в которых росла герань.


Сам Даш стоял у окна офиса, засунув руки в карманы, наблюдая за подъезжающей машиной.


"Как видите, " сказал Риттер, " вас ждут".


На первый взгляд, Картер не смог обнаружить места, где можно было бы спрятать большое количество товаров черного рынка, или каких-либо признаков того, что грузовики на стоянке могли быть загружены контрабандой незамеченными, поскольку все было открыто.


Далеко вдалеке, через заросшее высокой травой поле вперемешку с ежевикой, тянулась железнодорожная ветка, по которой взад-вперед сновали грузовые вагоны с помощью маленького локомотива. Лязг и скрежет железных колес разносились по пустому пространству, оторванные от источника шума, как будто призрачная бригада кузнецов ковала горячее железо где-то там, в пустоши.


Войдя в офис, Картер уловил запах кофе и сигарет. Первым человеком, которого он увидел, была Тереза. Она сидела за столом, подсчитывая стопку квитанций, которые были наколоты на металлический штырь и множество слоев которых напомнили Картеру полоски мяса, которые он привык видеть на гриле для шашлыков в ресторане, где он иногда обедал, в доках Элизабет. Тереза посмотрела на Картера, но не улыбнулась. Казалось, она смотрела прямо сквозь него, и Картер задавался вопросом, разделяла ли эта враждебность со всеми, кого она встречала, или она была приберегаема для него одного. "Я не думала, что тебя будет так легко купить", - сказала она.


"Я не думал, что я продается", - ответил Картер.


"Конечно, ты был, " сказала она ему. "Каждый, кто войдет в эту дверь, продается. Единственная разница между ними - цена."


"Чушь!" - прогремел чей-то голос.


Картер обернулся и увидел, что Даш приближается к нему, протягивая руку для рукопожатия. "Вы должны простить мою дочь. Когда нацисты были здесь, она ненавидела их, а когда союзники изгнали нацистов, она возненавидела их вместо этого. Не имеет значения, кто главный. Тереза будет ненавидеть их всех одинаково. В этом смысле она очень демократична."


Тереза вздохнула и вернулась к своей работе.


"Пойдемте", " сказал Даш и провел его в отдельную комнату в задней части офиса, которая была обставлена предметами такого роскошного качества, что они казались абсурдно неуместными, окруженными стенами из вагонки и защищенными от непогоды крышей из гофрированного железа. Там был письменный стол, облицованный черным деревом и инкрустированный перламутром, на котором были изображены пагоды и сампаны, на которых мужчины в конических шляпах передвигались на шестах по чернильной тьме. Шторы были из красного бархата, парчи и с кисточками и удерживались на месте с помощью шелковых шнуров-колокольчиков. На одной стене висела фотография женщины с почти невозможно бледной кожей, которая сидела в позолоченном кресле в белом платье с оборками, подперев подбородок изящной рукой и глядя через пыльный комплекс на руины Кельна вдалеке. Кем она была и в каком величественном доме когда-то висел ее портрет, Даш не проявлял никаких признаков заботы. Он также, казалось, не испытывал никакой признательности к своему столу, который был завален бумагами и старыми, полупустыми чашками из-под кофе, чьи подставки оставили олимпийские знамена из пересекающихся колец на полированном эбеновом дереве.


Единственной вещью, которая выглядела как принадлежащая этому месту, была большая карта, которая простиралась от Ирландии на западе до Санкт-Петербурга на востоке и все еще была обрамлена складками от сгибов ее первоначальной формы.


"Три года назад, " сказал Даш, " у меня на этой стене висела карта Кельна. Мне казалось, что это целый мир, и, в некотором смысле, это именно то, чем это было. Это были мои владения, так сказать. Но теперь, как вы видите, у меня есть карта большего размера, и с вашей помощью имя Даша скоро станет известно в городах, которые я даже не могу произнести. Вы много путешествовали по Европе, мистер Картер?"


"Я немного повидал мир", - сказал он.


...


Был конец октября 1944 года, когда Натан Картер, одетый в форму армии США и имеющий временное звание лейтенанта в Группе специального назначения военной полиции, спустился по металлическим ступенькам транспортного самолета C-47 на заросшую травой взлетно-посадочную полосу недалеко от города Лиèге на востоке Бельгии. По краям взлетно-посадочной полосы он мог видеть обломки истребителей люфтваффе ◦ - ME 109 и FW 90s ◦ - которые были повреждены при посадке, снесены бульдозером в стороны и брошены, когда немцы отступили всего несколько месяцев назад. Если не считать кинохроники на родине, это был первый признак того, что Картер увидел врага, и, хотя эти машины были брошены на металлолом, они все еще выглядели враждебно в своем черно-зеленом камуфляже, покрытом рябью, как узоры на спине макрели.


В том долгом путешествии, которое привело его через аэродром Гандер на севере Канады в Исландию, затем в Англию и, наконец, на континент, были моменты, когда Картер представлял, что мог бы посетить некоторые из великих городов ◦ - Лондон, Париж, Брюссель. Но большая часть того, что он увидел, когда посмотрел вниз, была рваным одеялом облаков, раскинувшимся над оловянно-серым морем. А что касается больших городов, он никогда их даже мельком не видел.


Согласно инструктажу, который Картер получил от капитана Тейта по дороге в Форт-Дикс, его задачей было расследовать кражу грузовика армии США, перевозившего более двух тысяч галлонов бензина. Она была украдена прямо с улиц деревни под названием Рошерат в Арденнском лесу, недалеко от бельгийско-немецкой границы. Грабителями были гражданские лица, все они были хорошо вооружены. Они подождали, пока американский водитель выйдет из грузовика и перейдет дорогу в кафе, чтобы купить ланч. Когда воры попытались завести автомобиль, водитель вышел из кафе и вытащил пистолет из кобуры на поясе. Прежде чем он смог выстрелить, он был застрелен одним из грабителей. В этот момент грабители запаниковали. Им удалось завести грузовик, но один из воров, который цеплялся за заднюю часть грузовика, когда тот тронулся, упал и повредил ногу. Другие воры либо не знали, что произошло, либо бросили его на произвол судьбы. Он был арестован местной бельгийской полицией и взят под стражу. Бензин был окрашен в красный цвет, чтобы указать, что он был предназначен только для военного использования , что должно было облегчить его отслеживание. Однако, несмотря на десятки проверок военной полицией на блокпостах, установленных по всей восточной Бельгии, ни одно из окрашенных в красный цвет горючих веществ обнаружено не было. Грузовик тоже исчез.


По словам Тейта, было бесчисленное количество случаев пропажи топлива со складов армии США по всему миру, но в основном это были небольшие количества, редко превышающие двадцать или тридцать галлонов за раз. Отчасти это можно списать на плохое ведение учета, а отчасти на тот факт, что склады постоянно перемещались по мере продвижения союзников по полю боя.


Часто предлагалось назначить специальных следователей по расследованию краж топлива, но до сих пор не предпринималось никаких действий, когда убийство солдата армии США и потеря такого большого количества топлива в результате одного ограбления 9702; - не говоря уже о грузовике 9702; - устранили бюрократические проволочки, которые ранее задерживали назначения.


На Картера оказывали давление, требуя ускорить расследование, пока подобные кражи не придали смелости другим ворам и ситуация не вышла из-под контроля.


Через несколько минут после того, как Картер покинул самолет, его усадили в джип Willys с надписью MP, обозначающей военную полицию, большими белыми буквами на капоте, и он отправился на восток, в сторону Арденнского леса.


Водитель, имевший звание сержанта, был круглолицым мужчиной с усами в стиле Кларка Гейбла и глазами, потемневшими от усталости. На нем было короткое парусиновое пальто, темно-оливковый шарф, туго намотанный на шею, и шерстяная шапочка-бини, натянутая на уши. Одежда имела грязный блеск от грязи и машинного масла и прилипла к его телу, как будто он не снимал ее несколько дней или даже недель, что вполне могло быть правдой. Несмотря на то, что ему не могло быть больше двадцати пяти лет, в шапочке, натянутой на уши, он напомнил Картеру одного из стариков, которых он привык видеть выстроившимися в очередь перед бесплатной столовой в его родном городе Данеллен. Сержант говорил так мало и казался такой частью машины, которой управлял, что Картеру иногда казалось, будто его везет по Бельгии какая-то гигантская заводная игрушка.


Хорошо, что сержант держал это при себе, поскольку Картер был измотан поездкой. Это было самое долгое путешествие, которое он когда-либо совершал, и на протяжении всего этого он никогда не мог сделать ничего большего, чем подремать в морозном грузовом отсеке самолета над северной Атлантикой или растянуться на одолженной койке в продуваемой сквозняками хижине Квонсет, окруженной морем грязи рядом с аэродромом в Кефлаве, Исландия. Он изо всех сил старался не отставать от восхода и захода солнц, которые не имели никакого смысла для работы его разума. В конце концов, его тело просто сдалось , и он впал в некое оцепенение, которое теперь окружало его как в тумане, так что все, воспринимаемое его органами чувств, казалось ненадежным, наполовину во сне, наполовину вне его.


Они ехали по дорогам, обсаженным длинными рядами буковых деревьев, проезжали через деревни с шиферными крышами, с вонючими горами навоза, наваленными перед сараями с каменными стенами, и пастбищами, простиравшимися за холмистой местностью. От мужчин в деревянных башмаках и залатанных, выцветших вельветовых брюках он уловил запах незнакомых сигарет, и кое-где железные перила их ворот были отогнуты, как скрюченные пальцы старых ведьм, там, где пули пробили металл. Он видел дома, где были разгромлены снайперы, окна выбиты выстрелами, а каменная кладка выщерблена пулеметным огнем.


Его мысли постоянно возвращались к короткому разговору, который состоялся у него с отцом, как раз перед тем, как его самолет вылетел из Форт-Дикса на первый этап его трансатлантического путешествия. Он убедил Тейта остановиться на заправочной станции сразу за базой, где телефонная будка стояла отдельно на краю дороги. Ему пришлось звонить три раза, прежде чем его отец взял трубку, и, когда он, наконец, взял трубку, связь была настолько плохой, что Картеру пришлось кричать в трубку.


"Ты куда направляешься?" его отец спросил.


"Бельгия!" Картер закричал, и он продолжил объяснять, что произошло, но его отец, казалось, не понял, что ему сказали.


"Тебя призвали?" - спросил старик.


"Не совсем так, пап", - сказал Картер и попытался объяснить это снова.


"Как долго тебя не будет?"


"Я не знаю", - ответил Картер. " Может быть, пару месяцев."


Там не было упоминания о Палладино. Его отец, вероятно, в любом случае стал бы это отрицать.


"Пап, " спросил Картер, " с тобой все будет в порядке самостоятельно?"


На линии повисла пауза. Затем, наконец, его отец заговорил снова. "О чем ты говоришь? Со мной все будет в порядке. Зачем тебе вообще спрашивать?"


Но это говорила только его гордость. Они оба знали, почему он должен был спросить.


Картеру никогда не было легко попрощаться со своим отцом, даже во время тех коротких еженедельных визитов, когда они иногда просто сидели дома и вместе слушали радио. Когда приходило время уходить, Картер говорил: "Мне пора идти", и его отец отвечал: "Ага". Последовало неловкое объятие, а затем Картер направлялся к двери, не в силах избавиться от ощущения, что он исчез из мыслей отца еще до того, как вышел на улицу.


С телефоном было еще хуже.


"Послушай, пап, " сказал он, " мне нужно идти".


" Ага. " Последовала пауза. "Что ж, береги себя", - сказал он. А затем линия оборвалась.


Картера всегда беспокоило, что им не хватало слов, чтобы выйти за пределы видимости вещей, и что все, что скрывалось за этим налетом эмоций, было просто понято 9702; - хотя даже об этом они никогда не говорили, так что он никогда не знал наверняка. На этот раз это беспокоило его особенно. Картер никогда раньше не был так далеко от дома, но теперь, произнося про себя, как мог, названия деревень, через которые они проезжали ◦ - Айвайль, Стаумон, Труа-Пон ◦, он понял, что именно о своем отце он думал как о доме больше, чем когда-либо было само это место.


За городом Сен-Кристоф, на небольшом перекрестке под названием Бауньез, водитель съехал с дороги на высокую, пожухлую зимой траву, чтобы свериться с картой.


Картер выбрался наружу, чтобы размять ноги. Он изучил загадочные, сделанные вручную указатели, указывающие на различные военные формирования 9702; - CHAIN BAKER CP, D.A.O., DOMINO RC, QMSR & #9702; - и один, на котором просто было написано "КОЙОТ". В долине внизу, поднимаясь из туманного воздуха, крыши Сен-Кристофа и покосившийся шпиль его церкви демонстрировали признаки повреждений, столь недавних, что ничего из этого не ремонтировалось. "Должно быть, когда-то это был симпатичный городок", - сказал Картер, скорее себе, чем водителю.


Сержант оторвал взгляд от своей изрядно потрепанной карты. "О, так оно и было, сэр, - сказал он, " пока наша авиация не разбомбила его по ошибке. Они пытались попасть в какой-то город через границу в Германии, но навигатор неправильно прочитал свою карту или что-то в этом роде. В наши дни люди здесь не испытывают к нам теплых чувств, и кто может их винить?"


Картер вытащил мятую, почти пустую пачку "Честерфилдс" и предложил одну водителю.


Глаза сержанта загорелись при виде американского табака. "Это сигареты из штатов!" - воскликнул он. "Благодарю вас, сэр! Большое вам спасибо!" Кончиками пальцев с черными ногтями он вытащил один.


Затем они вдвоем сидели и курили на капоте джипа, который был теплым от двигателя.


Картер все еще не привык, чтобы его называли "сэр". Понятие быть офицером еще не вошло в его сознание, и он чувствовал себя мошенником в этой форме со званием, которого он не заслужил. "Они сказали тебе, почему я здесь?" он спросил.


"Я сержант, сэр", - сказал водитель. "Они никогда мне ничего не говорят. Но в этом не было необходимости. После того, как в Рошерате угнали бензовоз и застрелили водителя, все знали, что пошлют кого-нибудь из отдела особых поручений выяснить, что произошло. И поскольку мне приказано доставить вас туда, куда вам нужно, пока вы не закончите свою работу, я решил, что вы, должно быть, тот самый парень."


"Тогда, я полагаю, мне следует знать ваше имя", - сказал Картер.


"Это Ривейра, сэр. Гектор Ривейра."


Рука Картера рефлекторно дернулась, готовая пожать руку мужчины. Но затем он остановил себя, смутившись. "В это время на прошлой неделе, " сказал он, " я даже не был в армии".


"Нет, сэр", - сказал сержант. "Я это тоже понял. Вы тот, кого они называют "временным джентльменом", без обид."


"Я работал в Нью-Джерси в Управлении по регулированию цен, выслеживая людей, которые воровали государственные запасы, которыми в наши дни в основном является бензин. Думаю, именно поэтому они выбрали меня для этой работы."


"Ты мог бы сказать мне, что был сборщиком мусора в Хобокене, и я бы все равно ревновал", - сказал Ривейра. "Сейчас мне нравится любая работа в ШТАТАХ".


Обнаружить, что ему завидуют за его параноидальное существование в изъеденных ржавчиной доках Элизабет, было чем-то, чего он никогда не считал возможным. "Что ты знаешь о том, куда мы направляемся?" - спросил Картер.


- Ты имеешь в виду Рошерат? - спросил я. Ривейра кивнул в сторону одной из дорог, которая ответвлялась от перекрестка и извивалась в густом сосновом лесу на горизонте. "Это далеко на границе с Германией. 2-я пехотная дивизия и часть 99-го полка укрылись там в лесу, пережидая зиму. Как только растает снег, они двинутся дальше, в Германию, и закончат работу. Верховное командование продолжает говорить нам, что осталось недостаточно немецких солдат для охраны границы, и что те немногие, что у них остались, готовы уволиться, но из всего, что я видел о них до сих пор, я отчасти сомневаюсь в этом. Несмотря на то, что там, на линии, довольно тихо, Рочерат все равно не то место, где тебе хотелось бы быть, так что чем скорее ты закончишь свое расследование, тем скорее мы с тобой сможем благополучно вернуть наши задницы в Li & # 232; ge."


Час спустя они прибыли к группе толстостенных каменных строений с сараями, пристроенных к главным домам, собравшихся вокруг церкви в центре деревни. Из труб поднимался сосновый дымок, и его запах, смешиваясь со ставшим уже привычным запахом навоза, висел на узких улочках. В отличие от американских ферм, которые обычно стояли отдельно, иногда на большом расстоянии от своих соседей, бельгийские фермеры, казалось, концентрировались в деревнях, подобных этой, с землей, которую они обрабатывали, простиравшейся во всех направлениях. Большинство зданий, по-видимому, были захвачены военными, а улицы были утоптаны в грязи по щиколотку из-за въезжающих и отъезжающих армейских джипов и грузовиков. В переулке между двумя зданиями Картер заметил танк "Шерман", ствол которого был направлен через открытые поля к линии леса вдалеке.


Ривейра высадил его у дверей большого фермерского дома. "Я вернусь завтра утром, сэр. Майор ожидает вас."


Когда джип укатил по грязной дороге, Картер постучал в тяжелую деревянную дверь фермерского дома, на что почти сразу же ответил солдат, одетый в потрепанный жилет из овчины. "Вы, должно быть, человек из отдела особых заданий", - сказал он.


"Это верно".


Солдат посторонился, чтобы дать ему пройти.


Картеру пришлось пригнуться, когда он вошел в дом. Внутри узкий коридор разветвлялся на небольшие комнаты с каменными подоконниками толщиной более фута.


В том, что когда-то было обеденной зоной, мужчина стоял, уставившись на карту, которую он разложил на обеденном столе, таком массивном, что, должно быть, он был установлен внутри комнаты.


"Майор Уортон, " сказал солдат, " вот этот парень".


При упоминании его имени майор Уортон оторвал взгляд от карты. Он был невысоким, агрессивно выглядящим мужчиной с высокими скулами и глубоко посаженными глазами, их цвет скрывал прищур. На нем было двубортное пальто длиной до бедер из выцветшего полотна цвета зеленого горошка с воротником-шалью, сделанным из оливково-коричневой армейской шерстяной ткани. Поперек живота у него был пристегнут толстый ремень из тесьмы, с которого свисали коричневая кожаная кобура и чехол для запасных магазинов. Его шлем лежал перевернутым на столе. Ее поверхность цвета сосновых иголок была усеяна песком, который был подмешан в краску для придания шероховатости текстуре. "Они сказали, что посылают ко мне полицейского. Они сказали, что это коп из Нью-Джерси."


"Это был бы я", - ответил Картер.


"Что ж, мистер коп из Нью-Джерси, добро пожаловать в самую задницу мира, где никому нет дела ни до вашего бензовоза, ни до парней, которые его угнали. Мы всего лишь пара сотен мужчин, живущих как тролли здесь, на границе, которые пытаются не умереть с голоду или от холода. Насколько я понимаю, ты просто тратишь свое время. Если бы того, кто украл это топливо, можно было поймать, его бы поймали, и давным-давно, без вашей помощи."


"Так почему же они не были?"


Уортон развел руками. "Благодаря всем присутствующим здесь людям, которые ненавидят нас до глубины души".


"Почему? Потому что этот город разбомбили?"


"Это часть всего. Но есть и другие, кто ненавидел нас задолго до того, как мы попали сюда, и другие, кто так или иначе не думал о нас, пока мы не прибыли, а после того, что произошло в Сен-Кристофе, некоторые из них ненавидят нас даже больше, чем ненавидели немцев."


"Вы имеете в виду коллаборационистов?"


"Нет!" - воскликнул Уортон. "Любой, кто серьезно сотрудничал с немцами во время оккупации, бежал через границу, когда немецкая армия отступила в их собственную страну".


"Тогда о ком мы говорим?" - спросил Картер.


"Просто обычные люди, " сказал Уортон, " которые хотят вернуться к тому, что у них осталось от жизни, и они не могут этого сделать, пока мы живем в их домах, водим наши танки по их полям и иногда взрываем их на куски, даже если это по ошибке. Но не верьте мне на слово. Достаточно скоро вы сами убедитесь, что людям не понравится, что вы тут шныряете & # 9702; - и это касается как солдат, так и гражданских лиц & # 9702; - не больше, чем людям дома в Нью-Джерси нравится, когда полиция начинает стучать в их двери."


"Я буду иметь все это в виду", - сказал Картер.


Уортон еще мгновение пристально смотрел на него. Затем он вернулся к изучению карты. "Закрой дверь, когда будешь уходить", - сказал он.


...


Хотя многие навыки, которые Картер приобрел, работая под прикрытием в полиции, хорошо подготовили его к работе под началом Уилби, были и другие, которым ему пришлось учиться с нуля. Самым важным из них, подчеркнул Уилби, была необходимость следовать протоколам агентства, как только он вышел из тюрьмы Лангсдорф.


Первым шагом на пути к освобождению было установление контакта с парикмахером на зиппичерплац, который затем передал сообщение боннскому вокзалу о том, что Картер теперь "в игре", как выразился Уилби.


После их первой встречи в отеле все дальнейшие контакты должны были начинаться с использования почтового ящика. На самом деле это была не коробка, а незакрепленный кирпич в стене в переулке под названием H öфергассе, прямо за центральным железнодорожным вокзалом Кельна. Сообщение было написано на куске сигаретной бумаги, который свернут и спрятан за кирпичом. Сообщение содержало пять цифр, первая из которых находилась между единицей и шестью. Каждое из них соответствовало одному из шести заранее организованных мест встречи, разбросанных по городу. Один из них был в парке Воргебиргс в районе Радерберг, к югу от главного центра города. Другой, на ступенях церкви Святого Хериберта, находился в районе Дойц, по другую сторону реки от Кельна. Третий был на мясном рынке на Йеннерштрассе в районе Эренфельд, в дальнем северо-западном углу города. Для каждого места встречи был установлен знак безопасности. Мужчина, держащий табличку со словами "Христос Воскрес", был показателем того, что место встречи было скомпрометировано. Задернутые шторы в квартире, выходящей на холодильный склад, где проходили собрания на Йеннерштрассе, также были предупреждением держаться подальше. Выпадающий список проверялся дважды в день, и время встреч соответствовало оставшимся номерам, которые были написаны в сообщении. Если цифры были подчеркнуты, то время встречи было в полдень.


Хотя Картер использовал заранее оговоренные места для встреч, работая под прикрытием в Нью-Джерси, они никогда не предусматривали тайников или знаков безопасности. Дополнительные меры безопасности не стали для него неожиданностью. Ему не нужно было повторять больше одного раза, что его жизнь зависит от их правильного использования.


Как только протоколы были установлены, Картер должен был запомнить их. Не удалось сохранить никаких письменных записей.


Было одно последнее сообщение, которое он мог отправить. Она состояла из крестика с одной точкой, нарисованной карандашом в каждой из четырех открытых V-образных форм буквы. Это означало, что его прикрытие было раскрыто и что он был в бегах. Если бы это случилось, он должен был добраться до конспиративной квартиры, расположенной за рекой по адресу Нассауштрассе, 106 в районе Гумбольдт. Оттуда, в случае необходимости, его можно было бы тайно вывезти из страны.


Для их первого свидания, используя пронумерованные протоколы, Картер выбрал ступени Святого Хериберта. Церкви были хорошими местами для встреч, потому что у них всегда было несколько выходов, а расположение большинства из них обеспечивало отличное поле зрения.


Он выбрал восемь часов утра, в самый разгар часа пик. Присоединившись к толпе людей, проходящих по мосту Дойцер, он свернул направо по длинным каменным ступеням, на многих из которых все еще виднелись следы осколочных ранений от воздушных налетов, обрушившихся на район. Он бродил по узким улочкам ◦ - Арминиусштрассе, Адольфштрассе, Матильденштрассе ◦ - их названия сами собой нашептывались у него в голове, пока он не подошел к церкви. Оно тоже было сильно повреждено во время войны, но достаточно сохранилось или же было отремонтировано, чтобы строение не было заброшено.


По пути он заглядывал в витрины магазинов, изучая отражения людей, проходящих по улице, на случай, если за ним следили. Раз или два он останавливался и завязывал шнурки на ботинках, оглядываясь назад, чтобы посмотреть, не остановился ли кто-нибудь или внезапно не изменил направление, верный признак того, что за ним установили хвост.


Но, похоже, никого не было, и, пока он шел по городу, его нервы не потрескивали, как статические разряды, как это иногда бывало, когда что-то было не так, даже если он не мог точно сказать, что именно.


Картер нашел Уилби, сидящего на ступенях церкви и читающего газету, в фетровой шляпе, надвинутой на глаза, и с трубкой с коротким черенком, торчащей из его стиснутых зубов. Прежде чем подойти к своему диспетчеру, Картер поискал взглядом человека с плакатом "Христос Воскрес", но вокруг никого не было. Приблизившись к мужчине, Уилби сложил газету, встал и ушел.


Картер последовал за ним по широкой Зигбургер-роуд в узкий парк, который тянулся вдоль реки. Они прислонились к перилам, с которых открывался вид на Рейн. Час пик прошел, и от толпы пешеходов, переходивших мост Дойцер, осталось всего несколько человек. Мимо прошла баржа, ее двигатель пыхтел против течения. Голландский флаг развевается на столбе над его рулевой рубкой.


"Я нашел тебе связного в армии, - сказал Уилби, - того, кто может достать то, что ищет Даш. Он интендант на базе в Оберурселе. База закрывается, и он отвечает за отправку около ста тонн припасов либо обратно в Штаты, либо на базы, которые остаются открытыми. Он может достать вам консервы, медикаменты, мебель. Все, что ты захочешь."


"Как мне с ним связаться?"


"Он женился на немке, семья которой живет к северу отсюда, недалеко от старого ботанического сада. Они посещают раз в месяц или около того. Его зовут Тони Гальтон. Он будет в баре под названием "Минерва" в полдень." Он протянул Картеру листок бумаги с адресом в районе Риль.


"Как я смогу его узнать?"


"У него на правой руке татуировка в виде листа клевера. Он также будет в форме. Я сказал ему подождать час, и если ты не появишься к тому времени, он поймет, что встреча отменяется."


"Знает ли он, кто я?"


Уилби покачал головой.


"Или на кого он будет работать?"


"Что касается его, то он работает на себя".


"Так он действительно собирается украсть эти вещи?"


"Если Даш хочет быть убежден, ему нужно увидеть некоторые результаты".


"Что означает, что вы просите меня совершить реальное преступление, а не воображаемые украденные сигареты, из-за которых меня бросили в тюрьму".


"Это верно", - сказал Уилби. "Это все по-настоящему, вот почему ты действительно не хочешь, чтобы тебя поймали. Если вас арестуют, нам будет очень трудно вывести вас из-под контроля местной полиции ◦ - то есть, если они не застрелят вас на месте. Было бы непросто найти кого-то на твое место."


"Вы ожидаете, что я найду в этом утешение?" - спросил Картер.


"Чего я ожидаю, - ответил Уилби, - так это того, чтобы вы поняли, что вы - винтик в машине со множеством движущихся частей, и я могу защитить вас, но только до тех пор, пока вы не станете причиной поломки машины. Я занимаюсь этой работой уже долгое время, и мне пришлось усвоить, что иногда приходится жертвовать винтиком, чтобы машина продолжала работать. Это нелегкий выбор, но это тот, который вы должны сделать."


"Господи, Уилби, " сказал Картер, " сколько крови у тебя на руках?"


"Больше, чем ты думаешь", - ответил он, и с этими словами вытащил трубку, стуча зубами о мундштук, и указал мундштуком через быстротекущую серо-зеленую воду в сторону некогда густонаселенных улиц Рейнгассе и Фильценграбен, ныне в основном пустующих зданий с окнами без стекол, похожими на глазницы черепов, и грудами камней, все еще заваленных среди тех, что каким-то образом остались нетронутыми. "Во время войны, " сказал он, - я совершил тридцать пять боевых вылетов на В-17, и мы не раз сбрасывали бомбы на этот город.


Картер ничего не сказал. Он не сводил глаз с руин, размышляя о людях, которые когда-то здесь жили.


"Я знаю, что ты думаешь обо мне, - сказал Уилби, " но не обманывай себя. У нас больше общего, чем ты думаешь."


"Я в этом очень сомневаюсь", - сказал Картер.


"Как ты думаешь, куда я иду в конце дня?" - спросил Уилби. "Домой к моей жене и детям? В бар по соседству, где я пью слишком много пива и разговариваю о спорте? Исповедоваться каждую субботу днем?"


"Откуда мне знать? У меня нет ничего из этого."


"И я тоже. Это моя точка зрения. На первый взгляд, мы должны казаться совершенно нормальными. И у нас это хорошо получается. Никто не останавливается, чтобы посмотреть на нас, когда мы проходим мимо. Мы отлично вписываемся. По крайней мере, так это кажется. Но под всем этим скрываются строительные леса из лжи. Единственный человек, который когда-либо сможет понять ваш мир, - это тот, кто сам в нем жил. А что касается поиска кого-нибудь, с кем можно разделить подобную жизнь"◦ - Уилби похлопал Картера по спине ◦ - "что ж, все, что я могу сказать, это удачи."


Уилби ушел, но Картер остался еще на некоторое время. Он облокотился на перила и уставился на реку, проносящуюся мимо. Как бы Картеру ни было неприятно это признавать, Уилби говорил правду. Он знал мужчин, да и женщин тоже, которые работали под прикрытием и чьи маски слетели. Чаще всего эти люди оказывались мертвы, но маски Картера всегда держались вместе, потому что он помнил об одной вещи, которую никогда не мог сделать, и это была влюбленность.


В его жизни было две женщины, и ни одна из них не оставалась рядом надолго.


Первым был полицейский диспетчер. Ее звали Гвен. У нее было круглое веснушчатое лицо, зеленые глаза почти цвета нефрита и мягкий, невозмутимый голос, который делал ее такой идеальной для своей работы. В рамках политики своего департамента в отношении агентов под прикрытием Картер был вынужден попросить у своего начальника разрешения встречаться с ней. Тот факт, что она также была полицейским, позволил начальнику легко согласиться, но это оказалось единственной легкой вещью в отношениях Картера с Гвен.


Не было никаких секретов, и именно это убедило Картера, что у всего есть шанс сработать. Она знала, что он работал под прикрытием, и что он мог говорить о своей работе только в самых неопределенных выражениях, да и то, как правило, не тогда. Она знала, что он не мог сказать, где был, когда отсутствовал всю ночь, или с кем он провел время. Моменты, когда он мог бы поговорить с ней даже о самых незначительных вещах, вместо этого были заполнены молчанием, которое с течением времени становилось только глубже и более напряженным.


Она начала не доверять тишине, хотя и знала ее причину. Ее воображение, которое могло бы смириться с таким изуродованным совместным существованием, если бы он сплел для нее клубок правдоподобной лжи, вместо этого начало действовать само по себе.


В конце концов, не ложь разрушила то, что у них было, как она разрушает жизни многих других. Вместо этого, это было просто отсутствие правды.


Вторую женщину звали Пенни, и он лгал ей все время. Его начальник вызвал Картера в один прекрасный день и приказал ему начать отношения. Когда Картер спросил почему, начальник сказал ему, что мужчины, которые все время держались особняком, всегда попадали под подозрение, и даже больше со стороны женщин, чем со стороны мужчин. Отсутствие девушки подвергало Картера риску, сказал руководитель, и ему дали неделю, чтобы исправить это.


Ему потребовался всего один день, чтобы остановиться на Пенни. Пенни выступала в роли арендодателя одного из трех зданий, где Картер снимал квартиру. Пенни на самом деле не владела зданием, но она собирала арендную плату и наблюдала за бригадами уборщиков и всеми ремонтными работами. Она была нервной, энергичной женщиной, дерзкой, кокетливой и напористой, и она не скрывала своей привязанности. Пенни флиртовала с Картером с тех пор, как он снял квартиру, всегда спрашивая его, почему он остается там всего на одну или две ночи в неделю, и откуда он, и чем зарабатывает на жизнь, и какие фильмы ему нравятся. И на каждый из этих вопросов он рассказывал ей истории, некоторые из них правдивые, которые принадлежали маске, которую он носил.


Они пошли поужинать и съели еду, которая понравилась бы его альтер эго. Они смотрели фильмы, которые понравились бы им обоим, если бы один из них не лгал. Она говорила много, быстро и нервно, с гнусавостью в голосе ◦ - обрывая концы одних слов и закругляя другие, как будто она забыла, как они заканчиваются ◦ - это безошибочно относилось к району айронбоунд в Ньюарке.


Однажды вечером, когда они шли с показа барабанов по Ирокезу, она остановилась на тротуаре и повернулась, чтобы посмотреть на него. В ее взгляде была мягкость, которая сказала больше, чем вся скоропалительная болтовня, с помощью которой она до сих пор скрывала свою уязвимость.


На следующий день он порвал с ней, съехал с квартиры и больше никогда не возвращался, даже в ту часть города.


Когда начальник вызвал его, чтобы спросить, что случилось, Картер перегнулся через стол, схватил мужчину за воротник рубашки и сквозь стиснутые зубы, понизив голос, проклял его всеми колкими, отрывистыми словами, которые смог найти в своей голове, злясь на себя за то, что выполнил приказ, так же как и на человека, который его отдал.


С тех пор Картер оставался сам по себе, так же опасаясь любить, как и быть любимым, потому что он знал, что никакая маскировка его души, какой бы сложной и глубокой она ни была, не сможет долго противостоять весу истинной привязанности, заключенной в рамки лжи.


...


На холодном сером рассвете лейтенант Картер проснулся после своей первой ночи в Арденнах на чердаке фермерского дома, который майор Уортон выбрал в качестве своего командного пункта. Он лежал на полу, завернутый в армейское одеяло, которое он стащил из комнаты внизу. Его предыдущие обитатели, судя по беспорядку, который они оставили после себя, неуклонно перебирали каждый предмет мебели в доме, круша стулья, столы и целые комоды и сжигая их все, чтобы согреться. Теперь камин был завален золой и обрубки железных гвоздей и латунных петель, свернувшиеся от жары так, что они стали похожи на лепестки цветов. По углам комнаты были разбросаны маленькие конвертики из фольги, в которых когда-то содержались порошкообразный лимонад и Nescafeé из упаковок с американским рационом. Куда подевались эти люди, Картер понятия не имел. У него уже было ощущение, что люди и транспортные средства постоянно находились в движении вокруг него, и что никто, казалось, не знал и не заботился о том, куда направляются другие, пока они могли постоять за себя. Неудивительно, подумал он, что кто-то мог исчезнуть с целым грузовиком топлива. Вероятно, он был припаркован на какой-нибудь деревенской площади недалеко отсюда, и никто не обращал внимания, потому что присматривать за ним не входило в их обязанности. Раздражение, которое майор Уортон выместил на Картере по его прибытии, начинало казаться вполне обоснованным, а он еще даже не приступил к работе.


Некоторое время Картер просто лежал, уставившись на толстый слой грязи и соломы, из которых состояла нижняя сторона крыши чердака. Снаружи было слышно, как по грязным дорожкам между домами проезжают машины. Он уже учился отличать джипы Willys от мощных двигателей грузовиков Dodge. Время от времени он слышал грохочущий рев танка, но это всегда было на расстоянии.


Спустившись вниз, он обнаружил, что Ривейра готовит рационы на плите на кухне. Сержант высыпал банку спагетти в неглубокую форму из столового набора, поверх которой он накрошил горсть армейского печенья цвета слоеной кости.


" Это завтрак? " спросил Картер, кивая на булькающую кашицу в кухонном наборе.


"Боюсь, что да, сэр. Ты сейчас на передовой. Здесь нет ничего, кроме полуфабрикатов, и это означает либо свинину с фасолью, либо спагетти, которые через некоторое время становятся практически одинаковыми на вкус." Он указал на груду картонных коробок с пайками на прилавке. "Угощайтесь сами", - сказал он.


Картер раздобыл для себя набор для приготовления каши и поджарил несколько ломтиков спама.


- Где майор Уортон? - спросил я. он спросил.


"Осматриваю линию фронта", - сказал Ривейра. "Он делает это каждый день".


"Как далеко отсюда до Германии?"


"Вы могли бы дойти туда пешком меньше чем за час, но я бы не рекомендовал этого".


"Вы когда-нибудь видели их ◦ - я имею в виду немцев ◦ - там, в лесу?"


"Нет, - ответил Ривейра, - но это не значит, что их там нет".


На кухне не было стола, поэтому Картер сидел на полу спиной к стене, пока ел жирные полоски спама, запивая их столовой чашкой с порошкообразным кофе.


Закончив, он вымыл кухонный набор в корыте для скота за домом и забрался в джип, где Ривейра уже ждал.


"Куда, сэр?" - спросил сержант.


"Мне нужно поговорить с человеком, которого арестовали за кражу бензовоза".


"Ну, они взяли его в полицейском участке в Бенгенбахе. Это не так уж далеко. Однако я должен тебя предупредить. Я слышал, что он не в своем уме." Ривейра включил передачу на джипе и выехал из переулка. Вскоре они ехали по узким улочкам, по обеим сторонам которых земля и живые изгороди были настолько высокими, что только на перекрестках они могли видеть пейзаж.


Они миновали шеренги солдат, шаркающих по дороге. У мужчин были красные глаза от усталости после сна в окопах в лесу. У многих на плечах были накинуты одеяла, из-за чего на расстоянии они выглядели как процессия сгорбленных старух.


Бенгенбах был немного большим городом, чем тот, где Картер провел ночь. Группа женщин в запачканных и потрепанных платьях, все они громыхали туфлями на деревянной подошве, бросив на джип тот же взгляд усталого нетерпения, когда он проезжал.


Ривейра остановился перед полицейским участком рядом с памятником погибшим в Великой войне. Бельгийский солдат, отлитый из бронзы, смотрел на площадь, его глаза цвета морской волны от коррозии. Собрались тучи, которые, казалось, почти уравновешивали крыши сонного маленького городка, и первые капли дождя с азбукой Морзе затемнили серую шиферную плитку.


Внутри полицейского участка Картера отвел в единственную тюремную камеру в здании охранник, одетый в темно-синюю тунику с серебряными пуговицами, отполированную на локтях, как оружейный металл, с тех пор как он облокотился на стол, подперев подбородок руками, и проспал тихие послеполуденные часы. Он также носил шляпу-таблетку, которая была слегка помята, как будто он надел ее по ошибке. То, чего охраннику не хватало в осанке, он восполнил великолепными усами и обнадеживающим видом достоинства.


Камера была едва достаточно широкой, чтобы человек мог вытянуть руки. Отверстие под потолком смотрело сквозь грязное оконное стекло на небо цвета яичной скорлупы. Заключенный сидел на кровати, которая была прикреплена к стене с помощью петель и двух цепей, что позволяло складывать ее плашмя. Он был грузным мужчиной с лохматыми волосами и в сером шерстяном жилете, под которым на нем была коричневая рубашка без воротника. Одна штанина брюк была закатана, обнажая повязку, обмотанную вокруг его лодыжки. Мужчина мутно посмотрел на Картера и пробормотал что-то, что заставило охранника медленно поднять голову, пока он не уставился на мужчину во всю длину его внушительного носа. Заключенный немедленно замолчал.


"Вы говорите по-английски?" Картер спросил мужчину.


"Достаточно", - ответил заключенный.


"Как тебя зовут?" - спросил Картер.


"Фрэн çмой дедушка Генри".


Картер повернулся к охраннику. "У вас есть комната для допросов?" - спросил он.


Мужчина не ответил, но повернулся и пошел обратно в фойе здания, вернувшись мгновение спустя с маленьким табуретом, который он поставил в коридоре напротив камеры. Затем, прищурившись одним глазом, он взглянул на Картера, как бы провоцируя его попросить о чем-то большем.


Картер сел, и охранник оставил их в покое.


Первое, что сделал Картер, это предложил Гранденри сигарету. Он сделал это не из сострадания, а скорее как знак; изложение правил ◦ - которые понял бы любой заключенный, будь он привязан к стулу на складе в доках Нью-Джерси или застрял в безвоздушной бетонной яме где-нибудь в восточной Бельгии & # 9702; - что Картеру от него что-то нужно, и что его первая попытка получить это будет с помощью жестов вежливости. Что бы ни случилось после этого, это зависело от заключенного.


Грандхенри протянул руку через решетку и выхватил сигарету из протянутых пальцев Картера.


Затем Картер достал зажигалку, покрутил маленькое запальное колесико, пока фитиль не загорелся, и поднес его к решетке.


Грандхенри наклонился вперед, пока кончик сигареты не коснулся дрожащего пламени. Затем он откинулся на спинку стула, затягиваясь дымом.


"Как они тебя поймали?" - спросил Картер.


Мужчина выдохнул две серые струи дыма через нос. "Я забирался в кузов грузовика. Водитель не стал ждать. Он начал двигаться. Я ослабил хватку и упал. Когда я ударился о землю, я так сильно подвернул лодыжку, что не смог убежать. Мои друзья не вернулись за мной. " Он пожал плечами и снова закурил. "Мне больше нечего сказать".


"Они не похожи на очень хороших друзей", - сказал Картер.


Грандхенри сделал паузу. "Есть разные типы друзей".


"Где они сейчас?"


Грандхенри наклонился к решетке. "Послушай", - тихо сказал он. "Тебе не следует беспокоиться о моих друзьях, или о твоем драгоценном грузовике, или даже о человеке, который был убит".


Картер сузил глаза. "О чем ты говоришь?" он спросил.


"Смерть приближается", - сказал Грандхенри. "Это все, что тебе нужно знать".


"Кто заплатил тебе за угон грузовика?" - спросил Картер.


Внезапно Грандхенри вскочил со своей койки и бросился к решетке.


Пораженный, Картер отшатнулся назад, ударившись головой о стену с такой силой, что блики света, казалось, заплясали вокруг лица заключенного.


"Ты не слушаешь!" Голос Грандхенри повысился до хриплого шипения.


Охранник появился снова, шагая по коридору. Он отпер стальную дверь, даже не взглянув на Картера, у которого не было выбора, кроме как отойти в сторону.


Грандхенри просто стоял там, дрожа. "Я говорю тебе правду!" - сказал он.


Когда охранник шагнул вперед, в камеру, в его руке внезапно появился короткий черный предмет, который скользнул вниз через рукав. Это был свинцовый шарик размером с большой палец мужчины, снабженный металлической пружиной, которая образовывала рукоятку, причем все это было обернуто конской кожей. Движением настолько легким, что оно казалось почти нежным, охранник ударил Гран-Анри в висок свинцовым шариком, обтянутым кожей. Удар из этого оружия был нанесен настолько идеально, что мужчина просто упал на колени, а затем ничком. Охранник вышел из камеры, снова запер дверь и повернулся к Картеру. "Интервью окончено", - сказал он. Затем он пошел обратно по коридору.


К тому времени, когда Картер вернулся в Рошерат, майор Уортон вернулся со своей инспекции линий. Он сидел в столовой, все еще в перчатках и с тяжелым шерстяным шарфом на шее. "Ну?" - спросил он Картера, ставя каблуки своих грязных ботинок на обеденный стол.


"Я ходил навестить заключенного".


"Он тебе что-нибудь сказал?"


"Он сказал, что приближается смерть".


Уортон рассмеялся. "Ты видишь? Ты зря тратил свое время."


"Это прозвучало так, как будто он имел в виду именно это".


"Конечно, он это сделал!" - сказал Уортон. "Последние четыре года этот человек жил под немецкой оккупацией, и если бы он попытался проделать тот же трюк, когда они были рядом, его бы застрелили несколько дней назад. Но он, не раздумывая, украл у нас, хотя мы пришли, чтобы освободить его жалкую задницу. Мы все здесь воры, лейтенант. Такими нас сделали время и обстоятельства. Даже ты."


"Я ничего не крал".


"Конечно, ты это сделал!" - засмеялся Уортон. "Ты украл одеяло, на котором спал прошлой ночью, и, скорее всего, его у тебя уже украли. Пайки, которые ты съел этим утром, были украдены со склада в Ставелоте."


"Кто их украл?" - спросил Картер.


"Никто!" - воскликнул Уортон. "И в этом вся прелесть. Пайки были просто запрошены для мужчин, которых больше нет с нами. Некоторые из них мертвы уже несколько месяцев. Но мы все еще забираем их пайки, чтобы нам хватало еды. Это преступление? Конечно, это так! Все ли знают, что происходит? Конечно, они это делают! Кого-нибудь это действительно волнует?" Теперь Уортон встал, положил кулаки на стол и наклонился вперед, пока не стал возвышаться над Картером. "Не тогда, когда они спят в бункерах в лесу. Не тогда, когда они не были в отпуске больше полугода. Не тогда, когда они знают, что на каждого солдата, застрявшего здесь, на фронте, есть двадцать человек во Франции, или Англии, или даже в Америке, которые понятия не имеют, каково это, когда в тебя стреляют шестнадцатилетние немецкие ребята, которых никогда не учили играть в футбол или бейсбол, или танцевать со своими подружками, или делать все, что мы с тобой считаем нормальным для подростка. Все, что они знают, как сделать, это убить тебя. И они знают, как умирать. И после того, как ты боролся с ними весь день, каждый день, так долго, что уже не можешь вспомнить, каково это - заниматься чем-то другим, поверь мне, сынок, ты не потеряешь слишком много сна из-за грузовика с горючим или ящика чертовой свинины с фасолью."


Картер некоторое время сидел молча. "Хорошо, майор Уортон, " сказал он наконец, " если предположить, что все это правда, что бы вы сделали сейчас на моем месте?"


Вопрос, казалось, застал Уортона врасплох. "Ты действительно хочешь знать?" - спросил он.


Картер развел руки в жесте капитуляции. "Я возьму все, что у тебя есть".


"Хорошо", - сказал Уортон. "Думаю, я бы ответил на этот вопрос, сказав, что время от времени всем поручают работу, которая кажется хорошей идеей тому, кто ее придумал, но когда вы на самом деле применяете ее на практике, у вас вообще нет надежды на успех. Проблема в том, что люди, которые обычно выдвигают идеи, не заинтересованы в том, как вы это делаете. Все, о чем они думают, - это результаты, что оставляет беднягу, которому дали эту работу, таких людей, как вы и я, без выбора, кроме как бороться с задачей, которую, как он знает, провалит. Итак, что вам нужно сделать, это создать впечатление, что вы добиваетесь цели. Ты заполняешь много документов. Ты исчезаешь в пыльных уголках, куда никто не придет тебя искать. Ты никогда не говоришь им, что это невозможно сделать. Они сами до этого додумаются. В промежутке между тем временем и этим лучшее, что ты можешь сделать, это никого не убивать, включая себя."


...


Бар "Минерва", где Картер должен был встретиться с сержантом-интендантом, был спрятан на узкой улочке под названием Плиниусштрассе. Высокие здания с крутыми крышами и черепицей, окаймленной гребешками, отбрасывают густые тени на все, кроме узкой полоски дороги. Несколько витрин магазинов были закрыты металлическими ставнями, несмотря на то, что была середина дня.


Но "Минерва" была открыта. На улице гремела танцевальная музыка. Внутри сильно накрашенная женщина, раздетая до пояса и одетая в белую шелковую юбку, которая спускалась почти до пола, исполняла что-то похожее на танец фламенко. Несколько мужчин сидели за столами, покрытыми скатертями в зеленую и белую клетку, и с вожделением смотрели на женские груди.


Солдат армии США прислонился к барной стойке спиной к женщине, наклоняя стакан с жидкостью медового цвета взад-вперед. Он был одет в короткую куртку с нашитыми сержантскими шевронами, нашивкой от ранения внизу рукава и тремя золотыми полосками под ними, что указывало на полуторагодичную непрерывную службу за границей. Его волосы были седыми, а щеки выглядели сухими и розовыми. Когда Картер подошел к сержанту, прищурившись, пока его глаза привыкали к темноте, мужчина отодвинул стакан, позволив ему увидеть вытатуированный лист клевера на верхней части его правой руки. Тогда Картер точно знал, что это был Гальтон.


"Давайте выбираться отсюда", - сказал сержант.


Мгновение спустя Картер снова был на улице, и дребезжащая музыка уже затихала в его ушах.


"Что вы думаете о танцовщице?" - спросил Гальтон.


"На самом деле у меня не было времени обращать внимание", - ответил Картер.


"Какая жалость", - сказал Гальтон. "У нее есть талант".


"Если ты так говоришь".


"О, я так и знаю. Она моя жена."


Картер взглянул на него. "Господи", - сказал он.


Гальтон рассмеялся. "Одна вещь, которую вы должны усвоить об этом месте, и под этим я подразумеваю всю эту богом забытую страну, это то, что вы либо покупаете, либо продаете, и что продается абсолютно все. В конце концов, именно поэтому ты пришел ко мне. Это единственный способ, которым люди могут выжить. Любой, кто думает иначе, либо умирает с голоду, либо уже мертв. Никто этого так не хочет, и, возможно, когда-нибудь это изменится, но прямо сейчас так оно и есть."


Двое мужчин шли по дороге, которая проходила рядом с городским ботаническим садом. Гальтон шагал быстро, глядя прямо перед собой, но его бледно-голубые глаза нервно бегали, когда он замечал все на своем пути. У входа Гальтон свернул в сады и только тогда замедлил шаг. Сады были окружены высокими кирпичными стенами, и Картер был удивлен, увидев, что все это место было превращено не только в экзотические растения и деревья, но и в гигантскую грядку для овощей. Мужчина, одетый в резиновый фартук и шерстяную кепку серого цвета с длинными полями бывшего солдата Третьего рейха, поливал из пожарного шланга небольшое поле, засеянное листьями салата.


На скамейке на дальней стороне поля с салатом-латуком Гальтон сел и, вытянув руки, внезапно расслабился. На данный момент Картер остался на ногах.


Место для их встречи было выбрано удачно. Никто не мог подобраться к ним незамеченным, и их голоса заглушались для всех, кроме друг друга, свистом и стуком воды, льющейся дождем, когда старый солдат водил шлангом взад-вперед по грядке с салатом.


"Они ничего не рассказали мне о вас, " сказал Гальтон, - за исключением того, что мы говорили на одном языке".


"Этого должно быть достаточно", - ответил Картер.


"Я полагал, что встречусь с покупателем, но вы не похожи на какого-то большого транжиру. Я предполагаю, что вы работаете на немца, и этот парень достаточно умен, чтобы знать, что я не стал бы с ним работать, если бы он пришел ко мне сам. Вот почему он послал тебя в качестве посредника. Я прав?"


Картер ничего не сказал.


"Все в порядке". Гальтон отвернулся и сплюнул в сторону миниатюрного леса из листьев салата. "Тогда, по крайней мере, гарантируйте мне, что ваш покупатель законен".


"Что ты имеешь в виду?"


"Я имею в виду, может ли он заплатить? Я не хочу приходить на встречу и заставлять вас или кого-то еще ныть мне в лицо о том, как у них не хватает наличных, или пытаться пересмотреть условия сделки."


"Он не такой парень", - сказал Картер, наконец заняв место рядом с Гальтоном.


" Значит, вы можете за него поручиться?


"Иначе меня бы здесь не было".


"Что ж, хорошо" 9702; - Гальтон ткнул пальцем в Картера & # 9702; - "потому что, если возникнут какие-либо проблемы, я собираюсь возложить ответственность на тебя".


Их разговор прервался, когда мимо прошла женщина, толкая детскую коляску, колеса которой скрипели от ржавчины, а за ней следовали два маленьких мальчика с широко раскрытыми глазами в неуклюжих ботинках, которые были им слишком велики. Увидев его форму, мальчики остановились и уставились на сержанта. Мать прошла несколько шагов, затем повернулась и зашипела на них. Мальчики вышли из своего транса и побежали догонять ее.


Мужчины вернулись к своей дискуссии.


"Так что же вы все-таки ищете?" - спросил Гальтон.


"Обычный материал", - ответил Картер. "Еда. Конфеты. Лекарство. Сигареты. Мыло."


"Этого у меня предостаточно, по крайней мере, на данный момент, но тебе нужно понять, что я не знаю, как долго смогу готовить соус. Американские базы закрываются по всей зоне, которую мы раньше занимали, и это дало мне возможность, но это не та, за которую я смогу держаться вечно."


"Как это работает?" - спросил Картер.


"Склады для нескольких баз, которые остаются открытыми, уже заполнены до отказа. Это означает, что буквально сотни поддонов с материалами отправляются на складские площади, которые сдаются в аренду везде, где мы можем их найти."


"Почему бы не отправить их обратно в Штаты?" - спросил Картер.


Сержант рассмеялся. "Они не хотят их! Кое-что из материала только что поступило сюда. К тому времени, как он отправится обратно в Америку, либо у него истечет срок годности, либо, что бы это ни было, будет заменено более новым оборудованием. Только за последний год изменения в правилах выкройки мундиров привели к тому, что мне пришлось уничтожить более тысячи отличных мундиров."


"Уничтожить их?"


"Сжег их! Таковы были мои приказы. Итак, что я пытаюсь вам сказать, так это то, что тонны материала, по сути, развеиваются по ветру, пока мы выпутываемся из этой страны. Она будет оставаться запертой на складах до тех пор, пока люди либо вообще не забудут о ней, либо не решат, что она им больше не нужна."


Внезапная, мгновенная струя воды из шланга обрушилась на них дождем. Они оглянулись на старого солдата, который ухмыльнулся им, чтобы показать, что он сделал это нарочно.


Гальтон провел руками по рукавам, чтобы вытереть капли. Он улыбнулся в ответ садовнику, но его глаза оставались холодными и враждебными. "Если бы это было пять лет назад, " пробормотал он сквозь стиснутые зубы, " в его руках был бы огнемет, и я уверен, что на его лице была бы такая же дерьмовая ухмылка, как сейчас".


Картер вернулся к делу. "Скажите мне, что вы можете передать, и я передам сообщение".


"Все в порядке". Гальтон подался вперед и потер лицо своими большими розовыми руками. "Скажем, двести пачек американских сигарет ◦ - Camels, Chesterfields, Lucky Strikes & #9702; - все, что я смогу достать. И пять ящиков фруктовых консервов ◦ - вероятно, это будут персики и груши ◦ - и я также могу достать вам двадцать фунтов кофе. Настоящие вещи. Это выпускается в однофунтовых банках."


"И какова стоимость?" - спросил Картер.


"Цена - восемь тысяч марок. Это даст вам все, что я упомянул, и, возможно, немного больше."


"Это должно произойти в ближайшее время".


"Скажем, послезавтра в полдень, на углу Бачемерштрассе и Штельцманштрассе. Это недалеко от Линденбургской больницы. Там будет синий фургон доставки с желтой надписью на нем. Я буду сидеть на пассажирском сиденье. Ты собираешься сесть за руль, передать мне деньги, а затем я собираюсь выйти и уйти. Вы собираетесь отвезти фургон туда, куда вам нужно, чтобы разгрузить его. Затем вы отвезете его обратно в Линденбургскую больницу и оставите на парковке, предназначенной для транспортных средств доставки. Ты все это понял?"


"Я передам ему то, что ты сказал".


"Я подожду полчаса", - сказал Гальтон. "Если ты не придешь, не возвращайся ко мне позже с полным ртом оправданий, потому что это ничего не изменит. Это будет последний раз, когда ты меня видишь."


Они вышли из сада.


Старый солдат закончил поливать грядку с салатом. Теперь он сматывал шланг, перекидывая его через плечо, так что выглядел как человек, которого раздавил питон.


Теперь они были на улице, собираясь разойтись в разные стороны. "Я должен знать", - сказал Гальтон. "Что ты здесь делаешь?" В Германии, я имею в виду. Ты не солдат. Я могу это видеть. Но я предполагаю, что ты мог быть одним из них, так почему ты не пошел домой?"


"Мне не к чему возвращаться домой", - сказал ему Картер.


На мгновение выражение лица Гальтона изменилось, и он выглядел потерянным, как будто он внезапно не мог вспомнить, как он оказался здесь, стоя в этом месте. "Ты и я оба", - сказал он.


*


После встречи с Гальтоном Картер отправился в резиденцию Даша в районе Радерталь. Он доехал на автобусе до нингерплац, конечной остановки, где к тому времени остались только он и водитель. Выйдя на мощеную площадь, Картер даже не мог сказать, как раньше выглядела нингерплац. Теперь это было не что иное, как большой круг из разбитых кирпичей и каменной кладки, среди которых несколько предприимчивых людей соорудили маленькие магазинчики, торгующие метлами, ведрами и кисточками для бритья. Одним прилавком управлял человек без ног. Он сидел на тротуаре за столом, ножки которого также были сняты, а перед ним были разложены его товары ◦ - бритвенные лезвия, расчески и кусачки для ногтей.


Оттуда Картер пошел на юг по тропинке, называемой Лейхвег, справа от него простиралось широкое кладбище; каменные ангелы, некоторые без пальцев, другие без рук, а третьи и вовсе без рук, смотрели вниз с изрытых шрапнелью пьедесталов на наклоненные надгробия.


Резиденция Даша стояла на пересечении Лейхвег и Милитарштрассе, широкой дороги, которая дугой огибала южную окраину города. Картер прибыл как раз в тот момент, когда Даш и Риттер забирались в "Татру". Тереза стояла в стороне, скрестив руки на груди, изучая Картера, пока он вытирал пот с лица после прогулки с нингерплац.


" Идем! " крикнул Даш, подзывая Картера. "Мы отправляемся в небольшое путешествие".


"Ты уверен, что это хорошая идея, - спросила Тереза, - взять его с собой?"


"Это блестящая идея!" Даш рассказал своей дочери. "Я знаю, потому что это мое. А теперь садитесь, мистер Картер"◦ - он указал на тесное заднее сиденье автомобиля ◦ - "или мы опоздаем на нашу встречу".


С Риттером за рулем, Дашем впереди и Картером, вклинившимся сзади, Tatra скользила по главной дороге, которая тянулась вдоль западного берега Рейна, проезжая из разрушенных пригородов Кельна в холмистую сельскую местность на юге. Риттер и Даш затягивались сигарами, наполнив машину таким количеством дыма, что Картер в конце концов опустил стекло, выпустив серое облако на дорогу.


Картер рассказал им о своей встрече с Гальтоном.


"Идеально!" - прогремел Даш. "У меня будут наготове деньги".


"Откуда вы знаете этого человека?" - спросил Риттер. "Вы когда-нибудь работали с ним раньше?" Известен ли он властям?" Казалось, он готовился к очередному шквалу вопросов.


Картер не был уверен, что сможет ответить на них на этот раз, по крайней мере, не к удовлетворению Риттера, и он почувствовал, как его горло сжалось от страха.


На этот раз его спас Даш. "Какое это имеет значение, " потребовал он, размахивая сигарой перед лицом Риттера, - пока он выполняет свою работу?" В конце концов, это мои деньги. Почему ты всегда так подозрительно относишься ко всем и вся? Иногда ты хуже Терезы!"


Сразу за Бонном Риттер срезал с шоссе, объезжая город по направлению к Бад-Годесбергу. В деревне под названием Иппендорф, которая представляла собой не что иное, как крошечную группу домов, прилепившихся к клочку пастбища, Риттер свернул с главной дороги, и они начали подниматься в густо поросшую лесом местность, которая, согласно дорожным знакам, называлась Коттенфорст.


Асфальтовое покрытие дороги быстро сменилось грязью, которая сменилась илом, и в конце концов машина просто заскользила по выбоинам. Они проехали мимо знака с нарисованным на нем черепом и скрещенными костями, а также словом "Tollwut" ◦ - бешенство.


Даш повернулся и ухмыльнулся Картеру. "Это отпугивает зрителей", - сказал он.


Картер посмотрел на лес. Ветви больших деревьев, растущих по обе стороны узкой дороги, смыкались в запутанной арке над их головами, перекрывая большую часть света.


Он заметил впереди просеку, и мгновение спустя машина выехала на большую открытую площадку, примерно в три раза шире футбольного поля и, возможно, в шесть раз длиннее. Здесь деревья были подстрижены, а земля выровнена. Сбоку, примерно на трети пути вниз, он мог разглядеть изогнутую металлическую крышу большого, замаскированного здания с двумя огромными раздвижными металлическими дверями спереди, обе из которых были закрыты.


Риттер притормозил на краю поляны, недалеко от здания.


Пассажиры вышли.


"Что это за место?" - спросил Картер.


"Раньше это была частная взлетно-посадочная полоса Франца Венделя, военного губернатора южной Польши во время войны, у которого был здесь дом для отдыха. Это была его идея повесить предупреждающие знаки о бешенстве."


"А теперь?"


Даш протянул руку в сторону здания, которое стояло позади, среди деревьев. "Это убежище моей гордости и радости", - сказал он.


Когда они вошли через боковую дверь, то, что увидел Картер, настолько ошеломило его, что на мгновение ему стало невозможно дышать. Грузовой самолет C-54 с чем-то похожим на канадскую маркировку на бортах и крыльях заполнил гигантский ангар. Десятки деревянных ящиков, каждый размером с ящик для молока, загружались в багажный отсек самолета мужчинами, которые едва взглянули на вновь прибывших, пока те занимались своим делом.


Даш хлопнул Картера по спине, как будто хотел выбить что-то застрявшее у него в горле. "Ты кажешься немного бледной!" - он рассмеялся.


"Где, черт возьми, ты это взял?" - спросил Картер.


"Это интересная история", - сказал Даш. Засунув руки в карманы, он прошелся по самолету, время от времени останавливаясь, чтобы осмотреть занозистые деревянные ящики, которые грузили на борт.


Картер последовал за ним, заставляя свой разум преодолеть облако замешательства, которое окутало его с тех пор, как он вошел в ангар, и сосредоточиться на каждой детали, которую он мог видеть. Уилби захочет знать все, подумал Картер, если он не свалится замертво от сердечного приступа, когда я расскажу ему, что попало в руки Даша.


"Весной 1945 года, - объяснил Даш, - транспортный самолет Королевских ВВС Канады, груженный медикаментами, вылетел с аэродрома Килмарнок в Шотландии, направляясь на аэродром недалеко от Осло, Норвегия. Пересекая Северное море, судно столкнулось с ледяным штормом, который сбил его с курса. Самолет пролетел над пунктом назначения и пересек границу Швеции, где совершил аварийную посадку на авиабазе Буллтофта. К тому времени Бультофта превратилась в стоянку самолетов союзников, а также немецких самолетов, некоторые из которых приземлялись там в чрезвычайных ситуациях, а другие прилетели туда намеренно, чтобы избежать войны. Независимо от того, какой стране они принадлежали, все самолеты были конфискованы, а их экипажи отправлены жить в отдельные военные казармы до окончания войны. Когда война действительно закончилась, три месяца спустя, все летные экипажи были отправлены домой, а большинство самолетов были уничтожены. Из-за недопонимания между канадцами и шведами по поводу его состояния, этот C-54 изначально планировалось сдать на металлолом. К тому времени, когда ошибка была устранена, документы показали, что самолет уже был выброшен на свалку. На самом деле, когда самолет вылетел в заполярный город Кируна, где с него должны были снять годные к употреблению детали, а алюминиевый каркас переработать в печи, вместо этого он полетел на юг, через Балтику, приземлившись на замерзшем озере на севере Германии. Пилотами были двое дезертиров из немецких военно-воздушных сил, которым удалось избежать принудительной репатриации шведами в район, ныне находящийся под контролем России. Как только самолет приземлился, его крылья и двигатели были демонтированы, и воздушное судно было спрятано до тех пор, пока не будет найден подходящий покупатель. И этим покупателем оказался я. Я слышал об этом самолете, но сначала не поверил в эту историю. Мне потребовалось два года, чтобы выследить людей, которые ее украли. Они работали на цементном заводе в Польше. Они почти потеряли надежду на то, что их великое приключение когда-нибудь окупится, и вы бы видели их лица, когда я предложил не только купить самолет, но и нанять их в качестве пилотов."


"И что ты собираешься с этим делать?" - спросил Картер.


"Сегодня вечером мы осуществим нашу первую доставку по воздуху. Я говорил тебе, что мне понадобится карта побольше на моей стене!"


Как раз в этот момент они были поражены грохотом.


Один из грузчиков передавал ящик через боковую дверь самолета. Мужчина, который стоял в дверях, взял у него ящик, но ослабил хватку и уронил его. Ящик упал на несколько футов на бетонный пол ангара, и его стеклянное содержимое разлетелось вдребезги.


- Будь ты проклят! " взревел Даш.


Человек, уронивший ящик, в ужасе уставился на Даша, его руки все еще сжимали воздух там, где всего секунду назад был ящик. " Мне жаль, - пробормотал он, запинаясь. "Это был несчастный случай".


Даш направился к нему, а затем внезапно остановился.


Картер на мгновение задумался, собирается ли он вытащить пистолет.


Но Даш просто стоял как вкопанный. "Причиной может быть несчастный случай, - сказал он низким и угрожающим голосом, " но это не оправдание".


"Всегда есть какие-то потери", - сказал Риттер, пытаясь успокоить своего хозяина. "Каждый бизнесмен знает это. Гарлински поймет."


Даш повернулся и уставился на него. "Возможно, вы правы насчет потери, - сказал он, " но что касается понимания Гарлински, я бы не был так уверен в этом".


К этому времени вокруг ящика образовалась лужица жидкости, один угол которой раскололся от удара при падении. Картер почувствовал запах алкоголя.


Человек, который вызвал аварию, спустился с самолета и теперь поднял ящик. Разбитое стекло сдвинулось внутрь. Еще больше жидкости вылилось на его ноги. "Я не думаю, что они все сломаны", - сказал он. "Мистер Даш, что бы вы хотели, чтобы я сделал?"


"Отложи это в сторону, - приказал Даш, - и посмотри, сможешь ли ты закончить свою работу, не испортив ничего больше".


Переваливаясь под тяжестью своей ноши, мужчина отнес ящик в угол ангара, поставил его и вернулся к своей работе, опустив голову и молча проходя мимо.


Даш подошел к луже, окунул палец в жидкость и поднес его к губам. "Шотландское виски", - сказал он. "По-видимому, русские пристрастились к этому напитку, когда его привезли им в качестве подарков британские моряки, доставлявшие припасы в арктический порт Архангельск во время так называемого Мурманского рейса".


"Этот самолет летит в Россию?" Картер спросил в изумлении.


"Не совсем так далеко, мой друг, но достаточно близко, чтобы ты мог услышать их музыку на балалайке".


Из грузовой двери спрыгнул мужчина, прижимая к груди планшет. Он был одним из пилотов и носил оливково-зеленый габардиновый летный костюм с манжетами, заправленными в пару черных летных ботинок на подкладке из овчины. "У нас небольшая проблема, мистер Даш", - сказал он.


"Какая проблема?" - спросил Даш.


"Как вы знаете, сэр, " объяснил пилот, " поскольку, по-видимому, не предусмотрено дозаправки после приземления, мы берем с собой бензин на обратный путь. Это заняло значительную часть нашего грузового пространства, но, что более важно, это также ограничило вес груза, который мы можем перевозить. По моим расчетам"◦ - он протянул планшет ◦ - "если мы попытаемся погрузить на борт все чемоданы, мы опасно превысим наш весовой лимит для того вида полетов, который нам предстоит совершить. Если бы мы разгрузили несколько ящиков -"


"Нет! У тебя уже не хватает одного!" Даш указал в угол ангара, где из смятой коробки все еще вытекало виски. "Вы могли бы разгрузить часть топлива".


На мгновение лицо пилота застыло. "Тогда у нас не хватило бы денег, чтобы добраться домой".


"Наверняка должно быть какое-то место, где вы можете заправиться", - сказал Даш.


Пилот на мгновение задумался. "Недалеко от нашего маршрута есть небольшая коммерческая взлетно-посадочная полоса. Самолеты прилетают и улетают оттуда постоянно. Ответственный за это человек - наш старый друг. Он может продать нам топливо и убедиться, что наш самолет не занесен в декларации. Но это может означать задержку с нашим возвращением."


" Насколько велика задержка?"


"Один день. Возможно, две."


"Я думаю, что могу уделить вам это время", - сказал Даш.


Потребовался еще час, чтобы загрузить самолет, а пилотам - провести предполетную проверку. К тому времени солнце зашло, и густая и сонная зелень сосен вокруг них превратилась в угольно-черные силуэты.


Когда огромные двери ангара были, наконец, открыты, звезды уже высыпали наружу, балансируя, как рождественские украшения, на зазубренных верхушках деревьев.


Даш вышел на улицу, за ним последовали Риттер и Картер. Было холодно, и легкий ветерок шелестел в верхушках сосен, наполняя воздух шипением текущей воды, как будто залитая лунным светом взлетно-посадочная полоса на самом деле была взъерошенной поверхностью озера.


Двигатели самолета заработали, вырвавшись из пещеры ангара. Клиновидные упоры под колесами были убраны, и при свете фонаря в кабине Картер мог видеть пилота и второго пилота, их головы были покрыты летными шлемами, глаза были прикованы к приборной панели перед ними.


Свет в кабине пилотов погас, а затем самолет начал движение, мощные жужжащие пилы его пропеллеров приминали траву, когда он маневрировал при выезде из ангара.


"Я хотел принести шампанское!" Даш прокричал сквозь дребезжащий от грохота двигателей. Он нежно взял Картера за руку. "Посмотри, сможешь ли ты найти целую бутылку в том ящике. В конце концов, мы должны чем-то отпраздновать."


Картер вернулся в ангар. Основное освещение было выключено, и только несколько голых лампочек вдоль стен освещали огромное пространство. Люди, составлявшие наземную команду, уже отправились на своих велосипедах по дороге, которая вела из леса, гремя металлическими ободами из-за отсутствия резиновых шин.


Картер опустился на колени перед коробкой. Крышка была прибита гвоздями, но при падении она слегка приоткрылась, и потребовалось лишь небольшое усилие, чтобы снять деревянные планки, закрывающие бутылки из-под виски, которые были упакованы в солому. Три из девяти бутылок, стоявших на крышке, разбились, и Картеру пришлось быть осторожным, когда он отодвигал в сторону зазубренные осколки битого стекла. Запах виски пронзил его чувства резкой затхлостью, которая напомнила ему о новой коже. Он заметил, что одна из планок раскололась таким образом, что открылась пустота в центре. Неудивительно, что это сорвалось, подумал Картер, если они собираются использовать такие дешевые материалы. Он осторожно поднял ее, чтобы не впиться осколками в запястье, когда доставал одну из не разбитых бутылок. Хрупкая планка снова сломалась там, где была прибита к корпусу корпуса, отойдя так внезапно, что Картер чуть не потерял равновесие, присев на корточки в тускло освещенном углу ангара. Когда он восстановил равновесие, что-то упало на пол прямо у его ног. Взглянув вниз, он понял, что это была пачка денег. Сначала он подумал, что деньги выпали у него из кармана, но, когда он поднял их, готовый спрятать обратно в пальто, он понял, что деньги не его. Это было слишком резко. Слишком новая. На самом деле, это была даже не немецкая валюта. Вытащив одну из банкнот из пачки, он обнаружил, что, прищурившись, смотрит на российскую двадцатипятирублевую банкноту, голубовато-зеленый оттенок которой подчеркивался желтизной кукурузной пыльцы, с изображением лица Ленина на одной стороне и герба Советского Союза в виде серпа и молота, сложенного между двумя снопами пшеницы, словно молитвенными руками. Проведя большим пальцем по пачке, он увидел, что все они были двадцатипятирублевыми купюрами. Он поднял сломанный кусок дерева и потряс его, и еще одна пачка денег выскользнула ему в руку. Изучая древесину, он увидел, что планка была разрезана пополам, выдолблена и склеена обратно перед шлифовкой, так что швы были почти незаметны.


Картер огляделся вокруг на случай, если кто-то еще мог видеть. Но в ангаре больше никого не было, и внимание Даша и Риттера было приковано к самолету, который остановился в начале взлетно-посадочной полосы. Сбоку Картер мог видеть крошечное оранжевое солнце сигары Даша.


Пульс Картера бешено колотился на шее, когда он убирал купюры в карман. Он поднялся на ноги и был уже на полпути к выходу из ангара, когда вспомнил о виски. Он развернулся и побежал обратно за бутылкой, оказавшись рядом с Дашем как раз в тот момент, когда колеса C-54 оторвались от земли. На мгновение показалось, что самолет не собирается отрываться от деревьев, но затем он взмыл в небо и, держась близко к земле, вскоре исчез за пилообразным горизонтом, где взлетно-посадочная полоса растворялась в черноте леса.


Даш повернулся к Картеру, его зубы, ослепительно белые в темноте, когда он улыбнулся. "Ты почти пропустила это", - сказал он.


Картер передал бутылку.


Вскоре пробка была извлечена, и виски разлили по кругу.


"Интересно, сколько русские платят за это", - сказал Даш. "Я должен начать готовить это сам". Он сделал глоток, рыча на пожар в животе, затем прижал бутылку к груди Картера.


Картер взял у него стакан и сделал большой глоток, но его разум работал так быстро, что он едва почувствовал вкус алкоголя. Контрабанду виски он мог понять, но зачем прятать российские деньги в ящиках? Даш, очевидно, понятия не имел о рублях, так зачем держать это в секрете от него? Зачем прятать одно преступление за другим? Для него это вообще не имело смысла.


Когда гул двигателей самолета наконец затих в ночи, Риттер и Картер закрыли двери ангара и вернулись к машине, где Даш уже ждал.


Некоторое время, пока машина скользила по грязной трассе, никто не произносил ни слова. Только когда они снова свернули на главную дорогу обратно в Кельн, грязь с колес забрызгала капоты, кто-то наконец заговорил.


"Ну, мистер Картер, " сказал Даш, " что вы думаете о моей новой игрушке?"


"Вы были правы насчет необходимости карты большего размера", - ответил Картер.


"Мои мысли точь-в-точь", - ответил Даш и закурил еще одну сигару.


...


Вернувшись в лагерь, Тереза была там, чтобы встретить их. Она не спросила, куда они ходили или что видели.


Даш вошел в свой офис, чтобы забрать портфель, полный документов. Риттер последовал за ним, оставив Картера наедине с Терезой.


Тереза неловко ерзала, засовывая руки в карманы и постукивая ногой по грязи, в такт какому-то ритму, который стучал у нее в голове. Внезапно она повернулась к нему и указала в темноту, на длинную, извилистую грунтовую дорогу, которая вела обратно в город. "Уходи", - прошептала она ему. "Уходи, пока не стало слишком поздно".


"Я как раз собирался спросить тебя", - сказал Картер. "Это личное, или ты ко всем так относишься?"


Она шагнула ближе к нему.


Даже в темноте Картер мог видеть гнев на ее лице.


"Всю свою жизнь, " сказала она, - я наблюдала, как люди собираются вокруг моего отца, как гиены вокруг льва, когда он совершил убийство. Они ждут объедков, которые он оставляет после себя, и мой отец ошибочно принимает это за дружбу, хотя правда в том, что эти гиены исчезли бы в одно мгновение, если бы еда когда-нибудь закончилась. Итак, ответ отрицательный, мистер Картер. В этом нет ничего личного. Но я знаю таких, как ты, и обычно этого достаточно."


"Ты кое о чем забываешь", - сказал Картер.


"И что это?" - спросила она.


"Я не приходила к нему. Он пришел ко мне."


В этот момент Риттер и Даш вышли из офиса.


" Залезайте, мистер Картер, " приказал Даш.


"Куда мы направляемся?" он спросил.


"Для вашего нового роскошного жилья! И под роскошью я подразумеваю, что у него есть крыша, которая не протекает."


"Иметь вообще какую-либо крышу, - сказал Риттер, - в этом городе уже достаточно роскошно".


Когда они ехали по залитым лунным светом дорогам, уличные фонари, заброшенные со времен войны, отбрасывали на их путь полосы тени.


Картер подумал о предупреждении Терезы убираться, пока было время. Теперь это казалось ему не столько угрозой, сколько предупреждением, с помощью которого он все еще мог спастись. Он жалел, что не мог сказать Терезе, что уже слишком поздно, не только для него, но и для нее тоже.


Роскошным жильем Картера оказалась однокомнатная квартира в мансарде на Бертрихерштрассе с видом на парк Воргебиргс. Он располагался над мастерской по ремонту электроприборов, у которой, похоже, даже не было названия, хотя, судя по количеству пылесосов, ламп и тостеров в витрине, на всех из которых были помечены имена их владельцев и которые можно было забрать, владелец магазина и его клиенты были уже хорошо знакомы.


"А вот и ваш роскошный транспорт", - сказал Риттер, указывая на ржавый велосипед с продавленным кожаным сиденьем, который был прислонен к стене здания.


Как только они ушли, Картер поднялся в квартиру, куда можно было попасть, поднявшись по узкой лестнице, прикрепленной к боковой стене здания. В нем было два окна: одно спереди, которое выходило на улицу, и одно сзади, из которого открывался вид на кирпичную стену и переулок внизу. При любых нормальных обстоятельствах она была слишком маленькой, чтобы быть удобной, но тюремная камера, в которой он провел большую часть предыдущего года, изменила его восприятие окружающей обстановки. Открытые пространства теперь заставляли его нервничать, и Картер начал сомневаться, изменится ли это когда-нибудь. Кроме того, у него была крыша и, что более важно, на окнах не было решеток.


...


Когда Картер вышел из фермерского дома на покрытые грязью улицы Рошерата, Ривейра уже ждал его с джипом. Это было утро его второго дня. Небо прояснилось, и было холодно. Клыки льда свисали с забитых листьями желобов.


"Куда едем, лейтенант?" - спросил Ривейра.


"Я подумал, что попробую еще раз напасть на того гражданского, которого они заперли в Бенгенбахе".


"Значит, он все-таки не выжил из ума?"


"Возможно, так оно и есть, - ответил Картер, " но прямо сейчас он - единственная зацепка, которая у меня есть".


" Прежде чем мы уйдем, " сказал Ривейра, - прошлой ночью я узнал кое-что, о чем, думаю, тебе следует знать.


Картер устроился на сиденье джипа с жесткой спинкой, ожидая услышать, что скажет ему Ривейра.


"Я был на полевой кухне, " продолжил Ривейра, - разговаривал с некоторыми парнями, которые сменяли друг друга в лесу в течение последних нескольких недель. Все они проводят трехдневные смены, живя в окопах и бункерах, прежде чем вернуться в Рошерат за горячей едой и ванной. Это место может показаться нам не слишком привлекательным, но для этих солдат это практически курорт."


"Что они тебе сказали?" - спросил Картер.


"Ну, не потребовалось много времени, чтобы распространился слух, что кто-то из отдела особых заданий был здесь, в городе, расследуя кражу этого грузовика, и когда они выяснили, что это я тебя возил, они сказали, что самое время кому-нибудь расследовать, почему топливо перевозили через границу".


Картер подался вперед. "Сукин сын", - пробормотал он. "Это перешло границу?"


"Они сказали, что грузовик проехал прямо через город и выехал на дорогу, которая ведет прямо в Германию".


"Никто ничего не говорил мне об этом, когда давал мне работу".


"Может быть, они не знали".


"Но разве никто не пытался остановить грузовик?"


"Я думаю, они этого не делали".


"Почему, черт возьми, нет?"


"Вам следует спросить их об этом самому, лейтенант".


"Где эти парни?" - спросил Картер. "Те, с кем ты разговаривал прошлой ночью".


"Они поворачивали обратно в лес. Они должны быть в пути прямо сейчас."


"Отведи меня к ним", - сказал Картер. "Пожалуйста. И быстро."


" А как насчет заключенного, которого вы хотели видеть?


"Пока он никуда не денется, - ответил Картер, - и завтра он будет не менее сумасшедшим, чем был вчера".


Когда Ривейра и Картер выехали из Рошерата и оказались под густым пологом сосен, которые, казалось, бесконечно тянулись на восток, Картер не заметил никаких следов кого-либо из американцев, укрывшихся в лесу. Вместо этого он видел только ряды деревьев, которые, казалось, головокружительно устремлялись в полумрак. Только когда его глаза привыкли к вечным сумеркам леса, Картер начал различать убежища, которые соорудили солдаты 9702; - низко расположенные бункеры, сделанные из бревен и крытые сосновыми ветками. Время от времени он замечал солдат, оливково-зеленый цвет их боевых курток и темно-коричневый цвет шерстяных брюк настолько идеально сочетались с окружающей обстановкой, что они казались ему не столько людьми, сколько деревьями, вызванными к жизни волшебным образом.


"Вот они", - сказал Ривейра, указывая на отделение из шести солдат, идущих по обочине дороги, вооруженных винтовками Garand, автоматами Thompson и автоматической винтовкой Browning. "Это те парни, с которыми я разговаривал прошлой ночью".


"Остановись", - сказал Картер.


Ривейра резко затормозил, и джип вылетел на грязную обочину дороги.


К настоящему времени Картер привык к резкому управлению автомобилем Ривейрой, а также к тому, что на каждом повороте его может выкинуть на дорогу. Он вцепился в край откидного лобового стекла, пока джип не остановился. Затем он выбрался наружу. Когда он шел к солдатам, он мог видеть, как они поглядывали на белые буквы MP на капоте джипа.


Мужчины, пошатываясь, остановились. У них не было заметных признаков ранга, поэтому Картер просто поговорил с солдатом, который был первым в очереди. "Я изучаю сообщение о том, что здесь проехал грузовик армии США, направлявшийся к границе".


"Это было некоторое время назад", - сказал мужчина.


"Но это случилось?" - спросил Картер.


"Черт возьми, да", - сказал мужчина. "Он чуть не сбил меня".


"Почему никто не остановил это?" - спросил Картер.


Мужчина вздохнул. "У нас есть приказ останавливать, обыскивать и разворачивать назад любое движение, которое проезжает по этой дороге, будь то моторизованное, пешее или запряженное лошадью. Но пока не появился этот грузовик, никто не был настолько безумен, чтобы сделать это. К тому времени, как мы поняли, что происходит, грузовик уже уехал."


"Вы видели, кто был за рулем?"


"Нет. Солнце отражалось от лобового стекла."


"И у вас было какое-нибудь представление о том, что в нем содержалось?"


"Он сидел низко на своих шоках. Я увидел это после того, как все прошло. Но полог был задраен, и я не смог заглянуть внутрь него."


"Вы не задумывались, что он мог перевозить?"


"Конечно, я это сделал", - сказал солдат. "


"Что ты подумал?"


Мужчина посмотрел на него с подозрением, как будто боялся, что его обманом заставили сказать что-то, что отразится на его голове. "Я знаю, что услышал потом", - сказал он. " Что это был краденый бензин."


"Вы сообщили об этом?"


Он кивнул. "Моему командиру взвода, а он передал это непосредственно майору".


- Это майор Уортон? - спросил я.


"Верно".


"И этот грузовик так и не вернулся?"


"Не так все было, но в этих лесах полно тропинок. Это могло произойти каким-то другим способом. Я никогда не говорил, что это дошло до Уолершайда."


"Что в Уолершайде?" - спросил Картер. "Это по ту сторону границы?"


"Это граница", - сказал мужчина. "Это маленькая таможня, пристроившаяся у черта на куличках".


"И ты держишь это в руках?"


Солдат покачал головой. "Это место - ничейная земля. Мы посылаем туда патрули, и они тоже. Большую часть времени мы просто избегаем друг друга. Но вы пройдете милю или две по этой дороге, и вы увидите их достаточно уверенно. Эти леса кишат фрицами."


"Я думал, что их не должно было быть".


Один из мужчин в очереди резко выдохнул через нос. "Где ты это услышала?" - спросил он. "Вернулся в Париж?"


В этот момент они услышали грохочущий рев, далеко среди деревьев.


Мужчины в очереди вздрогнули.


Некоторое время никто не произносил ни слова, пока звук нарастал и затихал, а затем затих вдали, унесенный ветром, который со свистом пронесся по верхушкам деревьев.


"Что, черт возьми, это было?" - спросил Картер.


Мужчина слабо улыбнулся. "Это зависит от того, с кем ты разговариваешь. Если вы слушаете тех же генералов, которые говорят, что на другом конце этого леса нет немецкой армии, тогда этот шум исходит от какого-то гигантского проигрывателя, передающего звук двигателя немецкого танка."


"Для меня это не было похоже ни на какую чертову пластинку", - сказал Картер.


"Я был бы склонен согласиться с вами, сэр, - сказал солдат, - если бы мне была предоставлена такая возможность".


После того, как солдаты ушли, Картер забрался обратно в джип. "Ты все это слышал?" - спросил он Ривейру.


"Да, сэр, если только вы не предпочли бы, чтобы я этого не делал, в таком случае я понятия не имею, о чем вы говорили".


"Майор Уортон ничего не говорил мне о грузовике, направляющемся в эти леса".


"Я не могу сказать, что виню его, сэр, учитывая, что вся эта неразбериха может обрушиться на его голову, если эти слухи окажутся правдой".


...


- Что у него есть?" Уилби сидел в мясном шкафу на замороженной туше свиньи. Вокруг него висело еще больше замороженных поросят, разделенных надвое и насаженных на железные крюки, металл которых блестел от инея.


Прошлой ночью Картер оставил сообщение в тайнике за железнодорожной станцией. Выбирая из заранее оговоренных мест, он выбрал мясную лавку на Дженнерштрассе, владельцу которой регулярно платили за то, чтобы он отводил глаза всякий раз, когда в его морозилке из ниоткуда появлялись незнакомцы.


За пределами мясной лавки мощеная улица блестела красным от крови, а пронзительный металлический запах говяжьих и свиных туш висел над заведением, как туман. Мясные рынки на Дженнерштрассе обслуживали оптовую торговлю. Это было переполненное, хаотичное место, наполненное эхом от гортанных звуков мужчин и женщин, говорящих на рейнландском диалекте, и перемежаемых мягкими ударами ножей, перерубающих кость. Все это, а также тот факт, что было еще раннее утро, самое оживленное время на рынке, сделало мясную лавку идеальным местом для встреч.


Они добрались до мясного склада в задней части магазина, и там, его дыхание сгущалось в этом перевернутом лесу запекшейся крови, Картер начал рассказывать Уилби о самолете, который он видел накануне.


Он говорил всего несколько секунд, прежде чем Уилби прервал его. " Что за самолет? " требовательно спросил он.


"Канадский C-54", - сказал Картер и продолжил объяснять, как он был украден с аэродрома Буллтофта в Швеции.


"Пожалуйста, не говорите мне, что Даш начал перевозить контрабанду по стране".


"На самом деле, " сказал Картер, " он улетает на нем из страны".


Уилби закрыл лицо руками. "О Боже мой", - пробормотал он.


"Прошлой ночью он взлетел на воздух с грузом виски. Я не уверен точно, куда это направлялось, но Даш сказал мне, что покупатели - русские."


Уилби поднялся на ноги и начал расхаживать между тушами, которые извивались на своих железных крюках, как будто в них еще оставалась жизнь. "Где, черт возьми, он раздобыл столько виски?"


"Это был не он", - объяснил Картер. "Он перевозит это для человека по имени Гарлински".


"И кто он такой?"


"Я не знаю. Его там не было. Я могу сказать вам, что Даш, кажется, очень хочет, чтобы его не выставили на дурную сторону."


"Что я говорил тебе о Даше?" Уилби развел руками. "Этот человек - гений. Черт возьми, я бы устроился на работу в его компанию, если бы все это было хотя бы наполовину законно."


"Знаешь, - сказал Картер с беспокойством, - я не уверен, что этот парень такой, как ты говоришь".


"Что ты имеешь в виду?"


"У него, конечно, много грандиозных идей, но я не вижу признаков какой-либо масштабной операции. На него работает несколько человек. Бухгалтерией занимается его дочь, а этот Риттер обеспечивает его безопасность. Но я не слышал никаких упоминаний о каких-либо дипломатах или правоохранительных органах, находящихся под контролем Даша, и, кроме того, что они погрузили в самолет, который даже не принадлежал ему, я не видел ни единого предмета контрабанды с тех пор, как ступил на его территорию."


"Это не значит, что этого там нет. Так и должно быть. Только посмотрите, чего он достиг. На скольких дельцов черного рынка вы можете указать, у которых есть свои собственные чертовы военно-воздушные силы?"


"Это всего лишь один самолет", - сказал Картер.


"Ты упускаешь суть, сынок. У него есть самолет!" Он плюхнулся обратно на свою скамейку для мертвых свиней. "Как бы сильно я ни хотел увидеть, как этот парень гниет в тюремной камере до конца своих дней, я не могу отрицать, что впечатлен. Но это также беспокоит, Картер, глубоко беспокоит. Я не против сказать тебе это. Пока что он перевозил только контрабанду, но что, если он обратит свои усилия на что-то другое? Что-то, что может вызвать у нас еще больше проблем?"


"Боюсь, он уже сделал это, - сказал Картер, - хотя он даже не знает об этом". Говоря это, Картер достал из кармана деньги, которые достал из ящика.


Медленно, как будто убежденный, что глаза играют с ним злую шутку, Уилби протянул руку и взял пачку рублей из рук Картера. Кровь отхлынула от его лица. Он казался совершенно ошеломленным.


"С тобой все будет в порядке?" - спросил Картер. Его беспокоило, что Уилби так потрясен этой новостью.


Но вопрос вывел его из задумчивости. "Конечно, я такой!" - сказал он. "О чем ты говоришь?" Он потряс пачкой банкнот перед лицом Картера. "И что вы имеете в виду, Даш не знает об этом?"


"Я нашел это только потому, что один из ящиков из-под виски разбился", - сказал Картер. "Гарлински не говорил Дашу о деньгах".


"Ты уверен?"


"Положительно. Когда ящик разбился, все, о чем он заботился, было виски. Чего я не понимаю, " сказал Картер, " так это почему Гарлински пошел на риск, пряча всю эту наличность в чем-то, что уже было незаконным."


"Это просто", - сказал Уилби. "Это потому, что виски - это то, чего ожидал бы Даш. Поскольку он торгует товарами черного рынка, вполне логично, что кто-то может обратиться к нему за помощью в транспортировке краденых или незаконных товаров из страны. Как еще они убедили бы его вмешаться? Кем бы ни был Гарлински и на кого бы он ни работал, они явно спешат доставить эти деньги по назначению, иначе они никогда бы не пошли на такой риск. Уилби вытащил одну банкноту из пачки, поднес ее к уху и смял между пальцами. Затем он поскреб ее и изучил кончик своего ногтя.


"Вы думаете, это может быть подделкой?" - спросил Картер.


"Понятия не имею, - ответил Уилби, - но мы идем к тому, кто знает".


"Сейчас?"


"Немедленно! Такого рода вещи не могут ждать. Это важно, Картер. Это действительно важно. Одно дело перевозить еду по кругу. Человек может разбогатеть, занимаясь этим. Но деньги! И русские деньги! Это именно то, чего я боялся, может случиться."


" Но если это подделка- " начал Картер.


Уилби не дал ему закончить. "Это то, что мы собираемся выяснить". Он снова поднялся на ноги. "Давай!" - сказал он. "Вставай!"


Замешательство Уилби исчезло, сменившись нервной, почти неистовой энергией, которая беспокоила Картера еще больше.


" Подождите две минуты, " приказал Уилби, " затем следуйте за мной. Убедись, что ты держишься на расстоянии двадцати шагов. " И затем он ушел.


В течение нескольких секунд после того, как Уилби ушел, Картер стоял один в шкафчике для мяса. Он чувствовал себя одним из тех глубоководных ныряльщиков в шлеме-колокольчике, которые бредут по дну океана в ботинках, утяжеленных свинцом, зависящих от единственного шланга, соединяющего его с системой подачи воздуха на поверхности. Единственное, что стояло между Картером, агентом с вымышленным криминальным прошлым, и Картером, настоящим бывшим заключенным, ныне работающим на одного из крупнейших дельцов черного рынка в стране, был человек, который, казалось, только что был на грани потери контроля.


Картер вышел из морозилки, и теплый воздух раннего лета окутал его, как влажные полотенца. Он вышел из мясной лавки как раз в тот момент, когда Уилби сворачивал за угол с Дженнерштрассе на главную дорогу, оставляя за собой кровавые следы, по которым Картер мог следовать.


Путь Уилби извивался в районе Ниппес; лабиринт маленьких улочек и переулков, в котором, если бы Картер не следил за Уилби, он бы вскоре заблудился.


Картер попытался запомнить названия улиц ◦ - Кранах, Штейнбергер, Вильгельм ◦ - но вскоре сдался, поскольку Уилби двигался не по прямой, как будто опасался, что за ним следит кто-то другой, кроме Картера.


В конце концов они добрались до небольшого антикварного книжного магазина на Эрцбергерплац. Он был втиснут между двумя закрытыми витринами, их окна были забиты белыми шторами, а дверные проемы забиты опавшими листьями и обрывками старых газет. Над пыльной витриной книжного магазина тускло-красными буквами, обведенными золотом, было написано единственное слово ◦- Тезингер. За окном, на хрупких на вид подставках, стояли еще более хрупкие на вид тома, золоченый шрифт терлина на которых был неразборчив для Картера. Между переплетами, обернутыми тканью, их некогда яркие цвета вытерлись до белых холщовых нитей под ними, их рассыпавшиеся страницы выглядели готовыми рассыпаться даже от малейшего прикосновения. Картер поймал себя на том, что поражается тому факту, что нечто столь хрупкое могло пережить шторм войны, когда все остальное здесь, даже могучий собор, который, возможно, когда-то защищал эти книги, выглядел так, как будто его поднял великан и разнес на части, прежде чем свалить в кучу на земле.


Впереди них, только что вошедший в магазин, был худощавый мужчина с потрепанным на вид чемоданом и в коричневом плаще, которое так сильно сползло с его плеч, что ему пришлось закатать рукава.


Когда Картер и Уилби вошли в книжный магазин Тесинджера, маленький колокольчик, прикрепленный к дверному косяку, зазвенел, возвещая об их прибытии. Они прошли мимо мужчины с чемоданом, который теперь сидел в потертом, но удобном на вид кресле перед маленьким круглым столиком, на котором стояла пепельница, битком набитая обугленными огрызками сгоревших спичек. Двое других мужчин, почти таких же изможденных и взъерошенных, как их спутник, сидели вокруг стола, развалившись на разномастной мебели. Мужчина в лохмотьях был в процессе свертывания сигареты из обрывка газеты. У него на колене лежала открытая маленькая помятая жестянка, из которой мужчина доставал крошки табака, смешанные с чем-то, похожим на нити высушенного кукурузного шелка.


Остальные за столом терпеливо наблюдали за ним, их глаза смягчились от жалости. Их друг, очевидно, переживал трудные времена, и Картер задумался, были ли в этом чемодане книги, которые он приехал продать Тесинджеру, или это было все, что у него было.


Уилби разговаривал с невысоким, плотным мужчиной с тонкими вьющимися седыми волосами, ниспадающими на его голову подобно облаку. На нем был шерстяной кардиган с кожаными вставками, идущими от манжеты до локтя, и черенком трубки, торчащим из одного из карманов.


"Это мистер Тесинджер", - сказал Уилби. Он не сделал попытки представить Картера, а мужчина с белыми волосами не спросил о его имени.


"Я слышал, вы принесли мне сокровище", - сказал Тесинджер.


"Может быть, - ответил Картер, - а может и нет".


"Посмотрим". Тесинджер жестом пригласил их следовать за ним в заднюю комнату, где в каждом углу по пояс были сложены книги. В центре этого переполненного пространства стоял чертежный стол. К одному концу была прикручена лампа на длинной ножке, которая склонилась над столом, как цапля. На самом столе лежало большое увеличительное стекло, из тех, что отец Картера использовал для привязывания рыболовных мух.


Уилби достал из кармана одну из русских банкнот и положил ее на стол. "Что ты об этом думаешь?" - спросил он.


Кроме легкого прищура глаз, Тесинджер не выдал никаких эмоций. Он включил лампу. Затем он выудил пару очков из кармана своего кардигана и надел их. Он манипулировал увеличительным стеклом, пока купюра, казалось, не поднялась в воздух - беспорядочная масса цветов и слов. Тесинджер долгое время сидел, склонившись над столом, уставившись на счет, его дыхание расцветало, исчезало и снова расцветало на объективе.


Двое зрителей оставались почти неподвижными, как будто боялись разрушить чары, под которые, казалось, попал старик.


Наконец Тесинджер выпрямил спину, снял очки и усталым жестом прижал большой и указательный пальцы к уголкам глаз. "Это подделка", - прошептал он.


Уилби и Картер одновременно выдохнули.


"Но это очень хорошая ложь", - добавил Тесинджер. "На самом деле, это лучшее, что я когда-либо видел, а советскую валюту, как известно, очень трудно подделать".


"Почему это?" - спросил Картер.


"При гравировке пластин, с которых печатаются денежные знаки, - объяснил Тесингер, - они используют трудоемкий процесс, называемый "микроинтаглией". Создание валиков ◦ - медных пластин, на которых выгравирован дизайн банкноты ◦ - может занять месяцы и требует чрезвычайно много времени. При микроинтаглио на пластине создаются выступы, которые затем заполняются чернилами и вдавливаются в бумагу, а не просто ложатся на поверхность. Получающиеся в результате углубления на банкноте слишком тонкие, чтобы их могла заметить человеческая рука, но они придают общему виду подлинную трехмерность, даже если человек, смотрящий на банкноту, не может до конца понять, что придает ей вид подлинности. Некоторые люди ошибочно принимают это за металлические соединения в чернилах, которые придают им особый блеск, но на самом деле это вызвано игрой света на мелко углубленных канавках, в которые встроены сами чернила. Другой трюк, который они используют, позаимствован у производителей персидских ковров."


" Ковры? " спросил Уилби.


"Персы всегда вносили преднамеренный изъян в свой дизайн, полагая, что только Бог может достичь совершенства. Подобным образом гравировальные машины для российских банкнот работают с очень незначительными дефектами: крошечный разрыв в одной линии среди сотен других линий, которые заштрихованы вместе с целью затенения цифры или лица человека ◦ - техника, которую граверы называют "гильоширование". Фальшивомонетчик ошибочно принимает эти детали за опечатки и исправляет их, но при этом создает фактический изъян в дизайне. Состав российской газеты также весьма необычен. Они используют вискозное волокно, смешанное с хлопком, что означает, что если вы скомкаете одну из банкнот"◦ - он взял двадцатипятирублевую купюру и, держа ее за ухом, сжал в кулаке ◦ - "у нее характерно более мягкий звук, чем если вы скомкаете американский доллар или британский фунт".


"Интересно, зачем им все это, - заметил Уилби, " учитывая, как мало на это можно купить. Менялы на западе даже не примут это взамен!"


"Вы когда-нибудь думали, - спросил Тесинджер, - что, возможно, именно этого хотят русские?" Поддерживая стоимость своей валюты на таком низком уровне, они отбивают охоту у всех тех капиталистов, которых они презирают, вмешиваться в их экономику. А что касается сложности их методов печати, то это признание того, какой ущерб мог быть нанесен, если бы они потеряли контроль над своей денежной системой 9702; - урок, который британцы едва не усвоили на собственном горьком опыте во время войны, когда немцы разработали план наводнения Британии фальшивыми пятифунтовыми банкнотами. Если бы план сработал, это вызвало бы полный хаос."


"Почему это не сработало?" - спросил Картер. "Были ли подделки недостаточно хороши?"


"Напротив, - сказал Тесинджер, " они были почти идеальны. Когда немецкие агенты отправились в Швейцарию с частью фальшивых денег, они обратились в банк в Цюрихе с опасениями, что деньги могут быть фальшивыми."


"Я не понимаю", - сказал Уилби. "Они пошли в банк с фальшивыми деньгами и сказали им, что это подделка?"


"Не совсем", - сказал Тесинджер. "То, что они сделали, на самом деле было очень умно. Они хотели, чтобы деньги были осмотрены экспертами, чтобы посмотреть, пройдут ли они тест на подлинность, но единственный способ, которым они могли это сделать, - обратиться в банк, как будто у них были сомнения."


"И что произошло?" - спросил Картер.


"Изучив валюту самостоятельно, швейцарский банк затем переслал ее представителям Банка Англии, которые заверили их, что она подлинная. Так немцы узнали, что она прошла окончательное испытание 9702; - была одобрена теми самыми людьми, чья работа заключалась в защите британской денежной системы."


"Тогда почему они не пошли на это?" - спросил Уилби.


"В конце концов, " ответил Тесинджер, - они не смогли распределить деньги таким образом, который позволил бы поддельной валюте эффективно смешиваться с настоящей валютой. Единственный план, который у них был, состоял в том, чтобы выбросить их из самолетов и позволить им пролиться дождем над английской сельской местностью, в надежде, что люди немедленно соберут их и начнут тратить. Проблема с этим планом заключалась в том, что о мошенничестве стало бы известно немедленно, и он основывался на нечестности любого, кто пытался их потратить. Какой бы ущерб это ни нанесло, он был бы чрезвычайно кратковременным. Единственный способ, которым это могло сработать, - позволить деньгам медленно поступать. Искусство фальшивомонетчика заключается не просто в том, чтобы убедить кого-то обменять что-то настоящее на то, чего нет. На самом деле, она заключается в том, чтобы заставить их поверить в ложь, и чем изящнее эта ложь рассказывается, тем больше вероятность того, что те, кому лгут, даже когда они понимают, что это ложь, будут цепляться за нее, несмотря ни на что, потому что они вложили себя в идею, что это правда. На карту поставлено не только их богатство. Среднему британскому рабочему потребовался почти месяц, чтобы заработать пять фунтов. Доверие к подлинности этих денег также олицетворяет их душевное спокойствие. Единственное, что не позволяет даже настоящим деньгам быть просто красивым клочком бумаги, - это соглашение между вами и вашим правительством о том, что эта бумага "◦ - он помахал рублевой купюрой в воздухе ◦ - "стоит того, что они говорят. И как только фальшивые банкноты незаметно проникают в торговые артерии, даже невинные становятся соучастниками обмана. Когда мошенничество в конечном итоге раскрывается и, что более важно, принимается как мошенничество, результатом является то, что никто больше не знает, чему или кому доверять. Русские практически довели до совершенства искусство дезинформации в своих отношениях с другими странами. Она может быть очень эффективной в подрыве правительств их противников, но они столь же энергично используют ту же тактику в отношении собственного народа, что оставляет их открытыми для тех же уязвимостей, которые они используют в других."


"Так вот почему кто-то контрабандой ввозит поддельную российскую валюту обратно в Россию?" - спросил Картер.


"Возможно, - ответил Тесинджер, " или все может быть намного проще. Возможно, эти фальшивомонетчики просто хотят что-то купить, но у них нет денег, чтобы заплатить за это."


"Вы когда-нибудь слышали о человеке по фамилии Гарлински?" - спросил Уилби.


В этот момент тихо звякнул маленький колокольчик, прикрепленный к входной двери.


"Кажется, у меня есть клиент", - сказал Тесинджер.


- Но имя? - спросил я. Уилби упорствовал. "Ты знаешь это?"


"В отличие от моей двери, - ответил Тесинджер, " здесь нет звонка. Извините меня, джентльмены."


Уилби полез в карман, вытащил пачку американских банкнот и протянул ее Тесинджеру. "Между прочим, это настоящий материал", - сказал он.


"Если бы это было не так", - ответил старик, складывая деньги в руке, - "я бы обязательно дал вам знать".


Выходя из магазина, Картер заметил, что трое мужчин ушли. В конце концов, звук, который они услышали, был их уходом, а не приходом клиента. На улице шел дождь, и Картеру стало жаль оборванца, спешащего прочь, пока его чемодан не рассыпался под ливнем. Но в эти дни было так много таких, как этот оборванец, скитающихся, как бродяги, из города в город в поисках еды и крова, что вы не могли пожалеть их всех и не сойти с ума в процессе.


Прижимая воротники пиджаков к горлу, Картер и Уилби шли на юг по широкому бульвару Нойссерштрассе, направляясь к центральному вокзалу, где Уилби должен был сесть на поезд обратно в Бонн.


"Кто такой Тесинджер, - спросил Картер, - и откуда он знает то, что ему известно?"


"В конце войны, " ответил Уилби, " он оказался в центре для беженцев где-то в Австрии. До этого он был в концентрационном лагере. В ходе опроса, проведенного среди всех беженцев, он сказал, что до войны работал техническим специалистом в Рейхсбанке. Его специальностью было то, что называется "ротогравюра", что означает гравировку на медных пластинах, используемых для печатания денег. Его история подтвердилась, и он был освобожден из центра для беженцев. Возможно, сейчас он книготорговец, но этот старик раньше работал в сердце немецкой банковской системы. Причина, по которой он знает, что искать в поддельной банкноте, заключается в том, что раньше он отвечал за изготовление настоящих банкнот."


"Но зачем идти к нему?" - спросил Картер. "Наверняка в вашей организации есть люди, которые могли бы рассказать вам то, что вам нужно было знать".


"Я сказал вам, что у меня были опасения", - ответил Уилби.


"Но ты отвечаешь людям на Боннском вокзале точно так же, как я отвечаю тебе. Если это так серьезно, как ты говоришь, то, конечно, ты не можешь скрывать это от всех."


Уилби шагал вперед, но внезапно его занесло и он остановился. Капли воды стекали с полей его шляпы. "Я могу это скрыть, - сказал он, - и это именно то, что я собираюсь сделать". Он взял Картера за руку и повел его под красно-белый навес пекарни, чтобы укрыться от ливня. Двое мужчин смотрели друг на друга, дождь хлестал вокруг них с такой силой, что им почти приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. За исключением трамвайного вагона, скользящего мимо, с искрами, вылетающими из того места, где его верхний разъем коснулся проводов, улицы были пусты. Окна пекарни запотели от конденсата. Они смутно могли различить фигуры людей, передвигающихся внутри.


"До сих пор, " сказал Уилби, " даже если бы русская разведка знала о вашем задании с Дашем, это не вызвало бы у них серьезного беспокойства. Они гораздо больше заинтересованы в краже военных секретов или выяснении, какие из них попали в наши руки. Валюта, которую вы нашли, изменила все это, поскольку она представляет более серьезную угрозу, чем целая батарея ракет. Твоя жизнь, и жизнь Даша тоже, многого не будет стоить, если они узнают. Вот почему мы обратились к Тесингеру. Он один из моих контактов, не из агентства. Я держал его в секрете на случай, если что-то подобное когда-нибудь случится."


"И что мне теперь делать?" - спросил Картер.


"Держись поближе к Дашу", - сказал Уилби. "Чем скорее ты сможешь заставить его довериться тебе, тем быстрее ты сможешь выяснить, что, черт возьми, происходит".


Картер знал, что одного изучения секретов недостаточно. Каждая преступная организация, в которую он когда-либо внедрялся, требовала совершенства трех разных видов лжи. Первая ложь заключалась в том, чтобы плавно слиться с его окружением. Можно было быть неизвестным, по крайней мере вначале, и все же не быть принятым за незнакомца. Искусство состояло в том, чтобы выглядеть, звучать и двигаться так, как будто он принадлежал. Эта ложь сформировала поверхность его изменяющего форму мира. Под этим крылась вторая ложь ◦ - завоевание доверия, которое требовало лишь неустанного выполнения приказов; или, по крайней мере, видимости этого, поскольку человеку не нужно нравиться, чтобы ему доверяли. Третья ложь заключалась в том, чтобы стать другом, и это было самым трудным из всех, потому что ее нельзя было вылепить, как броню внешнего вида, или сконструировать, каким могло бы быть доверие. Это можно было только отдать. Как только это было достигнуто, судьба его противников была решена.


...


Когда майор Уортон вышел из-под грохочущего града, который начал падать на Рошерат, шипя, подпрыгивая и жаля костяшки пальцев мужчин, которые метались по грязным улицам, он обнаружил лейтенанта Картера, сидящего в передней комнате дома. "Я могу вам чем-нибудь помочь, лейтенант?" - спросил Уортон, раздраженный тем, что этот коп из Нью-Джерси устраивается поудобнее в своем кресле.


"Почему вы не сказали мне, что угнанный бензовоз был замечен на дороге в Уолершайд?"


Уортон снял шлем и положил его на стол. Он пригладил волосы на затылке. Затем он снял кожаные перчатки и бросил их в корзину с перевернутым шлемом. "Кто тебе это сказал?"


"Это правда или нет?"


"Я не знаю", - отрезал Уортон. "Грузовики проезжают здесь постоянно".


"Но они не все исчезают в лесу в направлении немецкой границы". Картер внезапно встал, его стул откатился назад по полу. "Ты не подумала, что это может иметь отношение к делу?" - спросил он, изо всех сил сдерживая свой гнев.


"Смотрите, " сказал Уортон, " на этом участке Арденн расположены три дивизии: 1-я, 2-я и 99-я, а также батальон истребителей танков и вспомогательный персонал со всего этого проклятого места. Здесь довольно быстро понимаешь одну вещь: все, что не является полным логистическим кошмаром, - это абсолютное лучшее, на что вы можете надеяться. Если бы я попытался выяснить, откуда приехал этот грузовик и куда он направлялся, у меня бы ушла неделя на телефонные звонки. Делайте звонки сами. Будь моим гостем. Просто попробуйте, и вы увидите."


"Почему ты, по крайней мере, не сказал мне об этом?"


"Потому что я не хотел вести разговор, который мы ведем прямо сейчас. И я знал, что так и будет, если я расскажу тебе."


В этот момент их разговор был прерван звуком женского крика прямо за домом.


" Какого черта... " пробормотал Уортон.


Оба мужчины вышли под ливень, чтобы посмотреть, что вызвало переполох.


Четверо солдат стояли на улице. Один из них был немцем. Он был молод ◦ - самое большее шестнадцать или семнадцать. Он выглядел измученным, его веки обрамляла покрасневшая плоть. На нем была грязная серо-зеленая туника из некачественной шерсти, протертая на локтях и манжетах. С левой стороны его воротника был простой черный прямоугольник из шерсти, а с правой - две изогнутые молнии. На его левом рукаве на уровне бицепса был вышит маленький орел с распростертыми крыльями серовато-серебристой нитью на черном фоне. Его мешковатые шерстяные брюки были заправлены в парусиновые гетры, а ботинки по щиколотку были скользкими от жира. На нем не было ни пояса, ни шапочки, а прядь его грязных светлых волос свисала на один глаз. У него текла кровь из одного уха, и еще больше крови брызнуло из носа, который только что был разбит прикладом винтовки, отпечаток которого все еще был четким на его щеке. Мальчик казался напуганным, и, глядя на окруживших его солдат, Картер подумал, что у него были веские причины для страха.


Перед ними женщина поднималась с земли, ее платье было заляпано наполовину замерзшей грязью. Увидев Уортона, она указала на одного из американских пехотинцев и начала кричать, задыхаясь и плача, когда выдвигала свое обвинение.


Картер понятия не имел, говорила ли женщина по-французски или по-немецки. Это звучало как смесь того и другого.


"Как она оказалась на земле?" потребовал Уортон.


"Я поместил ее туда", - сказал солдат, который был впереди, без тени сожаления в голосе.


"И почему вы это сделали?" - спросил Уортон.


"Потому что она плюнула в меня".


Женщина продолжала разглагольствовать об американцах, царапая воздух пальцами, оскалив зубы, когда она ругалась.


"Я вас не понимаю!" - сказал Уортон. Затем он повернулся к солдатам. "Кто-нибудь может мне сказать, что она имеет в виду?"


Ответил немец. "Она просит солдат не убивать меня, потому что она думает, что они это сделают".


"Вы из СС", - сказал солдат. "Почему, черт возьми, мы не должны?"


"Заткнись", - рявкнул Уортон. Затем он повернулся к мальчику. "Откуда ты взялась?" - спросил он.


Мальчик указал назад, в сторону леса.


"Мы нашли его идущим по середине дороги", - сказал один из солдат.


"Он был вооружен?" - спросил Уортон.


"Нет, сэр", - ответил солдат. "Выглядело так, будто он пытался сдаться. Он поднял руки и все такое."


"Это правда?" Уортон спросил мальчика. "Ты что, сдавался?"


"Я пришел предупредить тебя", - сказал мальчик.


...


Солнце еще не поднялось над разрушенными крышами Кельна, когда Картер вышел из своей квартиры, осторожно ступая по прогнившей деревянной лестнице, которая привела его на первый этаж. Его встреча с сержантом Гальтоном была назначена на полдень, и ему нужно было выехать пораньше.


Картер направился в кафе через дорогу, надеясь где-нибудь позавтракать. Это было крошечное заведение всего на три столика, и, после недолгого разглядывания меню, он пришел к выводу, что единственное, что здесь подавали, - это кофе и сосиски, приготовленные в обертках из теста. За оцинкованной стойкой сидела женщина, одетая в серое платье с темно-синим фартуком, который соответствовал цветам оформления ресторана. У нее был широкий гладкий лоб, мелко посаженные глаза и тонкие, неулыбчивые губы. Несмотря на то, что кафе только открылось, она, казалось, уже впала в состояние, подобное трансу, которое Картер помнил по долгим летним дням мытья посуды в закусочной, когда он в тихом отчаянии смотрел на стрелки настенных часов, как будто хотел подтолкнуть время вперед одной лишь силой воли.


Он заказал рулет с сосисками и кружку горячей коричневой жидкости, которая, как он понял по запаху, была вовсе не настоящим кофе, а тем, что они называли "эрзацкаффе", приготовленным из молотых желудей и корня цикория. Он потягивал его, пока шел к столику. Напиток оставил во рту бумажный лакричный привкус. На вкус это было не так уж плохо, но и на вкус не было похоже на кофе.


Сидя за столиком в дальнем конце зала, Картер смел несколько крошек, оставленных предыдущим посетителем, и переворачивал тарелку, рассматривая рулет с сосисками и раздумывая, есть ли его руками или ножом и вилкой, когда за стойкой вошел мужчина и заказал чашку кофе.


Картер взглянул на посетителя, и у него перехватило дыхание, когда он понял, что это Экберг, его старый контакт из Боннского отделения.


Экберг не смотрел в его сторону, и Картер предположил, что его присутствие здесь должно быть просто совпадением.


Экберг по-прежнему безошибочно походил на иностранца. Не было никаких признаков того, что он вообще предпринял какую-либо попытку слиться с окружающей обстановкой. Если повезет, подумал Картер, он уйдет, так и не узнав, что я был здесь. И даже если он узнает меня, я надеюсь, что он достаточно хорошо обучен, чтобы не показать этого. Он опустил голову, прислушиваясь к звону посуды, когда женщина за прилавком принесла чашку, затем к звону монет о металлическую столешницу и почти музыкальному щелчку открывающегося кассового аппарата. Он ждал скрипа двери, когда Экберг уходил, но его так и не последовало. Вместо этого он услышал мягкую поступь ботинок Экберга на резиновой подошве, когда мужчина приблизился к его столику.


"Не возражаешь, если я присяду?" - сказал он.


Картер поднял глаза. "Я вас знаю?" - спросил он с многозначительным взглядом.


"Расслабься", - сказал Экберг, усаживаясь по другую сторону стола. "Официантка - наша подруга".


Картер взглянул на прилавок, но женщина исчезла.


"Как вы меня нашли?" - спросил Картер.


У Даша есть недвижимость по всему городу, и я подумал, что он поселил бы тебя в одной из них. Это третье место, куда я пошел. Мне повезло, когда я заметил, как ты переходил улицу, направляясь к этому месту. Я думал, что буду там весь день."


"Я не думал, что увижу тебя здесь", - сказал Картер.


"Я тоже, " сказал Экберг, " но все изменилось".


Картер почувствовал, как мышцы его живота сжались. "Это наш друг?" он спросил. "С ним все в порядке?"


Экберг кивнул. "Это он. И нет, это не так." Он отхлебнул кофе и поморщился. "Господи", - пробормотал он. Затем он поставил чашку на стол и отодвинул ее в сторону.


"Что происходит?" - спросил Картер. Уилби, должно быть, мертв, подумал он. Он ни за что не санкционировал бы эту встречу.


"Мы не совсем уверены".


"Кто это "мы"?"


"Станция".


"Это включает в себя шефа?"


"Конечно", - сказал Экберг. "Он тот, кто послал меня".


"Наш друг вообще знает, что ты здесь?"


"Нет, " ответил Экберг, " и так должно оставаться. То, что я должен вам сказать, строго не для протокола. Ты понимаешь?"


"Я понимаю, что вы говорите, но это не значит, что я согласен".


Экберг улыбнулся и подался вперед. "Я не спрашиваю твоего разрешения. Я говорю тебе, как это должно быть. Это так важно. Иначе я бы никогда не пришел сюда, и ты это знаешь."


Картер хранил молчание, гадая, насколько все будет плохо.


"Люди обеспокоены тем, что наш друг становится неуравновешенным", - сказал Экберг.


" Что ты хочешь этим сказать? - спросил я.


"Вы заметили перемену в его поведении в последнее время?"


"Я не знаю его достаточно хорошо, чтобы ответить на это", - уклончиво сказал Картер.


"Например, он мог бы поговорить с вами о нашем коллеге, который недавно умер".


"Может быть". Он подумал о женщине, которую выбросило на берег реки.


"Ну, он воспринял это очень тяжело", - сказал Экберг. "Он положил на нее глаз. Нет смысла это отрицать. Но ему приходит в голову куча безумных идей о том, что произошло. Вещи, которые, поверьте мне, просто не соответствуют действительности. Он рассказал мне все об этом. Дело не только в том, что у него в голове сложился целый заговор. Быть подозрительным - совершенно нормальное качество в нашей работе, но если вы не будете осторожны, это может завладеть вашим разумом. И когда вы начинаете придумывать вещи, чтобы подкрепить свои подозрения, вот тогда вы попадаете в кроличью нору."


"Вы хотите сказать, что она не работала на него?"


"В качестве секретаря, да! Но все остальное?" Экберг покачал головой. "Это у него на уме".


"Если это правда, то почему, черт возьми, ты его не вытащишь?" Или я, если на то пошло?"


"Возможно, со временем до этого дойдет, - сказал Экберг, " но начальник станции предпримет действия, только если почувствует, что ваша конкретная операция была скомпрометирована. Однако с этого момента он уполномочил вас сообщать мне о деталях."


"Как я должен это сделать?"


Экберг полез в карман рубашки, вытащил пачку сигарет "Кэмел" и протянул ее Картеру. "Разверни сигарету в верхнем правом углу пачки, и ты найдешь номер телефона, по которому со мной можно связаться".


Картер сунул сигареты в карман. "Возможно, я не во всем соглашаюсь с ним ◦ - по большинству вопросов, на самом деле ◦ - но мне все еще не нравится действовать за его спиной".


"И вы думаете, мне нравится, когда меня ставят в такое положение?" - спросил Экберг. "Это не то, на что я подписывался, не больше, чем ты. Но эта проблема не исчезнет сама по себе. Довольно скоро, если мы не возьмем эту ситуацию под контроль, люди начнут страдать. Когда это произойдет, вы станете либо частью решения, либо частью проблемы. Тебе нужно прямо сейчас выбрать, на чьей стороне ты хочешь быть, когда начнется дерьмо. Что будет дальше, зависит от вас."


Картер внезапно почувствовал, что ему нужно убраться из этого места. Воздух стал густым и непригодным для дыхания. Его сердце, казалось, спотыкалось в груди. "Мне нужно кое-где быть", - сказал он. Это было все, что он мог сделать, чтобы не выскочить на улицу и продолжать бежать, пока у него не подкосились ноги.


"Тогда ты продолжай".


Когда Картер вышел из кафе, первые лучи солнечного света, словно расплавленная медь, растеклись по лужам, оставшимся после ночного дождя. У него голова шла кругом. Даже если Уилби, казалось, терял контроль над собой, это было правдой, это не делало его неправым. Идея подставить своего собственного офицера управления была чем-то таким, о чем Картер никогда не думал. Даже сейчас, несмотря на все, что он слышал, и на то, что он видел сам, он не мог заставить себя сделать это. Но Картер знал, что это, возможно, придется изменить, и, если это когда-нибудь произойдет, колебание станет для него концом.


Картер перешел улицу и, оглянувшись в сторону кафе, заметил какое-то движение за стеклом.


Экберг ушел. Должно быть, он выскользнул через черный ход.


Официантка снова появилась и доедала остатки ужина Картера. Она уставилась на него со смесью стыда и вызова, щеки ее раздувались от еды, а с губ падали крошки печенья.


...


"Вы пришли предупредить нас?" - спросил майор Уортон, свирепо глядя сверху вниз на немецкого солдата.


Молодой человек сидел за столом в командном пункте, примостившись на краешке обеденного стула, его руки были сложены вместе и зажаты между коленями. Его плечи были сгорблены, и он дышал короткими, свистящими вдохами через сломанный нос.


Картер сидел на подоконнике, скрестив руки на груди, и наблюдал.


Мальчик продолжал поглядывать на него, а затем снова отводил взгляд.


Картер покинул свое место у окна и положил пачку сигарет на стол перед мальчиком. Затем он достал зажигалку и положил ее поверх пачки.


Мальчик посмотрел на сигареты, а затем на Картера, но не сделал ни малейшего движения, чтобы взять себе.


"Продолжайте", - сказал Картер.


Мальчик протянул руку и взял сигарету. Немного повозившись с зажигалкой, ему удалось заставить ее зажечь. Затем он закурил, затянулся и откинулся на спинку стула.


" Предупредить нас о чем? " спросил Уортон.


"Будет нападение", - сказал мальчик.


- Когда? - спросил я.


"Я не знаю точно", - ответил он. "Скоро. Может быть, очень скоро. Все было подготовлено."


"Какого рода нападение?"


"Большая ложь".


Пока мальчик и Уортон говорили, Картер изучал их обоих.


Руки Уортона постоянно находились в движении, то сжатые в двойной кулак и прижатые ко рту, то лежащие на столе.


Мальчик явно испытывал сильную боль, поскольку Уортон не предложил ему никакой медицинской помощи. Время от времени его глаза остекленевали, и он быстро моргал, как будто хотел вернуть им фокус.


"Большая?" - спросил Уортон. "Ты имеешь в виду, как взвод? Компания. Батальон?"


"Разделения", - сказал мальчик.


Уортон резко выдохнул. "Какие подразделения?"


"1-й СС. 12-й СС. Подразделение фольксгренадеров. Fallschirmjäger.Это те, о ком я знаю. Может быть что-то еще."


"И ты уверен во всем этом?"


"Иначе зачем бы я был здесь?" - ответил мальчик.


"Хорошо", - тихо сказал Уортон, его тон был почти нежным. "Я думаю, ты сказал мне все, что мне нужно было услышать". Он повернулся на стуле и позвал двух солдат, которым приказал оставаться в коридоре.


Появились солдаты, оглядывая комнату, как будто они забыли, что в мире все еще существует такая роскошь, как столы и стулья.


"Уберите его отсюда", - сказал Уортон.


"Ты думаешь, я лгу", - спросил мальчик.


"Молодой человек, " сказал Уортон, - я знаю, что это так. 12-й полк СС был уничтожен в Нормандии. Я один из парней, которые их уничтожили! И, как сообщается, 1-я дивизия СС сейчас находится где-то в России. Единственное, в чем вы, возможно, правы, это фольксгренадеры 9702; - кучка одышливых стариков и подростков вроде вас, отмораживающих свои задницы в лесу за пределами Уолершайда."


Мальчик выглядел так, как будто не понял всего, что говорил Уортон. Но кое-что из этого явно дошло до нас. "Нет", - запротестовал он. "Нет, это неправильно". Он указал на молнии на своем воротнике. "Я эсэсовец". Затем он запустил руку под рубашку и вытащил свой жетон: серый цинковый диск с перфорацией посередине. Он протянул ее. "Я из 25-го панцергренадерского полка 12-й танковой дивизии СС Гитлерюгенд".


Уортон повернулся к одному из солдат. "Обычно ты не видишь, чтобы они так охотно признавались в подобных вещах."


Теперь заговорил Картер. "Ты видел грузовик?" он спросил мальчика.


"Что за грузовик?"


" Американская. Это могло пройти мимо вас на днях, у Уолершайда."


"Нет", - ответил мальчик.


Уортон хлопнул в ладоши своими грязными руками. "Ну вот, пожалуйста", - сказал он.


"Но я слышал об этом", - добавил мальчик.


"Ты лживый мешок дерьма", - сказал Уортон. "Теперь я знаю, что ты просто играешь с нами".


"Что ты слышал?" - спросил Картер.


Мальчик слегка покачал головой. "Только то, что там был грузовик, что им управляли бельгийцы, которые его угнали".


" Что-нибудь еще? - спросил я.


"Довольно!" - рявкнул Уортон. "Просто уберите его с моих глаз".


Один из солдат выбил сигарету изо рта мальчика. Она разлетелась по комнате, оставляя за собой шлейф дыма и искр. Затем он взял мальчика за руку, поднял его на ноги и вывел из комнаты.


Картер подождал, пока они с Уортоном снова не остались одни. "Что ты собираешься делать?" - спросил он.


"Делать?" Уортон поднялся со стула, подошел к тому месту, где на полу все еще тлел окурок, и раздавил его носком ботинка. "Что тут можно сделать? Я отправлю его в штаб дивизии в Сен-Кристофе, и, если он когда-нибудь выберется, они смогут расспросить его снова."


"Если у него получится?" - спросил Картер. - Ты имеешь в виду, что они собираются его убить?"


"Вы не понимаете", - сказал Уортон. "Ты не сражался с теми маленькими ублюдками в Нормандии. Я могу сказать вам одну вещь наверняка. Если бы вы вошли в их лагерь, вы бы ни за что не выбрались оттуда живым, какие бы новости вы ни приносили. Так он собирается вернуться в штаб-квартиру? Я не знаю. И меня это не особенно волнует, особенно с тех пор, как я не поверил ни единому слову, слетевшему с его губ."


"Почему бы и нет?"


Уортон стукнул кулаком по стене, отчего по оштукатуренной поверхности зигзагом пошла трещина. "Потому что вся его дивизия была уничтожена во Франции! Кто-то там, по другую сторону границы"◦ - он неопределенно махнул рукой в направлении леса ◦ - "подумал, что было бы неплохо напугать нас какой-нибудь историей о крупном нападении. Заставь нас всех бегать, как цыплят с оторванными головами. Это так же, как те проклятые записи, которые мы продолжаем слушать."


" А что насчет грузовика? " спросил Картер. "Зачем ему лгать об этом?"


Уортон пожал плечами. "Так что, возможно, через границу проник груз бензина. Возможно, это произошло. Ну и что? Ты думаешь, это поможет им выиграть войну?"


Картер вышел на улицу подышать свежим воздухом. Уже стемнело, и ночь была холодной и ясной. Он проходил мимо церкви, двери которой были открыты. Внутри он увидел мерцание свечей. Возле дома, который был переоборудован под полевую кухню, он заметил Ривейру, который, развалившись в своем джипе, положив пятки на приборную панель, читал журнал с фонариком.


"Эй, лейтенант!" - сказал он. "Похоже, ночь будет холодной".


"Им всем было холодно", - сказал Картер.


"Я видел, как они увозили того немецкого парня".


"В какую сторону они направлялись?" - спросил Картер.


"Возвращаемся к Сен-Кристофу".


"По крайней мере, они двигались в правильном направлении".


Ривейра понял значение его слов. "Я бы не стал относиться к ним слишком сурово, лейтенант. Здесь правила другие."


"Правила те же", - сказал ему Картер. "Просто то, как за ними следят, отличается".


...


После встречи с Экбергом Картер сел на свой расшатанный велосипед и покатал по закоулкам района Зüзз ◦ - Киллбургер, Бланкенхаймер, Лейхтенштерн ◦ - пока не приехал в больницу Линденбурга. Тротуары были запружены людьми, направлявшимися на работу. Когда Картер дошел до угла, который Гальтон выбрал для встречи, он остановился и огляделся. До встречи оставалось еще несколько часов, но он хотел убедиться, что место ему знакомо.


Над ним, в том, что когда-то было большим и добротно построенным каменным зданием, на балконе за декоративными железными перилами сидела пожилая леди и вязала. Позади нее здание казалось не чем иным, как зияющей дырой, интерьер которой обрушился сам на себя. Картер не могла понять, как она туда попала или где она жила среди голых кирпичных стен и оконных рам без стекол.


Под ней на углу улицы молодой человек играл на маленьком аккордеоне. На левом рукаве у него была повязка с тремя черными точками, указывающая на то, что он слеп, хотя факт был достаточно очевиден, чтобы уже видеть, поскольку его пустые глазницы были лишь частично скрыты за парой темных круглых очков.


Картер гадал, что лишило его зрения: взрыв гранаты в бункере, или вспышка огня в горящей кабине самолета, или какая-то ужасная рукопашная схватка. Было так много этих раненых, наполовину собранных мужчин, ковыляющих, шаркающих и нащупывающих свой путь с помощью хлипких тростей, что Картеру почти стало стыдно стоять там целым и невредимым.


Мимо прогрохотала лошадь с повозкой, ее окованные железом колеса застучали по булыжникам. Задняя часть повозки была заполнена детьми, направлявшимися в школу, каждый нес небольшую сумку, и за ними присматривала сурового вида женщина в платке, которая сидела в повозке рядом с водителем, только лицом назад, чтобы она могла следить за своими учениками.


На железной балке, которая была всем, что осталось от магазина, белыми буквами были написаны слова: "Мы хотим действий. Слов недостаточно." Напротив открылся театр, демонстрирующий лучшие годы нашей жизни, с Фредриком Марчем и Мирной Лой. Хотя фильм уже устарел на пару лет, это все еще было единственное заведение, открытое на этой улице.


Картер задержался там, изучая дверные проемы, переулки и заваленные щебнем тупики, где его могли загнать в угол, если бы ему когда-нибудь пришлось бежать. Наконец-то удовлетворенный, он крутанул педали по военной кольцевой дороге на южной окраине города, деревянные тормозные колодки дымились, когда он мчался между светящейся зеленью аккуратно ухоженных спортивных площадок и неровными очертаниями пустых, разрушенных бомбежками зданий, пока, наконец, не подъехал к воротам резиденции Даша.


Даш и Риттер ждали. Даш подсчитывал квитанции, а Риттер развалился в кресле, читая старый номер армейского журнала США Stars and Stripes.


" Деньги у вас наготове? " спросил Картер. "Встреча через час, и мне нужно вернуться через весь город на этом велосипеде".


Даш положил на свой стол серую холщовую сумку. "Все здесь", - сказал он, похлопывая по комковатому содержимому пакета.


Картер шагнул вперед, чтобы взять его.


Но рука Даша оставалась на сумке. "Я тут подумал", - сказал он.


Картер остановился как вкопанный. "О чем думаешь?"


"Я просто подумал, может быть, для тебя имеет смысл нанять сопровождающего. В конце концов, это ужасно много денег."


"Ты беспокоишься о том, что он украдет это или о том, что это украду я?" - спросил Картер.


"Я беспокоюсь о том, что его украдут", - ответил Даш. "Не будет иметь большого значения, кто взял деньги, если они пропадут. По этой причине Риттер убедил меня, что я должен позволить ему сопровождать вас."


"И он собирается отвезти меня туда на "Татре"?"


"Конечно". Риттер отбросил журнал в сторону. "А почему бы и нет?"


"Это будет слишком бросаться в глаза", - сказал ему Картер.


Риттер бросил взгляд на Даша. "Но это машина, которую я вожу!" - запротестовал он.


"Картер прав", - сказал Даш. "Вместо этого ты можешь взять Странника".


Wanderer был небольшим однобоким седаном, задние рессоры которого почти прогнулись, так что задняя часть шасси, казалось, опиралась на колеса. Картер видел старую машину, припаркованную за гаражом, силуэт масла, постепенно просачивающегося из-под протекающего двигателя. Он даже не думал, что она все еще работает.


"Ты не можешь быть серьезным!" Риттер возмущенно зарычал. "Унизительно даже садиться за руль этой штуковины".


"Ты можешь проглотить свою гордость на несколько часов", - сказал Даш. Он убрал руку с сумки, и Картер взял ее со стола, удивленный ее весом.


Вскоре Риттер появился из-за гаража, сгорбившись внутри Wanderer и яростно заводя двигатель, поскольку казалось, что он вот-вот заглохнет. Клубы голубоватого дыма вырывались из ржавой выхлопной трубы. "Быстрее залезай!" - крикнул он Картеру. "Иначе мы вообще туда не доберемся".


Вскоре они с грохотом продвигались к месту встречи. Окно со стороны пассажира отсутствовало, и ветер пронзал плохо пригнанный кусок фанеры, который был вставлен на его место.


Какое-то время каждый мужчина держался особняком. Затем внезапно Риттер начал задавать вопросы в той же безжалостной манере, что и при их первой встрече.


Откуда ты знаешь этого человека? Где вы впервые встретились с ним? Известно ли, что он преступник? Ты подошла к нему или все было наоборот? Есть ли другие, подобные ему, или он единственный, с кем вы можете иметь дело за товары черного рынка? Он знает, где ты живешь? Он знает, что ты был в тюрьме? Знает ли он почему? Ты ему доверяешь? Доверяет ли он тебе?


И снова Картер выдержал шквал, ответы, правдивые или ложные, сформировались в его голове еще до того, как Риттер закончил задавать вопросы. В конце концов, однако, он вскинул руки и сказал: "Хватит!"


"Это не тебе решать".


" На случай, если ты забыл, " сказал Картер, " мы с тобой едем на это рандеву с мешком денег Даша и возвращаемся домой с грузовиком контрабанды. Так что, доверяешь ты мне или нет, мы движемся в одном направлении, чем бы это ни обернулось."


"В этом есть доля правды", - признал Риттер.


"Я уже спрашивал тебя однажды, был ли ты копом", - сказал Картер. "Тогда ты уклонился от ответа. Ты собираешься увернуться от нее и сейчас?"


Риттер на мгновение задумался над этим. "Полагаю, не помешало бы рассказать тебе, просто чтобы скоротать время. Я был следователем во время войны. Я действовал в основном на Восточном фронте, допрашивая высокопоставленных офицеров противника."


"Вы говорите по-русски?"


"Да", - ответил он. "Мой отец был бизнесменом, который часто ездил в Советский Союз. Он продавал детали для паровых турбин, которые использовались на гидроэлектростанциях. Он был убежден, что будущее Германии заключается не в наших союзах с западом, а на востоке, в России и за ее пределами. Из-за этого он настоял, чтобы я выучил русский. Он отказывался верить, что наши две страны окажутся в состоянии войны, и когда в августе 1939 года был подписан Пакт Молотова-Риббентропа, гарантирующий мир между Россией и Германией на следующие десять лет, он был уверен, что его инстинкты были верны. А затем, когда Германия проигнорировала пакт и вторглась в Россию в 1941 году, это разбило сердце моего отца. Что касается меня, то вместо того, чтобы использовать свои языковые навыки для продажи паровых турбин, как представлял мой отец, я закончил тем, что засыпал вопросами советских комиссаров, майоров, полковников и даже одного или двух генералов."


"Только офицеры?"


Риттер пожал плечами. "Они были единственными, кто знал что-то ценное. По мнению германского верховного командования, среднестатистический русский солдат едва ли мог поставить свою подпись, не говоря уже о том, чтобы сообщить вам, где будет развернута его дивизия. Это не было правдой, но Верховное командование было очень твердо уверено в своих идеях о том, что русские могли и чего не могли сделать. Это стоило нам войны, чего они могли бы избежать, если бы только прислушались ко мне."


"Что вы имеете в виду?" - спросил Картер.


"В июне 1943 года, " объяснил Риттер, " русский транспортный самолет отклонился от наших позиций во время снежной бури и совершил аварийную посадку. На борту было десять человек, из которых трое выжили. Все они были офицерами, прикрепленными к штабу 14-й армии генерала Жукова, и мне было поручено допросить их. Я не торопился. Никакого насилия. Проблема с болью в том, что она заставит человека сказать что угодно, неважно, насколько притянутое за уши, лишь бы остановить процесс, пусть даже ненадолго, а это совершенно бесполезно. Шок от осознания того, что тебя не собираются пытать, часто более эффективен, чем любое причинение боли. Итак, они начали говорить, хотя и не о чем-то, что, по их мнению, я мог бы использовать, например, о передвижениях российских войск, показателях дезертирства, отказах танковых двигателей или о чем-то подобном."


"Тогда что ты узнал?" - спросил Картер.


"То, что сказали мне эти люди, было тем, что я уже знал, а именно, что Германия планировала нападение. Они бросили это мне в лицо, чтобы показать, как много они знали о нас и как мало мы узнаем о них. И я позволил им поверить, что они преуспели. Я изобразил удивление. Даже изумление. И это сделало их еще более хвастливыми, добавив подробности о нападении, призванном унизить нашу иллюзию завоевания. Однако они не знали, что то, от чего они на самом деле отказались, было гораздо более ценным, чем все, что они могли бы рассказать мне о своей собственной армии. Видите ли, это была не просто какая-то атака, которую мы планировали. Это должен был быть величайший бронетанковый штурм в истории человечества, пробивший брешь в центре российских войск, недалеко от города Курска. Если бы это удалось, это разорвало бы всю Красную Армию надвое, истощив их ресурсы таким образом, что даже они не смогли бы оправиться. Это завершило бы войну на востоке, позволив нам сконцентрировать наши силы на предстоящем вторжении англо-американцев на западе. Короче говоря, это решило бы исход войны в нашу пользу. Я проинформировал Верховное командование о своих выводах и посоветовал отменить атаку, но они сказали мне, что было слишком поздно. Гитлер уже принял решение. Он считал, что, даже если бы русские знали, что мы планировали, они не смогли бы нас остановить. Он также считал, что секретность была сохранена, так что на самом деле было невозможно, чтобы эти российские офицеры знали. Они сказали мне, что меня одурачили, и что советские офицеры говорили все, что приходило им в голову, просто чтобы увести меня от получения какой-либо реальной информации."


"Неужели не было никого, кто тебе поверил?" - спросил Картер.


Риттер рассмеялся одним невеселым лаем. "Их было много, - ответил он, - но никто не был готов рисковать своей жизнью, говоря это. Это не имело значения. В любом случае, большинство из них погибло. В июле того же года наступление продолжилось, и немецкие войска столкнулись с замысловато построенной серией оборонительных рубежей протяженностью в сотни километров, каждый из которых пришлось штурмовать и преодолевать ценой потери такого количества немецкой живой силы и техники, что, в конце концов, битва на Курской дуге обернулась одним из самых дорогостоящих поражений за всю войну. Было убито более полумиллиона человек и потеряно двенадцать тысяч тяжелых танков. После поражения 6-й армии под Сталинградом ранее в этом году Германия достигла точки, когда наши потери невозможно было восполнить."


Хотя Риттер пристально смотрел в лобовое стекло, он, казалось, не видел дороги впереди. Как будто его глаза закатились обратно в череп, и он снова стал свидетелем не просто проигранной битвы, но крушения всего его мира.


"Позже я узнал, что все это было связано с работой одного русского шпиона. Его звали Николай Иванович Кузнецов, но он называл себя Паулем Зибертом. На самом деле был некий Пауль Зиберт. В этом был блеск его маскировки. Зиберт, лейтенант немецкой армии, был взят в плен ранее во время войны, и его допрашивали почти так же, как я допрашивал тех русских офицеров ◦ - без насилия, используя только безжалостную вежливость, терпение и, казалось бы, безобидные расспросы. Узнав все, что можно было узнать о лейтенанте Зиберте, вплоть до мельчайших эксцентричностей и подробностей его жизни, его вывели и расстреляли. А затем Кузнецов, вооруженный каждой деталью жизни Зиберта, был тайно переправлен обратно за линию фронта."


Картер слышал об этом человеке от Уилби, который произносил имя Кузнецов со страхом, а также восхищением. То, что русские смогли создать человеческое оружие, столь идеально приспособленное для своих целей, вызвало у их британских и американских коллег приступ страха, от которого им еще предстояло оправиться.


"Он не только собирал информацию, " продолжал Риттер, " но также совершал убийства и саботаж. Во время одной из таких миссий он отправился убивать военного губернатора Восточной Пруссии, человека по имени Эрих Кох. Он получил доступ в офис Коха и начал с ним разговор. Во время этого разговора Кох сказал Зиберту, что война скоро закончится, благодаря массированному наступлению, которое вскоре произойдет в Курской области. Этот фрагмент информации спас Коху жизнь, по крайней мере временно, и Зиберт предупредил своих русских хозяев о планируемом нападении. И в отличие от моих собственных хозяев, русские действительно слушали. Все это сделал один человек. Один идеально размещенный шпион уничтожил армию. Так что, если я кажусь вам чрезмерно осторожным, это только из-за того факта, что, если бы кто-то действительно последовал моему совету, вы могли бы водить меня за нос, а не наоборот."


Прибыв на место встречи, Картер указал Риттеру на место чуть дальше по дороге, откуда им были видны все улицы, ведущие к перекрестку.


Фургон Гальтона уже был там.


Картер мог видеть тень кого-то, сидящего на пассажирском сиденье. Он расстегнул кожаные ремни на холщовой сумке и заглянул внутрь. Он был наполнен банкнотами, собранными в стопки толщиной с его кулак.


"Все это есть", - сказал Риттер. "Я сам это пересчитал".


" Учитывая, как мало ты мне доверяешь, " сказал Картер, - ты не будешь возражать, если я окажу тебе ответную услугу. Если это будет хоть немного короче, этот парень никогда больше не будет с нами работать."


"Это верно!" - огрызнулся Риттер. "Теперь иди! Мужчина ждет."


Картер уставился на фургон. Чувство беспокойства потрескивало, как статические разряды, в его голове, но он не знал почему.


"Чего ты ждешь?" - требовательно спросил Риттер.


" Заглуши двигатель, " сказал Картер.


"Почему?" - спросил Риттер.


"Потому что единственные люди, которые оставили бы припаркованную машину включенной в этом городе, - это либо полиция, либо армия. Они единственные, у кого достаточно топлива, чтобы не кончился бензин, пока они ждут."


Риттер вздохнул. "Я не могу гарантировать, что эта штука вообще начнется снова".


"Сделай это сейчас", - сказал Картер.


Риттер повернул ключ, и машина, содрогнувшись, погрузилась в тишину. " И что теперь? " требовательно спросил он.


"Мы ждем", - сказал ему Картер.


"Ждать чего?"


"Просто подожди". Картер уставился на синий фургон, пытаясь понять, почему что-то казалось неправильным. Он поискал глазами старую женщину, которая вязала на своем балконе, но там было пусто, если не считать стула с подушкой. Слепой аккордеонист тоже исчез. Улица была совершенно пуста, если не считать фургона Гальтона.


"Не могли бы вы объяснить мне, в чем дело?" - спросил Риттер. "Я никого не вижу".


"В этом-то и проблема", - сказал Картер.


"Пришло время. Если ты в ближайшее время не пошевелишься, он уйдет."


"Тогда позволь ему уйти".


"Дашу это не понравится".


"Есть вещи, которые ему понравились бы намного меньше. А теперь заткнись и дай мне делать мою работу."


Риттер вздохнул и скрестил руки на груди. Но с тех пор он хранил молчание.


Картер осматривал улицу в поисках какого-нибудь определенного признака того, что его инстинкты говорили правду. Он чувствовал, как на его лице выступили капельки пота. Время для встречи пришло и ушло. Проходили минуты. Как раз в тот момент, когда Картер начал задаваться вопросом, не взяли ли над ним верх его страхи, он заметил слабую серую дымку, когда облачко выдыхаемого сигаретного дыма выплыло через полуоткрытый дверной проем в корпусе здания рядом с больницей. Мгновение спустя дверь широко распахнулась, и на середину дороги вышел мужчина в расстегнутом плаще. Он положил руки на бедра, показывая пистолет в наплечной кобуре. Мужчина посмотрел вверх и вниз по улице, затем вскинул руки и выругался. Теперь мужчина, который сидел на пассажирском сиденье, выбрался из фургона. Это был не Гальтон. Он присоединился к мужчине, который уже стоял на улице.


" Полиция, " прошептал Картер. "Они в штатском, но это то, кто они есть".


"Боже мой, я думаю, ты прав", - сказал Риттер.


Теперь в дверях появились еще двое мужчин, один из них толкнул другого, который упал на колени на дороге.


Картер узнал человека на земле.


Это был Гальтон. Он попытался встать, но один из полицейских снова пнул его ногой. На этот раз Гальтон остался лежать, съежившись и обхватив голову руками.


Из переулка выехала машина.


Гальтона подняли на ноги и швырнули на заднее сиденье вместе с человеком, который его ударил. Машина умчалась прочь, проехав мимо Риттера и Картера. Двое оставшихся мужчин забрались в фургон, и он тоже уехал.


Затем улица снова опустела.


С тех пор как первый полицейский вышел на улицу, Риттер не двигался. Казалось, он даже не дышал. Он медленно положил одну руку на руль, а другой взялся за рычаг переключения передач.


"Ты захочешь начать это первым", - тихо сказал ему Картер.


Взволнованный Риттер завел двигатель. Затем он включил передачу, и они поехали обратно тем же путем, каким приехали, осторожно двигаясь по узким улочкам, как будто Риттер только что научился водить. Ни один из них не произнес ни слова. Они направились прямо к резиденции Даша на окраине города, и Риттер проехал бы прямо через ворота, если бы охранник не открыл их вовремя.


Риттер подъехал к офису Даша, вышел, хлопнул дверью и зашел внутрь.


Картер остался там, где был. Его сердце билось слишком быстро, и у него были проблемы с ясным мышлением. Он понятия не имел, будут ли его винить в том, что произошло, и, если будут, то что именно Даш будет с этим делать. Наконец, он взял сумку, в которой были деньги, открыл дверцу машины и выбрался наружу.


В тот же момент Даш вышел из своего кабинета, за ним следовал Риттер, чье лицо было все того же мелового оттенка, каким оно стало в тот момент, когда он увидел, как Гальтона вышвырнули на улицу.


Даш подошел прямо к Картеру и взял его за плечи. "С тобой все в порядке?" он спросил.


" Я в порядке, - пробормотал Картер, запинаясь.


"Риттер сказал, что это была ловушка".


"Так и было, " ответил Картер, " но нам повезло".


"Это была не удача!" - сказал Риттер. "Если бы не ты, мы оба были бы сейчас под арестом. С нами было бы покончено. Все мы!"


"Ты недооценил его, Риттер!" - сказал Даш, его голос повысился до крика. "Ты делаешь это с первого дня, как встретила его. Почему бы тебе, наконец, не признать это."


В течение нескольких секунд рот Риттера подергивался, как будто он пытался высосать что-то, застрявшее у него между зубами. Но затем он выпалил: "Это правда!" Он повернулся к Картеру и торжественно сказал: "Я больше не повторю ту же ошибку".


На мгновение даже Даш выглядел удивленным признанием Риттера. Затем он перешел к делу. "Этот человек, с которым вы имели дело, " спросил он Картера, - знает ли он, что вы работаете на меня?"


Картер покачал головой. "Конечно, нет".


"Вы абсолютно уверены?"


"Положительно".


Даш шагнул вперед и обнял его. "Слава Богу за это", - вздохнул он. Затем он отступил. "Мой друг, ты все еще дрожишь от страха!"


Даш был прав, но не по тем причинам, в которые он верил. Картеру начинало казаться, что Экберг был прав, и что он больше не мог полагаться на обещания Уилби обеспечить его безопасность.


"У полиции на вас ничего нет", - продолжил Даш. "Даже если бы они тебя выследили, это ничего бы не значило. Деньги не переходили из рук в руки. Вы никогда не видели товаров, которые он намеревался продать. Насколько они обеспокоены, ты даже не появился на собрании. Все, в чем вы виновны, - это разговор с этим человеком, и они вряд ли смогли бы обвинить вас в этом."


Теперь вмешался Риттер. "Мистер Даш не новичок в полиции, но они всегда уходят отсюда с пустыми руками".


"Я все собираюсь спросить, как ты это делаешь", - сказал Картер.


Улыбаясь, Даш похлопал его по щеке. "Терпение, мой друг", - сказал он. "Этот день скоро наступит".


...


В то время как ледяной ветер дул по улицам Рошерата, унося тонкие струйки дыма, вырывающиеся из дымоходов, лейтенант Картер лежал на полу чердака, завернувшись в свое грязное армейское одеяло. Пока он оставался на спине, жесткие деревянные доски были терпимыми. Только когда он перевернулся на бок, его тазовые кости начали ныть.


Люди приходили и уходили всю ночь. В полубессознательном состоянии Картер прислушивался к хлопанью дверей и звукам мужских голосов, не обращая внимания на других, которые пытались уснуть. Он так привык к звукам в этом бельгийском фермерском доме в любое время дня и ночи, что даже самый громкий из них не мешал ему отдыхать. Но незадолго до 5 часов утра странная дрожь вырвала его из сна. Казалось, весь дом задрожал, как будто снаружи прогрохотал поезд. Но поблизости не было поездов. Глаза Картера резко открылись, и какое-то мгновение он просто лежал, уставившись в потолок, ожидая, когда звук появится снова.


Последовала еще одна дрожь, а затем еще, накатываясь все вместе, пока он не потерял счет, где заканчивался один звук и начинался другой. Это, должно быть, гром, подумал Картер, но он никогда раньше не слышал грома в середине зимы. В его голове промелькнула мысль, что, возможно, у них было землетрясение.


Затем он услышал металлический скрежет, который заставил все его мышцы напрячься, за которым последовал взрыв где-то на окраине города. Он увидел, как стекло в окне его комнаты покрылось рябью, как будто превратилось в жидкость.


Из темноты прогремел еще один взрыв, а затем еще. В промежутках между грохотом взрывов он слышал, как снаружи проносились грузовики.


"Вон! Вон! Вон!" - кто-то кричал внизу.


Только сейчас Картер понял, что на них напали. Он подумал о бельгийском заключенном Грангенри, бушевавшем в своей камере в Бенгенбахе, что смерть близка, и о предупреждении немецкого солдата, которому Уортон отказался верить.


Картер скатился со своего одеяла и был на полпути к ногам, когда пыльная красная вспышка осветила комнату снаружи, и он опрокинулся навзничь. С трудом поднявшись на ноги, Картер взглянул в окно и увидел, что весь горизонт в направлении границы с Германией освещен мерцающим светом.


Следующее, что он помнил, он снова лежал на полу. Окно в его комнате погасло, и хлопья пепла порхали по комнате, как мотыльки. Он сел и поднес руки к лицу, уверенный, что ему, должно быть, больно, даже если боли не было, но кожа все еще была цела. Он поспешно провел дрожащими руками по рукам и ногам, ища рану, которой там не было. Он не знал, как долго был без сознания. Казалось, что прошло всего несколько секунд, но криков в коридоре больше не было, и дом казался пустым.


Картер снова встал, шатаясь и неуверенно держась на ногах, и загрохотал вниз по лестнице, скользя рукой по засаленным перилам, даже не уверенный, куда он идет. Спустившись на первый этаж, он вспомнил, что забыл оливково-зеленую сумку, в которой хранил сигареты, записную книжку для работы по делу и банку консервированных персиков, которую Ривейра бросил ему накануне вечером, когда они расставались у полевой кухни. Инстинктивно он развернулся, готовый бежать обратно вверх по лестнице. В это мгновение другой взрыв, который, казалось, раздался прямо снаружи дома, выбил входную дверь, едва не сорвав ее с петель, и ударной волной Картер упал на колени. В комнату ворвалась волна дыма, наполнив его легкие металлическим привкусом взрывчатки.


Картер, пошатываясь, выпрямился и, повернувшись, чтобы уйти, заметил, что он не один. Кто-то сидел за столом в комнате, где они с Уортоном допрашивали немецкого солдата прошлой ночью.


Картер просунул голову в комнату. Было темно, но по силуэту он сразу понял, что этим человеком был сам Уортон. "Майор?" - спросил он.


Силуэт медленно повернулся, казавшись скорее механическим, чем человеческим. "Мне жаль", - сказал он.


Картеру показалось, что он звучал пьяно. "Сэр, " сказал он, " нам нужно уходить. Этот город разносит на куски."


Уортон не пошевелился. "Мне жаль", - снова сказал он.


Картер вошел в комнату, его рука была протянута, чтобы помочь майору подняться. Пол задрожал у него под ногами, когда еще одна ударная волна захлестнула дом. Еще больше черепицы с крыши с грохотом посыпалось на улицу, разбиваясь со звуком разбитой посуды. "Сэр", - сказал он. "Нам нужно идти".


"Я не знал, что они везут топливо через границу", - пробормотал Уортон. "Они сказали мне, что это для их сельскохозяйственного оборудования".


Картеру потребовалось мгновение, чтобы понять, о чем именно говорил Уортон. " Вы знали о краже до того, как она произошла?


"Конечно, я знал", - сказал Уортон. "Я тот, кто продал это им".


Картер почувствовал, как его тело онемело, ошеломленный тем, что признал майор. Даже при том, что Уортон не был ему особо полезен, вечно раздраженные объяснения майора имели смысл для Картера. Он оказался полностью убедительным. И Картер, который сделал дело своей жизни, используя инструменты обмана, верил, что он всегда мог определить, когда те же самые инструменты использовались против него. До сих пор. Несмотря на то, что немецкие снаряды по дуге падали на деревню, Картер просто стоял там, чувствуя себя глупо и изумленно.


"Я сказал им, где будет грузовик и когда", - сказал Уортон. "Все, что им нужно было сделать, это подождать, пока водители зайдут в кафе, чтобы купить им ланч, что, я знал, они сделают, потому что солдаты всегда останавливаются там, если могут. И когда грузовик появился на каком-нибудь поле несколько дней спустя, без топлива, конечно, я бы начал небольшое расследование. Это ни к чему бы не привело, и дело было бы забыто. Вместо этого был убит американский солдат, а воры оставили одного из своих. Если бы не это, они бы никогда не послали тебя сюда. Они бы просто спрятали это со всеми другими нераскрытыми преступлениями, которых слишком много для расследования. Слишком много, чтобы даже сосчитать."


Свет фар, сузившихся до кошачьих глаз благодаря специальным поворотникам, используемым на автомобилях, идущих впереди, осветил комнату, когда снаружи подъехал джип.


Только сейчас Картер как следует рассмотрел Уортона. В ослепительном свете, который отбрасывал чудовищные тени в комнате, ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что он видит.


Руки майора покоились на столе, рукава рубашки были закатаны до бицепсов, и казалось, что он смотрит на собственное отражение в полированном дереве. Но дерево не было отполировано. Теперь Картер мог это видеть. Она была скользкой, тяжелой и такой темной, что казалась моторным маслом. И тогда Картер понял, что это была кровь. Он увидел глубокие порезы, идущие от запястья к локтю каждой руки. Кровь просочилась через стол и потекла по другой стороне, собралась лужицей у его ног и впиталась в коричневую шерсть его брюк. Картер никогда в своей жизни не видел столько крови, даже на людях, чьи изрешеченные пулями трупы он вытаскивал из багажников брошенных автомобилей или из грязи Гудзона во время отлива, преступниках, убитых другими преступниками до того, как закон смог их выследить.


Кто-то вошел в прихожую, а затем голос позвал Картера.


Это был Ривейра. "Лейтенант!" - прокричал он, перекрывая оглушительный звук взрывов, которые, казалось, доносились со всех сторон дома. "Мы уходим! Сейчас!"


"Я здесь!" - ответил Картер.


Ривейра вошел в комнату и ахнул при виде майора Уортона. "Святое дерьмо", - сказал он. Дрожащими руками Ривейра достал металлический пакет первой помощи из холщовой сумки на поясе, открыл его и разорвал бинт пополам.


Они с Картером уложили майора Уортона на пол, посыпали раны белым сульфаниламидным порошком, который входил в медицинские пакеты, затем перевязали их так туго, как только могли. К этому времени Уортон потерял сознание.


"Где находится ближайшая больница?" - спросил Картер. "Если мы не доставим его к врачу в ближайшее время, он не выживет".


"На ферме за городом есть пункт медицинской помощи, " сказал Ривейра, - хотя одному богу известно, как там сейчас".


Двое мужчин вынесли его на улицу и положили на заднее сиденье джипа.


Ривейра сел за руль. "Какого черта он это сделал?" - спросил он.


"Просто веди машину", - сказал ему Картер.


Они миновали последнюю группу домов в центре города и ехали между двумя открытыми полями с неглубокими канавами и заборами из колючей проволоки по обе стороны, когда из леса на краю одного из полей выбежал мигающий огонек азбукой Морзе. В тот же момент Картер услышал быстрый грохочущий звук, как будто кто-то бросил горсть мелких камней в борт джипа. Ривейра что-то крикнул, и следующее, что Картер осознал, - джип съехал с дороги и врезался в канаву. Удар отбросил Картера в сторону от джипа, и он оказался на другой стороне дороги от автомобиля, лежа у забора, запутавшись в когтях колючей проволоки. В тот самый момент, когда Картер понял, что в них только что стреляли, всего в нескольких шагах от него раздался оглушительный рев. В дрожащем свете дульных вспышек он разглядел несколько американских касок, сгорбившихся за пулеметом Браунинга. В лесу на другой стороне поля он увидел еще больше вспышек, маниакально пульсирующих, а затем на него посыпались голубые искры, когда пули разорвали проволоку прямо над его головой. Когда Картер скатился в канаву, порвав рукав, запутавшийся в колючках, он заметил силуэт задней части джипа на фоне ночного неба, одно колесо оторвано от земли, а переднюю часть не видно в канаве через дорогу. Не было никаких признаков Ривейры.


Картер лежал лицом вниз в каше из воды и наполовину замерзшей грязи. Пули просвистели над ним, и он почувствовал глухие удары, когда они врезались в грязь по всему краю канавы. Следующим звуком, который он услышал, был металлический стук, а затем глухой свист, как будто кто-то резко дул в горлышко бутылки. Пыльно-красная вспышка вспыхнула в лесу, и кто-то вдалеке вскрикнул от боли. Картер поднял голову, его лицо было перепачкано грязью, как раз вовремя, чтобы увидеть, как американский солдат сбрасывает минометный снаряд в трубу, затем откидывается в сторону, закрыв уши руками. Тот же самый сильный удар заполнил его уши, и стена сотрясения пронеслась мимо. Еще раз, лес за окном взорвался огнем.


Как долго продолжалась заливка раствором, Картер понятия не имел. Время, казалось, расширялось и сжималось вокруг него, двигаясь боком в его мозгу, так что он замечал мельчайшие детали, например, то, как свет пулеметной очереди отражался от его ногтей, а затем вообще ничего, что казалось минутами подряд.


Стрельба из леса затихла. Струйки дыма поднимались из-за деревьев.


Голос поблизости крикнул: "Прекратить огонь!"


Затем Картер услышал шлепанье бегущих шагов по грязи. Он поднял глаза и увидел склонившегося над ним солдата. "С вами все в порядке?" - спросил мужчина.


Только когда Картер приподнялся, он почувствовал холод в своей промокшей одежде. Он затуманенно огляделся. "Мой водитель", - пробормотал он.


"С тобой все в порядке?" - снова спросил солдат. Он протянул руку и потряс его за плечо. "Ты ранен?"


"Нет", - сумел сказать Картер.


Еще двое солдат бросились через дорогу к джипу. Мгновение спустя они подняли мужчину на ноги, по одному с каждой стороны, его руки обнимали их за плечи. Они вынесли его, хромающего, из канавы.


Один из солдат сел за руль джипа, завел двигатель и медленно выехал задним ходом на дорогу.


"Здесь еще один парень!" - крикнул один из солдат. "Он ранен. Похоже, что он сильно пострадал. Господи, это майор Уортон!"


"Мы везли его в полевой госпиталь недалеко от города", - сказал Картер.


"Слишком поздно для этого", - сказал солдат, присевший рядом с ним. Он указал на зарево вдалеке, увенчанное клочьями пламени. "Больницу вывезли почти сразу, как немцы начали нас обстреливать".


"Проигрыватели - моя задница!" - сказал другой солдат.


Теперь Картер снова услышал стрельбу у Валершайд-роуд, почти постоянный рев и потрескивание, и линию горизонта, превращающую свет в темноту и обратно в свет, как будто по лесу пронеслась гроза с молнией. К кашляющему грохоту артиллерии примешивались быстрые выстрелы винтовки Garand и грохот, подобный молнии, немецких пулеметов, стрелявших так быстро, что звук пуль сливался, становясь неотличимым один от другого. С тех пор, как он увидел немецкий трассирующий огонь, струящийся из леса, сфера его чувств сузилась до крошечного пространства, которое он занимал в канаве. Теперь медленно ◦ - слишком медленно ◦ - они снова тянулись друг к другу.


"Пока они ушли, " сказал солдат, - но они контратакуют, как только смогут получить подкрепление. Это единственная чертова вещь, на которую ты всегда можешь рассчитывать. Они вернутся, даже если это будет стоить им каждого человека, который у них есть."


Картер не мог видеть лица мужчины или каких-либо деталей его одежды. Это было так, как будто сама тьма говорила с ним.


Майор лежал на дороге.


Другой солдат склонился над ним. "Он все еще жив, " сказал мужчина, " но выглядит не слишком хорошо".


Ривейра, прихрамывая, подошел к Картеру. "Я подвернул лодыжку", - сказал он. "Я думаю, тебе придется сесть за руль".


"Есть ли другая больница?" - спросил он.


"В Ставелоте есть один большой, - сказал человек, ставший тьмой, " но тебе лучше убраться отсюда сейчас, или ты вообще отсюда не выберешься".


" Как джип? " спросил Картер.


"Я думаю, ты в порядке", - сказал мужчина. "Они не попали в двигатель".


С помощью двух других солдат Картер поднял майора Уортона на заднее сиденье автомобиля. Затем Картер сел за руль. Ривейра забрался на пассажирское сиденье.


Картер включил передачу и поехал, и, пока они пробирались сквозь темноту, яркие дуги красных и зеленых вспышек, поднимающиеся из леса позади них, отражались на забрызганном грязью лобовом стекле.


К рассвету они были к западу от Сен-Кристофа и на главном шоссе, ведущем в Литву. На дорогах было оживленное движение в обоих направлениях.


Ривейра снял левый ботинок, и его лодыжка распухла так гротескно, что теперь была той же толщины, что и голень. Он мрачно курил одну за другой пачку сигарет, прижимая ботинок к груди.


За городом Стейвелот они последовали по прибитым указателям к полевому госпиталю, где врач констатировал смерть майора Уортона.


Новость не застала Картера или Ривейру врасплох. Несколько раз Картер съезжал с дороги, вылезал из джипа и смотрел сверху вниз на майора. Помимо подтверждения того, что мужчина все еще дышал, и даже в этом он не был уверен, для него мало что можно было сделать.


Тело унесли на носилках, накрыли одеялом и положили рядом с несколькими другими телами возле операционной палатки. Шел легкий снег, и он собирался в складках одеяла, формируя призрачные очертания трупа.


Пока Ривейра ходил перевязывать ногу, Картер стоял рядом с врачом, на котором был белый фартук поверх плотного гражданского свитера. Ему было за пятьдесят, он был слегка полноват, с круглым и честным лицом и парой очков, сдвинутых на лоб. "Мне любопытно", - сказал он.


Но он не стал задавать вопрос, которого ожидал Картер 9702; - почему майор покончил с собой. Вместо этого доктор вслух удивился методу, выбранному Уортоном. "Обычно они просто стреляют в себя", - сказал он.


"Как часто это случается?" - спросил Картер.


Доктор пожал плечами. "Это зависит от того, что происходит на фронте", - ответил он. "Когда все летит к чертям, как сейчас, я вижу очень мало ран, нанесенных самому себе. Когда все успокаивается, и у людей есть время подумать, они убеждают себя, что продолжать не стоит. " Он указал на неподвижное тело майора, лежащего под одеялом у входа в палатку. "Я впервые вижу, как это делается подобным образом. Это медленно. Это ненадежно. Это также очень жестоко, даже как акт самоубийства."


Картер уставился на него и ничего не сказал.


"Вы считаете меня бессердечным, " спросил доктор, " говорить о вашем друге таким образом?"


"Я бы не назвал его своим другом".


"Что ж, кем бы он ни был, - сказал доктор, " у меня нет времени жалеть мертвых или гадать о причинах их кончины".


В течение часа Картер и Ривейра снова были в пути, направляясь в штаб-квартиру военной полиции в Литве, где Картеру предстояло написать свой отчет о краже бензовоза, отправить его на рассмотрение и, если повезет, вылететь домой следующим самолетом.


Врач в Ставелоте сказал, что у Ривейры, вероятно, сломана большая берцовая кость, и дал ему четверть ампулы морфина от боли. Затем он написал восковым карандашом большую красную букву "М" на лбу Ривейры, чтобы предотвратить возможность того, что врачи в Li 232; ge могли также ввести морфин и случайно вызвать передозировку у пациента. Зная, что у военной полиции в Li è ge есть собственное медицинское учреждение, доктор порекомендовал Ривейре подождать, пока он не доберется туда для лечения, а не оставаться в Ставелоте, который, вероятно, будет наводнен ранеными солдатами с фронта в течение следующих нескольких часов.


Ривейра медленно моргнул, глядя на забрызганное грязью лобовое стекло. Его левая нога была забинтована оберточной бумагой оливкового цвета почти до колена, и он все еще носил свой ботинок.


Как только Картер начал беспокоиться, что Ривейра задремлет и выпадет из джипа, сержант повернулся к нему и спросил: "Почему майор Уортон сделал это с собой?"


Казалось, больше не было смысла молчать об этом, и Картер рассказал ему, что сделал майор.


Ривейра не выказал никакой реакции, пока слушал. Он просто закурил себе еще одну сигарету.


"Вы, кажется, не удивлены", - сказал Картер, закончив свое объяснение.


Ривейра некоторое время молчал. Затем, наконец, он заговорил. "И ты собираешься написать все это в своем отчете?"


"Конечно. Это то, что произошло."


"Может быть, это все из-за морфина, - сказал Ривейра, - но вы не думали о том, чтобы обвинить в этом кого-то другого?"


"Например, кто?"


Ривейра пожал плечами. "Тот сумасшедший бельгиец в тюрьме в Бенгенбахе. В конце концов, он был частью этого."


"Зачем мне это делать?" - спросил Картер. "Они послали меня сюда, чтобы найти правду. Это моя работа, такая же, как и там, в Нью-Джерси."


"Но это не Нью-Джерси, сэр, и те парни, которых вы выслеживаете в доках Элизабет, - обычные воры. Они не солдаты, здесь, в разгар войны."


"И вы думаете, что тот факт, что майор Уортон - солдат, делает все правильно?" Насколько я понимаю, от этого становится только хуже. Сейчас немцы используют это топливо для переброски своих танков через границу. Прямо сейчас! И из-за этого был убит человек."


"Я не знаю, чему верить", - ответил он. "Я видел так много воровства с тех пор, как сошел на берег во Франции, что я даже больше не думаю об этом как о чем-то, чего не стал бы делать ни один порядочный человек. Такой парень, как я, может быть, заходит в дом и крадет несколько свечей, чтобы отнести их в свой бункер в лесу, чтобы он мог видеть достаточно хорошо, чтобы написать письмо домой своей жене. Или он крадет банку вишен с полки в чьем-нибудь подвале, когда прячется от артиллерийского обстрела."


"Это не то же самое, что сделал майор".


"Я понимаю, сэр, " сказал Ривейра, - но я думаю, вы упускаете суть".


" И что же это такое?"


" Что я сержант, а Уортон был майором. Чем крупнее рыба, тем крупнее пища, за которой она охотится. Однажды я проехал с полковником половину Франции, останавливаясь то в одном отеле, то в другом, и неся самые тяжелые вещевые мешки, которые мне когда-либо приходилось поднимать. Как раз в тот момент, когда мы были почти у места назначения, одна из этих сумок просто разорвалась от напряжения, и оттуда посыпались серебряные тарелки, чашки, подсвечники и столовые приборы, а тот мужчина даже не вздрогнул. Он просто приказал мне пойти и найти другую спортивную сумку, чтобы упаковать все это обратно. Видите ли, все, что я взял, это свечу, но тот офицер украл подсвечник и все остальное, что смог найти. И нравится вам это или нет, лейтенант, звание имело к этому самое непосредственное отношение."


"Майор мертв", - сказал Картер. "Мы никогда не узнаем наверняка, что творилось у него в голове, когда он это делал. Может быть, он думал, что так долго подставлял свою шею, что пришло время сделать что-то для себя. Может быть, он был в долгу и не мог найти другого способа расплатиться с ним. Но тот факт, что он взял дело в свои руки, говорит нам о том, что он точно знал, какую ошибку совершил."


"Я не говорю о том, что он думал о себе", - сказал Ривейра. "Я говорю о том, что подумают другие люди. Люди, вернувшиеся домой, например. Они хотят засыпать каждую ночь, веря тому, что они читают в газетах, а именно, что американские солдаты не стреляют в женщин и детей, или солдат с поднятыми руками, или что мы не бомбим города случайно, и они, черт возьми, не хотят знать, что наши офицеры продают бензин нацистам."


"Ты думаешь, они действительно в это верят?"


"Может быть, и нет. Может быть, у них есть сомнения. Но я предполагаю, что они предпочли бы жить в мечте, которая была создана для них, где все эти вещи являются правдой. Это то, с чем вы сталкиваетесь, лейтенант, и я не знаю, осознаете ли вы, насколько сильными могут быть эти мечты. Но, может быть, немцы прорвутся, и все это не будет иметь значения. Как я и сказал"◦ - он высунулся из джипа и сплюнул ◦ - "Может, это просто морфий заговорил."


...


В ночь ареста Гальтона немецкой полицией Картер оставил сообщение для Уилби в пункте выдачи, попросив о встрече на следующий день.


На этот раз он выбрал парк Воргебиргс для их свидания. Это была поляна странной формы, окруженная со всех сторон домами района Радерберг и прорезанная многочисленными велосипедными дорожками. Каштаны отбрасывали густые тени на траву, в которой роса блестела, как стеклянные бусины из разорванного ожерелья.


Двое мужчин сидели бок о бок на противоположных концах скамейки, не глядя друг на друга, пока Картер объяснял, что произошло. Это была первая встреча Картера с Уилби с тех пор, как Экберг выследил его в кафе, и он беспокоился о том, как Уилби воспримет новость об этой неудаче. К удивлению Картера, Уилби, казалось, совсем не был обеспокоен последним поворотом событий.


"И когда вы вернулись к Дашу, " спросил Уилби, " какова была его реакция?"


"Я думаю, он в основном просто испытал облегчение от того, что все это не взорвалось у него перед носом, как могло бы произойти".


"И справедливо ли будет сказать, что все сомнения, которые Даш мог иметь относительно вас, теперь отброшены?"


"Да. В этом он был предельно ясен, и Риттер, если уж на то пошло, тоже."


"Хорошо", - сказал Уилби. "Значит, оно того стоило".


" Оно того стоило? " эхом повторил Картер. "Это не совсем те слова, которые я бы использовал".


"Ты бы так и сделал, если бы увидел картину в целом", - сказал ему Уилби.


"Тогда что я упускаю?" - спросил Картер.


"Что ж, " сказал Уилби, " позвольте мне сформулировать это так. Вы задавались вопросом, как полиция узнала?"


"Конечно, слышал, - ответил Картер, " и я почти уверен, что знаю ответ".


"И что бы это могло быть?"


"Гальтон был недостаточно осторожен. Он также был слишком самоуверен. Казалось, его не волновало, кто знал, что он задумал. И я предполагаю, что он, должно быть, похвастался этим не перед тем человеком."


"Все это имеет смысл, " сказал Уилби, " но есть более простое объяснение".


" Так и есть?"


"Да. Я тот, кто предупредил полицию."


Это было так, как если бы Уилби схватил Картера за горло. В течение следующих нескольких секунд Картеру приходилось заставлять себя дышать. "Зачем тебе это делать, - наконец сумел спросить он, - когда все это с самого начала было твоей идеей?"


"Потому что я хотел, чтобы Гальтона поймали. Я делал ставку на то, что у тебя чутье лучше, чем у него, чтобы заметить полицейскую засаду. И оказывается, что я был прав. Не было никакого способа, которым он смог бы перекачать армейские припасы в том количестве, которое он имел в виду, не вызвав подозрений властей. В конце концов, его бы поймали, даже без нашей помощи."


"Почему ты мне этого не сказал?"


"Единственным гарантированным способом продать план Дашу было то, что вы сами в это верили. И когда все пошло не так, я должен был быть уверен, что твое удивление было искренним. Подобное, в такой момент, как этот, слишком сложно подделать, даже для кого-то вроде тебя. Знаешь, от кого я этому научился?"


"Понятия не имею".


"Адольф Гитлер!" - сказал Уилби. "Еще в 1933 году, когда казалось, что нацисты могут проиграть выборы конкурирующей коммунистической партии, Гитлер решил, что единственный способ, которым он может пустить под откос своих противников, - это заставить их сделать что-то настолько ужасное, что никто даже не подумает голосовать за них. Конечно, коммунисты не собирались просто оказать ему услугу, совершив эту ужасную вещь, поэтому Гитлер приказал своим людям самим совершить это злодеяние, и сделать это таким образом, чтобы они могли обвинить в этом коммунистов. Дело в том, что Гитлер знал, что, когда появятся новости, все будут смотреть на него. Камеры. Журналисты. Даже люди из его собственной партии, которые не были замешаны в заговоре. В тот момент он знал, что должен выглядеть шокированным. Искренне потрясен. Единственным способом гарантировать это было для него не знать заранее, что произошло. Вот почему, когда здание немецкого парламента загорелось, и когда нацисты вывезли на грузовике какого-то голландца по имени Маринус ван дер Люббе ◦ - которого они подобрали еще до того, как начался пожар, и который просто оказался членом Коммунистической партии с карточкой в руках & # 9702; - и обвинили во всем его, что имело значение больше всего, так это взгляд на Лицо Гитлера, когда он узнал, что произошло. Вот что все решило. И с коммунистами в Германии было покончено. Самая эффективная ложь, которую может сказать мужчина, - это та, которую он считает правдой. И это то, что ты только что сделал. Конечно, это был риск, но нам пришлось на него пойти, и он окупился."


"Тот риск, на который ты пошел, - сказал Картер, вскакивая на ноги, - был связан с моей жизнью!"


Уилби внезапно наклонился вперед, сжимая руки в кулаки. "Но это именно то, что было нужно, разве ты не понимаешь? Такие мужчины, как Даш, приучены ко всему относиться с подозрением. Это единственное, что поддерживает в них жизнь. Возможно, он хотел доверять вам с самого начала, но его инстинкты не позволяли ему, каким бы убежденным он ни казался. С этого момента мужчина, которого вы обманули, станет частью вашего обмана. Он обратится против любого, кто сомневается в тебе. Он посмотрит твоей лжи прямо в лицо и проигнорирует ее, и знаешь почему? Потому что он не оставил себе выбора. Поступить иначе означало бы пойти против инстинктов, которые поддерживали в нем жизнь. Это означало бы, что он больше не может им доверять, а если у него их нет, у него ничего нет."


Картер все еще не знал, было ли то, что сделал Уилби, делом рук все более отчаивающегося человека, каким его изобразил Экберг, или кого-то, кто действовал на уровне, с которым он никогда раньше не сталкивался.


"Ты собираешься стоять здесь и говорить мне, что я неправ?" - спросил Уилби.


"Нет", - признал Картер. Было ли это безрассудством или гениальностью, что привело эти события в движение, Картер не мог отрицать, что авантюра окупилась. "На самом деле, он сказал, что скоро расскажет мне, почему полиция ничего не может на него нарыть, и это к лучшему. За исключением того, что он погрузил на тот самолет, я не видел никаких следов товаров черного рынка или того, как он их перевозит."


"Хорошо!" Резко сказал Уилби. "А теперь, почему бы тебе не присесть? Мы еще не закончили разговор."


Картер вернулся на свою сторону скамьи. "Что еще можно сказать?" - спросил он.


"Правда в том, - сказал ему Уилби, - что не все шло по плану".


"Что вы имеете в виду?" - спросил Картер.


"Гальтона должны были передать военным властям. Его отдали бы под трибунал и отправили в тюрьму, вероятно, на очень долгий срок, но ему бы повезло. В военное время его бы повесили. Как оказалось, и я не совсем понимаю, как это произошло, Гальтону удалось сбежать. Он находился в камере местной тюрьмы в округе Сан-Франциско, ожидая передачи властям США, но когда появилась военная полиция, чтобы взять Гальтона под стражу, его камера была пуста. Сначала они подумали, что, возможно, произошла какая-то бюрократическая неувязка и что его перевели во внутреннюю городскую тюрьму, которая была бы более безопасным местом, но оказалось, что его и там не было. К тому времени, когда они выяснили, что он на самом деле сбежал, его уже считали пропавшим более десяти часов назад. Сейчас он может быть где угодно."


"Как, черт возьми, он выбрался?"


Уилби пожал плечами и покачал головой. "Камера была открыта снаружи, значит, кто-то выпустил его на свободу. У него могут быть друзья в полиции, или его жена может кого-то знать. Суть в том, что сейчас это не имеет значения. Он выполнил свою задачу. Он может когда-нибудь объявиться, но я сомневаюсь в этом. Я предполагаю, что мы больше никогда о нем не услышим." Он встал, чтобы уйти. " Есть что-нибудь о Гарлински?"


"Пока ничего, " сказал Картер, " но самолет должен вернуться со дня на день, и он может появиться тогда".


"Начинайте задавать вопросы", - сказал Уилби. "Даш теперь тебе доверяет. Он расскажет тебе все, что угодно." Он медленно встал и повернулся к Картеру. "И, ради твоего же блага, с этого момента делай то, что я говорю, независимо от того, имеет это смысл для тебя или нет. Я говорил тебе это раньше, но пришло время услышать это снова. Я единственный, кто поддерживает твою жизнь."


Почему я должен тебе верить, подумал Картер про себя, когда даже твои собственные люди не верят?


...


Штаб-квартира военной полиции США в округе Liège располагалась в особняке, принадлежавшем коневоду по фамилии Девонт, который сделал неудачный выбор - снабдить немецкий кавалерийский полк верховыми животными после вторжения 1914 года. Когда та война закончилась, он провел следующие двадцать лет, пытаясь восстановить свою репутацию и свой бизнес, но когда летом 1940 года немцы вторглись снова, он ухватился за предложение другого выгодного контракта: содержать и тренировать лошадей для частной конюшни генерала Маттиаса Гроба, немецкого военного губернатора Восточной Бельгия. Жена Девонта, которая была рядом с ним во время почти вертикальных взлетов и падений его деловых отношений, наконец, сломалась в сентябре 1944 года, когда последний грузовик вермахта выехал из города, направляясь обратно в Германию. В ту ночь она взяла бутылку "Лафит Ротшильд" 1896 года из их секретного и хорошо снабженного винного погреба и разбила ее о его голову, убив его на месте. Поскольку Девонт уже был в списке коллаборационистов, которых союзники должны были арестовать, американская военная полиция первой прибыла на место происшествия. Они передали миссис Девонт бельгийской полиции, затем завладели поместьем, быстро обнаружили секретный погреб и в течение следующих нескольких месяцев тихо выпили вина стоимостью в полмиллиона долларов, которое там хранилось.


Когда Картер и Ривейра остановились перед поместьем Девонт, они обнаружили, что там царит хаос. Картонные коробки с файлами выносили из здания и бросали в костер, который разожгли в безводном бассейне фонтана сразу за главным входом. Бетонная статуя обнаженной женщины, прижимающей к уху большую морскую раковину, стояла посреди бассейна, вокруг нее бушевало пламя.


Картера и Ривейру немедленно освободили от их джипа. Затем каждому солдату вручили винтовку и сказали приготовиться к неминуемому нападению немецких войск, приближающихся по той же дороге, по которой Картер и Ривейра только что добрались туда. Когда Картер попытался объяснить, что они не встретили никаких немецких войск на этой дороге, а также что у Ривейры была сломана нога, их проигнорировали.


Двое мужчин провели следующие двенадцать часов за наспех подготовленной баррикадой, ожидая нападения, которого так и не последовало. Хотя к утру им разрешили отступить и Ривейру, наконец, поместили в полевой госпиталь, Картер провел еще неделю, посменно помогая людям на баррикаде. Остальное время он был на дежурстве, спал в хижине из гофрированного железа, которую Военная полиция построила на том месте, где когда-то был теннисный корт Девонтов.


Наконец, в день Нового 1945 года с фронта просочились новости о том, что великое немецкое наступление, которое стало известно как битва в Арденнах, остановилось.


Только тогда Картер смог начать писать свой отчет о краже топлива. Следующие несколько дней он провел, сгорбившись за складным столом в хижине, печатая свой отчет. Учитывая короткое время, которое ему было предоставлено на проведение расследования, и ограниченный доступ к информации и объектам опроса, его отчет был в значительной степени неполным. Если бы он следовал правилам своей полицейской подготовки, он бы передал все дело в отдел внутренних расследований, которые расследовали преступления в пределах своей собственной службы. Но он не получал инструкций на этот счет от военной полиции. На самом деле, в его приказах четко указывалось, что его аккаунт будет направлен непосредственно им.


6 января 1945 года Картер, наконец, закончил отчет. Он оставил свой насест возле ржавой пузатой печки, которая была единственным источником тепла в хижине Квонсет, и направился через грязную парковку к штабу командного пункта.


Картер представил свой отчет командиру отряда и вернулся в свою хижину в Квонсете в ожидании инструкций. В последующие дни Картер ел в палатке-столовой, продуваемой на сквозняках, и пополнял запасы торфа, служившие ему топливом, сбором хвороста в близлежащем лесу. Это дало Картеру занятие и отвлекло его от того факта, что он понятия не имел, отправляют ли его домой или обратно на фронт, где бы сейчас ни находился фронт, для продолжения расследования. Он молился, чтобы они отправили его домой, и он цеплялся за эту идею, пока она не стала, по его мнению, практически предрешенным решением. Дни, которые он провел здесь, в Бельгии, казалось, уже всплывали в его памяти, как будто он уже был дома.


Через неделю после сдачи его отчета двое военных полицейских прибыли в его хижину и сопроводили его обратно в усадьбу. Там его привели в помещение, которое когда-то было столовой, и сказали, что он арестован.


Эффект, который произвели на него эти слова, был почти таким же, как если бы кто-то взорвал петарду прямо у его уха. Пока один из полицейских надевал на Картера наручники, командир отделения зачитал обвинения, но все, что Картер мог слышать, был пронзительный звенящий звук и мягкий, отдающийся в шее стук собственного сердца. Когда командир спросил, понял ли Картер обвинения, выражение лица Картера было настолько очевидным, что на нем отразилось полное замешательство, что командир перечитал их еще раз.


Его обвиняли в умышленном сокрытии информации об активности противника, в частности, касающейся недавнего нападения немецких войск в Арденнах.


Затем его отвели в камеру, которая на самом деле была бывшей спальней для прислуги, на окне которой были металлические решетки, а дверь укреплена металлической обшивкой.


На следующий день его навестил армейский адвокат. Его звали капитан Оттвей, и он принес сигареты, термос с кофе и ободряющую улыбку.


Оказалось, что его имя фигурировало в жалобе, первоначально поданной женщиной, которую Картер видел сбитой с ног на улице в Рошерате, после того как она поссорилась с солдатами, которые привели немецкого дезертира. Армейские власти в Сен-Кристофе, получившие жалобу от женщины, стремились загладить свою вину, насколько это было возможно, за случайный взрыв в Сен-Кристофе месяцем ранее. Принимая жалобу женщины всерьез или, по крайней мере, делая вид, что принимает, она, по-видимому, проявила некоторую долю сострадания. Тот факт, что ее втоптали в грязь, когда она пыталась защитить члена СС, ничего бы ей не дал, но тот факт, что он предупредил о готовящемся нападении, которое оказалось верным, было чем-то совершенно другим.


Всего через три дня после его ареста военный суд был созван в той же столовой, где Картера взяли под стражу. К тому времени он уже не был прикован наручниками. Он сидел за столом со своим адвокатом, все еще слишком ошеломленный, чтобы полностью осознать, что с ним происходит. На самом деле он никогда раньше не присутствовал на суде, поскольку офицеры под прикрытием обычно не давали показаний публично. Картер подумал о судебных процессах, о которых он читал, и о том, сколько раз репортеры упоминали, что обвиняемый оставался бесстрастным во время вынесения приговора прочитайте, как будто хотите сказать, что осужденные признают свою вину. Никогда не видевший этого сам, у Картера не было причин сомневаться в том, что он прочитал, но теперь он задавался вопросом, чувствовали ли эти люди просто то, что он чувствовал сейчас, как незнакомцы в своих собственных телах. Это был страх. Ужасная пропасть беспомощности разверзлась внутри него, и единственное, что мог сделать его разум, это погрузить его в оцепенение, чтобы он стал похож на зрителя при собственном хирургическом расчленении.


Капитан Оттвей утверждал, что майор Уортон был офицером, ответственным за допрос немецкого солдата, и что, учитывая специфику его задачи, Картер был просто сторонним наблюдателем.


Прокурор утверждал, что должностная инструкция Картера не освобождала его от обязанности сообщать такого рода информацию.


Когда Картер попытался объяснить, что майор Уортон приказал доставить мальчика в штаб дивизии для дальнейшего допроса, обвинение возразило утверждением, что ни один немецкий пленный не был доставлен и что ни один американский солдат не выступил в поддержку заявления Картера.


В этот момент капитан Оттвей вскочил на ноги. "Так где же он?" - потребовал ответа Оттвей. "Где мальчик? Где доказательства того, что он вообще что-то сказал?"


Судья повернулся к Картеру. "Вы отрицаете, что он предсказал нападение?"


Оттвей повернулся и уставился на Картера с многозначительным выражением на лице.


Картер понимал, что если он солгет и скажет, что мальчик не упоминал о нападении, или даже если он не сможет вспомнить, что сказал мальчик, дело, скорее всего, развалится, поскольку оно будет полностью основываться на показаниях бельгийской женщины, которая вмешалась от имени вражеского солдата, принадлежащего к роду войск, который был виновен в бесчисленных военных преступлениях, в том числе против американских солдат в недавнем наступлении.


"Вы помните, что находитесь под присягой", - сказал судья.


В течение одного странного, зависшего момента Картер раскачивался взад и вперед в своих мыслях о том, должен ли он лгать. Он поймал себя на том, что думает обо всем, что сказал ему Ривейра по дороге из Рошерата. Мир, в котором они оказались сейчас, был настолько наполнен противоречиями, что сами противоречия стали единственными вещами, которые имели какой-то смысл. Но ему внезапно стало ясно, что если он солгет сейчас, часть его навсегда останется брошенной здесь, в этом сумеречном мире.


"Он сказал нам, что будет нападение", - сказал Картер, и, пока он говорил, туман недоверия, который окружал его с тех пор, как его впервые арестовали, внезапно рассеялся. Он чувствовал себя не менее беспомощным, чем раньше, но он больше не боялся.


Оттвей не выказал никаких эмоций. Он просто посмотрел в свои записи, нацарапал что-то на полях, а затем опустил карандаш на страницу, мягкий постукивающий звук нес в себе странную, но безошибочно определяемую завершенность.


"Какого рода нападение?" - спросил судья.


"Большая", - ответил Картер.


- И когда? - спросил я.


"Скоро".


"И это все?"


"Да, сэр".


"И что об этом подумал майор Уортон?"


"Он сказал, что мальчик лгал", - сказал Картер судье. "Он сравнил это с шумом тех танков, которые мы слышали на расстоянии, и что это были просто записи, которые проигрывались, чтобы запугать нас".


Судья и прокурор переглянулись.


Оттвей внезапно поднял глаза. "Вещи, " сказал он, " о которых также было доложено в штаб-квартиру, и которые штаб-квартира предпочла проигнорировать. Это в дополнение к сообщениям других немецких дезертиров, которые в прошлом месяце пересекли линию фронта, рассказав о готовящемся нападении." Он полез в свой портфель и вытащил толстую папку с документами. "Не говоря уже о сообщениях гражданских, которые видели и слышали вещи, которые заставили их заподозрить, что что-то надвигается". Он поднял папку. "Не взглянуть ли нам и на это?" - спросил он. "Все они проигнорированы людьми, которым следовало бы знать лучше. И теперь вы хотите отдать под трибунал человека, который не проходил военной подготовки, чье единственное преступление, если его вообще можно так назвать, заключалось в том, что он сидел в одной комнате с офицером-ветераном, который пришел к тому же выводу, что и генералы, которым он докладывал?"


Судья взмахнул рукой, лениво приказывая Оттвею сесть. "Этого достаточно", - сказал он.


Суд длился два часа.


Когда Оттвей и адвокат обвинения закончили свои заключительные аргументы, судья приказал Картеру встать. "У вас есть какие-нибудь вопросы?" он спросил.


"Да, сэр".


Судья выглядел немного удивленным, как будто никто никогда раньше не принимал его предложение. "Продолжай", - сказал он Картеру.


"Что бы ты сделала на моем месте?" - спросил он.


Судья на мгновение задумался над этим. "Вероятно, то же, что и ты, - сказал он наконец, " но это ничего не меняет".


Картер вернулся в свою камеру, военный полицейский в белом шлеме шел прямо за ним. На этот раз он оставил дверь открытой, и Картер просто сидел на своей койке в углу, понятия не имея, как все обернется.


Ему не пришлось долго ждать.


Оттвей пришел, чтобы забрать его. Он улыбался.


" Что случилось? " спросил Картер.


"Мы собираемся это выяснить", - ответил Оттвей.


Они вернулись в комнату, где проходил суд, чтобы присутствовать при вынесении вердикта.


Вновь представ перед судьей, Картеру сообщили, что он был признан виновным в непредоставлении информации, но не виновен в преднамеренном утаивании этой информации.


По-видимому, в этом была вся разница в мире.


Затем судья сообщил Картеру, что он был с позором уволен из своей временной комиссии и ему больше не будет позволено продолжать расследование кражи военного топлива. "Вы понимаете?" - спросил судья.


"Означает ли это, что я возвращаюсь домой?"


"На вашем месте я бы так и сделал", - сказал судья.


" А как насчет моего отчета?"


"Вы имеете в виду ту, в которой вы обвинили награжденного командующего фронтом в продаже топлива врагу?"


"Я рад, что кто-то это прочитал".


"О, в этом вы можете быть уверены", - сказал судья.


Оттвей положил руку на плечо Картера. "Пора уходить", - прошептал он.


"Последуйте совету вашего адвоката, " сказал судья, " и путешествуйте безопасно".


...


После встречи с Уилби Картер поехал на велосипеде к поселку. Он задавался вопросом, узнал ли Даш о побеге Гальтона из тюрьмы. Даже если новости дошли до него, подумал Картер, сейчас он ничего не может с этим поделать, и, как бы он ни был благодарен за то, что избежал ареста, у него все еще нет товаров черного рынка, которые я обещал доставить. Картер сомневался, что Уилби устроит еще одну покупку, а это означало, что он должен был найти какой-то другой способ приносить пользу. С этими мыслями, гремящими, как игральные кости, внутри его черепа, Картер прибыл в лагерь.


Даш был там, чтобы встретить его у ворот. "Ты как раз вовремя", - сказал он.


"Вовремя для чего?" - спросил он.


"Ты увидишь". Даш поманил Картера за собой. Вместо того, чтобы вести его внутрь, Даш завел Картера за край забора, и они пошли по высокой траве через открытый участок пустыря, который граничил с одной стороны территории.


Пока они шли, к их ногам прилипали семена травы, а испуганные сверчки убегали с их пути, щелкая щетинистыми лапками.


Картер начал видеть предметы, наполовину погребенные в подлеске ◦ - большой металлический завиток от того, что когда-то было капотом автомобиля, наполовину расплавленный орел с бронзовой подставки для лампы, каркас кровати, все еще украшенный ржавыми пружинами, и полосу рифленого железа, ее зубчатые края выглядывали из-за сорняков.


"Что это за место?" - спросил Картер.


"Лучше спросить, что это было", - ответил Даш и продолжил описывать то, что когда-то было шумной деревней мастерских, где автомеханики, колесники, изготовители инструментов и штампов, а также сварщики Кельна вели свой маленький и безымянный бизнес. В довоенные выходные пыльные переулки, проходившие между киосками, наполнялись потрескиванием сварочных искр и рычанием двигателей, когда их возвращали к жизни. Она была известна как Айзенгассе, и говорили, что все, что сломалось в городе Кельн, каким бы незаметным или сильно поврежденным оно ни было, могло быть привезли сюда, и кто-нибудь был бы под рукой, чтобы это исправить. Одна бомба весом 5000 фунтов, сброшенная с самолета королевских ВВС "Ланкастер" в ночь на 1 июня 1942 года, попала в зону хранения, содержащую сотни баллонов с пропаном. Это привело к неконтролируемому пожару, который продолжался неделю, поскольку пожарные команды были слишком заняты устранением ущерба, причиненного внутреннему городу во время того же рейда. К тому времени, когда сильный ливень окончательно потушил то, что осталось от пожара на Айзенгассе, ни одно строение не осталось нетронутым. Многие были настолько уничтожены, что их владельцы, вернувшись на место, не смогли найти никаких следов того, что там вообще что-то было. "Прошло два года, прежде чем здесь снова что-то выросло", - сказал Даш. "Но теперь есть одуванчики, чертополох, сорняк и маки. Природа со временем все исправит. Так всегда бывает."


"Как вы думаете, они когда-нибудь восстановят его?" - спросил Картер.


"Возможно, когда-нибудь", - ответил Даш, - "но другой Айзенгассе никогда не будет. Никто не собирается строить подобное место. Это просто развивалось с течением времени, пока не зажило своей собственной жизнью. Это была не просто деревня мастерских, которая умерла, когда это место прекратило свое существование. Это было место, куда мир не мог заглянуть, где люди приходили и уходили, и никто никогда не спрашивал их имен. Множество секретов было похоронено в этом месте, когда все это разлетелось на куски, но здесь все еще есть место для большего, как вы сейчас увидите."


Вдалеке, за этой лишенной тени пустошью, лежала железнодорожная станция, с которой Картер услышал лязг и дребезжание вагонов, когда впервые приехал. Даже сейчас он мог видеть дымку от локомотива, работающего на угле, который перегонял кирпично-красные товарные вагоны на запасной путь. Прикрывая глаза от яркого солнца, ему показалось, что он мельком увидел фигуру, стоящую там, в высокой траве. Тепловое марево дрожало вокруг этой одинокой фигуры, которая появлялась и снова исчезала, как будто он был всего лишь миражом кого-то на другом конце света.


Когда они приблизились, Картер понял, что это Риттер, раздетый по пояс и опирающийся на лопату, на его лице запеклись пыль и пот.


Когда Картер, наконец, добрался до места, где стоял Риттер, он обнаружил, что находится на краю большой впадины, сто футов в поперечнике и около двадцати футов глубиной, которая, как он понял, должно быть кратером, оставленным 5000-фунтовой бомбой, разрушившей Айзенгассе.


На дне образовалась неглубокая лужа. Там, в илистой почве, была вырыта яма. Рядом с ямой на коленях стоял мужчина, руки за спиной были связаны в локтях, а на голову натянут мешок.


"Кто это?" - спросил Картер.


"Да ведь это ваш старый друг, сержант Гальтон", - сказал Даш.


" Матерь Божья, " прошептал Картер. "Как, черт возьми, он сюда попал?"


У Риттера есть несколько друзей в полиции, а также в вооруженных силах, которым удалось скрыть свое прошлое. Эти люди обязаны Риттеру своими жизнями. Они сделали бы для него все, что угодно. Как, по-твоему, мы узнали, когда ты выходил из тюрьмы?" Даш указал на коленопреклоненную фигуру в яме. "Все, что Риттеру нужно было сделать, это попросить, и Гальтона доставили к нашей двери".


"Давайте покончим с этим", - сказал Риттер. "Эту землю было трудно копать, и я даже не уверен, что яма достаточно глубока".


"Какое это имеет значение?" - спросил Даш. "Вся эта страна - ковер из костей. Вы, люди, позаботились об этом!"


Риттер пристально посмотрел на него, но ничего не сказал в ответ.


Даш повернулся к Картеру. "Должны ли мы?" - спросил он. Затем он направился вниз по склону к месту, где Гальтон преклонил колени рядом с его могилой.


Беспомощный Картер последовал за ним, пока не встал рядом с Гальтоном.


Сержант не издал ни звука. Матерчатый мешок на его голове слегка колыхался от его дыхания.


Даш кивнул Риттеру.


Риттер полез в карман и достал пистолет Mauser HSc. Он отвел затвор, досылая патрон в патронник.


Гальтон услышал звук. Он точно знал, что это было. "Подождите!" - позвал он, его голос был приглушенным и слабым из-под капюшона.


"Что это?" - спросил Даш.


"Я им ничего не говорил", - сказал Гальтон. "У них даже не было возможности допросить меня".


"Вы знаете, кто я?" - спросил Даш.


"Нет, и мне все равно, - ответил сержант, " и я не спрашиваю сейчас".


"Как полиция узнала о вашей встрече с моим другом?"


"Я не знаю", - ответил Гальтон. "Может быть, тебе стоит спросить об этом своего друга".


"И какая возможная причина могла у него быть, чтобы остановить продажу?"


Гальтон сделал паузу. "Этого я тоже не знаю", - сказал он. "Все, что я знаю, это то, что меня забрала местная полиция, как только я прибыл на место встречи со всем, что вы просили, прямо в кузове моего грузовика. Следующее, что я помню, это то, что меня прижимают к стене в каком-то разбомбленном здании и говорят, что, если я издам хоть звук, они забьют мне зубы обратно в глотку. Я даже никогда не видел вас, ребята, и, очевидно, они тоже. И это хорошо, разве ты не видишь? Они не знают, кто ты, и я чертовски уверен, что не говорил им. Послушай, может быть, все это было просто невезением."


"Это было невезение, - сказал Даш, - но я не думаю, что это все, что было".


"Я все еще могу выполнить условия сделки, если вы дадите мне половину шанса", - взмолился Гальтон. "Я знаю людей. Пока им платят, они доставят вам все, что вы пожелаете."


Даш щелкнул пальцами Риттеру и протянул руку, прося пистолет.


Риттер повертел оружие в ладони и передал его Дашу.


Затем, к удивлению Картера, Даш отдал пистолет ему. Сначала Картер попытался отказаться, подняв руки и покачав головой.


Но Даш настаивал, приставив пистолет плашмя к груди Картера, так что у него не было выбора, кроме как забрать его.


Даш указал на Гальтона. "Сделай это", - приказал он.


Дыхание Картера стало поверхностным и быстрым. "Я не могу", - прошептал он.


"Парни?" Пот пропитал мешок на голове Гальтона, образовав силуэт его лица на ткани. "Ребята, что скажете? Готовы ли мы заработать немного реальных денег?"


"Сделай это сейчас", - сказал Даш.


Картер направил пистолет на Гальтона. Солнце палило ему в голову, и пот заливал ему глаза, так что он едва мог видеть. Он подумал о том, что сказал Уилби, о завоевании доверия Даша и о том, что отныне ничто не сможет его подорвать. И он подумал, не ошибся ли Уилби. Возможно, последним испытанием на лояльность для Даша не было их бегство из ловушки, расставленной полицией. Может быть, дело было в этом. Сейчас. И, если это было правдой, Картер знал, что потерпел неудачу.


Раздался оглушительный грохот, который, казалось, исходил отовсюду вокруг них.


На капюшоне Гальтона появилась прореха, и сквозь туман своего затуманенного потом зрения Картер увидел белую рану изуродованной плоти там, где раньше была правая скула сержанта. Его лицо мгновенно исказилось, став гротескно вытянутым, как отражение в разбитом зеркале. Разорванная белая плоть внезапно покраснела, и все тело Гальтона качнулось в сторону, как будто он стоял на коленях на палубе корабля, который неожиданно накренился на волне, но вместо того, чтобы выпрямиться, он наклонился вперед мимо своего центра тяжести и рухнул лицом в пыль.


Звук выстрела был оглушительным в замкнутом пространстве кратера. Казалось, что он отскакивает рикошетом от одной стороны к другой, становясь все меньше и меньше, пока единственным оставшимся звуком не стало хлопанье крыльев птиц, разбегающихся из своих укрытий в высокой траве.


Первой мыслью Картера было, что он, должно быть, случайно нажал на спусковой крючок, но затем он увидел Даша, вытянувшего одну руку и сжимавшего в ней выпущенный правительством США пистолет 45-го калибра. Из ствола и ствольной коробки шел дым.


Риттер поставил ногу в пыльном ботинке на спину Гальтона и скатил его в могилу. На земле, где он упал, было пятно крови и чего-то розовато-серого.


Даш повернулся к Картеру, пистолет все еще был зажат в его кулаке.


Риттер подошел к Картеру и осторожно забрал маузер у него из рук.


Картер не сделал ничего, чтобы остановить его.


"Мне никогда не следовало просить тебя об этом", - сказал Даш.


Картер только уставился на него, слишком ошеломленный, чтобы говорить.


"Ну же", - сказал Даш, обнимая Картера за плечи. "Давайте оставим Риттера с его работой".


Картер бросил последний взгляд на Гальтона, свернувшегося калачиком на дне ямы глубиной по пояс. Мешок, которым была покрыта его голова, теперь был полностью сорван, обнажив кратер из крови и костей, все это было покрыто желто-зеленой пыльцевой пылью, которая густо парила в воздухе.


Картер выбрался из старой воронки от бомбы и направился к расположенному вдалеке комплексу. Он не сводил глаз с завитков колючей проволоки, которые, словно карандашные каракули, тянулись по верхушке забора. В промежутках между шелестом своих вдохов он мог слышать звук лопаты Риттера, зачерпывающей землю в могилу.


"В старые времена, " пробормотал Даш, " в этом никогда бы не было необходимости".


"Какого черта это было необходимо сейчас?" - спросил Картер. Как только слова слетели с его губ, он понял, что ему следовало промолчать.


Даш остановился и повернулся к нему. "Раньше все просто пытались остаться в живых. Иногда, с помощью бокала вина, приличной сигары или маленького кусочка шоколада, им можно напомнить о том, почему они вообще беспокоились. Некоторые люди говорят, что я не более чем вор, продающий краденое другим ворам, но люди, которые так говорят, не знают, каково это - пережить войну, которую мы проиграли. Что я продаю, мистер Картер, так это надежду на то, что жизнь когда-нибудь будет стоить того, чтобы жить снова. Это был только вопрос времени, когда сама надежда станет просто еще одним товаром на черном рынке. Как выясняется, за это приходится платить больше, чем большинство людей готовы заплатить. Человек, в которого я выстрелил в ответ, был мертв еще до того, как я его встретил, не из-за того, кем он был, а потому, что его образ жизни закончился, и он просто не смог приспособиться. Возможно, сам Гальтон решил нарушить закон, но кто решил сделать преступлением то, что люди наслаждаются простыми удовольствиями, которые он и я продаем? Если бы я не продавал шоколад и шампанское, которые проходили через мои руки на протяжении многих лет, думаете ли вы, что они не были бы употреблены? Конечно, они бы это сделали, и теми же людьми, которые криминализировали их потребление. Они не задумаются ни о Гальтоне, ни о его уходе из мира. Его просто запишут как необходимую жертву, чего я очень стараюсь избежать, чтобы со мной этого не сделали. Или для тебя, если уж на то пошло."


Картер не ответил. Солнце раскалывало его череп. Все, о чем он мог думать, было то, что сказал Экберг ◦ - что рано или поздно он окажется в месте, где он будет либо частью проблемы, либо частью решения. И он знал, что пришло время выбирать между одним и другим.


Позже в тот же день он позвонил Экбергу с одного из телефонов-автоматов на центральном вокзале Кельна. Телефоны находились в тесных маленьких кабинках, выкрашенных в бледно-зеленый цвет с желтой отделкой, выстроившихся вдоль стены рядом с мужским и женским залами ожидания. Двери, закрывавшие кабинки, были разбиты, краска облупилась там, где люди открывали их сапогами, вместо того чтобы взяться за грязные латунные ручки. Внутри было крошечное деревянное сиденье, слишком маленькое, чтобы быть удобным, чтобы препятствовать засыпанию людей. Тяжелая черная трубка телефона пахла дымом. Из пачки "Кэмел", которую дал ему Экберг, Картер достал сигарету с написанным внутри номером телефона и разломал ее, рассыпав табачные крошки по полу. Цифры были написаны карандашом, слишком тускло, чтобы их можно было прочесть. Он прижимал бумагу двумя пальцами к стенке будки, в то время как другой рукой набирал номера. Снаружи он мог слышать объявления о прибытии и отправлении поездов, звук эхом разносился по похожему на пещеру зданию со стеклянной крышей, потолок которой казался тусклым из-за дыма локомотивов.


Экберг взял трубку почти сразу. "Кто это?" - спросил он.


"Картер".


Наступила пауза. "Я не был уверен, что ты позвонишь".


"Кое-что случилось. Я думаю, пришло время нам поговорить."


"Я могу встретиться с тобой сегодня вечером, но это должно быть поздно. Скажем, около десяти."


- Где? - спросил я.


"Сходи в кафе, где я встретил тебя раньше".


"Разве это не будет закрыто?"


"Да, но обойди сзади. У меня есть ключ. Я впущу тебя."


Он уже собирался повесить трубку, когда Экберг снова заговорил с ним.


"Насколько все плохо?" - спросил он.


"Помнишь, когда ты сказал мне, что люди пострадают?"


"Да".


"Что ж, насчет этого ты был прав".


...


После увольнения из армии Картер провел несколько дней в ожидании оформления своих транзитных документов. Его адвокат, капитан Оттвей, пытался обеспечить ему место в самолете, направляющемся обратно в Штаты. Если бы это не удалось, для него нашлось бы место на борту корабля. Тем временем ему нечего было делать, кроме как сидеть в своей хижине в Квонсете в ожидании приема пищи, чтобы он мог доковылять до столовой.


Сначала Картер нервничал из-за приема, который он мог получить от военных полицейских, которые постоянно приходили и уходили с базы. Он предположил, что все должны знать, почему он был там и какой приговор был вынесен ему. Как только он вошел в столовую, где все еще остро пахло лошадьми, у него возникло желание взобраться на один из длинных складных столов, за которыми ели солдаты, и объяснить свою точку зрения на происходящее.


К его удивлению, никто не посмотрел в его сторону, когда он вошел и занял свое место в очереди за едой с разрезанной на куски оловянной тарелкой в руке. Он заметил тех же военных полицейских, которые надели на него наручники и сопровождали его в камеру и обратно во время суда. Казалось, они совершенно не замечали его присутствия, как будто он был призраком, которого они даже не могли видеть.


Облегчение, которое он почувствовал, снова обретя анонимность, было настолько глубоким, что он задержался в столовой, один, но внезапно не одинокий, пока повара, наконец, не выставили его вон.


Капитан Оттвей отсутствовал четыре дня, когда, наконец, появился снова, тихонько постучав костяшками пальцев в хлипкую дверь хижины Квонсет.


Услышав стук, Картер вскочил с кровати и впустил капитана.


Оттвей слабо улыбнулся. Это была не та улыбка, что раньше. "Послушай", - сказал он. "Мы столкнулись с препятствием".


Когда Картер услышал эти слова, худшее, что он мог себе представить, было то, что он будет добираться домой на корабле, который может длиться большую часть двух недель вместо пары дней, которые в противном случае потребовались бы, чтобы лететь самолетом.


Но все оказалось хуже, чем это. Намного хуже.


Оттвей объяснил, что судебный процесс, каким бы он ни был, попал в газеты еще в Америке. Празднование победы в Арденнах было омрачено тысячами потерь союзников, понесенных во время немецкого нападения. Сообщения о массовом убийстве эсэсовцами почти сотни американских заключенных в поле за пределами Сен-Кристофа вызвали возмущение у и без того возмущенного населения. История увольнения Картера с позором, хотя в ней упоминалось, что с него были сняты самые серьезные обвинения, подразумевала, что он, возможно, в одиночку смог бы предотвратить нападение. В нем не упоминалось о десятках других дезертиров, которые ранее предупреждали о нападении, или об отказе генералов действовать по сообщениям американских войск о вражеской активности вдоль бельгийско-германской границы.


"Итак, вы видите, как это выглядит", - сказал Оттвей. "И рассмотрим альтернативу, которая заключается в признании того, что армия США была застигнута со спущенными штанами. Никто не хочет это слышать. За несколько недель до того, как вы попали сюда, американские войска подверглись нападению в лесу Х üртген, недалеко от Арденн, и они понесли такие огромные потери, что о сражении вообще почти не сообщалось, поскольку оно считалось слишком деморализующим."


"Но ничего страшного, если они повесят все это на меня. Ты это хочешь сказать? " спросил Картер.


"Я не говорю, что это нормально, но я говорю вам, что это то, что они сделали".


Когда Картер слушал это, у него было ощущение, что его уносит вниз по реке где-то глубоко внутри него, и нет никакой возможности бороться с течением.


"Боюсь, это еще не все", - сказал Оттвей. "Полиция на родине освободила вас от исполнения обязанностей".


"Навсегда?"


"Боюсь, что да. По-видимому, мэр Элизабет, который терпел всевозможные нападки со стороны своих избирателей, настоял на этом лично."


"Мой отец..." Картер услышал, как он бормочет эти слова, но его уже отнесло так далеко по течению, что казалось, будто он говорит о человеке, которого никогда не встречал.


"У твоего отца все в порядке", - сказал Оттвей. Сунув руку в карман, адвокат вытащил телеграмму, напечатанную на тонком желто-коричневом листе бумаги. "Я телеграфировал ему два дня назад, после того как эта история получила огласку. Я объяснил, что были смягчающие обстоятельства, которые будут выяснены со временем. Его ответ пришел сегодня утром."


Картер взял телеграмму и уставился на нее, пытаясь сосредоточиться, как будто буквы переставлялись сами собой, когда он пытался их прочитать.


У ТЕБЯ ЕСТЬ МОЕ ДОВЕРИЕ ОСТАНОВИСЬ, ЗАПОМНИ ТРЕТЬЕ ПРАВИЛО, ОСТАНОВИСЬ


"Каково третье правило?" - спросил Оттвей.


Картер опустил страницу. "Чтобы выжить", - тихо сказал он. "У тебя есть какие-нибудь предложения по этому поводу?"


"У меня действительно есть план, " сказал Оттвей, " который, я думаю, в данных обстоятельствах может быть вашим единственным вариантом действий".


Картер изо всех сил пытался расслышать мужчину сквозь грохочущую Ниагару в своем мозгу, в которой его тело поворачивалось и корчилось, теперь почти безжизненное, все ниже и ниже на каменную наковальню внизу.


"Война закончится через несколько месяцев, " продолжал Оттвей, " и большинство этих солдат возвращаются домой. Но американская армия по-прежнему собирается содержать базы здесь, в Германии 9702; - фактически по всей Европе & # 9702; - и потребуются гражданские подрядчики, чтобы поддерживать эти базы в рабочем состоянии. Заработная плата приличная, и, поскольку вам платят в долларах, эти деньги пойдут здесь намного дальше, чем дома. Ты получишь жилье, еду, если сможешь бесконечно есть с подносов в столовой, и однажды, когда все это уляжется, ты сможешь вернуться домой и начать все сначала, если захочешь. Люди могут сейчас злиться, но они так не останутся. Придут другие истории, чтобы отвлечь их. Настанет день, когда они даже не вспомнят, что здесь произошло."


"Сколько времени это займет?" - спросил Картер.


"Я не уверен, " ответил Оттвей, " но на данный момент, я думаю, это единственный шанс, который у вас есть".


Той ночью он отправился навестить Ривейру в больничной палате, которая располагалась в том, что когда-то было столовой для прислуги. Потолок был низким, и комната была плохо освещена, но полы из красной плитки были чистыми и пахли карболкой, а из шести кроватей в комнате только две были заняты сейчас.


Перелом ноги Ривейры оказался серьезнее, чем первоначально предполагали врачи, а задержка с лечением привела к развитию инфекции. В конце концов, его левую ногу пришлось ампутировать по щиколотку. Он лежал в углу палаты, его нога была на перевязи, которая удерживала ее поднятой выше уровня головы.


"Лейтенант!" - крикнул он, когда Картер вошел в комнату. Он хлопнул ладонями по чистым белым простыням, как ребенок, который хотел поиграть. Он сильно похудел, и его лицо выглядело осунувшимся. Тем не менее, он казался счастливым не только от встречи с Картером, но и от новостей, которые ему только что сообщили. "Они отправляют меня домой!"


Другой мужчина в комнате, его голова была забинтована так, что было видно только лицо, вздохнул и отложил книгу, которую он читал. "Ты когда-нибудь собираешься заткнуться по этому поводу?" - спросил он. "Ты уже говорил мне это сто раз".


"И теперь я говорю ему", - сказал Ривейра, указывая на Картера, как бы выделяя его из дюжины других незнакомцев в комнате.


"Ты все еще можешь водить джип одной ногой", - сказал Ривейра. "Ты знал это? Они фиксируют вашу ногу в каком-то стремени, и вы можете управлять сцеплением таким образом. И знаешь, что я собираюсь сделать, когда вернусь домой? Я собираюсь купить себе такси. Я настроен. У меня все готово. Лучше бы они, черт возьми, отправили меня сегодня домой!"


"Звучит так, будто ты все продумал", - сказал Картер.


"Да", - ответил он. "Это факт".


Другой раненый снова вздохнул. С лицом, окруженным ореолом бинтов, он был похож на монахиню. "У меня сгорели все волосы, - сказал он, - и мои уши просто расплавились, как воск, так что ничего не осталось. И я не думаю, что они отправят меня обратно. Ты можешь в это поверить?"


"Тебе следовало обжечь ногу", - сказал Ривейра.


"Я знаю это", - пробормотала монахиня.


"Я пришел сказать, что вы были правы", - сказал Картер Ривейре.


Ривейра моргнул, глядя на него. - О чем, лейтенант? - спросил я.


"Обо всем, что ты сказал, когда мы выезжали из Арденн. Все это стало правдой, более или менее."


Ривейра покачал головой. "Я ничего этого не помню, сэр. Этот морфий оказывает определенное воздействие на твой мозг."


Картер задавался вопросом, говорил ли Ривейра правду. Теперь это не имело значения. "В любом случае, " сказал он, - ты умнее, чем кажешься".


Ривейра усмехнулся. "Кто бы мог подумать?" - сказал он.


"Это уж точно, черт возьми", - засмеялась монахиня.


Картер поднял руку, чтобы попрощаться.


Когда Ривейра сделал то же самое, улыбка исчезла с его лица. Это длилось всего мгновение, но что-то в выражении лица Ривейры подсказало Картеру, что мужчина помнит каждое сказанное им слово.


*


Проезжая на велосипеде по нингерплац, Картер заметил, что импровизированный магазин, где безногий торговал бритвенными лезвиями, теперь исчез, и место казалось странно пустынным. Солнце только что село, и темно-лавандовые сумерки наполнили воздух. Крутя педали в направлении огороженного участка Даша, Картер почувствовал запах белых цветов на кривой старой яблоне, которая каким-то образом избежала войны. Среди высокой и заросшей тростником травы дерево упрямо цеплялось за жизнь, его грубая кора покрылась мхом, а ветви были искривлены артритом.


Он подъехал к главным воротам как раз в тот момент, когда охранник открывал их, пропуская Риттера на его "Татре". Риттер не сделал ни малейшего движения, чтобы поприветствовать Картера, когда тот промчался мимо, поднимая пыль.


Охранник пропустил Картера. "Возможно, ты не захочешь заходить туда", - сказал он, указывая на офис.


В полумраке Картер мог видеть разбитое стекло, разбросанное перед зданием. Его окно было разбито, и стул, который пролетел сквозь него совсем недавно, лежал расколотым на земле снаружи. - Что случилось? - спросил я. он спросил охранника. "Был ли полицейский рейд или что-то в этом роде?"


Охранник покачал головой, пряча глаза под полями фуражки. "Мистер Даш сделал все это сам, и я думаю, что внутри все еще хуже".


"Но почему?" - спросил Картер.


"Будь я проклят, если знаю, - сказал охранник, " но что бы это ни было, у меня такое чувство, что мы все возьмем вину на себя, так или иначе".


Картер пробирался по пыльному пространству компаунда. Сейчас гараж был закрыт, и теплый ночной ветерок шептал сквозь перекрывающиеся рейки из гофрированного железа, из которых состояла крыша здания. На мгновение это напомнило ему склады в доках Элизабет, и он почти ожидал почувствовать запах солоноватой, мутной воды Гудзона.


Он осторожно вошел в открытую дверь кабинета. Его ботинки хрустели по битому стеклу. Там было темно, и ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что в комнате был кто-то еще.


Фигура сидела за столом в углу, обхватив голову руками, сгорбившись, как медведь. "Я сказал, убирайся!" - взревел мужчина.


В этот момент Картер понял, что это был Даш. Не говоря ни слова, он повернулся, чтобы уйти.


"Картер, это ты?" Голос Даша звучал напряженно и непривычно.


"Да, " ответил он, " но я оставлю тебя в покое".


"Чепуха!" Взмахом руки Даш подозвал Картера. Другой рукой он включил настольную лампу, которая каким-то образом осталась целой. "Входите, - сказал он, - и полюбуйтесь на дело моих рук".


В изумлении Картер огляделся вокруг. Большая карта Европы была сорвана и отброшена в угол комнаты. Картотечный шкаф был опрокинут и лежал на полу, как гроб. Запах старых сигарет из переполненной пепельницы, содержимое которой было разбросано по стене, смешивался с ароматом цветов, проникающим через разбитое окно.


"Это, должно быть, выглядит как результат драки в одном из ваших салунов на Диком Западе", - сказал Даш. "Я только что отправил Риттера за деревом для ремонта. Бог знает, где он найдет то, что ему нужно в это время дня, но он всегда как-то справляется."


"Была ли драка?" - спросил Картер.


"Только я против всего мира". Пока Даш говорил, он начал приводить в порядок вещи, которые были разбросаны по столу ◦ - карандаши, бухгалтерскую книгу, степлер ◦ - как будто каким-то образом хотел искупить ущерб, который он нанес комнате. "Однажды до моего сознания дойдет, что это борьба, в которой я не могу победить".


"И как она победила тебя на этот раз?"


"Разбив мой самолет".


Потребовалось мгновение, чтобы слова Даша дошли до меня. "Мне жаль это слышать", - наконец сказал Картер.


"Гарлински звонил с новостями", - объяснил Даш. "Он сейчас на пути сюда. Да поможет мне Бог."


"Почему вы так боитесь Гарлински?" - спросил Картер. "Какую власть имеет над тобой этот человек, которой нет у миллиона других?"


Даш некоторое время молчал, прежде чем ответить, а затем ответил собственным вопросом. "Кто мы такие, мистер Картер? К какому типу мужчин вы бы отнесли нас?"


"Это все зависит от того, кого ты спросишь".


"Я спрашиваю тебя".


Ветер свистел в осколках битого стекла, все еще цепляющихся за оконную раму.


"Мы люди, которые работают вне закона", - сказал Картер. "Это то, что определяет нас для мира и для самих себя".


"Очень хорошо". Даш поднял палец и погрозил им в потолок. "Неважно, по чью сторону закона мы выбираем стоять, одно остается неизменным 9702; - то, что мы делаем, - это то, кто мы есть. Хотя мир воображает, что многие из нас находятся по нашу сторону баррикад, купаясь в своих богатствах, реальное число тех, кто действительно процветает, на самом деле очень мало. В этой маленькой вселенной мы узнаем друг друга, если не по знакомству, то по репутации. Вы понимаете меня, мистер Картер?"


"Пока, я полагаю", - сказал он.


"Итак, когда человек появляется из ниоткуда, как Гарлински около месяца назад, не только с планом расширить мой бизнес за пределы того, что даже я считал возможным, но и с достаточным количеством денег в его портфеле, чтобы план действительно сработал, вполне естественно, что я навожу справки о том, кто этот человек".


"Конечно, - сказал Картер, - в этом есть смысл. И ты это сделал?"


"Конечно".


"Что ты узнал?"


Даш перегнулся через свой стол. "Ничего", - прошипел он. "Он призрак, мистер Картер, и даже здесь, среди руин рейха, где почти каждый должен хранить секреты из прошлого, ни у кого нет умения заставить их полностью исчезнуть, как это сделал этот Гарлински. В любом случае, никто, кроме дьявола."


В этот момент в дверях появился охранник с винтовкой за спиной. Силуэт ствола пистолета торчал из его плеча, как будто стрела вонзилась ему в шею. "Кто-то идет", - сказал он. "Я думаю, это мистер Гарлински".


Даш поднялся на ноги. "Я не слышал шума машины".


"Машины нет", - ответил охранник.


"Что?" - спросил Даш. "Он на велосипеде?"


"Нет, сэр. Он идет пешком."


"Но до города всего час ходьбы, и здесь никто не живет!"


"Тем не менее, сэр, " сказал охранник, " кто-то приближается".


"Что ж, " раздраженно сказал Даш, " когда он доберется до конца дороги, открой ворота и посмотри, какого черта ему нужно".


"Сэр, " сказал охранник, " он не идет по дороге".


В том, как говорил охранник, было что-то такое, от чего по спине Картера пробежала дрожь. Покинув разгромленный офис Даша, двое мужчин последовали за охранником через территорию комплекса, пока не подошли к ограде. За ней, отливающая синевой в лунном свете, лежала широкая открытая полоса земли, безлико тянувшаяся к Рейну. Легкий туман опустился на землю, переплетаясь между качающимися стеблями молочая.


Через это пространство прошла фигура в длинном плаще, неся портфель, на полированных кожаных боках которого время от времени отражался лунный свет. Его лицо было скрыто в тени. Он двигался не быстро, но его темп никогда не замедлялся, и плащ развевался вокруг его ног, разгоняя туман при ходьбе.


"Это он", - прошептал Даш.


Только сейчас, когда Картер молча наблюдал за приближением мужчины через пустошь, он понял страх, о котором говорил Даш, и он вспомнил последний раз, когда незнакомец вошел в его жизнь.


...


Шел 1948 год.


К тому времени он уже более трех лет работал гражданским подрядчиком в армии США, переезжая с базы на базу везде, где он был нужен. Он начал в Англии. Оттуда он перебрался во Францию, а после окончания войны - в Германию, где в американской зоне оккупации были быстро созданы базы.


Работа Картера в качестве подрядчика гарантировала ему достойную заработную плату, а также медицинское обслуживание, двухнедельный отпуск в год и отгулы на все основные праздники. Несмотря на хорошие условия труда, Картер потерял счет числу мужчин, которые устроились на гражданскую работу на базе, а затем вскоре уволились, вернувшись в Штаты. После войны на рынке труда произошел первоначальный спад, поскольку вернувшиеся ветераны боролись за трудоустройство, и многие из тех, кто вернулся в Европу сразу после демобилизации, сделали это потому, что у них не было выбора. К 1947 году, когда крупные американские производители автомобилей, самолетов и строительной индустрии завершили переход от военного времени к операциям мирного времени, большинство из тех, кто приехал, решили вернуться в Штаты. Для большинства из них, сражались они там или нет, Европу все еще преследовали воспоминания о кровавой бойне, которая прокатилась по ней. Потребуются годы, если не десятилетия, чтобы восстановить города, которые подверглись бомбардировкам, и за пределами этих городов, в лесах и полях, мертвых все еще можно найти, скорчившихся в окопах, где они погибли. Освобождение досталось такой ужасной ценой, что само это слово редко использовалось, разве что с сарказмом, теми, кто был освобожден. Для тех, кого оставили убирать обломки, их мучил не исход войны. Это была просто цена.


Для солдат оккупации отсутствие выбора относительно того, оставаться там или нет, само по себе было решением проблемы. Но для таких мужчин, как Картер, выбор был реальным и присутствующим. Это грызло их постоянно, когда они сравнивали стабильную работу и стабильную зарплату с мечтой о возвращении домой. Для большинства мечта победила. Лишь немногие, как Картер, стали постоянными участниками кажущегося бесконечным перехода с базы на базу, никогда не оставаясь достаточно долго, чтобы почувствовать свою принадлежность, и никогда не зная, когда их снова попросят уйти. Большинство были ветераны, но мало кто из них рассказывал о своем военном опыте, и, поскольку расспрашивать о таких вещах считалось невежливым, на этом все и заканчивалось. Эти мужчины, да и женщины тоже, научились жить среди пробелов в том, что они знали друг о друге. Их прошлое стало размытым и ненужным. Картер, к своему удивлению, обнаружил, что такое существование его устраивает, по крайней мере, на данный момент. В большинстве случаев он мог убедить себя, что смирился с этим, но были моменты, когда определенные звуки и запахи возвращали его к жизни, которую он когда-то считал само собой разумеющейся, когда он осознавал, насколько хрупким на самом деле был этот мир , и что он не мог терпеть это вечно. Но что касается того, как и когда он мог бы двигаться дальше, это оставалось для него загадкой до того дня, когда появился Маркус Уилби.


Картер сидел возле похожего на пещеру склада на базе армии США в Дорнхайме, недалеко от Висбадена. Он только что закончил выгружать несколько поддонов с коробками с пайками, которые были доставлены самолетом этим утром. В этих упаковках, на каждой из которых был штамп "CARE ◦- США", содержались консервы и разная всячина, которые должны были быть розданы гражданским лицам Германии, которые в противном случае могли бы умереть с голоду, пока шло восстановление и реорганизация страны.


Сейчас у него был обеденный перерыв, он ел армейские запеченные бобы из банки, запивая их флягой воды и батончиком "Херши" на потом. Было солнечное утро в конце лета, с юга дул сильный ветер, из-за которого нескольким самолетам пришлось отклониться от базы в Дорнхайме, где работал Картер.


Краем глаза Картер заметил двух приближающихся мужчин. Он мог сказать, просто по тому, как они шли, что они были военными, даже несмотря на то, что они были одеты в гражданскую одежду. Картер предположил, что они, должно быть, офицеры разведки ◦- SI, SO, X-2, или как там они себя называли в эти дни. Единственное, чего он не знал, были ли они здесь, чтобы увидеть его, или они просто заблудились.


Сначала Картер не поднял глаз. Он зачерпнул еще ложку фасоли из банки и уже собирался отправить ее в рот, когда незнакомцы резко остановились в нескольких шагах от него.


"Ты действительно собираешься есть это холодным?" - спросил один из них.


Теперь Картер поднял голову.


Говоривший был одет в тренч, сшитый из особого розовато-бежевого габардина, популярного среди мужчин, которые были офицерами. Манжеты его брюк были настолько высокими, что его лодыжки были почти обнажены & # 9702; - еще одно причудливое модное заявление, известное как "брюки-фонарики", распространенное среди мужчин из Лиги плюща. По провисанию на левом боку мужчины, чуть ниже подмышки, Картер также мог сказать, что незнакомец был вооружен.


Другой мужчина был одет в твидовую спортивную куртку, которая едва облегала его мускулистые плечи. У него была голова, похожая на таран, с широким лбом, одним ухом, похожим на цветную капусту, и носом, который, очевидно, был сломан. Он выглядел так, как будто его однажды бросили в клетку с гориллой и ему пришлось пробиваться оттуда с боем.


"Я спросил, будете ли вы есть это холодным", - повторил мужчина в плаще.


"У меня нет выбора", - сказал Картер. "Идти в столовую слишком далеко. Это далеко на другой стороне базы. К тому времени, как я доберусь туда, мой обеденный перерыв закончится наполовину."


"Холодные бобы". Мужчина поморщился. "Это возвращает меня в прошлое".


Картер опустил ложку в банку и протянул ее мне. "Угощайтесь сами", - сказал он.


"О, черт возьми, нет", - ответил мужчина.


Повисло неловкое молчание.


"Что ж, поскольку вы не пришли ко мне на ланч, - спросил Картер, - могу я вам чем-нибудь помочь?"


"Я надеюсь на это, мистер Картер", - сказал мужчина.


Он знает мое имя, подумал Картер и почувствовал, как напряглись мышцы на его шее.


"Меня зовут капитан Уилби, - сказал мужчина, - и я работаю на правительство США".


Картер кивнул мужчине в твидовом пиджаке. "А кто твой друг?"


"О, " сказал Уилби, " он всего лишь плод твоего воображения. Здесь нет никого, кроме тебя и меня."


Мужчина в твидовом пиджаке хмуро посмотрел на Картера и ничего не сказал.


"Хорошо, " ответил Картер, " тогда чего вы хотите, ты и твой воображаемый приятель?"


"Чтобы заверить вас, что есть некоторые из нас, кто знает, что военный суд обошелся с вами несправедливо".


Это вывело Картера из равновесия, когда он услышал это. Никто никогда раньше не говорил ему такого.


" Те люди, которые осудили вас, - продолжал Уилби, - пытались уберечься от необходимости признавать, что один из их собственных людей совершил преступление, расследовать которое они послали вас. По сути, вы были наказаны за то, что выполняли свою работу. Но я уверен, что для тебя это не новость."


"Тогда почему ты рассказываешь мне об этом сейчас?" - спросил Картер.


"Потому что тот же самый жестокий бог, который втоптал тебя в грязь, может снова поднять тебя, стереть с тебя пыль и отправить восвояси, если он того пожелает".


"И этим богом был бы ты, я полагаю".


"Вовсе нет, мистер Картер. Я просто парень, который на него работает."


"И чего хочет ваш бог за эту милость?"


" Возможно, небольшая помощь.


"Вам придется простить меня, " сказал Картер, " но в последний раз, когда кто-то вроде вас появился и попросил о помощи, я поднялся на борт самолета в Бельгию, и это был последний раз, когда я видел дом".


"Я знаю об этом", - сказал Уилби.


"Я так и думал, что ты согласишься. О какого рода помощи ты говоришь?"


"Та, которую вы могли бы использовать в качестве агента благоприятных возможностей".


"Что?" - спросил Картер.


"Агент благоприятных возможностей", - повторил Уилби. "Иногда мы используем людей, которые официально не являются частью нашей организации, но чьи полномочия и мотивация соответствуют задачам, которые необходимо выполнить".


"Какие верительные грамоты?" Он указал на гору пакетов. "Погрузка и разгрузка коробок?"


"Нет", - ответил Уилби. "Ваше настоящее мастерство, как детектива под прикрытием. Я полагаю, ты не забыл, кем ты был раньше."


"Это не то, что человек забывает".


" Вот именно."


"И ты говоришь мне, что не можешь найти кого-то другого, чтобы сделать это, что бы это ни было, черт возьми?"


"Не тот, кто так хорошо приспособлен ко времени и обстоятельствам. На самом деле, ты идеально подходишь для этой работы."


"И как именно вы могли бы поднять меня снова, " спросил Картер, " вы и ваш попирающий бог?"


"По завершении вашего задания, " объяснил Уилби, - мы объявим, что вы работали на правительство США и что ваше увольнение с позором было просто частью вашего прикрытия. Вы получите публичные извинения за ваше незаконное увольнение из полицейского управления, а также выплату жалованья, восстановление в должности, пенсию и медаль благодарности, и я даже устрою парад по главной улице Данеллена, если вы этого захотите, чтобы никто и никогда больше не смог поставить под сомнение вашу честь или ваши заслуги перед обществом. Я знаю, это несправедливо, что тебе приходится торговаться , чтобы вернуть то, что всегда по праву принадлежало тебе. Но я здесь не для того, чтобы все было честно. Я здесь, чтобы исправить их."


"Другими словами, " сказал Картер, " вы меня шантажируете".


"Не думайте об этом как о шантаже", - сказал Уилби. "Думай об этом как о стимуле, без которого никто ничего не делает в этом мире. Я понимаю, что то, о чем я прошу вас, - это больше, чем кто-либо в здравом уме мог бы принять, особенно гражданское лицо. Ты мне ничего не должен. Это не вопрос ранга. Я не могу просто отдавать вам приказы и ожидать, что вы им подчинитесь. Поэтому я должен предложить тебе какую-то награду. Что-то, что сделает это стоящим. Я мог бы обратиться к вам как к патриоту, но этот корабль уже отплыл. Я мог бы предложить тебе деньги, но все, что я знаю о тебе, говорит мне, что это имело бы неприятные последствия. Я мог бы попытаться втянуть тебя в какую-нибудь компрометирующую ситуацию, но ты бы это предвидел. Так что же оставалось, кроме как вернуть тебе твою жизнь? Конечно, если ты все еще этого хочешь. Ты достаточно умен, чтобы знать, что единственная сила на этой земле, которая может восстановить то, что у тебя отняли, - это та же самая, которая это отняла. Ты также достаточно умен, чтобы знать, что я собираюсь сделать это предложение только один раз, поэтому, если ты отправишь меня с пустыми руками, я никогда не вернусь. И то, что у тебя есть сейчас"◦ - он поднял руки и снова позволил им упасть, окидывая взглядом продуваемую всеми ветрами взлетно-посадочную полосу, склад и пустую банку из-под фасоли ◦ - "будет всем, что у тебя когда-либо было, и винить в этом будет некого, кроме тебя самого".


Картер знал, что не было смысла заводить разговор обо всем этом. Разговора не должно было быть. Он также не сомневался, что этот человек мог сделать или не сделать все, что он сказал. "Как это будет работать?" - спросил он.


В течение следующих нескольких минут Уилби описал, как пресса получит уведомление о преступлении на базе Дорнхайм, связанном с кражей тысяч американских сигарет, которые только что прибыли в страну и должны были быть распределены по военным базам по всей Европе. Несколько дней спустя американские оккупационные власти объявят, что они арестовали кого-то в связи с ограблением. Этим человеком, агентом Уилби по раскрытию возможностей, был бы Натан Картер. После короткого судебного разбирательства, на котором Пресса будет исключена, Картер будет приговорен к трем годам заключения в военной тюрьме союзников в Лангсдорфе. Он должен был отбыть девять месяцев этого срока, прежде чем выйти на свободу, после чего он обратился бы к Ханно Дашу, известному преступнику, специализирующемуся на распространении товаров черного рынка. Как только будет собрано достаточно информации о Даше и его сообщниках, они будут арестованы, а Картер вернется в Соединенные Штаты, и обещания, данные ему Уилби, будут выполнены.


Пока Картер слушал это, его разум продолжал ускользать, как игла, скользящая по поврежденной пластинке. Он так усердно работал, чтобы оставить позади человека, которым он был, и то, что он сделал, что мысль о возвращении к той жизни, так внезапно и так полностью, была для него трудной для понимания.


"Ты что-нибудь из этого понимаешь?" - спросил Уилби.


Картер осознал, что все это время смотрел в землю. Вкус бобов был кислым у него во рту. Он потянулся за своей флягой, возился с крышкой, пока, наконец, она не соскользнула в сторону, звякнув на маленькой цепочке. Затем он выпил, холодная вода полилась внутрь него. "Сколько тебе нужно времени?" он спросил.


"Дай мне один год, " ответил Уилби, - начиная с того дня, как ты выйдешь из тюрьмы. После этого мы освободим тебя, где бы мы ни были."


"И вдобавок ко всему девять месяцев взаперти в военной тюрьме?" - спросил он.


"Это единственный способ, которым это могло когда-либо сработать".


"Вы бы действительно отдали меня под суд?"


"Нет", - сказал Уилби. "Мы бы просто объявили об этом, и в течение трех недель, которые это должно продолжаться, мы дадим вам отпуск. Ты называешь это. Юг Франции. Марокко. Лондон. Все, что ты захочешь."


"Я хотел бы навестить своего отца", - сказал Картер.


"Ты имеешь в виду вернуться в Нью-Джерси, когда я предлагаю тебе Париж?"


"Это то, что я сказал".


Уилби вздохнул. "Что ж, боюсь, об этом не может быть и речи. Ты появляешься в Нью-Джерси в то время, когда весь остальной мир думает, что тебя должны судить в Германии, и люди будут задавать вопросы. Операция была бы провалена еще до того, как она началась."


"Подумай обо всех вещах, о которых я мог бы попросить, которые ты преподнесла бы мне на блюдечке, если бы я действительно был нужен тебе так, как ты говоришь. Но все, о чем я прошу, это вот что."


Уилби взглянул на мужчину в твидовом пиджаке. На протяжении всего этого разговора он не произнес ни слова и не сводил глаз с Картера. Казалось, он изучал Картера, оценивая его в соответствии с какой-то шкалой сдержек и противовесов, известной только ему самому. Но теперь мужчина повернулся и, почти незаметно, кивнул Уилби.


На мгновение Уилби выглядел удивленным. Затем он пожал плечами и повернулся обратно к Картеру. "Считай, что дело сделано", - сказал он.


Эти слова прозвучали для Картера как хлопок двери, когда он осознал, что всего за несколько минут ход его жизни изменился навсегда. "Что теперь будет?" - спросил он.


Уилби посмотрел на свои часы. "Через пятнадцать минут, - сказал он, - вы будете арестованы".


...


Незнакомец был всего в сотне шагов от забора, когда Даш вышел из своего транса. Он повернулся к охраннику и прошептал: "Впустите его!"


Охранник побежал к воротам. Раздался скрип металла, а затем еще более торопливые шаги - охранник направился к незнакомцу.


Гарлински остановился. Он стоял там, ожидая приближения охранника, его лицо все еще было скрыто тенью. Он казался совершенно лысым, как будто на нем вообще не было плоти, а был только череп, мягко отражающий лунный свет.


Картер почувствовал инстинктивную враждебность к этому человеку, примитивную и темную, поднимающуюся из какого-то безымянного вихря эмоций глубоко внутри него.


Охранник остановился перед Гарлински, и они вдвоем заговорили голосами, слишком слабыми, чтобы Картер мог их расслышать. Затем они направились к воротам.


Когда Гарлински проходил перед ними, Картер мельком заметил узкие скулы мужчины, тонкие губы и резко очерченную челюсть. В выражении его лица было что-то натянутое, зажатое, что Картер сравнивал с лицами людей, которых он знал в доках, которые спали на корпусах старых кораблей и питались жирными сэндвичами po'boy, которые выдавали через задние двери закусочных и готовили из еды, оставленной платежеспособными клиентами. Суровость жизни, которой они жили, была вытатуирована на лицах этих людей, и у них не было возможности скрыть это.


Даш положил руку на плечо Картера. "Я позабочусь об этом", - сказал он. "Ты пойдешь и найдешь Терезу".


- Где она? - спросил я.


"В последний раз, когда я ее видел, она направлялась в столовую".


"Вы уверены?" - спросил Картер, вспоминая слова Уилби о том, что он сделает все возможное, чтобы выяснить, кем на самом деле был Гарлински. "Возможно, тебе понадобится помощь".


"Это время может наступить, - сказал Даш, " но это будет не сегодня вечером. Просто убедись, что у Терезы все в порядке."


Прежде чем Картер успел спросить, что он имел в виду, Даш направился к офису, куда охранник привел Гарлински. Свет уже был включен, и послышался хруст шагов, осторожно ступающих по битому стеклу.


Картер нашел дорогу в столовую, непрочное сооружение, соединенное с офисом узким коридором. Помещение освещалось лампочками в пыльных металлических абажурах, конические формы которых отбрасывали пятна света на два длинных деревянных стола, за которыми рабочие могли сидеть и есть свои обеды. В углу стояла раковина для мытья посуды с выдвижными ящиками по обе стороны от нее, а на полке над ней - стопка эмалированных чашек и тарелок со сколотыми и ржавыми краями.


На стенах висели потрепанные плакаты, рекламирующие туризм в Рейнской области. Все они, казалось, были написаны до войны. На одном из снимков, сделанных с возвышенности далеко над рекой, мост Ремаген перекинут через мутную воду, с обоих концов его обрамляют башни из серого камня. Сейчас от него ничего не осталось, кроме этих двух башен, а сам мост был разрушен самими немцами в 1945 году, когда они безуспешно пытались помешать американским войскам форсировать реку. На других плакатах, цвета которых поблекли, как ленты на кладбищенских венках, девушки в шляпках с перьями и платьях с белыми передниками традиционного рейнского костюма, сжимали букеты цветов и улыбались солнцу.


В конце одного из столов сидела Тереза. Одной рукой она прижимала к голове свернутое кухонное полотенце. Другой рукой она прикрыла глаза, защищая их от электрической лампочки, светящейся прямо у нее над головой.


" Слишком много шампанского? " спросил Картер.


Как только Тереза услышала его голос, она выпрямилась и сердито посмотрела на него. " Чего ты хочешь? " требовательно спросила она.


"Твой отец послал меня сюда, чтобы посмотреть, все ли у тебя в порядке".


"Ты можешь сказать ему, что со мной все в порядке", - ответила она.


Картер указал на кухонное полотенце. "Тебе нужно еще немного льда для этого блюда?"


Она приподняла сверток ткани, показывая, что та сторона, которая была прижата к ее голове, пропиталась кровью.


Картер ахнул. "Что, черт возьми, произошло?" он спросил. "Это сделал с тобой твой отец?"


"Это был несчастный случай", - сказала она ему.


Инстинктивно он шагнул к ней. "Дай мне взглянуть".


" Оставь меня в покое! " рявкнула она. "Это просто небольшой порез".


Картер остановился как вкопанный. "Пожалуйста", - сказал он. "Я думаю, тебе, возможно, понадобится наложить швы".


Ее лицо внезапно посерело. "Все действительно так плохо?" - спросила она.


"Просто дай мне взглянуть", - умолял он ее.


На этот раз она не протестовала.


Картер осторожно отвел в сторону несколько прядей волос, запутавшихся в запекшейся крови.


Она резко вдохнула от боли.


"Мне жаль", - прошептал он.


Порез был около дюйма длиной, неглубокий, но аккуратно сделанный, как будто его сделали ножом.


Картер подошел к раковине, выдвинул один из ящиков и достал чистое кухонное полотенце. Затем он открыл кран, намочил тряпку, отжал немного воды и дал ее Терезе. "Дай мне это", - сказал он, протягивая руку за тканью, которая была пропитана кровью.


"Потребуется ли накладывать швы?" - спросила она.


"Я думаю, с тобой все может быть в порядке", - ответил он.


"Хорошо". Она прижала чистую салфетку к голове. "Я не хочу обращаться ни к каким врачам".


"Почему бы и нет?"


"Я не хочу объяснять им, что произошло".


"Тогда объясни это, по крайней мере, мне".


"Я проходил мимо окна офиса, когда мой отец выбросил стул в окно".


"И это поразило тебя?"


"Нет! Всего лишь маленький кусочек стекла. Он не хотел этого делать. Люди не понимают."


"Ты говоришь так, будто это случалось раньше".


"Это профессиональный риск, связанный с работой с моим отцом".


"Что такое?" - спросил Картер.


"Рано или поздно, все страдают".


- А что насчет него? - спросил я.


" Ему и так причинили достаточно боли, " пробормотала она.


Вот оно снова, подумал Картер, об этом прошлом никто не будет говорить. Сейчас было бы самое время надавить на нее о том, откуда она пришла и что пережила, чтобы сделать ее тем человеком, которым она была, время отбросить все ее саркастические ответы, пока он не доберется до правды. Но Картер не мог заставить себя сделать это. Он также не мог скрыть от самого себя, что причина его колебаний заключалась в том факте, что он, вероятно, преуспел бы, но только воспользовавшись болью, которую она испытывала. Ничто из этого не должно было иметь значения. Его учили никогда не испытывать сочувствия, никогда не забывать, для чего он был там.


Но один-единственный факт пересилил жестокую логику его профессии. Картер больше не мог отрицать, что его влечет к ней способами, которые были одновременно непреодолимыми и пугающими для него, потому что он не мог контролировать, куда вели его эмоции. С того момента, как Картер впервые увидел Терезу, он почувствовал присутствие баррикад, которые эта женщина возвела, чтобы держать мир в страхе, даже если он все еще не знал почему. Он сразу ухватился за эту хрупкую иллюзию силы, потому что она ничем не отличалась от его собственной. Выследить ее в этом лабиринте секретов, разрушив то, что скрепляло ее мир, было бы величайшим актом жестокости в карьере, которая была полна жестокостей.


Итак, Картер позволил моменту пройти, полагая, что возможность может представиться снова. Но истинный смысл того, что только что произошло, не ускользнул от него. Картер понял, что отныне он будет лгать не только всем окружающим. Он также лгал бы самому себе.


"Почему там так тихо?" - спросила Тереза.


"Гарлински здесь", - ответил Картер.


"С каких это пор?"


"Он только что приехал".


"Как он выглядит?"


"Вы хотите сказать, что не видели его?"


"Никто его не видел", - сказала Тереза. "Даже мой отец. Все, что он слышал, - это голос по телефону. Вот почему мой отец так боится Гарлински. Он даже не был уверен, что этот человек настоящий."


"Он действительно из плоти и крови, - сказал Картер, " и это еще одна причина бояться".


"Тебе лучше посмотреть, что происходит, - сказала Тереза, " прежде чем мой отец разобьет что-нибудь, чего он мог не заметить в первый раз".


"С тобой все будет в порядке?" он спросил.


"Уходи!" Она отмахнулась от него.


Картер повернулся, чтобы уйти.


" И мне жаль, - пробормотала она так тихо, что Картер почти пропустил то, что она сказала.


Картер оглянулся через плечо. "Извиняюсь за что?" - спросил он.


"За то, что думал, что ты такой же, как другие".


Картер уставился на нее, боясь, что она может догадаться, о чем он думает. Было бы лучше, хотел сказать он, если бы ты просто продолжала ненавидеть меня.


...


На следующий день после своего инсценированного ареста на военной базе Дорнхайм Картер сел в самолет, направлявшийся в Америку. Два дня спустя, после ночевки в Лиссабоне, где он спал на металлическом полу самолета со спасательным жилетом вместо подушки, Картер вышел на взлетно-посадочную полосу в Форт-Диксе в центральной части Нью-Джерси. Был жаркий летний день, и он чувствовал влажный воздух, похожий на масло, кончиками пальцев. Огромные облака цвета цветной капусты, мимо которых летел пилот своего транспортного самолета, теперь величественно проплывали над ними.


Там его встретил капитан Тейт, офицер, который много лет назад зашел в кафе Павла.


На этот раз Тейт был не в форме. На нем были неглаженные брюки-чинос, ботинки "хламидок" и белая футболка. "Это камуфляж из Джерси", - сказал он. "В конце концов, мы не хотим выделяться".


"Ты хочешь сказать, что идешь со мной?" - спросил Картер.


"Я думаю, вы слишком ценны для нас, чтобы выпускать вас из поля зрения".


"Ты не доверяешь мне самому?"


"Я тебе полностью доверяю. Это люди, на которых мы работаем, которые этого не делают. Скажи, ты действительно улетаешь отсюда сегодня вечером?"


Такова была сделка, которую он заключил с Уилби. Два часа со своим отцом. Это было все. Уилби больше не осмеливался рисковать. "Они заключают жесткую сделку", - сказал Картер.


Асфальт мерцал от жары, когда они направлялись к парковке, где Тейт сел за руль седана Packard Super Eight, выкрашенного в пурпурно-черный цвет, похожий на кожуру спелого баклажана, с белыми настенными шинами и толстым хромированным бампером, который выглядел так, будто мог повалить деревья.


Картер был поражен, увидев такую красивую, чистую и новую машину. Большинство автомобилей, с которыми он столкнулся в Германии, либо принадлежали военным и были выкрашены в оливково-серый цвет, либо были гражданскими автомобилями, которые каким-то образом пережили войну и были восстановлены их владельцами. Во многих отношениях технология в Европе пошла вспять, а не вперед, поскольку люди обратились к единственному рабочему оборудованию, которое они смогли найти, которое осталось нетронутым просто потому, что устарело к моменту начала войны.


"И это не привлечет внимания?" - спросил Картер.


"Это не так уж и модно". Тейт посмотрел на него и усмехнулся. "Тебя действительно не было какое-то время, не так ли?"


Сразу за пределами базы Картер попросил Тейта остановиться на той же заправочной станции, откуда он позвонил своему отцу, чтобы попрощаться. "Мне нужно позвонить", - сказал он.


Тейт съехал с дороги, и звякнул колокольчик, когда он проезжал по воздушной трубе, проложенной перед насосами. Он заправил свою машину, пока Картер шел к телефонной будке.


" Все готово? " спросил Тейт, когда Картер вернулся.


"Все готово".


"Может быть, вы потрудитесь сказать мне, кому вы звонили?" - спросил Тейт.


Картер ничего не сказал, но впервые за долгое время улыбнулся.


Они ехали по Сосновым пустошам, длинным прямым дорогам, посыпанным песком цвета оранжево-хаки и выглядящими высохшими деревьями. Картер опустил окно и вдохнул запах низкорослых сосен и горелого гудрона дорожного покрытия. Он так сильно мечтал о возвращении домой, что не мог быть уверен, что он действительно здесь. Он думал, что должен что-то сделать ◦ - закричать или порезаться ◦ - и по звуку или виду крови убедить себя, что он был дома, пусть даже всего на один день.


Не доезжая квартала до коттеджа, где жил отец Картера в Белмаре, Тейт подъехал к обочине и заглушил двигатель. "Я подожду здесь", - сказал он. "Убедитесь, что вы следите за временем". Когда Картер двинулся, чтобы открыть дверь, Тейт потянулся и положил руку на плечо Картера. "Я надеюсь, ты не думаешь о побеге".


Картер откинулся на спинку стула. "У меня есть выбор", - сказал он. "Я мог бы сбежать, зная, что ты найдешь меня через день или два, и позволить тебе превратить мой мир во что-то еще худшее, чем ты сделал в прошлый раз. Или я могу позволить какому-нибудь парню, чье имя ты, может быть, знаешь, а может и нет, шантажировать меня, чтобы заставить работать на него, и в этом случае я буду дома через два года, а ты и все тебе подобные сможете вернуться в тень, откуда пришли, и позволить мне продолжать жить своей жизнью."


"Достаточно справедливо", - сказал Тейт, ослабляя хватку. "Просто убедись, что ты вернешься сюда через два часа".


Картер завернул за угол и, как только он скрылся из виду, повернул в противоположном направлении от дома своего отца и направился по узким улочкам к набережной, за которой лежала полоска пляжа, которую местные жители называли Ирландской Ривьерой, а затем ничего, кроме океана, пока вы не достигнете берегов Испании или Африки.


Был будний день, поэтому на пляже было немноголюдно. Несколько семей разложили полотенца и зонтики и ели сэндвичи из металлических холодильников. Дети играли в ленивом прибое и на каменных волнорезах. По деревянному тротуару проезжали люди на велосипедах или толкали коляски. Некоторых, слишком старых, чтобы ходить, везли в инвалидных креслах, шерстяные одеяла прикрывали их ноги, на лицах были отсутствующие взгляды. Запах лимонада и подставок для жареного теста затопил чувства Картера.


На углу 16-й улицы и Оушен-авеню было маленькое кафе, где, сколько Картер себя помнил, пекли пончики с сидром и продавали их по пятицентовику за штуку. Они все еще продавали их, но цена поднялась до десятицентовика. Он все равно купил одну и стоял там, позволяя сахару растворяться на языке с каждым кусочком, точно так же, как он делал, когда был ребенком.


"Я был удивлен вашим звонком", - произнес голос.


Картер обернулся.


Это был Палладино, старый партнер его отца в полиции, который присматривал за Картером во время его работы в Управлении по регулированию цен. На Палладино была панама с короткими полями и расстегнутая рубашка с гавайским принтом, которая помогла скрыть полумесяц его живота.


"Спасибо, что пришли", - сказал Картер.


"Я слышал, ты уехал из страны".


"Я так и сделал", - ответил Картер.


"Слышал, у тебя тоже были неприятности".


"Я был, но я проясняю это".


Палладино кивнул. "Рад это слышать".


"Все было не так, как они сказали".


"Я никогда не думал, что это так".


"Я должен вернуться", - сказал Картер. "Возможно, меня не будет некоторое время".


" И ты хочешь, чтобы я присматривал за стариком?"


"Я был бы благодарен, если бы вы это сделали".


Палладино улыбнулся. "Я все равно это делаю", - сказал он. "Он тоже это знает, факт, который он слишком горд, чтобы признать. У нас просто продолжают происходить эти случайные встречи. Он никогда не спрашивает меня почему. Ты знаешь, как это бывает с твоим отцом. На самом деле, он сейчас вон там"◦ - Палладино указал в сторону набережной ◦ - "следит за подводными лодками. Это то, что он всегда говорит, хотя война закончилась много лет назад."


Картер повернулся и посмотрел.


Старик сидел на своей обычной скамейке, глядя на море и не обращая внимания на проходящих мимо людей. Его руки были сложены на набалдашнике ирландской трости из терновника, а подбородок покоился на ладонях.


"Хочешь поздороваться?" - спросил Палладино.


Картер сделал паузу, как будто желая, чтобы его отец обернулся. Но старик просто продолжал смотреть в море, его глаза выискивали немецкие подводные лодки, которые теперь лежали, ржавеющие на морском дне, кости их экипажей лежали грудами палок в серо-зеленом иле Атлантики. "Думаю, я оставлю его в покое", - сказал Картер.


"Я полагаю, что это к лучшему", - ответил Палладино. "Ты идешь и делаешь то, что должен делать. И не волнуйся. Я буду присматривать за ним."


Больше сказать было нечего. Картер пожал Палладино руку и смотрел, как он бредет через дорогу к дощатому настилу своей нетвердой походкой, как ребенок, который только учится ходить. Палладино остановился рядом со стариком и хлопнул его по плечу. Отец Картера повернулся и дернул подбородком в знак приветствия.


Последнее, что Картер видел этих двух мужчин, они сидели бок о бок, оба смотрели в море, как будто подводные лодки все еще могли быть там, в конце концов, подобно железным акулам, рыщущим в глубинах.


На обратном пути в Тейт Картер остановился в доме своего отца. Входная дверь была заперта, но он знал, что сетчатая дверь сзади будет открыта. Войдя внутрь, Картер наполнил легкие знакомым запахом хозяйственного мыла и табака своего отца и полироли с ароматом лимона, которой он натирал мебель в столовой, где он никогда не сидел, поскольку у него никогда не было гостей и он предпочитал есть за маленьким деревянным столом на кухне.


Он прошел в гостиную.


Ничего не изменилось. Те же самые мягкие стулья. Та же непрочитанная стопка газет. Пепельница, полная окурков.


Картер постоял там некоторое время, внезапно осознав, что если он останется еще немного, у него никогда не хватит сил уйти. Он развернулся на каблуках и вышел из дома, аккуратно закрыв за собой сетчатую дверь. Он вернулся к машине, где Тейт сидел с опущенными стеклами, высунув одну руку из окна и зажав сигарету между пальцами.


"Тебя не было всего полчаса!" - сказал Тейт.


"Я сделал то, зачем пришел", - ответил Картер.


"Это самая отвратительная вещь", - сказал Тейт. Он затянулся дымом от своей сигареты и выдохнул на внутреннюю сторону лобового стекла, посылая серое облако обратно в лицо. Затем он выбросил наполовину выкуренный окурок в окно.


Этот единственный небрежный жест заставил Картера осознать, как далеко он был от места, в котором провел последние несколько лет. Если бы Тейт бросил ту сигарету в канаву на немецкой дороге, люди бросились бы подбирать то, что он выбросил. Но теперь это просто лежало там, тлея и игнорируемое. Эта часть света всегда была домом Картера, но, даже несмотря на то, что он мог бы найти дорогу по этим улицам с завязанными глазами, он чувствовал себя настолько не в ладах со всем окружающим, что задавался вопросом, может ли он действительно принадлежать этому месту больше.


Голос Тейт вывел Картера из его кратковременного транса. "Я думаю, нам лучше идти", - сказал он.


В тот день, еще до захода солнца, Картер оказался в грузовом самолете, направлявшемся в Европу, который круто набирал высоту над морем цвета бронзы, а береговая линия Нью-Джерси снова исчезла в облаках.


...


Оставив Терезу ухаживать за ее поврежденной головой, Картер направился по узкому коридору в офис.


Была предпринята попытка отбросить разбитое стекло в угол, а мебель была вынесена наружу, оставив комнату наполовину пустой.


Даш сидел за своим столом. Его кожа выглядела мертвенно-бледной в ярком свете ламп, все зеленые стеклянные колпаки которых были разбиты.


Гарлински стоял посреди комнаты, спиной к Картеру, а портфель стоял на полу рядом с ним. Он повернулся, когда Картер вошел в комнату. "Ах", - сказал он. "Американец". Габардиновая шерсть его пальто мягко переливалась, когда он двигался, как крылья насекомого на солнце.


Теперь, когда Картер мог разглядеть его вблизи, Гарлински не казался таким опасным, каким казался раньше. Но он был очень похож на человека, который работал на людей, которые были.


Гарлински медленно снова отвернулся.


"Ты говорил", - пробормотал Даш.


"Самолет вылетел за пределы взлетно-посадочной полосы, - объяснил Гарлински, - и разбился в густо поросшей лесом местности, возможно, в километре за пределами взлетно-посадочной полосы. Наши контакты ждали, чтобы получить это. Погодные условия были плохими. Был дождь и были боковые ветры. Ваши пилоты предприняли две неудачные попытки приземлиться, а затем, во время третьей, потерпели крушение."


Даш медленно опустился обратно в свое кресло. "Итак, мой самолет был уничтожен", - прошептал он.


"Мы предполагаем, что да", - сказал Гарлински.


Картер обошел вокруг, пока не остановился у стола Даша. "Это сгорело?" он спросил.


Гарлински покачал головой. "Должно быть, к моменту крушения у него почти закончилось топливо. Мои контакты не видели дыма."


"А что насчет пилотов?" - спросил Картер.


"Мы предполагаем, что они мертвы".


"Почему ты так предполагаешь?" потребовал Картер. "Неужели никто не проверил?"


Гарлински сделал паузу, прежде чем ответить. Даже в эти несколько секунд тишина, казалось, осела на них, как слой пыли. "План, " сказал он, - состоял в том, чтобы наши контакты разгрузили этот самолет через двадцать минут и улетели в течение тридцати. Чем дольше они оставались в этом районе, тем больше вероятность того, что их могут найти власти, и мне не нужно говорить вам, что с ними случилось бы, если бы они были арестованы. Как только самолет потерпел крушение, они покинули этот район так быстро, как могли, и с тех пор не возвращались."


"Где находится этот аэродром?" - спросил Картер.


"Как я уже объяснил мистеру Дашу, " сказал Гарлински, " он расположен в Чехословакии, на территории, которую вы когда-то называли Судетской областью. Он находится недалеко от старого курортного города Карлсбад, известного чехам как Карловы Вары. До войны это был популярный курорт. Чехи построили взлетно-посадочную полосу недалеко от города в качестве аварийной посадочной полосы для близлежащей военной авиабазы. Если бы произошла авария на взлетно-посадочной полосе на базе, другие прибывающие самолеты могли бы отклониться на аварийную полосу. База была захвачена немцами, когда они вошли в Судетскую область в 1938 году, но они никогда не использовали ее, потому что взлетно-посадочные полосы были недостаточно длинными для их тяжелых бомбардировщиков. Поэтому вместо этого они построили другую авиабазу в ста километрах к северу. Аварийная взлетно-посадочная полоса была забыта. Вот почему мы подумали, что это будет безопасно, если все будут действовать быстро. По состоянию на прошлый год Чехословакия находится под коммунистическим контролем, но люди с Запада все еще приезжают и уезжают, а самолеты из западных стран, военные и гражданские, все еще пролетают над этим районом по пути в Турцию и Грецию. Вид канадского транспортного самолета в небе над Карловым не вызвал бы подозрений, и, насколько нам известно, обломки самолета не были обнаружены, но ситуация может измениться в любой момент."


"Скажите своим людям, " сказал Даш, " что я заплачу за потерянное виски".


"Меня беспокоит не виски".


"Что потом?" - спросил Даш.


"Мы обеспокоены тем, - объяснил Гарлински, - что обнаружение этого самолета вместе с его грузом каким-то образом приведет власти обратно к нам".


"Мы все разделяем этот риск", - сказал Даш.


"Возможно, - ответил Гарлински, " но ответственность полностью лежит на вас. Если бы самолет взорвался и все, что было на борту, сгорело дотла, уравнение могло бы быть другим. Но поскольку этого не произошло, можно с уверенностью сказать, что обнаружение этого груза коммунистическими властями неизбежно. Когда это произойдет, русские узнают об этом и не будут тратить время на выяснение, откуда это взялось, кому принадлежало и куда направлялось. Я знаю русских, и я могу заверить вас, что в этом вопросе они выйдут за рамки того, что мы с вами сочли бы разумным. Они докопаются до сути, и именно там они найдут нас. Тем временем вы создадите международный инцидент, подобного которому советское и союзнические правительства старательно пытаются избежать. Вы представляете, что с вами тогда будет, мистер Даш?"


"Я не могу сказать, что знаю", - ответил он.


"По крайней мере, вы бы провели остаток своей жизни в тюрьме", - ответил Гарлински. "Это если союзники доберутся до тебя первыми. Более вероятно, что это будут Советы, и в этом случае вас и всех вокруг вас просто найдут мертвыми. Я ясно выражаюсь, мистер Даш?"


"Да, - ответил Даш, - во всем, кроме того, что вы хотели бы, чтобы я сделал со всем этим!"


"Убедитесь, что все следы груза, которые могли бы привести к нам, были уничтожены".


Он все еще не упомянул о деньгах, подумал Картер. Как он рассчитывает сохранить это в секрете?


"Очень хорошо", - сказал Даш. "Я первым делом отправлю Риттера утром".


"Боюсь, это совсем не годится", - сказал Гарлински.


"Почему, черт возьми, нет?" - спросил Даш. "Риттер может выполнить свою работу".


"Мистера Риттера разыскивают советские власти, факт, о котором, я уверен, вам известен. Если он попадет к ним в руки-"


"Хватит!" - прогремел Даш, обрушивая руки на стол.


В последующие секунды Гарлински не двигался. Казалось, что мужчина превратился в камень.


Наконец, Даш снова заговорил. "Ты предлагаешь, чтобы я пошел сам?" Немецкая полиция следит за мной. Я убежден в этом."


"Не ты", - ответил Гарлински.


" Тогда кто- " начал Даш.


Гарлински прервал его. "Почему бы вам не послать мистера Картера?" он спросил.


Картер почувствовал, как у него перехватило дыхание.


"Что ж, " сказал Даш, - полагаю, я мог бы это сделать, при условии, что мистер Картер согласится".


Гарлински улыбнулся Картеру. "Конечно, вы не хотели бы разочаровывать своего работодателя после всего, что он для вас сделал".


Картер ничего не сказал. Знает ли он, кто я? он задумался. Знает ли он, что я видел деньги? Ничто из этого не казалось возможным, и все же идея не покидала его голову, мечась кругами внутри его черепа, как рыба, попавшая в сеть.


"Тогда это решено!" Гарлински взглянул на свои часы. "Наше время вышло", - сказал он.


Картер и Даш проводили его до ворот и молча смотрели, как Гарлински идет через поле, лунный свет накидкой накинут на его спину, пока, наконец, он не исчез в тумане.


"Как он узнал, что я американец, - спросил Картер, - еще до того, как я открыл рот?" Ты рассказала ему?"


"Нет", - ответил Даш. "Я просто предположил, что он услышал твой голос до того, как ты вошла в комнату".


"Он был прав?" - спросил Картер. "Риттер действительно разыскивается русскими?"


Даш тяжело вздохнул. "Он рассказал тебе, что делал на войне?"


"Он сказал, что был дознавателем".


"Это верно", - ответил Даш. "И он рассказал вам, что случилось с теми русскими офицерами после того, как он закончил их допрашивать?"


"Нет. Он никогда не упоминал об этом."


"Их застрелили".


"Все они?" - спросил Картер.


"Они не делали исключений".


"Тогда откуда русские знают об этом, если предположить, что тела были захоронены?"


"Потому что, где бы Риттер ни был, они выкапывали эти тела сотнями. Или тысячи. Риттер сказал мне, что потерял счет их номерам. Но русские этого не сделали. Они помнят все. И кто может их винить? Война, в которой вы сражались, может быть, и закончена, мистер Картер, но то, что произошло между Риттером и русскими, не закончится, пока не погибнет последний из них, и, вероятно, даже тогда."


"И ты действительно думаешь, что он ушел бы, если бы ты ему сказала?"


Даш повернулся и посмотрел на Картера. "Риттер сделал бы все, о чем я попрошу, и это мое бремя, не его".


"То, о чем просит Гарлински, - сказал Картер, - будет нелегко".


"Ах, но вы не слышали о моем плане".


"Что бы это ни было, лучше, чтобы это было что-то хорошее".


"Возможно, это просто лучшее, что у меня когда-либо было".


В конце дороги, ведущей к резиденции Даша, лучи фар прорезали темноту. Это был Риттер, возвращавшийся со своего задания за припасами для ремонта разбитого окна.


Картер помог ему перенести листы фанеры из машины в офис вместе с пакетом гвоздей, пилой и несколькими молотками. По пути он объяснил, что произошло.


"Я знал, что ему не следовало покупать этот самолет", - сказал Риттер. "Если бы мы просто делали вещи маленькими и управляемыми, ничего бы этого не произошло".


"Теперь слишком поздно".


"С самого начала было слишком поздно, - сказал Риттер, " но мы все равно это сделали".


В офисе они обнаружили Даша, расхаживающего взад-вперед, как кошка, запертая в клетке. "Вы можете отложить все это в сторону!" - сказал он, когда двое мужчин вошли в комнату. "Нам нужно обсудить важное дело".


Риттер и Картер сбросили дерево, гвозди и молотки на пол.


"Ты сказал мне, что у тебя есть план", - сказал Картер.


"Не просто план", - ответил Даш. "Это гениальная работа".


"Что ты собираешься делать?"


"Это не то, что я собираюсь делать", - ответил Даш. "Это то, что ты делаешь. Вы отправляетесь в отпуск в курортный город Карловы Вары, куда люди приезжают, чтобы посидеть в чанах с грязью и бездельничать, прикладывая к глазам ломтики огурца."


"Это не похоже на то, что я бы сделал", - пробормотал Картер.


"Вы могли бы"◦ - Даш сделал драматическую паузу ◦ - "Если бы у вас был медовый месяц".


" Но поскольку я не...


"О, но это так!" - воскликнул Даш. "Ты будешь женат на моей дочери. Временно, конечно, но вы будете путешествовать вместе как молодожены. Если кто-нибудь спросит вас, почему вы уезжаете, это все, что вам нужно будет им сказать, и они поймут."


"А когда мы доберемся туда, - спросил Картер, - при условии, что Тереза не убьет меня до того, как мы прибудем?"


"Вы отправитесь за город, возможно, на пикник. Вы отправитесь гулять в лес, где наткнетесь, как кажется, совершенно случайно, на обломки того самолета. И тогда вы позаботитесь о том, чтобы не осталось ничего, по чему его груз можно было бы отследить до нас или до нашего клиента."


"Это не сработает", - решительно сказал Картер.


Выражение застыло на лице Даша. "Почему нет?" - спросил он.


"Из-за Терезы. Это подвергнет ее риску! До сих пор ты держал ее подальше от своих дел ◦ - ты знаешь, о чем я говорю ◦ - но все это будет напрасно, если ты втянешь ее в это."


"Вы думаете, я не думал об этом?" - спросил Даш, его голос повысился от возмущения. "Мы просто не скажем ей, почему она уезжает. Все, что она будет знать, это то, что она сопровождает вас в поездке, в которой у вас есть кое-какие дела. Если кто-нибудь спросит ее , это все, что она сможет им сказать."


Картер покачал головой, все еще не убежденный. "Этого будет недостаточно, чтобы уберечь ее от опасности. Вместо этого позволь мне пойти одному. Таким образом, ей не нужно быть вовлеченной."


"Это прекрасный жест, - сказал Даш, - но любой человек, путешествующий в одиночку в такое место, неизбежно вызовет подозрения, и даже если вы сможете придумать какое-то обоснование для того, чтобы быть там, вопросы останутся. Но бывший американский солдат отправляется в свадебное путешествие со своей молодой немецкой невестой 9702; - теперь это имеет смысл. Тысячи солдат женились на немецких женщинах с момента окончания войны. Цель вашего визита настолько очевидна, что никто не стал бы дважды задумываться об этом."


" А как насчет свидетельства о браке? " спросил Картер. "Они могли бы попросить об этом".


Взмахом руки Даш отмел вопрос в сторону. "При том, как сейчас работает бюрократия, на их обработку могут уйти месяцы. Даже если бы вы собирались жениться, вы бы не получили документ в течение нескольких месяцев, так что нет необходимости беспокоиться об этом."


"Вы говорили об этом со своей дочерью?"


Спина Даша напряглась. "Я как раз собирался", - объявил он и с уверенной улыбкой, приклеившейся к его лицу, зашагал по узкому коридору в столовую, где Тереза все еще сидела с мокрым полотенцем, прижатым к голове.


Несколько мгновений спустя до ушей Картера донесся шум повышенных голосов. Он не мог слышать, о чем они говорили. Их слова были приглушены стенами, которые стояли между ними. Картер взглянул на Риттера.


Риттер пожал плечами и покачал головой.


Спор продолжался еще несколько минут. Затем в коридоре появился Даш. "Будьте благоразумны!" - крикнул он в столовую.


Картер не услышал ответа, но казалось очевидным, что Тереза нашла какой-то другой способ ответить своему отцу, потому что Даш вскинул руки и зарычал от разочарования. Затем тарелка врезалась в стену рядом с ним. Даш вздрогнул, затем быстро повернулся и направился обратно туда, где ждали Картер и Риттер. К тому времени, как он подошел к ним, уверенная улыбка вернулась. "С ней все будет в порядке", - прошептал он мужчинам. "Ей просто нужно минуту или две, чтобы все обдумать".


"Когда все это должно произойти?" - спросил Картер.


"Отсюда раз в день отправляется ночной поезд до Вены. Оттуда вы можете сесть на другой самолет, направляющийся в Чехословакию."


Риттер посмотрел на свои часы. "Этот поезд уже ушел", - сказал он.


"Тогда ты уедешь завтра", - объявил Даш. Риттер все устроит. Сейчас, если это возможно."


Риттер резко кивнул, развернулся на каблуках и вышел. Двигатель "Татры" завелся. Свет фар скользнул по стене, а затем Риттер исчез, оставив Даша и Картера одних в комнате.


"Вы уверены, что Тереза согласится поехать?" - спросил Картер. Какая-то часть его надеялась, что она все еще может отказаться.


"Она согласится, - заверил его Даш, - если не ради меня, то ради тебя".


"Что вы имеете в виду под этим?" - спросил Картер.


"Несмотря на все, что она говорит, и все эти хмурые взгляды, Тереза полюбила тебя." Даш постучал пальцем по виску. "Видишь ли, я знаю, как работает ее разум". Теперь он протянул руку в сторону коридора, в конце которого находилась столовая. "Ты присоединишься к нам за ужином?" он спросил. "Небольшая компания могла бы помочь разрядить ситуацию".


Картер внезапно понял, насколько он голоден.


Двое мужчин шли по коридору, переступая через осколки посуды от брошенной тарелки. В столовой они обнаружили Терезу, раскладывающую тарелки для их ужина. Она не заговорила с ними и даже не признала, что они были в комнате.


Даш, казалось, ожидал этого. Он не сделал ни малейшей попытки вовлечь ее в разговор, что, как знал даже Картер, только ухудшило бы ситуацию. Вместо этого Даш начал готовить еду, как будто между ними никогда не было сказано ни одного сердитого слова.


Картер вообразил, что наконец-то сможет увидеть некоторые предметы роскоши, которыми Даш прославился. Но ничего этого не было. Вместо этого он достал из одного из шкафов головку чеснока, шуршащую в белой, как бумага, кожуре, миску с яйцами и несколько картофелин, которые даже самые скромные домашние могли купить на рынках Кельна.


Затем Даш достал нож из ящика стола и длинными точными движениями заточил его на заточном стержне.


Картер с тихим восхищением наблюдал, как Даш начал нарезать чеснок на маленькой деревянной доске, кончики его пальцев были всего на волосок от лезвия.


Даш разожгла плиту и растопила сливочное масло на сковороде. Он взбил яйца и вылил их внутрь.


За несколько минут он приготовил большой омлет, разрезал его на три части и разложил по тарелкам.


Тереза достала бутылку белого мозельского вина с виноградника "Блэк Кэт" в Целле. Она разлила его по жестяным чашкам, которые были единственным, из чего они могли пить.


Они сели за голый деревянный стол.


"Ты полон сюрпризов", - сказал Картер.


Даш ухмыльнулся и взял вилку. "Ешь, - приказал он, - пока не остыло".


Сделав первый глоток, Картер вспомнил, что сказал ему шеф-повар Logan's во время одного из летних отпусков, когда он работал посудомойщиком: Вы хотите знать, действительно ли шеф-повар умеет готовить? Просто попроси их поджарить тебе яичницу. Вы можете есть яйца всю свою жизнь и никогда не знать наверняка, каковы они на вкус, пока хороший повар не приготовит их для вас.


И здесь, в этой грязной маленькой хижине на ржавой эмалированной тарелке, было доказательство того, что сказал ему шеф-повар. Теперь Картер в изумлении уставился в свою тарелку.


Тереза все еще молчала, так что они сидели молча, слышался только скрежет вилок по тарелкам и плеск в их кружках острого сладкого вина. Но это не было неловким молчанием. Картеру казалось очевидным, что Даш и Тереза привыкли к этому, возможно, что им это даже нравилось, и это было таким контрастом с быстрой болтовней, которую Картер привык ожидать от Даша, что он понял, что это был первый момент, когда он действительно увидел их такими, какие они были на самом деле.


Наконец Даш отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула. Он снял с шеи кожаный шнурок, с которого свисало что-то маленькое и блестящее. Он положил его на стол перед Терезой. На шнурке было закреплено золотое кольцо с единственным бриллиантом в форме ромба. "Полагаю, тебе лучше надеть это", - сказал он.


Тереза некоторое время смотрела на это. Затем, наконец, она заговорила. "Это мамино?" - спросила она.


"Это так, " подтвердил Даш, - но этого будет недостаточно, чтобы убедить кого-либо в том, что вы двое женаты".


"Почему нет?" - спросила Тереза.


"Потому что сначала ты должен овладеть искусством смотреть на него"◦ - он махнул вилкой в сторону Картера ◦ - "как будто единственная мысль в твоей голове - не застрелить его и оставить умирать".


Она взглянула на Картера, а затем снова на своего отца. "Ты многого просишь", - сказала она.


Риттер вернулся как раз к концу ужина, принеся папку, украшенную логотипом туристического бюро Йозефа Шмидера. "Я знаю человека, который работает на них", - сказал он. "Мне пришлось его разбудить. Но это все здесь. Они забронированы на одну ночь в президентском люксе в отеле "Орловский". Полный план питания. Неограниченный доступ к спа-салонам."


Даш взял папку из рук Риттера и открыл ее. Он одобрительно хмыкнул, проверяя билеты. Затем он достал маршрут и, прищурившись, посмотрел на распечатку. На его лице появилась хмурость, складки на лбу углубились, когда он дочитал до конца страницы. Затем он внезапно поднял глаза и впился взглядом в Риттера. "Вот сколько это стоит за одну ночь!" - крикнул он. "Ты пытаешься разорить меня, Риттер?"


"Вы сказали мне сделать приготовления, " ответил Риттер, - и это именно то, что я сделал. У них медовый месяц. Это самое волшебное время в их жизни! Почему ты соглашаешься на что-то меньшее?"


"Потому что это неправда!" - причитал Даш.


"И вы бы хотели, чтобы люди знали это?"


"Конечно, нет", - пролепетал Даш.


Риттер наклонился над столом и положил палец на папку турагента, как будто хотел остановить ее, чтобы воображаемый ветерок не унес ее прочь. "Тогда все именно так и должно быть". Он выпрямился, возмущенный, но, когда повернулся, чтобы уйти, поймал взгляд Картера. На долю секунды Риттер выгнул бровь, а затем, прежде чем кто-либо еще смог заметить, его лицо вернулось к своему обычному каменному виду.


После ужина Картер поехал на велосипеде обратно к своей квартире, динамо-фара отбрасывала слабый, колеблющийся свет на грунтовую дорогу. Приехав, он припарковал свой велосипед рядом со старой лестницей, но не стал подниматься по ступенькам. Вместо этого он отступил туда, где переулок соединялся с улицей. Некоторое время он просто стоял в тени, глядя вверх и вниз по дороге. Он был безлюден. Облака проскользнули мимо огромной луны, залив улицу стальным голубым светом, а затем снова унесли его прочь. Кафе через дорогу, где он должен был встретиться с Экбергом, было темным и пустым. Он задавался вопросом, собирался ли Экберг вообще прийти на рандеву. Картер почувствовал тошноту при мысли о том, что действовал за спиной Уилби, но этот человек не оставил ему выбора.


Картер бросился через улицу в переулок, который проходил позади кафе. Он завернул за угол, рядом с рядом мусорных баков, установленных за зданием, и чуть не столкнулся с Экбергом. Картеру потребовалось мгновение, чтобы понять, что Экберг держал пистолет.


"Как раз вовремя", - сказал Экберг, засовывая пистолет обратно в пиджак.


"Вы уверены насчет этого места?" - спросил Картер.


Экберг покачал ключом на кончике пальца. "Я думаю, мы это выясним". Он открыл заднюю дверь, обитую железом, и двое мужчин вошли внутрь.


Воздух был неподвижен и пах жиром. Стулья были сложены на столах. Картер мог видеть улицу, где брусчатка была очерчена лунным светом.


Экберг показал ему на небольшой столик, за которым сотрудники могли делать перерывы. Единственный свет исходил от пилота на гриле, используемом для приготовления сосисок. Этого было достаточно, чтобы отбросить бледно-оранжевое сияние на лица мужчин.


"Итак, кто-то пострадал", - сказал Экберг.


"Прежде чем я вам что-нибудь скажу, " ответил Картер, - мне нужно знать, что начальник участка одобрил мой разговор с вами".


"Я же говорил тебе, что он это сделал".


"И он знает, что ты сейчас разговариваешь со мной?"


"Вы хотите позвонить ему?" - спросил Экберг. "Дальше по улице есть телефон-автомат. Сколько у тебя времени?"


"Недостаточно", - признал Картер. "Я просто хотел убедиться. Я не знаю, что это сделает с Уилби."


Экберг резко выдохнул. "Послушай, Картер, тебе нужно перестать думать о нем и начать беспокоиться о себе. Что бы ни случилось с Уилби, он навлек на себя вину, утаив информацию от людей, с которыми должен был работать. Не только я. Я низкий человек на тотемном столбе. Он может вывести меня из игры, если захочет. Но начальник станции◦ - это совсем другое дело. Никто тебя ни в чем не обвиняет."


"Когда Уилби узнает, он так и сделает".


"Но он не собирается этого делать", - настаивал Экберг. "На самом деле, очень важно, чтобы ты ничего из этого ему не рассказывала. Это для твоей же безопасности. Он все еще руководит этой операцией. Если он узнает, что мы подозреваем его либо в том, что он не делится информацией, либо, что еще хуже, в ее утечке, это может поставить под угрозу всю станцию. Итак, пока вы не услышите обратного, приказ начальника участка для вас - вести себя так, как будто между вами двумя все в порядке."


"Это никогда не было хорошо. Ты это знаешь."


"Ну, настолько нормально, насколько это когда-либо было ◦ - ты понимаешь?"


"Хорошо. Итак, как много тебе нужно знать?"


"Я приму все, что у вас есть, - ответил Экберг, - начиная с причины, по которой вы мне позвонили".


Картер откинулся на спинку стула и слегка побарабанил пальцами по столу. "Как много вы знаете о Гальтоне?" он спросил.


- Кто? - спросил я. Экберг сузил глаза.


"Сержант Гальтон, парень, с которым Уилби свел меня для покупки товаров на черном рынке".


Экберг покачал головой. "Я думаю, тебе лучше начать с самого начала".


Итак, Картер рассказал ему все ◦ - о Гальтоне, о самолете с грузом виски и фальшивой валюты, а затем о встрече с Гарлински.


Слушая, Экберг прикрыл рот и нос ладонями, изо всех сил пытаясь осознать все, что он слышал.


Пока Картер говорил, он услышал приглушенный шелест дыхания Экберга, похожий на то, как глубоководный ныряльщик втягивает воздух через трубку.


"Дело в том, - сказал Картер, - я думаю, Гарлински знает, что я осведомлен о фальшивой валюте".


Экберг опустил руки на стол. "Что заставляет тебя так говорить?" - спросил он.


"Он специально попросил меня быть тем, кто поехал в Карловы Вары".


"Он назвал причину для этого?"


"Да", - признал Картер. "Что-то о том, что Риттера разыскивают русские за военные преступления, а сам Даш убежден, что немецкая полиция следит за его передвижениями. Или, по крайней мере, то, что они пытаются."


"Возможно, он прав", - сказал Экберг. "Итак, это делает тебя очевидным выбором".


"Я думаю. Я не знаю. Мне так не казалось."


"Ради Бога, ты начинаешь казаться таким же параноиком, как Уилби".


"Что, если Уилби слил информацию?"


"Ну, вот почему ты сейчас со мной разговариваешь, не так ли?" - сказал Экберг. "Когда ты уезжаешь в Карловы?"


"Мы уезжаем завтра", - сказал Картер.


"Кто это "мы"?" он спросил.


"Я путешествую с его дочерью Терезой. Даш придумал это, чтобы выглядеть так, будто мы молодожены."


"И когда ты туда доберешься?"


"Я нахожу обломки и удостоверяюсь, что от денег не осталось и следа. Тереза даже не знает, зачем она едет, только то, что это важно, и она достаточно умна, чтобы знать, какие вопросы не задавать."


"Вы знаете, где самолет?" - спросил Экберг. "Где именно, я имею в виду? В противном случае вы могли бы неделями пытаться его обнаружить."


"Где-то к востоку от города есть старая довоенная взлетно-посадочная полоса. У меня есть карта, на которой показано, где это должно быть. Гарлински сказал, что самолет пролетел мимо и врезался в лес сразу за ним."


- Уилби знает об этом? - спросил я.


" Пока нет. Я собирался назначить встречу на завтра."


Экберг посмотрел на свои часы. Затем он вздохнул. "Тебе лучше идти", - сказал он. "Последняя проверка тайника состоится в полночь. Это дает тебе чуть больше часа. Как ты думаешь, ты сможешь добраться туда вовремя?"


"Если колеса не отвалятся от моего велосипеда, со мной все будет в порядке".


Они вернулись в переулок, и Экберг запер за ними дверь.


"Вы поступили правильно, обратившись ко мне", - сказал Экберг.


"Хотел бы я, чтобы это так ощущалось".


Экберг взял Картера за руку и легонько потряс его. "Послушай меня", - сказал он. "Ты знаешь так же хорошо, как и я, что ничто никогда не идет по плану. То, как вы реагируете на то, что что-то идет не так, определяет, добьетесь ли вы успеха или потерпите неудачу. И я говорю вам, независимо от того, кажется вам это правильным или нет, сейчас вы являетесь частью решения."


"Они научили тебя, как произносить такого рода ободряющие речи, " спросил Картер, - или это то, чему ты научился сам?"


"Это не то, чему ты можешь научить". Экберг ободряюще улыбнулся. "Нам всем приходится учиться этому на собственном горьком опыте".


Картер хотел бы знать, что он имел в виду под этим, но времени спрашивать не было.


Экберг ускользнул в темноту.


Картер сел на свой велосипед и поехал.


Была почти полночь, когда он добрался до переулка за Максиминенштрассе, сразу за центральным вокзалом Кельна. Местные поезда прекратили курсировать на ночь, но на платформах все еще были пассажиры, ожидающие ночных экспрессов, которые доставили бы их в Париж, Брюссель или Рим. Место для тайника было выбрано удачно, поскольку в районе вокзала всегда были люди, приходящие и уходящие, а переулок освещался единственным уличным фонарем, выступающим из стены кирпичного здания, которое образовывало одну из его сторон.


Картер слез со своего велосипеда и покатил его по аллее, так как с другой стороны приближалась пара, и ему не хватило места, чтобы проехать мимо них.


Пара смеялась и разговаривала приглушенными голосами. По покачивающейся походке мужчины Картер решил, что он пьян. Вокруг вокзала было много баров, некоторые из них представляли собой немногим больше, чем наборы столов и стульев под полуразрушенными крышами, но даже в них было свое очарование, а также постоянные клиенты. Во время своего пребывания в этой стране Картер всегда восхищался тем фактом, что, даже когда почти ничего другого не было в наличии, вы всегда могли получить приличный бокал пива.


Он знал, что ему придется пропустить пару, а затем вернуться к тайнику. Он уже написал записку, и ему потребуется всего пара секунд, чтобы спрятать ее за кирпичом. Что занимало его мысли, так это возможность того, что никто не доберется до места высадки до того, как ему придет время уходить. Если бы это случилось, Уилби не был бы там на встрече, которую Картер назначил на 11 часов утра следующего дня. Они никогда не обсуждали, что делать при таких обстоятельствах. Без разрешения Уилби Картер не знал, должен ли он был следовать плану Даша или полностью отказаться от него и исчезнуть. Картер знал, что если он не угадает правильно, то окажется в мире неприятностей ◦ - с Дашем, с Уилби или с ними обоими.


Пара проходила мимо, опустив головы, бормоча друг другу слишком тихими голосами, чтобы Картер мог расслышать.


Картер уже смотрел мимо них, пытаясь разглядеть расшатанный кирпич в стене где-то впереди.


В этот момент мужчина вильнул в его сторону, и Картеру пришлось вывернуть переднее колесо своего велосипеда, чтобы не врезаться в парочку. Мужчина внезапно пошевелился, как будто пытаясь выпрямиться, и затем Картер почувствовал глубокую, мучительную боль в боковой части головы. Чернота затопила его глаза, и он отшатнулся назад, все еще пытаясь удержать велосипед. Он ударился о стену и попытался удержаться на ногах, но только соскользнул на корточки, наконец отпустив велосипед, который рухнул на землю.


Внезапно мужчина и женщина оказались стоящими над ним. Они подняли его на ноги и, встав по обе стороны от него, начали тащить его по переулку в том направлении, откуда пришли.


Картер смутно осознавал, что происходит, но он был настолько ошеломлен, что не мог найти в себе силы дать отпор. У него шла кровь из носа.


В конце переулка остановилась машина, ее двигатель громко ревел.


Картер попытался высвободиться, но мужчина снова ударил его, на этот раз по макушке, и по звуку, который он издал, Картер мог сказать, что мужчина носил набор железных кастетов. Оранжево-желтый свет уличного фонаря расплылся перед его глазами, как будто его глаза были залиты маслом. Он знал, что теряет сознание. Свет начал рассеиваться, приближаясь к единственной точке ясности, и как раз в тот момент, когда она собиралась исчезнуть, пара уронила его лицом вниз.


Сначала Картер подумал, не бросили ли его в багажнике машины, но потом понял, что он все еще в переулке. Кто-то упал на землю прямо рядом с ним. Сквозь туман он увидел лицо женщины. Ее передние зубы были выбиты, а верхняя губа рассечена до самой ноздри. Она перевернулась на спину и застонала, бледные руки потянулись к лицу. Кто-то наступил на Картера, каблук впился ему в спину, а затем он услышал мягкий и тяжелый удар и резкий, лающий звук человека, у которого вышибло воздух из легких.


И снова Картера поднял на ноги человек, в котором он теперь узнал Уилби, и который, казалось, появился из ниоткуда.


Водитель вышел из машины и начал спускаться по аллее к ним, двигаясь осторожно, поскольку его обзор был закрыт уличным фонарем, который стоял между ним и остальными.


Уилби вытащил пистолет из наплечной кобуры. Он нацелил ее на мужчину.


Водитель остановился.


Уилби положил большой палец на курок и взвел курок.


Руки мужчины медленно раздвинулись по бокам. Он дал задний ход, затем сел в машину и уехал.


Картер посмотрел вниз и увидел пару. Мужчину впечатало головой в стену. Он лежал лицом вниз и был без сознания. Женщина брызгала слюной с полным ртом крови и выбитыми зубами. Она перевернулась на живот и пыталась встать. Она уже встала на четвереньки, когда Уилби ударил ее ногой под челюсть, размахнувшись, как футболист, забивающий гол на выезде. Удар поднял женщину, и она застыла в сидячем положении, прислонившись спиной к стене, ее голова откинулась так гротескно вбок, что Картер подумал, что у нее, должно быть, сломана шея.


Оставив велосипед там, где он лежал, Уилби обнял Картера за плечи и побежал с ним в дальний конец переулка. Картер пытался бежать, но в основном его пальцы просто волочились по земле. Они продолжали двигаться еще некоторое время, мимо собора к Бехергассе, а оттуда по боковым улочкам к Франкенверфту, который тянулся вдоль западного берега Рейна. Там Уилби помог Картеру забраться в развалины здания, и они оба рухнули в грязь, обессиленные.


" Ты меня слышишь? " выдохнул Уилби.


"Да".


"Насколько сильно ты ранен? Ты можешь сказать?"


"Ничего не сломано. Я думаю, со мной все будет в порядке. Кто были эти люди?"


"Я не знаю, " ответил Уилби, " но кто бы они ни были, они не просто хотели ограбить вас из-за вашего кошелька. Они планировали забрать тебя с собой. Они могли догадаться, что вы американец, и решили, что могут задержать вас ради выкупа. Такое случалось раньше в этом городе. Единственная другая возможность заключается в том, что ваше прикрытие раскрыто. У вас есть какие-либо основания подозревать это?"


"Нет", - сказал Картер. "Я не видел ничего, что заставило бы меня так думать".


Мимо по дороге проехала машина, и оба мужчины затаили дыхание на случай, если она остановится. Но машина продолжала ехать.


" Я заметил вас, когда вы вошли в переулок, " сказал Уилби, - и я собирался подождать, пока вы уйдете, прежде чем проверять место высадки. Но потом я увидел, что произошло, и прибежал. К счастью для тебя."


Картер рассказал ему о встрече с Гарлински, а также о плане Даша отправить его и Терезу в Чехословакию.


"Мне неприятно это говорить, " сказал Уилби, - но я думаю, что Гарлински прав. Если русские найдут эти деньги до того, как у вас появится шанс их уничтожить, и если они выяснят, что он тот, кто их заработал, они придут за ним и за тем, на кого он работает, со всем, что у них есть."


"Тогда не следует ли вам просто позволить русским найти это?" - спросил Картер.


"Проблема, - сказал Уилби, - в том, что они собираются обвинить не только Гарлински. Эти деньги упали на военном самолете. Они собираются убедить себя, что мы причастны. И когда это произойдет, они не собираются сидеть сложа руки и ничего не делать. На подобные вещи будет дан ответ, и русские могут быть очень жесткими, когда дело доходит до этого. Мы уже на войне. Вопрос лишь в том, какого рода войну мы ведем. До сих пор нам удавалось избегать артиллерийского обстрела друг друга, но такого рода события могут это изменить. Никогда точно не знаешь, какая соломинка сломает спину верблюду."


"Так что ты хочешь, чтобы я сделал?" - спросил Картер.


"Я хочу, чтобы вы сделали в точности то, что сказал Гарлински. Найди самолет. Уничтожь это. Убедитесь, что не осталось ничего, что могло бы привести русских обратно к Дашу или Гарлински, но не раньше, чем вы соберете достаточно доказательств, чтобы убедиться, что мы сами сможем выследить Гарлински."


"Разве вам не следует послать для этого команду экспертов?"


"Конечно, и если бы у меня был месяц, чтобы все подготовить, или даже неделя, я мог бы это сделать, но у нас меньше двадцати четырех часов. Кроме того, если я вытащу тебя сейчас, Дашу и Гарлински не потребуется больше нескольких минут, чтобы понять, что ты либо на пути к властям, либо уже работаешь на них, и они все закроют и исчезнут по ветру, и мы никогда их больше не найдем. Это будет так, как будто их никогда не существовало, и все, через что вы прошли, чтобы зайти так далеко, было напрасно ◦ - меньше, чем ничего, из-за того, как близко вы подвели нас к правде. Но если вы выполните то, о чем они просят, если вы выполните задачу и заставите их думать, что они снова на свободе, вы сделаете для них то, чего они не смогли сделать для себя. И они вознаградят тебя за это."


"Как?"


"Открыв двери, о существовании которых вы никогда не подозревали, и за которыми вы увидите истинное лицо нашего врага. Такая возможность, как эта, больше никогда не представится, и мы не можем от нее отказаться."


"Хорошо", - сказал Картер и начал подниматься на ноги.


"Не так быстро", - сказал ему Уилби. "Мы здесь еще не закончили".


" Что случилось? " спросил Картер, снова опускаясь на землю.


"Я не могу отпустить вас без одобрения начальника участка".


Картер удивился, услышав это от Уилби. "Я думал, ты держишь все это в секрете".


"Был", - признал Уилби. "По крайней мере, части этого. И я также сказал тебе, почему. Я не верю, что станция безопасна."


"Так что же изменилось?" - спросил Картер.


"Это не та миссия, которую мы начинали. Это слишком большое, чтобы держать в неведении. Так что, даже если это сопряжено с риском, я должен на него пойти. Это мы должны принять."


Интересно, не ошибался ли Экберг насчет тебя, подумал Картер. Интересно, был ли я таким же. И внезапно он пожалел, что никогда не сомневался в человеке, который присел рядом с ним в темноте. "Итак, получите одобрение", - сказал он.


"Это не так просто", - ответил Уилби. "У начальника станции возникнут вопросы, не на все из которых я могу ответить, и у нас нет времени, чтобы я выступал в роли посредника, передавая сообщения туда и обратно. Это может занять дни или даже недели."


"Этот поезд отправляется завтра вечером".


"Я назначу экстренную встречу на завтрашнее утро в конспиративной квартире на Нассауштрассе. Ты помнишь номер дома?"


" Сто шесть."


"Вот и все", - сказал Уилби. "Я назначу встречу на девять. А пока не возвращайся в свою квартиру. Это небезопасно. Как ты думаешь, ты сможешь переночевать здесь?"


Картер огляделся по сторонам. Он мог видеть звезды через щели в крыше. "Это не совсем отель "Европа", - сказал он.


"Я сказал тебе наслаждаться этим, пока ты можешь". Уилби хлопнул его по плечу, затем встал и направился к пролому в стене.


"Спасибо", - сказал Картер.


Эти слова заставили Уилби похолодеть. Он обернулся. "Это не то, что я ожидал услышать от тебя".


Картер пожал плечами. "Меня это тоже отчасти удивило".


"Не надо сейчас впадать в сентиментальность по отношению ко мне", - сказал Уилби. Затем он выскользнул на улицу.


Картер взглянул на свои часы, но кристалл был разбит в драке, и они больше не работали. Он снял его и положил в карман. До рассвета оставалось недолго. Теперь он чувствовал холод, просачивающийся сквозь вырез рубашки и скользящий по спине. Легкие Картера наполнил пыльный металлический запах, такой же, как в доме, где Риттер чуть не вышиб себе мозги в первый день их встречи. Как Даш назвал это? Запах войны? Что-то вроде этого. И он был прав. Однажды почувствовав этот запах, никогда не забудешь, что это было. И с тех пор она всегда будет там, таясь в твоей крови.


*


Картер проснулся от того, что кто-то хлопнул дверью.


Он открыл глаза.


Ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, где он был.


Утреннее солнце светило ему в лицо, струясь лучами сквозь покосившуюся мозаику из шиферных плиток - все, что осталось от крыши разрушенного здания, где он провел ночь.


На улице мимо проходили люди, направлявшиеся на работу. За ними он увидел баржу, плывущую вниз по Рейну. Некоторые люди остановились и смотрели на что-то за рекой.


Картер приподнялся на одном локте. Его суставы затекли, а та сторона тела, которая лежала на земле, онемела от холода. Он, пошатываясь, поднялся на ноги и побродил среди руин, пока не наткнулся на лужу воды. Там Картер привел себя в порядок, насколько мог, присев на корточки и смыв засохшую кровь с лица в том месте, куда его ударил мужчина в переулке. Затем он намочил волосы и пригладил их назад, расчесывая пальцами. Он стряхнул грязь со своей одежды и убедился, что пуговицы застегнуты. Больше он ничего не мог сделать.


Мгновение спустя он вышел из разрушенного здания и влился в поток людей. Несколько человек все еще смотрели на другой берег реки, и, проследив за их взглядом, Картер увидел столб черного дыма, поднимающийся из-за зданий по другую сторону моста Дойцер.


- Что случилось? - спросил я. Картер спросил мужчину, который прикрывал глаза от солнца газетой, чтобы лучше видеть.


Мужчина повернулся к Картеру. "Keine Ahnung," he replied. Понятия не имею.


"Это была авария", - сказала женщина. "Кто-то сказал мне, что произошла авария между трамваем и автобусом".


"Это должно было случиться, - сказал мужчина, " судя по тому, как мчатся эти трамваи".


"Не могли бы вы сказать мне, который час?" - спросил Картер.


Мужчина сунул руку в карман жилета и вытащил карманные часы на цепочке. " Двадцать минут десятого, " сказал он.


Картер тихо выругался, осознав, что уже опаздывает на встречу. Он поблагодарил мужчину и перешел дорогу, направляясь так быстро, как только мог, к мосту, где трамвайные вагоны проносились в обоих направлениях, рассекая воздух, когда они проносились мимо. Пешеходная дорожка была забита людьми, толкающими велосипеды, и другими людьми, которые, все еще выглядя полусонными, неторопливо брели к своим рабочим местам.


Картер лавировал среди них, пытаясь наверстать упущенное время. Как только он пересек мост, он свернул на Константинштрассе, а оттуда на Грембергерштрассе.


Дым от аварии все еще был в небе, и Картер услышал звон колоколов пожарной машины, доносившийся с того же направления. Картер представил, как это, должно быть, выглядело после воздушных налетов во время войны, когда дым поднимался не от одного пожара, а от сотен, разбросанных по всему городу.


Сворачивая с Грембергерштрассе, Картер понял, что авария произошла на Нассауштрассе, той же улице, где проходила встреча. Несколько пожарных машин перегородили дорогу, и люди в черных шлемах с большими серебряными гребенчатыми фитингами наверху разматывали шланги, которые напомнили Картеру о шлемах, которые носили французские солдаты в Первую мировую войну. Синие огни выступали из крыш зеленых пожарных машин, мигая в быстром, пульсирующем ритме, как будто посылая сообщения в коде.


Когда Картер шел к пожарным машинам, заглядывая в дверные проемы в поисках номеров домов, пока искал 106, он понял, что авария привела к возгоранию одного из зданий выше по улице, и именно с этим сейчас боролись пожарные. Но чем ближе он подходил, тем меньше смысла представляла для него картина. Он нигде не мог видеть трамвай или автобус, с которым он, как предполагалось, столкнулся. Он был всего в сотне шагов от первой из пожарных машин, когда наконец понял, что трамвая нет, как нет и автобуса. Женщина ошиблась. Пострадал только дом. Вся передняя часть рухнула.


Воздух был густым от маслянисто пахнущего дыма, и на головы и плечи зрителей дождем посыпались перья пепла. Полиция оцепила район, и небольшая толпа собралась посмотреть. С помощью шлангов с бронзовыми наконечниками пожарные распыляли струи воды на тлеющие обломки.


"Они думают, что это была бомба", - сказала женщина рядом с Картером. На ней были домашнее платье и фартук, а ее волосы были повязаны хлопковым платком.


"Бомба?" - спросил Картер.


"С войны", - объяснила она. "Бомба, которая не взорвалась. Их сотни по всему городу. Они ушли прямо в землю ◦ - глубоко, глубоко, некоторые из них ◦ - и там они лежат, пока не появится что-нибудь, что разбудит их. Это мог быть трамвай, проезжающий над головой. Это могло быть что угодно. Но вот"◦ - она протянула руку в сторону горящего дома ◦ - "вот что из этого вышло."


"Я не думаю, что это было именно так", - сказала другая женщина. На одной руке она держала ребенка. Его толстенькие ножки обвились вокруг ее талии. Ребенок не издал ни звука, довольный тем, что просто смотрел на зрелище грузовиков, пожарных и фонтанирующих струй воды. "Я видела взрыв из своего дома через дорогу, - продолжала женщина, " и он прогремел на втором этаже. Если бы это была бомба времен войны, она поднялась бы из-под дороги."


"Я не знаю", - сказала женщина в платке. "В любом случае, теперь все это место исчезло, так что, я думаю, не имеет значения, как это произошло".


"Какой это дом с номером?" - спросил Картер.


"Это 106, " ответила женщина, - и, слава Богу, владельцев никогда нет поблизости. Не думаю, что я когда-либо вообще их видел."


Прежде чем шок смог проникнуть в его кости, Картер увидел, как из-под обломков на носилках выносят тело. Она была частично прикрыта одеялом. Тот факт, что голова была покрыта, не оставлял у Картера сомнений в том, что человек был мертв. Двое пожарных, которые несли носилки, были облеплены беловато-серой пылью. Когда они двинулись к ожидавшей их машине скорой помощи, одеяло соскользнуло.


Когда они мельком увидели труп, у зрителей вырвался что-то вроде стонущего вздоха.


Картер сразу понял, что это был Уилби. Передняя часть его головы, от бровей вверх, была полностью раздавлена. Кровь из его ушей и рта смешалась с пылью, образовав пенистую корку на его лице.


Один из пожарных остановился и сделал вид, что собирается опустить свой конец носилок, чтобы заменить одеяло, но его напарник положил этому конец одной короткой, резкой командой, и они продолжили путь к машине скорой помощи, до которой оставалось всего несколько шагов. Они внесли носилки внутрь, и двойные двери в задней части машины скорой помощи немедленно захлопнулись. "Скорая помощь", звякнув колокольчиком, уехала в сторону моста Гогенцоллернов, который в конечном итоге доставит ее в Линденбургскую больницу на другом берегу реки.


"Больше никого не было?" Картер спросил полицейского, который стоял, расправив плечи, сдерживая толпу одной лишь силой воли.


"Кто знает?" - ответил полицейский. "Им понадобится неделя, чтобы разобраться в этом беспорядке".


Чувствуя, как к горлу подступает желчь, Картер повернулся и, спотыкаясь, побрел прочь по улице, пока не подошел к железнодорожной станции Калк на Готфрид-Хагенштрассе. Там он нашел кабинку телефонной будки и закрылся внутри. Он позвонил в боннский участок.


Ответила женщина. "Посольство", - сказала она.


"Мне нужно поговорить с Экбергом".


"Кто звонит, пожалуйста?" - спросила она.


"Ты можешь сказать ему, что это Картер. Пожалуйста, поторопись. Это важно."


Наступила пауза. "Боюсь, человека, с которым вы просите поговорить, сейчас здесь нет. Если вы хотите прийти в посольство, я уверен, мы сможем найти кого-нибудь, кто поможет."


Картер повесил трубку. Он вдохнул запах застоявшегося сигаретного дыма, въевшийся в тесные стены кабинки, и невидящим взглядом уставился на визитки проституток, втиснутые между стеной и металлическим монетоприемником телефона. Картер задавался вопросом, мертв ли Экберг. Может быть, и начальник участка тоже. Они оба могли пойти на ту встречу на конспиративной квартире. Пока он не выяснил обратное, имело смысл только предполагать, что они ушли.


Только одна вещь казалась совершенно ясной 9702; - что взрыв не был случайностью. Кто бы ни выдвинул обвинение, он должен был знать о встрече, а также о том, кто там будет. Эта информация, должно быть, поступила откуда-то изнутри Боннского участка, после того как Уилби нарушил свой собственный протокол, чтобы держать всех остальных в неведении. Итак, Уилби был прав с самого начала. Станция была взломана, что также объясняло то, что произошло в переулке прошлой ночью. Только кто-то, имеющий доступ к внутреннему устройству станции, мог знать местоположение тайника.


Не имея ни малейшего представления о том, куда он идет, зная только, что ему нужно увеличить расстояние между собой и руинами конспиративной квартиры, Картер брел по Ам-Грауэн-Штайн-роуд, пока не добрался до Дойцеровского кладбища, его широкое пространство усеяно надгробиями и редкими каменными ангелами, раскинувшими руки, словно ожидая, когда капли дождя упадут им на ладони. Картер свернул на кладбище и шел между могилами, пока не нашел скамейку, затененную зубчатыми зелеными листьями конского каштана. Он сел и попытался мыслить здраво.


Картер понял, что ему некуда идти, где, как он знал, он мог бы быть в безопасности. Не было никакого плана на этот случай. Ни одному из путей отхода, которые были предусмотрены на случай, если что-то пойдет не так, больше нельзя было доверять. Что касается остального мира, то прикрытие, под которым он жил, будучи бывшим солдатом, работающим на черном рынке, было вовсе не маской, а его настоящей личностью. У него не было документов или контактов, которым он мог бы доверять, которые могли бы доказать обратное. В этом он полностью полагался на Уилби. Начальник участка мог бы поручиться за него, и, возможно, Экберг тоже, но оба этих человека, вероятно, были уже мертвы, что оставляло Картера в неведении.


Торнадо этих страхов закружилось в голове Картера, такое огромное и оглушительное, что он прижал руки к голове, как будто хотел остановить остатки своей паники, разбивающиеся, как шрапнель, о стенки его черепа.


В конце концов, Картеру удалось подавить свое замешательство достаточно надолго, чтобы вспомнить, что Уилби сказал ему прошлой ночью & # 9702; - что все, через что он прошел, было бы напрасно, если бы он сейчас вышел из игры. Если бы он сбежал, он знал, что будет убегать всю оставшуюся жизнь, что, вероятно, продлилось бы недолго, поскольку при нынешнем положении вещей он даже не знал, от кого убегает. Единственными людьми, которым он мог доверять сейчас, были те, кого его послали предать.


*


В ту ночь Картер и Тереза сели на ночной поезд до Вены.


Центральный вокзал Кельна был переполнен: носильщики катили чемоданы к багажному вагону, а люди сновали с билетами в руках, высматривая, в какой вагон сесть. Огни были желтыми и ослепительными, а потный запах пара от локомотивов смешивался с дымкой сигаретного дыма. Дирижеры расхаживали по платформам, зажав в зубах свистки и зажав в кулаках флажковые жезлы. Полицейские, вооруженные автоматами, прижатыми к груди, прогуливались парами.


Картер нес чемодан, полный новой одежды. Это было все, чем он владел в этом мире.


Тереза надела платье и туфли на высоком каблуке, а также длинное пальто, стянутое поясом. Ее темные волосы сияли в огнях станционной платформы.


Картер посмотрел на нее. Это был первый раз, когда он увидел ее в платье. "Заткнись", - сказала она ему.


"Я ничего не говорил!"


"Это было за то, о чем ты думал", - ответила она.


Даш пришел проводить их. Он, не извиняясь, уставился на нее.


Наконец Тереза повернулась к нему. " В чем дело? " требовательно спросила она.


" Ну, я... " начал Даш. "Я просто собирался сказать..."


" Да?"


"Что вы красивая пара".


Она недоверчиво уставилась на него.


Даш проигнорировал взгляд. Он положил руку каждому из них на плечо. "Когда вы прибудете в Карлсбад, - сказал он, - если это возможно, и не забывая о том, что вы собираетесь там делать, или о том, сколько я плачу за все это, постарайтесь найти момент, когда тяжесть мира не будет лежать на ваших плечах". Не сказав больше ни слова, он повернулся и ушел.


И Картер, и Тереза внезапно осознали, что теперь они одни.


По платформе прокатились свистки.


Кондуктор высунулся из двери вагона и крикнул: "Алле эйнштейген!"


"Я думаю, может быть, нам стоит подняться на борт", - сказал Картер. Его слова прозвучали слабо и гулко, как голос, почти потерявшийся в помехах плохо настроенного радио.


"Где теперь эта дерзкая американская самоуверенность?" - спросила она.


"Там же, где ты оставил свои брюки", - ответил Картер. Затем, прежде чем она смогла сказать что-нибудь еще, он протянул руку, и, к его удивлению, она приняла ее без сарказма или нежелания, и они поднялись на борт поезда.


Носильщик с бочкообразной грудью, одетый в темно-синюю униформу с серебряными пуговицами, подхватил их сумки и проводил в отдельное купе в одном из вагонов первого класса. Там он принял купюры, которые Картер неловко сунул ему в руку, и передал сумки стюарду первого класса, мужчине хрупкого телосложения с небольшим брюшком и узким лицом, который без усилий передвигался в тесном пространстве поезда.


Картер, тем временем, казалось, натыкался локтями на все, мимо чего проходил, и чувствовал, как сужается узкое пространство коридора, как будто оно сжимается вокруг него с каждым его шагом.


Стюард распахнул дверь в их купе, за которой оказалась небольшая комната с окном в одном конце, столом, поверхность которого была занята в основном лампой с красным абажуром, и диваном, занимавшим всю длину одной стены. Другая стена была обшита панелями из красного дерева, а в центре висело зеркало в золотой раме.


Осознав, что этот диван превратится в их кровать, Картер немедленно вспотел. Он предполагал, что здесь может быть какое-то расположение коек, поскольку это был единственный тип постельного белья, который он когда-либо видел в поездах раньше, но он никогда не путешествовал первым классом.


Их сумки были размещены на перилах, которые проходили по всей длине противоположной стены и были снабжены сеткой, в которой чемоданы могли находиться, не соскальзывая.


"Ужин будет подан через полчаса", - сказал стюард.


Картер потянулся за бумажником, готовый дать на чай мужчине точно так же, как он дал чаевые предыдущему.


Одним резким, повелительным движением стюард поднял одну руку, держа ее близко к своему телу. "В этом нет необходимости", - тихо сказал он.


Картер почувствовал, как по его лицу струится пот.


Стюард вышел, закрыв за собой дверь.


Впервые с тех пор, как они вошли в купе, Картер посмотрел на Терезу.


Она улыбалась ему.


"Что?" - спросил он.


"Кажется, тебе не по себе".


"Я!" - он почти кричал. Он хотел сказать ей, что провел предыдущую ночь в разбомбленном здании и что он хорошо выспался, настолько хорошо, что это спасло ему жизнь, потому что часть его знала, что его место там, на острых гранях человечества. Но эта камера на колесиках, с ее подушками и изящным зубчатым абажуром, была едва ли не больше, чем он мог вынести.


На платформе снова раздались свистки. Они услышали звук бегущих шагов. Поезд тряхнуло, когда он начал двигаться.


Тереза коротко вскрикнула и откинулась на спинку дивана.


Огни станции мерцали мимо. Мгновение спустя они скользнули в темноту, разорванную огнями домов, выходящих окнами на железнодорожные пути. Картер оглядел купе на случай, если где-нибудь был стул, который он мог пропустить. Но сесть было негде, кроме как рядом с ней. Он медленно опустился, стараясь не отодвигаться слишком далеко, но и не подходить слишком близко.


Проходили минуты.


Ни один из них не произнес ни слова.


Картер встал и открыл окно, чтобы впустить немного воздуха, но было шумно, холодно и шел дождь, поэтому он снова закрыл его и снова сел на свое место.


"Полагаю, нет смысла спрашивать, зачем нам этот медовый месяц", - сказала Тереза.


Слово "медовый месяц" прозвучало в ушах Картера как удар гонга. Он уже отказался от попыток скрыть свои чувства к Терезе. Несмотря на то, что сказал ему Даш, это казалось привязанностью настолько односторонней, что любое раскрытие его чувств привело бы к тому, что стены сомкнулись бы вокруг него полностью, задушив его до смерти между первоклассными подушками, первоклассной лампой и первоклассной облицовкой из красного дерева. "Нет", - сказал он. "В этом не было бы никакого смысла".


"Это будет опасно?" - спросила она.


Последние несколько минут Картер пялился на свои туфли, но теперь он поднял глаза, и первое, что он увидел, было ее отражение в зеркале. "Возможно, - сказал он отражению, " но чем меньше вопросов ты задашь сейчас, тем в большей безопасности будешь".


Внезапно раздался резкий, грохочущий звук, который заставил их обоих подпрыгнуть. Прошло мгновение, прежде чем они поняли, что стюард стучит в дверь. " Ужин подан, " объявил он, его голос был приглушен полированным деревом. Затем они услышали, как он стучит в следующую дверь дальше по коридору, и в ту, что за ней, сообщая им, что ужин готов.


Картер и Тереза встали. Это было действительно слишком маленькое место, чтобы они оба могли стоять одновременно, и им пришлось протискиваться друг мимо друга, чтобы добраться до двери. На краткий миг, когда она стояла прямо перед ним, так близко, как партнеры в вальсе, он с трудом удержался от того, чтобы посмотреть ей в глаза, убежденный, что она узнает каждую мысль, промелькнувшую у него в голове.


В вагоне-ресторане были настоящие стулья, обитые красной тканью с желтым кантом, в той же цветовой гамме, что и внешняя окраска вагонов. Столы были накрыты белыми скатертями и такими же лампами, как в купе. Занавески, подвязанные шелковыми веревочками-колокольчиками, были откинуты с окон, хотя снаружи почти ничего не было видно, кроме случайного кубика света из какого-нибудь окна в ночи.


Официант в короткой белой тунике проводил их к столику, который произнес только одно слово ◦- шампанское ◦ - таким тоном, который казался не столько вопросом, сколько гарантией.


Вагон-ресторан быстро заполнился, в основном парами, большинство из них были постарше, и все они, как показалось Картеру, хорошо привыкли к богатству окружающей обстановки. Но они казались счастливыми и сосредоточенными только на себе, и впервые с тех пор, как они сели в поезд, Картер почувствовал, как мышцы его плеч начинают расслабляться. Он взглянул на Терезу.


В ее лице и глазах была мягкость, которой он никогда раньше не видел. "Ты выглядишь очень мило", - сказал он, и сам удивился, откуда, черт возьми, только что взялись эти слова.


"Я рада, что ты так думаешь", - сказала она ему. "В конце концов, мы женаты".


"Я сказал это не из-за этого", - хрипло пробормотал он, как будто его легкие были заполнены дымом. "Я действительно это имел в виду".


"Что ж, я все равно рада", - ответила она.


Он взял тяжелый серебряный столовый прибор и взвесил его в руках. "Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к этому".


" И ты думаешь, я мог бы?" она спросила.


"Да, на самом деле, со всей той икрой, которой твой отец, должно быть, навалил тебе на тарелку".


Она пожала плечами и покачала головой. "Я никогда этого не видел. Он позаботился об этом. Его самого это никогда особо не волновало. Его вкусы всегда были проще, чем у людей, с которыми он имел дело."


"Ну, для человека с простыми вкусами, " сказал Картер, " он может приготовить чертовски вкусный омлет".


"Ему было бы приятно услышать это от вас".


"Где он научился этому?" - спросил Картер.


"Он был шеф-поваром, " ответила она, - и у людей, для которых он готовил, вкусы были еще проще, чем у него".


"Как человек переходит из того места туда, где он сейчас?"


"Почему бы тебе не спросить его самому?"


"Его здесь нет".


"Короткого ответа не существует."


"У нас полно времени".


"Мы не говорим об этом", - сказала она ему, ее голос почти затерялся среди стука колес по рельсам.


"Я знаю".


"Так почему ты спрашиваешь меня сейчас?"


"Потому что, если я не спрошу сейчас, время больше никогда не придет, и тогда мы всегда будем чужими".


"И это имеет для тебя значение?" - спросила она.


"Я бы хотел, чтобы этого не произошло, - сказал он, - но сейчас я ничего не могу с этим поделать".


Она вздохнула и взяла свою сумочку, которая лежала на столе рядом с ней. Он был черным, прямоугольным и закрывался двумя золотыми зубцами, которые защелкивались вместе с поворотом. Она открыла сумочку и достала маленькую помятую фотографию, примерно два квадратных дюйма, но она держала ее спрятанной в ладони. "Тебе когда-нибудь приходило в голову, - спросила она, - что впоследствии ты мог бы пожалеть, что никогда не знал?"


"Все время".


"И ты все еще спрашиваешь меня".


"Да".


Она протянула ему фотографию. "Когда ты поймешь, что уже слишком поздно исправлять то, что было сделано, просто помни, что я дал тебе шанс".


Картер взял смятый листок бумаги и положил его на стол. На ней были изображены двое мужчин, стоящих бок о бок на каком-то каменном балконе, на фоне заснеженных гор вдалеке. Перед ними стояла девушка в темной юбке и белой рубашке с тонким шарфом, свисающим на грудь. Она держала букет цветов. Он сразу узнал обоих мужчин. Одним из них был Даш. На нем был белый фартук и что-то похожее на серые брюки в клетку. В руках он сжимал высокий белый колпак шеф-повара. Он улыбался, но выглядел испуганным. Другим мужчиной был Адольф Гитлер, в двубортном пиджаке и черных брюках. Его лицо выглядело спокойным и серьезным. Одна рука покоилась на плече девушки. Картеру потребовалось еще мгновение, чтобы понять, что это была Тереза. Она выглядела так молодо, что он едва узнал ее. Он поднял глаза и поймал взгляд Терезы. "Когда это было снято?" он спросил.


"Примерно в 1936 году", - ответила она. "Мне, должно быть, было около двенадцати лет. Мой отец готовил для Гитлера и для тех, с кем он обедал. Это была его работа. Его единственная работа. У Гитлера была очень специфическая и необычная диета. На завтрак только молоко и тосты или маленькие пирожные. На обед только овощи. На ужин овощи и рис или макароны. Никакого алкоголя. Никакого табака. Никакого кофе. Конечно, даже когда эти вещи стали редкостью, он мог иметь все, что хотел. Он также ел в неурочное время. Завтрак в 1 час ночи, Обед в 4 часа дня, Ужин, когда ему заблагорассудится. С того дня, как он был принят на работу в 1935 году, мой отец повсюду путешествовал с ним. И в январе 1945 года, когда Гитлер спустился в свой бункер в Берлине, мой отец пошел с ним, в то время как мы с матерью жили в доме неподалеку. Несколько месяцев спустя Гитлер умер в том бункере, но задолго до этого мой отец пришел к выводу, что любой, кто останется с ним, в конечном итоге тоже умрет.


"К началу апреля русские начали обстреливать город из своей дальнобойной артиллерии, а воздушные налеты наносились днем и ночью. Однажды утром, сразу после того, как прозвучал сигнал "все чисто", в дверях нашего дома появился мой отец. На нем была одежда, которую я никогда раньше не видела. Он сказал моей матери, что у нее есть пятнадцать минут, чтобы собрать сумку, а затем мы уйдем. Когда она спросила его, куда они направятся, он ответил ей: "Куда угодно, только не сюда". Она спросила, откуда у него одежда, и он сказал ей, что снял ее с мертвого мужчины, которого застали снаружи во время воздушного налета на прошлой ночью. Он одел мужчину в его собственную одежду и бросил его в дом, который был в огне. Поскольку он был частью личного штаба Гитлера, у моего отца был специальный пропуск, который позволял ему путешествовать, куда он хотел, и любыми доступными средствами. К концу того дня мы были уже далеко на западе. Мы были где-то недалеко от Ганновера, когда наш поезд подвергся нападению с воздуха. Самолеты королевских ВВС выпустили ракеты по локомотиву и выпустили пули по всей длине вагонов. Задняя часть поезда взорвалась. Должно быть, он перевозил боеприпасы. Весь поезд сошел с рельсов и завалился на бок. Я помню, как земля вздымалась нам навстречу, а окна разбивались вдребезги. Следующее, что я помню, я лежу в поле, а мой отец стоит надо мной. Его куртка тлела. Мои волосы были сожжены. Я чувствовал это по запаху. Когда я сел, я увидел, что весь поезд был в огне. Несколько человек прогуливались по полю, некоторые из них были тяжело ранены. Моя мать так и не выбралась из поезда."


"Мне жаль", - сказал Картер.


"Люди всегда так говорят, " ответила Тереза, " и на самом деле они имеют в виду, что сожалеют о том, что спросили. Итак, вы сожалеете о том, что спросили, мистер Картер?"


"Нет", - сказал он ей. "Продолжай".


"Когда пожар утих, " продолжила она, " мой отец вернулся к обломкам поезда, нашел ее тело и вынес, завернув в одеяло. Мы похоронили ее в поле. До вчерашнего дня я не знала, что он снял кольцо с ее пальца. В конце того дня грузовики из проходящей армейской колонны остановились и сказали нам, что мы можем подняться на борт. К тому времени мой отец украл удостоверения личности человека, который умер от полученных ран. Его звали Ханно Даш. Моя собственная сберкнижка уже была потеряна, но никого это не волновало, пока у него была его."


"Так каково его настоящее имя? А твоя?"


"Все это не имеет значения", - сказала она. "Эти люди теперь мертвы, и мы должны позволить им оставаться такими".


"А кто еще знает об этом?" - спросил Картер.


"Никто", - сказала она. "Кроме моего отца, только ты".


"Даже Риттер? Я бы не подумал, что он будет возражать против того, чем занимался твой отец."


"Это не та работа, против которой он был бы. Это факт, что мой отец дезертировал. Такой человек, как Риттер, видит мир в черно-белых тонах. Каждый немецкий солдат давал клятву верности, и для Риттера такие вещи становятся частью тебя, такими же реальными, как кости под твоей кожей. Это не может быть удалено. Это не может быть отменено."


"Даже в конце войны?"


Она покачала головой. "Возможно, вам трудно это понять, но это не имеет никакого отношения к войне или даже к тому факту, что Гитлер наконец ушел. Клятва - это священная вещь. Это линия, которую вы нарисовали на песке. Наруши это, и мир растворится в куче лжи."


Ее слова ощущались как иглы, вонзающиеся в его плоть. Вся эта идея верности, которую такие люди, как Риттер, считали своей величайшей силой, могла быть преобразована такими людьми, как Картер, в их величайшую слабость, и они даже не подозревали, что изменилось. Картер подумал обо всех случаях, когда ему удавалось пробиться сквозь броню таких людей, точно так же, как он делал это сейчас, и как он научился принимать сопутствующий ущерб для тех, чьи жизни были связаны с преступными группировками, которые он помог развалить.


На этот раз все было по-другому. Тереза была единственным человеком, которого он когда-либо встречал, который так долго жил со своими секретами, что, подобно клятвам товарищей Риттера, чьи кости были разбросаны по русской степи, они стали частью ее. Картеру казалось таким несправедливым, что то, что у них было больше всего общего, он никогда не сможет раскрыть. Он не знал точного момента, когда начал заботиться о женщине, которая сидела перед ним. Если бы он знал, возможно, он смог бы предотвратить это и задушить те эмоции, прежде чем они когда-либо достигнут поверхности его разума. Но теперь было слишком поздно.


"В день окончания войны, " продолжала Тереза, " мы прошли через позиции союзников как беженцы. Мы наконец добрались до Кельна, и именно там мой отец начал заново представлять себя человеком, которым он стал."


"Но почему ты выбрала одеколон?" - спросил Картер. "В конце концов, это место было в руинах".


Она улыбнулась ему. "Потому что именно там было зарыто сокровище".


"Какое сокровище?"


"Все, что он продавал с тех пор, как закончилась война. Шампанское. Вино. Сигары."


" Он закопал это?"


Она рассмеялась. "Нет. Гитлер сделал. Он приказал построить различные крепости, разбросанные по всему рейху. Некоторые из них, как та, что в Растенбурге, которую он назвал "Волчьим логовом", были завершены. Другие, как один в Альпах, который он назвал "Гигант", никогда не использовались, хотя в склонах гор уже были прорыты километры туннелей. А некоторые, как подземный комплекс, который Гитлер приказал построить под городом Кельном, были разрушены до того, как их удалось достроить. Мой отец даже не подозревал об этом, пока однажды вечером в конце войны, после того как Гитлер спустился в в бункер, приведя с собой свою свиту. Предполагалось, что готовить для них будет мой отец, но у него возникли проблемы с поиском ингредиентов. Когда мой отец извинился за качество еды, Гитлер заметил, что, если бы они были в Кельне, а не в Берлине, они могли бы есть все, что хотели. Он объяснил, что строительство бункерного комплекса под Кельном, аналогичного Берлинскому, было навсегда сорвано единственной бомбой, упавшей на Айзенгассе, в результате чего все четыре уровня комплекса обрушились."


Картер подумал о кратере, где был застрелен Гальтон, и попытался представить туннели и комнаты внизу, переходящие одно в другое, когда над ним кремировали Айзенгассе.


"К тому времени, когда пожары потухли, - сказала Тереза, - строители Кельнского комплекса решили, что ущерб был настолько серьезным, что не имело смысла возобновлять раскопки. Вместо этого они начали работу над другой крепостью в Бельгии, а о кельнском проекте забыли. Или почти забытая. В ту ночь Гитлер сказал моему отцу, что подземное хранилище, которое было создано для снабжения кельнского бункера, на самом деле пережило бомбардировку. Он развернул великолепный план, на котором было показано, где располагался комплекс и как он выглядел бы, если бы его когда-нибудь достроили. Вход в хранилище был завален обломками, но инженеры Гитлера подтвердили, что содержимое почти наверняка осталось нетронутым. План состоял в том, что в какой-то момент в будущем все это будет восстановлено, но пока это было безопасно, и у Гитлера были другие мысли на уме. В конце концов, инженеры Гитлера так и не открыли хранилище повторно. Но это сделал мой отец.


"Ему потребовался месяц, чтобы найти вход, и еще месяц, чтобы пробраться сквозь завалы, но в конце концов он нашел дорогу внутрь. До этого момента он даже не был уверен, был ли Гитлер прав относительно содержимого объекта. Он поставил все на то, что это могло быть правдой, и оказалось, что он был прав. Он разбудил меня посреди ночи, чтобы сообщить хорошие новости. До этого мы жили в заброшенном железнодорожном вагоне на запасном пути недалеко от поля, где когда-то стояла Айзенгассе. Мы умирали с голоду. Он повел меня через поле и вниз в туннель, освещая путь свечой в банке. Мы подошли к ряду огромных железных дверей, одна из которых была согнута почти пополам весом камня, обрушившегося на нее во время обвала, вызванного бомбой. Мы вошли в огромную комнату, и там я увидел ряды ящиков с вином, ящиками с едой ◦ - табак, шоколад, фруктовые и овощные консервы. Там было все, что ты мог пожелать. Мы сели на пыльный пол, и мой отец открыл банку вишен, и мы ели их пальцами. На следующий день мой отец начал продавать небольшими партиями то, что он нашел. Не слишком много, вы понимаете. Бутылка вина. Коробка сигар. То, что может подвернуться любому мусорщику, если ему повезет. В течение нескольких недель он купил грузовик для перевозки вещей по городу. Мы сняли дом. Он подкупал городских чиновников, чтобы те давали ему контракты на перевозку строительных материалов по городу. Он купил больше грузовиков. В течение года он стал самым успешным торговцем товарами черного рынка, которые когда-либо видела эта часть страны."


"Но как он это сделал?" - спросил Картер. "Полиция провела обыск на территории комплекса. Они десятки раз обыскивали грузовики. Твой отец сам мне так сказал, и они всегда возвращались домой с пустыми руками."


"Потому что они искали не в том месте", - объяснила Тереза. "Он никогда не использовал грузовики для перевозки товаров с черного рынка".


"Тогда как?"


"Поезда", - сказала она. "На дальней стороне Айзенгассе поезда постоянно перемещали вагоны по этим подъездным путям. Вот как он это сделал, а им и в голову не пришло посмотреть."


"Тогда зачем я ему понадобился?" - спросил Картер. "Если он все продумал, зачем рисковать, привлекая на борт кого-то нового?"


"Ему пришлось", - объяснила Тереза. "Складское помещение было почти пустым ◦ - по крайней мере, та часть, до которой он мог дотянуться".


- Ты хочешь сказать, что было что-то еще?


"Да", - сказала Тереза. "Через некоторое время после того, как он впервые вошел в складское помещение, мой отец обнаружил, что на самом деле там была вторая смежная зона, соединенная стальной дверью, за которой обвалился потолок. Дверная рама прогнулась, и он не мог ее открыть, но он был убежден, что там хранилось больше провизии или, возможно, даже что-то более ценное. У него было множество теорий ◦ - комната с регулируемой температурой для произведений искусства, погреб для лучших вин, хранилище для драгоценных камней. Или, может быть, ничего, пустое бетонное пространство, просто заполненное тоннами грязи. Раньше это не давало ему спать по ночам. Однажды он сказал мне, что если бы хотя бы половина того, что, как он представлял, лежало за этой дверью, действительно была там, он мог бы отказаться от выручки. Но с таким же успехом это могло быть на Луне, потому что он не мог добраться до нее, и факт был в том, что ему нужен был новый источник продуктов. Насколько он был обеспокоен, у этого было только одно решение 9702; - американцы. Он знал, что они вряд ли будут иметь дело с ним напрямую, поэтому ему нужен был посредник, кто-то, кто понимал, как работает их разум, и кто мог говорить на их языке. И именно поэтому мой отец выбрал тебя. Он всегда говорил, что инстинктивно знает, кому можно доверять."


Там, в спальном вагоне, кровать уже была убрана, и на маленьком столике стоял термос с какао, а по бокам стояли две перевернутые чашки на блюдцах, которые слегка позвякивали при движении поезда.


"Я буду спать на полу", - сказал Картер.


"Нет, - сказала она ему, - ты этого не сделаешь".


Они сели, бок о бок.


"Я задаю так много вопросов, " сказал Картер, " но вы почти ни о чем не спрашиваете меня".


"И тебе интересно, почему?" - ответила она.


"Конечно".


"Возможно, - сказала она, - это потому, что я боюсь, что ты скажешь правду, и что мне было бы невыносимо это слышать".


Услышав эти слова, Картер наклонился вперед, уперев локти в колени и прижав ладони к лицу, как будто хотел, чтобы его маска не рассыпалась в прах. Ее рука мягко легла на его плечо. Она была так близко сейчас. Он чувствовал ее присутствие, как статические разряды в воздухе. "Я бы хотел, чтобы мы не притворялись", - сказал он ей.


"Мы не такие", - прошептала она.


Он поднял глаза.


Она поцеловала его прежде, чем он смог заговорить.


И баррикады, которые он возвел, чтобы выдержать любую осаду и перелом костей, начали сползать и рушиться, распадаясь обратно на частицы, из которых они были созданы, подобно замкам, которые он в детстве строил из песка в Бельмаре, когда их сносило набегающим приливом.


...


Потребовалось еще двадцать четыре часа, чтобы добраться до Карловых Вар, проехав через Вену, где они сели на поезд гораздо меньшего размера, а затем снова сделали пересадку в Праге, путешествуя в вагонах, едва ли вдвое меньших тех, в которых они начали свое путешествие.


Город был расположен в долине, окруженной со всех сторон холмами, поросшими густым лесом. Картер инстинктивно обнаружил, что ищет следы того, где война оставила свои шрамы на ландшафте, но здесь он ничего не нашел. Вид сгоревших зданий, пирамид из щебня и остовов танков и грузовиков, наполовину погребенных в сорняках рядом с гусеницами, был таким постоянным до сих пор, что Картеру казалось, будто они путешествовали не просто по другой стране, но и в параллельную вселенную, где войны никогда не было, и где безжизненные камни все еще хранили память о тех, кто ушел раньше.


Прибыв в Карловы острова, локомотив со стоном остановился под ржавой металлической крышей, которая прикрывала только один из путей. Здание вокзала было песочно-желтого цвета, со струпьями штукатурки, видневшимися там, где отслоилась краска. Хотя это выглядело потрепанным, казалось, что так было по собственному выбору, изящно уступая времени.


Такси, которое отвезло их в отель "Орловский", было белой "Шкодой" с узкой изогнутой решеткой радиатора. "Вы здесь за лекарством?" - спросил водитель, проезжая по узким улочкам. Это был нервный на вид мужчина, одетый в брезентовое пальто длиной до колен из тех, что водители привыкли носить в автомобилях с открытым верхом. Он сидел очень близко к рулю, вцепившись руками в верхнюю часть, и когда он вел Skoda по узким зигзагообразным улицам, все его тело раскачивалось от усилий.


Был вечер, и высокие дома с кирпично-красными крышами, выкрашенные в тот же пыльно-желтый цвет, что и вокзал, сияли в лучах заходящего солнца.


Архитектура была настолько вычурной и красочной, словно из детской книжки с картинками о сказках, что Картеру это едва ли казалось реальным.


" Лекарство? " спросила Тереза.


"Карловское кюре", - объяснил мужчина с суровым терпением, которое подразумевало, что она наверняка должна была знать об этом, но просто забыла в тот момент. Он говорил быстро, как будто мысли копились у него в голове. "Это режим серных ванн и воды из наших термальных источников. Когда-то это место называлось "Карлсбадское лекарство", что, на мой взгляд, звучало бы лучше, но прошлое есть прошлое, а Карловы Вары - это то, как оно называется сегодня. Как бы это ни называлось, большинство людей приходят сюда, стремясь исправить свою сломанную и запущенную конституцию. Они делали это тысячу лет, и через тысячу лет они все еще будут приходить сюда. Иногда мы можем отменить то, что было сделано, но, несмотря на все, что вы видите, мы не занимаемся чудесами." Он изучал их в зеркале заднего вида. "Но я вижу, вы пришли сюда не за этим".


"Во всяком случае, пока нет", - сказал Картер.


Водитель остановился перед отелем и внес их сумки в вестибюль. Гигантские папоротники в горшках образовали арку сразу за дверью, а красная ковровая дорожка тянулась к широкой каменной лестнице, которая поворачивала влево, исчезая из виду под витражным окном, изображающим оленя, смотрящего на свое отражение в лесном пруду. Солнечный свет, проходящий сквозь красные, зеленые и желтые осколки стекла, казалось, наполнял воздух, как будто призрачная стая птиц летала по комнате.


Консьерж за стойкой регистрации был пожилым мужчиной с жесткими седыми усами и пронзительными беловато-голубыми глазами, похожими на глаза ездовой собаки. Он был одет в красную тунику с воротником, туго застегнутым у горла, и латунными пуговицами, украшенными эмблемой "Орловского" в виде ивового дерева.


Он наблюдал за приближением пары, его лицо было непроницаемым.


Картер расплатился с водителем такси, который прикоснулся к полям своей кепки и вышел под арку из папоротников на почти ослепительный летний свет снаружи, как будто перейдя в другое измерение.


Затем Картер передал свой заказ консьержу.


Мужчина изучал документы. Затем внезапно он поднял глаза, и выражение его лица было таким суровым и свирепым, что Картер почувствовал уверенность, что что-то пошло не так.


Но это было совсем не так.


"Орловский приветствует вас", - торжественно произнес консьерж. Он поднял одну руку над головой и щелкнул пальцами со звуком, похожим на хруст костей.


Носильщик появился из задней комнаты, застегивая свою униформу, и бросился собирать их сумки.


Вместо того, чтобы сразу отправиться в свою комнату, они вышли на улицу и прогулялись по бульвару вдоль реки, которая протекала через центр города. Ряды покрытых листвой деревьев укрывали скамейки, на которых люди, некоторые из которых явно были очень больны, сидели и наблюдали за фонтанами воды, поднимающимися из мелководной реки. Музыка доносилась из кафе, где некоторые посетители вместо вина пили желтоватую, пахнущую серой воду из стаканов, помещенных в латунные подставки.


Пока Картер шел рядом с Терезой, его мысли метались взад и вперед с неумолимостью метронома между работой, ради которой он пришел сюда, и всеми сопутствующими ей опасностями, и безошибочным ощущением, что они с Терезой вышли из безжизненных сумерек, которые, как они когда-то считали, были всем миром, в парящее промежуточное место, где им обоим снился один и тот же сон & #9702; - который был настолько реальным и в то же время таким хрупким, что, если бы кто-то из них хотя бы вздохнул не в такт с другим, все это закончилось бы исчезнут, как дым, и они найдут себя еще раз внутри клетки из ржавчины и камня.


Поздно ночью, после того как они вернулись в отель, был момент, когда, в полубессознательном состоянии в прозрачной пелене лунного света, льющегося через окно, Картер почувствовал, что проваливается в темноту, которой впервые в своей жизни он не боялся.


Картер проснулся в 5 утра.


Он сел в постели и посмотрел на Терезу, все еще крепко спящую рядом с ним, и в этот момент, увидев ее волосы, рассыпавшиеся по подушке, он понял, что влюбился. До этого момента какая-то часть его все еще верила, что, когда придет время, он сможет уйти и просто добавить ее к списку своих сожалений. Но возможность этого ускользнула от него. Возможно, это было, когда она протянула ему фотографию. Возможно, когда они гуляли по улицам прошлой ночью. И, возможно, так было всегда , с того момента, как он впервые увидел ее, и ему потребовалось так много времени, чтобы признаться в этом самому себе. Ты либо убила меня, либо спасла, подумал он, глядя на нее сверху вниз, но будь я проклят, если знаю, что именно.


Он выскользнул из кровати и оделся, осторожно, чтобы пряжка ремня не звякнула, когда он застегивал его. Он взял карту, которую дал ему Риттер, взял свои ботинки и вышел из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь. По-прежнему двигаясь осторожно, словно по льду, он направился по покрытому ковром коридору к лестнице. Там он сел и надел ботинки.


Когда он проходил через фойе отеля, за стойкой регистрации никого не было. Он открыл одну из огромных двойных дверей у входа и вышел в голубовато-серый предрассветный свет. Туман клочьями висел в горах. Он посмотрел на карту, поворачивая ее то так, то сяк, пока не сориентировался. Затем он направился к старому аэродрому, в шести километрах от города. Улицы были пусты, и сначала он просто шел, чтобы не привлекать внимания тех, кто мог смотреть из окна, но как только он миновал последний из домов, он начал двигаться быстрее. Вскоре он уже бежал, не изо всех сил, но в устойчивом темпе. Первые лучи солнечного света пробились сквозь деревья, лежащие поперек дороги, как разбросанные латунные болты.


Дорога сужалась, поднимаясь в холмы, и на старой карте был показан поворот на юг, который вел к аэродрому. Но когда он подошел к месту, где должен был быть поворот, он обнаружил, что тропинка настолько заросла, что он был уверен, что она должна лежать дальше впереди. Он продолжал, рубашка промокла от пота, его ботинки не подходили для наказания, которому они подвергались. Он прошел еще километр, а затем понял, что зашел слишком далеко. Повернув назад, он вернулся к тому, что казалось тропинкой, но в колеях, где когда-то проезжал транспорт, выросли целые деревья со стволами толщиной с его ногу. Он знал, что должен быть близко, но мысль о том, что он мог потратить часы на поиски последнего отрезка пути, который привел бы его на аэродром, вызвала приступ паники в его груди.


Он двинулся по заросшей тропе, сметая подлесок, как будто плыл к месту назначения. Солнце уже взошло, и москиты вились вокруг его лица. Он услышал пение птиц в лесу и стрекотание белок в ветвях над его головой.


Как раз в тот момент, когда он подумал, что ему, возможно, придется повернуть назад, он увидел впереди поляну в лесу. Минуту спустя он вышел на старую взлетно-посадочную полосу. Это было заасфальтировано много лет назад, и, хотя поверхность была потрескавшейся и волнистой, обнажая бетонную основу внизу, он с первого взгляда понял, что это было хорошо выбранное место. Он вышел на середину взлетно-посадочной полосы, его ноги скользили по размытым шарам одуванчиков, выросших из трещин в земле. После близости леса Картер чувствовал себя неловко, находясь там, на открытом пространстве. Он перешел на другую сторону взлетно-посадочной полосы и с тех пор обходил ее по краю.


Гарлински сказал, что самолет упал к югу от взлетно-посадочной полосы, и что он был на последнем заходе на посадку, когда это произошло. Картер знал, что обломки не могли быть слишком далеко, но лес здесь был настолько густым, что он мог не увидеть самолет, пока не окажется практически над ним.


Он заставил себя быть спокойным, зная, что предстоящая ему работа может занять несколько часов. Он мог даже не найти самолет за день, и в этом случае ему пришлось бы вернуться и продолжить поиски. Он надеялся, что до этого не дойдет. Чем дольше он проводил здесь, тем больше было вероятности, что его заметят, и все же в глубине его сознания все еще был ноющий страх, что обломки, возможно, уже были замечены и за ними наблюдали, и в этом случае он шел бы прямо в ловушку.


Картер протиснулся вперед сквозь первый заслон деревьев, которые росли более густо, чем те, что находились глубже в лесу. Земля была неровной, с камнями, поднятыми какой-то древней силой, и упавшими деревьями, преграждавшими ему путь. Вскоре его одежда была грязной, измазанной грязью и полосами лягушачьего зеленого цвета от мха, который рос на сгнивших стволах.


Прошло почти полчаса, прежде чем он нашел первый намек на то, что, возможно, движется в правильном направлении. Высокая, тонкая береза была обломана на высоте около двадцати футов, оставив бледную рану из коры и ветвей.


Немного дальше он наткнулся еще на два сломанных дерева, и на одном из них были следы бледно-голубой краски, которая, как он понял, должна была быть нанесена с нижней стороны самолета.


Теперь он двигался быстрее, не обращая внимания на свою порванную рубашку и на то, как скользили его ноги в растянутой коже ботинок.


Он почти налетел прямо на первый кусок обломков, прежде чем понял, что это было. Большое колесо, все еще прикрепленное к своей стойке, лежало само по себе, почти скрытое среди зарослей молодых сосен. Чуть дальше он мельком увидел носовую часть самолета, скошенная форма носа напомнила ему кита, которого он однажды видел выброшенным на берег Джерси, когда был ребенком. Хвост был отломан и лежал в стороне, обнажая голый металл в том месте, где он был оторван.


Картер остановился, тяжело дыша. Он был так сосредоточен на поисках затонувшего судна, что только сейчас до него дошло, насколько трудно может оказаться избавиться от груза, не привлекая нежелательного внимания. Его первоначальной идеей было сжечь деньги, используя топливо с самолета, если таковое имелось, или само виски, чтобы разжечь пожар. Но теперь он подумал, не лучше ли было бы вместо этого закопать деньги и избежать риска, что кто-нибудь другой заметит дым в этих холмах.


Контакты Гарлински были верны. Самолет не сгорел. Его запас топлива, должно быть, был исчерпан к моменту крушения. Возможно, это даже было причиной аварии. Самолет врезался в лес и почти сразу же остановился напротив высоких кленов и дубов, которые составляли окружающий лес. Передняя часть вдавилась в землю, и несколько деревьев, обломанных почти на уровне земли, упали на кабину пилота. Картер с первого взгляда мог сказать, что, если бы пилот и второй пилот были на своих местах во время катастрофы, ни один из них не выжил бы. Оба крыла были отломаны. Один двигатель левого борта был наполовину зарыт в землю, а двигатель правого борта оторвался, кувыркаясь мимо места крушения, пока не остановился в подлеске. Теперь это было не более чем переплетение труб, клапанов и блока цилиндров, уже покрытых ржавчиной. Только хвостовая часть осталась более или менее неповрежденной. Большая часть груза была выброшена вперед и лежала раздавленной в большую кучу там, где отколовшаяся секция врезалась в землю. Только несколько ящиков были извлечены из разорванной средней части. Они рассыпались на осколки дерева и битого стекла, некоторые из которых теперь были вмурованы в стволы близлежащих деревьев. И теперь, почти погребенный среди ковра из опавших листьев, папоротников и покрытых мхом камней, он увидел смятое конфетти из рублевых купюр. Тут и там случайные купюры, некоторые из которых были разорваны в клочья, трепетали на ветру, продувавшем верхушки деревьев.


Картер понял, что очень немногое из этой катастрофы можно было увидеть с воздуха. Камуфлированная верхняя часть самолета была дополнительно скрыта ковриком из листьев и веток, сорванных с окружающих деревьев. Самолет заходил на посадку под таким углом и, должно быть, двигался так медленно, когда разбился, что не было ни единого шрама от расчищенной растительности, который в противном случае был бы виден, если бы кто-нибудь догадался посмотреть. Учитывая, насколько густым был лес и тот факт, что он находился далеко от любой тропинки, Картер подумал, что на это могут уйти годы до того, как кто-нибудь наткнулся на самолет, и даже тогда они могли проигнорировать его как просто еще один из тысяч разбитых самолетов, которые были разбросаны по всей Европе после войны. Когда Картер обошел хвостовую часть с другой стороны, он наткнулся на тело, распростертое на земле лицом вниз. Он выругался и отшатнулся назад. Он пытался подготовить себя к виду мертвых членов экипажа, но все равно обнаружил, что один из них лежит здесь, и это застало его врасплох. Мгновение спустя, когда первоначальный шок прошел, он понял, что, в конце концов, это был не один из членов экипажа. На этом человеке не было летного снаряжения. На самом деле, он был одет в пару плотных вельветовых бриджей, длинные шерстяные носки и пару подкованных сапог. Он также был одет в свитер с высоким воротом. Это было то же самое снаряжение для ходьбы, которое, как он видел, носили люди в городе.


Пока Картер пытался собрать воедино то, что турист мог делать так далеко от тропы, он услышал, как позади него хрустнула ветка. Развернувшись, он оказался лицом к лицу с мужчиной, который держал пистолет.


Картер узнал его, но он казался настолько неуместным, что ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это тот самый человек, которого он встретил на американской авиабазе в Дорнхайме, когда Уилби впервые сделал ему предложение, который не улыбнулся и не сказал ни слова и которого Уилби отказался назвать, назвав его плодом воображения Картера. Он даже был одет в тот же твидовый пиджак, который едва скрывал его мускулистые плечи.


Картер знал, что если бы этот человек намеревался убить его, он уже был бы мертв. Но это не означало, что он не мог передумать.


"В конце концов, я думаю, что ты мне не приснился", - сказал Картер, медленно поднимая руки.


И затем, к удивлению Картера, мужчина рассмеялся. "Это твой счастливый день", - сказал он и убрал пистолет.


"Кто вы?" - спросил Картер.


"Меня зовут Бэбкок".


"Полковник Бэбкок? Начальник резидентуры в Бонне?"


"Это верно".


"Я думал, ты мертв".


"Перефразируя Марка Твена, это было бы небольшим преувеличением".


"Что ты здесь делаешь?"


"Ну, прежде всего, чтобы сохранить вам жизнь", - ответил Бэбкок, кивая на тело. Он наступил ботинком на мужчину и перевернул его, открыв лицо, наполовину замаскированное старыми сосновыми иголками, которые прилипли к его коже, пока он лежал на земле.


Картер ахнул. "Иисус Христос", - сказал он. "Это Экберг!"


Глаза мертвеца были полуоткрыты, на его зубах выделялась кровь. Пуля прошла через его правую скулу и разнесла затылок. Кусок его черепа с сохранившимся лоскутком кожи и светлыми волосами лежал рядом с его вытянутой рукой, как будто он пытался поймать этот осколок кости в последний момент своей жизни.


"Он пытался одеться как местный, " сказал Бэбкок, " но этот парень так и не смог понять, как перестать выглядеть как американец. Теперь, как выясняется, он, возможно, даже не один, в конце концов."


"О чем ты говоришь?"


" Ты говорил с ним, не так ли?


"Да", - признал Картер. "Он выследил меня. Он сказал мне, что ты беспокоишься о Уилби, о том, что он может развалиться на части. Он сказал, что вы уполномочили меня рассказать ему об операции."


Бэбкок вздохнул. "К сожалению, я никогда этого не делал".


Картер уставился на тело. " Ты хочешь сказать, что утечка информации произошла из-за него?


"Да, " сказал Бэбкок, " и я хотел бы сказать, что у нас были подозрения на его счет, но правда в том, что мы предположили, что это был один из секретарей".


"Ты имеешь в виду того, кто оказался мертвым?"


"Это верно", - сказал Бэбкок. "Мы подумали, что она покончила с собой после того, как поняли, что мы приближаемся к ней. Теперь кажется более вероятным, что Экберг убил ее, чтобы сбить нас со следа, и мне стыдно признаться, что это сработало. По крайней мере, до сегодняшнего дня."


" Значит, он подложил бомбу в конспиративную квартиру?


"Это мог быть он. Это мог быть кто-то, с кем он работает. В любом случае, Уилби мертв из-за него. Должно быть, это было по таймеру, иначе они бы ждали нашего прибытия."


"Но зачем он вообще это сделал?"


" Потому что, как только он узнал об этой огромной партии фальшивых денег, он понял, что должен помешать тебе добраться до них первым. Вот почему он пытался похитить тебя в переулке за железнодорожной станцией. Если бы Уилби не появился, они бы нашли тебя в камышах прямо сейчас, с пулей в черепе. Но ты сбежал. Затем, когда Уилби сообщил нам, что назначил встречу на конспиративной квартире, он решил избавиться от всех нас троих сразу. Но все пошло не так, как он планировал, и к тому времени его прикрытие было раскрыто. Как только эта бомба взорвалась, мы поняли, кто, должно быть, ее установил. Единственный выбор, который у него остался, это отправиться в путь самостоятельно и оказаться здесь раньше вас. И на этот раз ему действительно это удалось. Он просто не рассчитывал на то, что я буду ждать его здесь, когда он приедет."


"Ты знала, что он придет?"


"Я знал, что он должен был попытаться", - сказал Бэбкок.


"Но почему было так важно, чтобы он помешал мне приехать сюда? Несомненно, русские хотели бы, чтобы он был уничтожен."


"Это был их лучший шанс отследить деньги до людей, которые их заработали. Они уже знали, что кто-то производит высококачественные фальшивые рубли. Это был не первый груз, который попал в Россию. Это проявлялось повсюду, и у них было подозрение, что это пришло откуда-то из Европы. Конечно, они предположили, что за этим стоим мы. У них просто не было никаких доказательств. Факт в том, что мы не имели к этому никакого отношения, и, пока вы не столкнулись с этим человеком, Гарлински, мы были не мудрее русских относительно того, кто это мог быть."


"А как насчет сейчас?" Картер указал на хвостовую часть и расколотую массу ящиков и битых бутылок, от которых в воздухе витал кислый запах виски. "Вы нашли что-нибудь, что могло бы помочь?"


"Боюсь, что нет", - вздохнул Бэбкок. "В конце концов, мы доберемся до них, кто бы ни изготовил этот материал, но не сегодня. Пока этот самолет не потерпел крушение с полмиллионом рублей, спрятанных внутри, я был склонен позволить этим фальшивомонетчикам продолжать в том же духе, что они и делали. Однажды русские поняли бы, что мы не стоим за этим, но между тем все это дело довело их до сердечного приступа. И это сделало меня очень счастливым. Но эта авария и тот факт, что русские знают о ней, благодаря Экбергу, изменили все уравнение."


"Что происходит сейчас?"


"Для тебя?"


"Для начала этого достаточно", - сказал Картер.


"Насколько я понимаю, тебя здесь нет. Воображаемый друг, если хотите."


"Я не понимаю".


"Ваш контракт с нами как с агентом Opportunity расторгнут. Мы больше не нуждаемся в ваших услугах. Я оставляю выбор времени на ваше усмотрение, но все, что вам нужно сделать, это позвонить в мой офис на Боннском вокзале, дать мне добро, и, согласно нашему первоначальному соглашению, будет сделано объявление о том, что вы работали под прикрытием в Западной Европе, для чего ваше увольнение с позором было лишь частью вашего прикрытия. Вы получите публичные извинения от мэра Элизабет, штат Нью-Джерси, а также губернатора. Тебя восстановят на твоей старой работе, если ты этого захочешь, и я, кажется, припоминаю что-то о параде."


"Ты можешь пропустить эту часть".


"Как пожелаешь".


- А как насчет Даша? - спросил я.


"Я не имею ничего личного против этого человека. Он никогда не был чем-то большим, чем симптомом человеческого желания, без которого не было бы преступлений, подобных его. Не заботили меня и сами товары. Изысканное вино и печеночный пирог ât & #233; не станут началом Третьей мировой войны. Но люди, которые могут заполучить в свои руки такие предметы роскоши и которые могут так умело перевозить их из одной страны в другую, вскоре разовьют аппетит к более опасным грузам. Это был только вопрос времени, когда Даш начнет торговать оружием, или даже хуже. Вот почему нас гораздо больше интересовали его связи с преступными организациями в других европейских странах и правительственными чиновниками, которые помогли ему обойти границы."


"Не было никаких правительственных чиновников, - сказал Картер, - или каких-либо преступных организаций, которые помогали ему".


Бэбкок уставился на него. "Но это невозможно", - сказал он.


Картер рассказал ему о подземном складе в руинах бункерного комплекса на Айзенгассе.


"Сукин сын", - сказал Бэбкок. "Уилби считал Даша гением".


"Я думаю, Даш знает, что он таковым не является, - ответил Картер, " и это делает его умнее всех людей, которых я встречал, которые думали, что они такие".


"Мы гнались за миражом", - сказал Бэбкок. "По крайней мере, были, пока не появился Гарлински. Потому что это"◦ - он показал блок фальшивых денег ◦ - "это ничуть не менее опасно, чем оружие".


"Так ты собираешься преследовать его?"


"Нет", - сказал Бэбкок. "Мы заставим его прийти к нам. Мы собираемся сделать объявление об обнаружении самолета и фальшивой валюты, которую он перевозил. И тогда мы позволим Гарлински закончить то, что он начал."


"Что ты имеешь в виду?"


"Вы действительно думаете, что Гарлински и на кого бы, черт возьми, он ни работал, собираются ждать, пока кто-нибудь соберет воедино детали того, откуда прилетел этот самолет, и все деньги, которые он перевозил?" Они не собираются так рисковать. Поскольку Даш - единственный человек, который может привести российские или западногерманские власти обратно к ним, они собираются убедиться, что этого не произойдет. Они собираются найти его и заставить его замолчать. Даш, возможно, не знает этого, но сейчас он просто приманка для ловушки, как коза, привязанная на поляне. И когда придет волк, мы будем готовы."


- А как насчет Терезы? - спросил я.


" А что насчет нее? " пробормотал Бэбкок.


"Она не имеет к этому никакого отношения. Она спит там, в отеле."


"Это спасло ее от меня. Если бы она увидела мое лицо, мистер Картер, хотя бы на мгновение, все закончилось бы по-другому. Но это не спасет ее от Гарлински. Того факта, что она отправилась в это путешествие, даже если она не знала зачем, более чем достаточно, чтобы ее убили."


"Ты действительно думаешь, что они это сделают?"


"Они могли бы. Они могли бы и не. Кто знает, по каким правилам они играют? Но одно можно сказать наверняка 9702; - это то, что я бы сделал на их месте. Мне кажется, что у вас, возможно, есть личная заинтересованность в этом."


"Я мог бы".


"Уилби предупреждал тебя о ней".


" Он пытался. Я отдам ему должное в этом."


"Ну, тут я ничем не могу вам помочь", - сказал Бэбкок. "Тебе просто нужно отвезти ее обратно в Кельн, чтобы ее отец думал, что она в безопасности и что его проблемы решены, и убраться оттуда самому, прежде чем мы сделаем объявление о фальшивых деньгах и начнется настоящий ад. Что так и будет, я вам гарантирую. Послушай меня, Картер. Ты почти на месте. Просто смотри на финишную черту. Продолжай напоминать себе, почему ты провел последние девять месяцев в тюрьме, не говоря уже о том, что тебя чуть не убили, я не знаю, сколько раз. Через неделю ты сможешь вернуть свою жизнь , как мы и договаривались."


"Я даже не знаю, будет ли она там, когда я доберусь до отеля".


"Тогда поторопись", - сказал ему Бэбкок. "И я буду ждать твоего телефонного звонка".


*


К тому времени, когда Картер вернулся в "Орловски", он привел себя в порядок, насколько мог. Он прошел через служебный вход в задней части здания.


Он нашел Терезу сидящей на краю кровати.


Она была одета. Ее сумка была упакована и стояла у ее ног. "Ты выглядишь так, будто тебе понадобится новая одежда", - сказала она.


Он опустил взгляд на остатки своего костюма. "Да", - прошептал он.


"Я не знал, вернешься ли ты".


"Конечно, был", - сказал он.


Тереза оглядела комнату и вздохнула. "Нам действительно нужно уезжать так скоро?" - спросила она. "Я только начал привыкать к этому месту".


Картер сел на кровать рядом с ней. " Есть один поезд в день, и он отправляется через три часа. Ты знаешь, что мы должны быть на нем."


Путешествие заняло два дня. Они говорили очень мало, но тишина теперь не беспокоила их так, как раньше.


Слова Бэбкока неустанным эхом отдавались в голове Картера ◦- что через неделю у него будет прежняя жизнь, такой, какой она была до того, как ее отняли. Он подумал о тех месяцах в тюрьме Лангсдорф. Он подумал о пистолете Риттера, направленном ему в лицо, и о звуке железных суставов, когда они соприкоснулись с его черепом в переулке за железнодорожной станцией. Он посмотрел на Терезу и сказал себе, что ничего из того, что он чувствовал к ней, не было настоящим. Что это никогда не было настоящим. Это было просто то, что он был вынужден сделать. Через неделю все это не будет иметь значения. Он вспоминал об этой главе своей жизни как о том времени, когда он чуть не попался на собственную ложь. И ничего более.


Это было то, что он сказал себе.


Они прибыли на вокзал Кельна как раз к концу рабочего дня. Вечерний свет просачивался сквозь грязные стеклянные панели в крыше, криво преломляясь от дыма и пара, которые поднимались сквозь толпы, снующие по главным платформам.


Он проводил ее до стоянки такси.


"Ты идешь со мной, - спросила она, - или возвращаешься в свою квартиру?"


"Я пойду в квартиру", - сказал он ей. "Мне нужно немного отдохнуть и надеть чистую одежду. Я увижу тебя снова утром." Слова казались камнями у него во рту, они стучали о зубы и доставали ими до нервов.


Она встала на цыпочки и поцеловала его. "Тогда увидимся", - сказала она.


Неся свой чемодан, Картер шел через весь город, направляясь в свою квартиру над мастерской по ремонту электроприборов. Пока он брел по темным улицам, вся ложь, которую он наговорил себе, сидя рядом с ней в поезде, мгновенно нахлынула на него. Не было бы аккуратного закрытия этой раны. Лучшее, что он мог бы сделать, это научиться жить с этим и скрывать свои воспоминания от мира, как он делал раньше, но в его сердце никогда не будет мира. Он подумал о людях, которых он видел в том странном маленьком городке в горах, с их изломанными телами и измученными душами, которым вливали серу в глотки, чтобы сжечь долги, которые они задолжали прошлому. И он знал, что теперь он был одним из них.


Он отпер дверь и вошел внутрь, даже не потрудившись включить свет. Он плюхнулся на кровать, пружины застонали, принимая его вес, и только тогда он понял, что кто-то стоит в дверях его кухни. "О, черт!" - сказал он и сел, сердце бешено колотилось в груди. Он скатился с кровати и поднялся на ноги, оглядываясь в поисках чего-нибудь, что он мог бы использовать в качестве оружия. Стул. Прикроватная лампа.


Фигура в дверном проеме подняла руки, чтобы показать, что у него нет оружия. "Мистер Картер!" - прошипел мужской голос. "Я не желаю тебе зла".


"Тогда какого черта ты здесь делаешь?"


"Я ждал тебя", - сказал мужчина. И теперь он шагнул вперед, в последнюю слабую лужицу света, все еще пробивающуюся через окно.


Это был Гарлински.


Картер почувствовал, как ужас подступает к его горлу.


"У меня сообщение от моего работодателя", - сказал Гарлински. "Он хотел бы встретиться с тобой. У него есть кое-что для тебя. Нечто очень ценное, которое, как он надеется, вы примете в обмен."


"В обмен на что?"


"Информация, которой, как ему известно, ты обладаешь".


"А если я откажусь от этой встречи?"


Гарлински медленно выдохнул. "Пожалуйста, мистер Картер, не допускайте, чтобы до этого дошло".


Снаружи ждала машина. Картер и Гарлински сидели сзади. Водитель взглянул на Картера в зеркало заднего вида и больше на него не смотрел.


"Как вы узнали, что я не был вооружен?" - спросил Картер.


"Я этого не делал", - ответил Гарлински.


"Тогда ты чертовски рисковал".


Гарлински посмотрел на него и рассмеялся. "Не в первый раз", - ответил он.


Они проехали по окраине города, вдоль стен Эйфельволл, Зиппичерволл и Венлоерволл, направляясь на север мимо железнодорожной станции Гереон в район Ниппес.


К этому времени стекла покрылись серебристым налетом конденсата, и когда машина остановилась у здания, Картер вытер влагу, чтобы посмотреть, где они находятся.


Это был книжный магазин Тесинджера.


Картер повернулся и в замешательстве уставился на Гарлински.


Но Гарлински ничего не сказал. Он просто вышел, обошел машину с другой стороны и открыл дверь Картера.


Свет в магазине был выключен.


Гарлински использовал ключ, чтобы впустить их, и Картер последовал за ним в заднюю комнату, где они с Уилби встретились с владельцем магазина.


Тесинджер был там, сидел на табурете и был одет в тот же самый тяжелый кардиган. Его волосы были точно такими же растрепанными, как и в прошлый раз. Комната была освещена единственной лампочкой от лампы, стоявшей на его рабочем столе, где он рассматривал фальшивые рубли, показанные ему Уилби.


"Гарлински работает на вас?" - спросил Картер.


"Я предпочитаю думать, что это скорее соглашение о сотрудничестве".


"Зачем ты привел меня сюда?"


"Чтобы выразить свое восхищение вашей работой".


"Кто-то другой однажды сказал мне это, - сказал Картер, - и ничего хорошего из этого не вышло".


"Я полагаю, что этим человеком мог быть Ханно Даш".


Картер не ответил.


Тесинджер слегка махнул рукой, показывая, что ответа не требуется. "Разница, - сказал он, - в том, что мистер Даш знал только об иллюзии, которую вы создали. Я восхищаюсь, мистер Картер, самим созданием иллюзии. Возможно, это тонкое различие, но, тем не менее, фундаментальное."


"Если ты так говоришь".


"Поверьте мне, мистер Картер, я знаю, о чем говорю. Видишь ли, как и ты, я тоже создатель иллюзий, настолько сложных, что иногда они могут быть раскрыты только теми, кто их создал. " Он полез в карман и достал что-то, что спрятал на ладони. И затем, зажав в ладонях, он развернул крошечный баннер в виде двадцатипятирублевой банкноты. "Эта иллюзия, например".


"Уилби не позволил тебе оставить себе ничего из этих денег", - сказал Картер.


"Ему не пришлось этого делать", - ответил Тесинджер. "У меня своих более чем достаточно".


Потребовалось мгновение, чтобы до меня дошла правда. "Вы фальшивомонетчик?"


"Не только я", - объяснил Тесинджер. "Есть и другие 9702; - Мистер Гарлински, например, и те мужчины, которых вы, возможно, видели собравшимися за столом прямо у входной двери этого магазина, когда вы были здесь в последний раз".


Картер вспомнил худощавого мужчину с чемоданом и одеждой, которая была ему слишком велика.


"Мы - выжившие в результате эксперимента, " продолжал Тесинджер, " вызванного к жизни нацистами, и одним из них, в частности, человеком по имени Бернхард Кр üгер. Осенью 1942 года я был заключенным в концентрационном лагере Заксенхаузен. Однажды, когда я только начал свою работу, разбивая камни кувалдой, меня вызвали предстать перед комендантом. Я бросил кувалду и побежал в комендатуру. Там я оказался в присутствии офицера СС по имени Кр üгер, который задал мне много вопросов о моей предыдущей работе в Рейхсбанке. Я проработал там более десяти лет гравером на медных пластинах, которые использовались для печати немецкой валюты. Кр üгермания предложила мне шанс принять участие в специальной программе, которая использовала бы мою особую подготовку. В обмен на мое полное сотрудничество мне дали бы надлежащую одежду, а не мешковину в серо-голубую полоску, которую носят обычные заключенные, а также трехразовое питание, душ раз в неделю и настоящую кровать, в отличие от койки с деревянными рейками, на которой я сейчас спал. Я сразу согласился. Мне не нужно было объяснять, для чего может быть эта работа. Все было лучше, чем разбивать камни, для чего средняя продолжительность жизни заключенного составляла менее шести месяцев."


Картер видел фотографии этих каменоломен смерти и каменных лестниц, по которым заключенных заставляли подниматься, неся тяжелые грузы, день за днем, пока они неизбежно не рушились.


"Меня отвели в казарму, известную как Блок 19", - сказал Тесинджер. "До того дня я даже не знал о его существовании. Несмотря на то, что он находился на территории Заксенхаузена, он был полностью отрезан от остальной части лагеря колючей проволокой и высокими деревянными заборами. Никто за пределами блока 19 не мог даже заглянуть в наши бараки. В блоке 19 меня познакомили с группой мужчин, которые стали моими друзьями и единственными спутниками на следующие два с половиной года. У каждого из них были особые навыки, очень похожие на мои собственные. Там были граверы, ювелиры, художники-графики, фотографы и коллаборационисты. Крэйгер объяснил мне, что теперь я являюсь частью операции "Бернард", которая представляла собой план уничтожения британской экономики путем наводнения ее фальшивой валютой. Хотя и со значительными трудностями ◦ - особенно с изготовлением правильной бумаги, а также печати, которую можно было найти в верхнем левом углу каждой банкноты с изображением Британии ◦ - в конечном итоге нам удалось изготовить миллионы банкнот такого высокого качества, что, как я упоминал вам на нашей первой встрече, даже Банк Англии удостоверил их подлинность."


"Единственная часть истории, о которой вы умолчали, - сказал Картер, - заключалась в том, что вы были тем, кто их создал".


"Ты не был готов к правде, не больше, чем я был готов рассказать тебе".


"Я удивлен, что нацисты оставили вас в живых после участия в чем-то подобном", - заметил Картер.


"В их намерения никогда не входило, чтобы мы выжили", - ответил Тесинджер. "Те из нас, кто работал на КР üгер, не питали иллюзий, что, как только эта операция будет завершена, мы будем убиты и все следы блока 19 будут уничтожены. Итак, мы всегда знали, что тянем время, и часто создавали задержки в производстве, просто чтобы немного растянуть процесс. В конце концов, когда российская и американская армии приблизились, мы и наше оборудование ◦ - в том числе несколько очень ценных печатных станков & # 9702; - были переведены из Заксенхаузена в небольшой лагерь под названием Эбензее, недалеко от ракетостроительного завода в Австрийских Альпах. К тому времени война почти закончилась. Многие из сопровождавших нас охранников просто исчезли в горах. В конце концов, их даже не осталось достаточно, чтобы казнить нас, как, я уверен, они планировали сделать. Некоторым, как мне, посчастливилось попасть в плен к американцам. Именно так майор Уилби узнал о моем существовании, поскольку именно он допрашивал меня перед тем, как меня выпустили обратно в мир со статусом "перемещенного лица"."


" А как насчет остальных? " спросил Картер.


"Многим повезло меньше. Они попали в руки русских, когда пытались вернуться в свои дома. Несмотря на то, что они были отобраны из числа заключенных концентрационного лагеря, СОВЕТЫ обвинили их в сотрудничестве с нацистами. В каком-то смысле, конечно, это было правдой. Технически, все мы добровольно вызвались работать на КРüГерманию. Тот факт, что мы все были бы мертвы, если бы не сделали этого, был, по мнению русских, неуместен. Мои друзья, только что вышедшие из многолетнего плена, теперь были отправлены в особо печально известный трудовой лагерь в Сибири, известный как Бородок, причем некоторые из них были приговорены к срокам более двадцати лет.


"Неужели ничего нельзя было сделать, чтобы помочь им?" - спросил Картер.


"Мы не были уверены, " ответил Тесинджер, - но мы знали, что должны попытаться. Мы решили реинкарнировать операцию "Бернард", только на этот раз мы работали на себя и вместо британской валюты применили бы наши навыки для подделки российских рублей. Мы проследили, какое оборудование использовалось в блоке 19, включая первоклассный планшетный пресс Monopol Type IV, на складе за пределами Вены, где оно было сдано на хранение и забыто. Выдавая себя за представителей немецкой газеты, чье заведение было разрушено во время войны, мы приобрели оборудование у управляющего складом. В конце концов, через нескольких посредников был установлен контакт с комендантом Бородока, и было сделано предложение выкупить свободу наших друзей."


"Имел ли этот комендант какое-либо представление о том, что деньги фальшивые?"


" Вообще никаких, и у него не было причин подозревать. Наши копии российской валюты были даже более точными, чем те британские фунты, которые мы изготовили для Kr üгермания."


"Но откуда, по его мнению, взялись деньги?"


"Мы выдавали себя за бывших нацистов, которые во время войны награбили огромное количество золота и контрабандой перевезли его в швейцарские банки. Оттуда, с помощью недобросовестных банкиров, мы смогли обменять золото на любую валюту, которую мы выбрали для покупки."


"Но почему бывшие нацисты должны заботиться о кучке заключенных концентрационного лагеря?"


"Мы не делали секрета из того факта, что эти люди участвовали в операции "Бернард", поскольку предполагали, что комендант лагеря в конечном итоге разберется во всем самостоятельно. Мы сказали ему, что планируем начать операцию по подделке американских долларов, над которой на самом деле Крüгермания работала до окончания войны. Заботило ли коменданта Бородока так или иначе то, что мы делали, для меня до сих пор остается загадкой. Я думаю, все, о чем он заботился, - это набить собственные карманы в обмен на жизни нескольких человек, которым все равно вскоре предстояло умереть."


"Как он вывез их из лагеря?"


"Это нельзя было сделать все сразу, не вызвав подозрений, поэтому мы договорились, что он будет тайно вывозить их по одному за раз. Он уже увеличивал свой доход, продавая тела тех, кто умер в ГУЛАГе в качестве трупов различным медицинским учреждениям не только в России, но также в Венгрии, Польше и Чехословакии. Тела были запечатаны в бочках, наполненных формальдегидом, и отправлены в бортовых железнодорожных вагонах вместе с древесиной, срубленной в лесах вокруг Бородока. Наши люди, числящиеся мертвыми, но все еще очень даже живые, были отправлены среди этих партий бочек. Для каждого человека тысячи рублей были контрабандой доставлены обратно в Бородок в пустых бочках, которые возвращались, чтобы в них можно было поместить больше тел. Наш контакт работал в больнице в Праге, так что именно туда были доставлены наши друзья. Из Праги они отправились сюда, в Германию. Увидеть этих людей после того, как они провели два года в ГУЛАГе, было достаточно, чтобы разбить мое сердце, но, по крайней мере, сейчас они на свободе. Мы предоставляем им жилье, одежду и достаточно денег, чтобы начать все сначала."


Картер подумал о мужчинах, которых он видел в тот день в книжном магазине, и о том, какими счастливыми они выглядели, увидев своего друга, несмотря на его оборванный вид.


"И если им понадобятся документы, " продолжил Тесинджер, " мы их тоже предоставим".


"Это тоже подделки?"


"Конечно. Это то, что мы делаем."


"Так почему вы начали работать с Дашем?" - спросил Картер.


"Мы знали, что россиянам стало известно о фальшивых рублях, находящихся в обращении, и что они искали источник. Это был только вопрос времени, когда одна из наших отправок валюты была обнаружена. Именно тогда мы поняли, что нам придется начать работать с торговцами черным рынком, поскольку их средства к существованию, как и наши, зависели от способности перехитрить власти. Наш контракт с мистером Дашем должен был содержать последнюю партию валюты, которая обеспечила бы освобождение последних двух человек из операции "Бернард", все еще находящихся в плену в Бородке. Конечно, он думал, что перевозит ящики с виски. Он понятия не имел об их истинной ценности. Когда вы и майор Уилби появились с частью валюты, я почти не узнал нашу собственную работу! Лишь с некоторым трудом я заметил небольшое изменение в качестве печати. Видите ли, мы пошли по кратчайшему пути при изготовлении пластин глубокой печати, которые необходимо гравировать вручную. На это потребовались бы месяцы, а времени у нас просто не было."


"Зачем вы мне все это рассказали?" - спросил Картер. "Ты планируешь убить меня сейчас?"


"Нет, мистер Картер". Тесинджер бросил на него жалостливый взгляд. "Возможно, это был метод людей, поработивших нас, и, возможно, даже метод людей, на которых вы работали, но, насколько мы обеспокоены, убийств уже было достаточно. Я привел тебя сюда, потому что после недавних событий мне казалось, что это только вопрос времени, когда ты найдешь свой путь самостоятельно. И я не испытываю оптимизма по поводу обращения, которому подверглись бы я и мои друзья, ни со стороны ваших хозяев, ни со стороны русских, какими бы благородными ни были наши намерения. Но ты - ключ к их знаниям. Без вас у них может получиться несколько кусочков головоломки, но они не понимают картину, которую пытаются собрать."


"Значит, вы хотели бы, чтобы я помалкивал".


Тесинджер кивнул. "Совершенно верно".


"На самом деле не убивая меня".


"Если это вообще возможно, то да".


"И как ты планировал это сделать? С кучей твоих фальшивых денег?"


"С чем-то гораздо более ценным", - сказал Тесинджер. Он полез в ящик своего стола и достал оттуда горсть маленьких буклетов, которые протянул Картеру.


Это были паспорта. Швейцарский. Немецкий. Американки. Канадец. Все они совершенно новые и неизданные.


"Что заставляет вас думать, что мне может понадобиться одно из них?" - спросил Картер.


"Может быть, вы знаете, а может быть, и нет, - ответил Тесинджер, - но я полагаю, что одно из них может пригодиться Терезе Даш, когда мистер Бэбкок и его друзья устанут ждать, когда мы появимся и передадим ее немецкой полиции вместе с ее отцом и всеми, кто на него работает. Они сделают это. Уверяю тебя."


Картер знал, что Тесинджер был прав, и в его голове начала формироваться идея ◦ - не более чем обрывок мысли, но в ней была надежда там, где раньше надежды не было. "Вы можете заполнить это правильно, приложив фотографию и выпустив марки?"


"Почему бы и нет?" - спросил Тесинджер. "Мы сделали весь паспорт с нуля. Все остальное по сравнению с этим - детская забава."


"Я рад, что ты не ограничился только фальшивыми деньгами".


"Это было бы пустой тратой стольких талантов", - сказал Тесинджер. "Итак, мы договорились, мистер Картер?"


Некоторое время Картер не давал ответа. Он думал о том, что однажды сказал его отец ◦ - что если ты хочешь уйти на своих собственных условиях, тебе нужно дождаться точного момента во времени, когда это станет возможным. И если бы этот момент когда-нибудь настал, вы не могли бы колебаться. "Есть еще одна последняя вещь", - сказал он наконец.


Тезинджер раскрыл объятия. "Назовите это, мистер Картер", - сказал он.


Картер повернулся к Гарлински, который все это время стоял в углу комнаты, ожидая и слушая, его пристальный взгляд прожигал затылок Картера. "Даш был в ужасе от тебя", - сказал он.


"Действительно, был", - ответил Гарлински.


Картер ткнул пальцем себе в грудь. "Я был в ужасе от тебя".


"У меня действительно сложилось такое впечатление".


"Я должен знать", - сказал он. "Кто, во имя всего святого, ты такой?" Убийца, подумал Картер. По крайней мере, какой-то палач.


Гарлински бросил взгляд на Тесинджера.


Тесинджер пожал плечами. "С таким же успехом ты мог бы сказать ему".


"Я был учителем истории в средней школе", - сказал Гарлински.


" Учитель? " пробормотал Картер.


"Я провел двадцать пять лет в классе, " объяснил Гарлински, - совершенствуя внешний вид, от которого у ученика стынет кровь в жилах, и с тех пор это пригодилось".


"Так почему Кр üгер взял тебя на работу?" - спросил Картер. "Что вы знаете о подделке денег?"


"Вообще ничего", - ответил Гарлинский.


Теперь заговорил Тесинджер. "Когда Кр üгер спросил группу заключенных в концентрационном лагере, есть ли кто-нибудь, кто знает о коллотипировании, Гарлински выступил вперед".


"И вы ничего не знали о коллоттипировании?"


"Даже не то, что это было", - ответил Гарлински.


"Но он бросил на Крэгера взгляд, - сказал Тесинджер, - и больше ничего не понадобилось".


"Некоторые другие заключенные научили меня основам", - продолжил Гарлински. "Я узнал достаточно, чтобы не дать себя убить, и Кр üгер никогда не допрашивал меня".


"Он не посмел!" - засмеялся Тесинджер.


"Я не могу сказать, что виню его", - сказал Картер.


...


Час спустя Картер прибыл в резиденцию Даша. Он обнаружил, что главные ворота открыты. Охранник исчез, как и механики в мастерской. Все место было тихим и казалось пустым.


Он вошел в офис, разбитое окно которого было залатано кусками фанеры.


Риттер был там, хотя поначалу Картер едва узнал его. Он сидел за столом Даша, раздетый по пояс и сжимавший в руках бутылку бренди, большую часть которого, похоже, выпил сам. В другой руке он держал пистолет "Маузер", который всегда носил с собой.


Он был облеплен серой пылью и грязью, которая запеклась в его волосах так, что они стояли сами по себе меловыми комочками.


"Что с тобой случилось?" - спросил Картер.


"Мистер Даш мертв", - сказал Риттер, его голос был тяжелым и медленным от пыли и алкоголя.


Образ Даша вспыхнул перед глазами Картера. Они вернулись на вокзал, как раз перед тем, как он и Тереза отбыли в Вену. Даш широко раскинул руки, его ладони слегка покоились на их плечах. Он говорил им, что они были красивой парой. И Картеру казалось невозможным, что Риттер говорил правду. Некоторые люди ходили с нарисованной на них судьбой, похожей на яблочко. У других была такая хрупкая власть над жизнью, что какими бы большими или сильными они ни были, та их часть, которая цеплялась за их существование, казалась хрупкой, как пламя свечи. И были такие, как Даш, у которых, казалось, была своего рода броня, защищающая их от всех случайностей смерти. Картер видел это своими глазами, и он научился доверять этому, хотя никогда не говорил об этом и не облекал в слова. Но для того, чтобы Даш ушел... он просто отказывался в это верить. " Как? " прошептал он.


"Он пытался открыть ту дверь, " сказал Риттер, " ту, что внизу, на складе, ломами, молотками и веревками. Он был убежден, что состояние лежит на другой стороне. Я думаю, что ему, должно быть, наконец-то это удалось, и тогда весь потолок обвалился. Я это слышал. Сначала я подумал, что это был гром. Когда я понял, что произошло, я побежал ко входу, и все место было заблокировано. Земля над тем местом, где располагалась кладовая, погрузилась в землю, подобно тому, как могила обрушивается на гроб, когда дерево сгнило. Я попытался докопаться, думая, что, возможно, проход существует. Но с таким же успехом это мог быть твердый камень. Это было бесполезно. Мне пришлось сдаться."


- Тереза знает? - спросил я.


"Она была со мной", - ответил Риттер. " Она тоже это услышала, когда рухнула крыша. Мы оба пытались докопаться до истины. Она знала раньше, чем я, что мы ничего не могли сделать."


"Где она сейчас?"


Риттер дернул подбородком в направлении узкого коридора, который вел к столовой. "Там", - сказал он.


- Как она? - спросил я.


Риттер моргнул, его покрытые пылью ресницы походили на осколки слоновой кости. "Думаю, примерно то же, что и я, только без бренди".


"Как насчет того, чтобы ты убрал этот пистолет?"


Риттер проигнорировал просьбу. "Знаешь, все кончено". Он оглядел комнату. "Все это".


"Вот почему тебе нужно уйти".


"И куда бы я пошел?" он спросил.


"Это зависит от тебя, но я бы сделал это где-нибудь подальше".


Риттер покачал головой. "Не имело бы значения, куда я пошел. То, от чего я убегаю, находится здесь." Он постучал грязным ногтем по своему лбу.


"Должно быть что-то, во что ты все еще веришь, там, в мире".


"Я не так уверен в этом. Есть не так уж много причин, за которые один человек может бороться в жизни."


"Тогда не сражайся ни за кого из них. Просто начни сначала."


Риттер улыбнулся под своей пыльной маской. "Сейчас для этого немного поздновато".


Картер кивнул на пистолет. "Ты планируешь застрелить меня?"


"Я думал об этом", - признался он. "Ты и все остальные".


"А теперь?"


Риттер положил пистолет на стол. "Теперь, " сказал он, - я думаю, вам с Терезой следует уехать, пока вы еще можете. И возьми это с собой. - Говоря это, он сунул руку под стол и поднял ту самую серую холщовую сумку, в которой они носили деньги за сделку с сержантом Гальтоном. Сумка все еще была полна.


Картер нашел Терезу сидящей за одним из столов в столовой. Она смотрела на голое, покрытое пятнами дерево с растерянным выражением на лице, как будто не могла понять, как она туда попала. Когда Картер вошел в комнату, она подняла глаза, но не улыбнулась.


"Я не думала, что увижу тебя снова", - сказала она. "Всю обратную дорогу у меня в голове было, что ты исчезнешь при первом удобном случае".


"Это не первый раз, когда ты ошибаешься на мой счет".


Она вздохнула. "Риттер рассказал тебе о моем отце?"


"Да".


Она положила одну руку на стол и провела пальцем по текстуре дерева. "С первого дня, как он вошел в ту комнату, я думаю, он всегда знал, что это будет его концом. Но он должен был попытаться. Не так уж много надежды на безработного повара в стране, где совсем нет еды."


"Нам нужно идти", - сказал Картер.


- Где? - спросил я.


"Это не имеет значения. Нет причин оставаться, и множество причин уйти."


"Они будут искать меня. Для нас обоих. Как ты думаешь, как далеко мы могли бы зайти?"


"Вам просто придется довериться мне в этом", - сказал Картер.


В этот момент они услышали хлопающий звук, который сначала Картер принял за взрыв электрической лампочки. Прошла еще секунда, прежде чем он понял, что это было. Он выскочил в коридор.


Риттер полулежал в кресле, откинув голову назад так, что сухожилия на его шее были натянуты под кожей, как провода. Пистолет лежал на полу, а стена позади него была забрызгана красным.


Тереза подошла сзади Картера. "Что это?" - спросила она.


Картер повернулся и мягко подтолкнул ее обратно в комнату. "Риттер", - сказал он. Он вывел ее из задней двери столовой, выходящей за механическую мастерскую. Они обошли здание и направились к воротам на въезде в комплекс. На этом он остановился. "Когда я проснулся рядом с тобой в отеле в Карловых Варах, я подумал про себя, что ты либо убил меня, либо спас. Я просто понятия не имел, что это было."


Она протянула руку и провела по его лицу. "И теперь ты думаешь, что знаешь?" - спросила она.


"Я знаю, " сказал Картер, " и именно поэтому я стою здесь".


...


Бэбкок сидел, задрав ноги на свой стол, с кубинской сигарой черного цвета в одной руке и стаканом бурбона в другой. Он мог слышать топот ног внизу на улице, когда люди возвращались домой с работы. Офис был пуст. Все остальные уже разошлись по домам. Бэбкок часто задерживался в посольстве в конце дня. Его жене не нравилось, что он курит в их квартире, и не было смысла отсиживаться в каком-нибудь кафе, потому что запаха кубинской сигары было достаточно, чтобы сделать его центром внимания каждого, кто хотя бы уловил запах хорошего табака. Это было единственное место, где, он знал, его оставят в покое.


Затем на его столе зазвонил телефон.


Если бы его секретарша была там, она бы сняла трубку и сказала звонившему, что там нет никого с таким именем. Она всегда так все начинала.


Бэбкок уставился на телефон, желая, чтобы он замолчал.


Но телефон продолжал звонить.


Бэбкок застонал и спустил ноги на пол. Он посмотрел на сигару, затем на стакан, раздумывая, какую руку освободить, и остановился на бурбоне. Поставив стакан на стол, он взял телефонную трубку и прижал ее к уху. Сквозь гул помех он мог слышать звуки объявлений о поездах, но они были слишком искажены, чтобы разобрать язык. "Кто это?" - спросил он.


"Это Картер".


Бэбкок откинулся на спинку стула. "Звучит так, будто ты в разъездах".


"Это верно".


"Что ж, ты выбрался отсюда как раз вовремя", - сказал Бэбкок.


"Почему это?" - спросил Картер.


"Они все мертвы", - сказал ему Бэбкок.


"Вы говорите, все они?"


"Даш, его дочь, Риттер. Немецкая полиция только что объявила об этом."


Картер знал, что это неправда, потому что Тереза стояла прямо рядом с ним, но ему было интересно, как Бэбкок убедился в этом. - Что случилось? - спросил я. он спросил.


"Какой-то парень, который работал охранником у главных ворот комплекса Даша, пришел на работу два дня назад и обнаружил Риттера с пулей в голове. Это он вызвал полицию. Они сказали, что это выглядело как самоубийство, но кто, черт возьми, знает? Пока они обыскивали местность, они обнаружили, что целый участок поля рядом с комплексом обвалился. Это оказался тот бункер, о котором ты мне рассказывал. Полиция вошла туда с тяжелым оборудованием и обнаружила тело Даша, погребенное под обломками. Не было никаких следов дочери Даша, но они знали, что она не сбежала потому что ее паспорт и все ее документы были все еще там. Они думают, что она, возможно, была в бункере с Дашем, когда произошел обвал. Они пытались искать ее, но крыша была слишком неустойчивой, и они не смогли добраться до ее тела. Что касается Гарлински, и с кем бы он ни работал, мы теперь ни за что их не найдем. Единственный человек, которого немецкая полиция все еще ищет, это вы, так что хорошо, что вы позвонили, когда это сделали. Первым делом утром я разошлю уведомление о том, как вы у нас работали. У меня есть черновик прямо здесь. Он взял лист бумаги, на котором нацарапал объявление, затем позволил ему выскользнуть сквозь пальцы обратно на стол. "Тогда ты сможешь вернуть свою жизнь, как мы и договаривались".


"Я этого не хочу", - сказал Картер.


"Чего ты не хочешь?"


"То, о чем мы говорили".


Бэбкок подался вперед и положил локти на стол, держа телефонную трубку под подбородком. "Я не понимаю", - сказал он. "Ты не хочешь, чтобы я сделал объявление?"


"Это верно".


"Но ты понимаешь, что я единственный живой человек, который знает, что ты на самом деле не преступник?" Если я не проясню это, я ничего не смогу сделать, чтобы защитить тебя."


На том конце провода было тихо.


" Картер? " переспросил Бэбкок. "Ты все еще там?"


"Да".


"Ты уверен насчет этого? После всего, через что мы заставили тебя пройти?"


"Я уверен".


"Хорошо, " сказал Бэбкок, - но я молю Бога, чтобы вы сказали мне, почему я это делаю".


И снова он не получил ответа.


" Картер? - спросил я. Бэбкок крикнул в трубку: "Эй, Картер, ты здесь?"


Был слышен только шорох статических помех, как будто волны разбивались о пляж вдалеке. Бэбкок вздохнул и повесил трубку. Он взял листок бумаги, на котором набросал объявление, скомкал его в кулаке и бросил в корзину для мусора. Затем он медленно положил ноги обратно на стол и попыхивал сигарой, пока угли не вспыхнули снова. По мере того, как сухой, сладкий дым просачивался в мозг Бэбкока, совершая ленивые пируэты среди стропил его черепа, воспоминания о Натане Картере уже исчезали из его памяти, как будто их там никогда и не было.


...


В большом фойе отеля "Орловский" раннее утреннее солнце поблескивало на гигантских папоротниках, которые образовывали арку по обе стороны от главного входа. Когда двери распахнулись, восковые листья зашуршали со звуком, похожим на тихий дождь.


Консьерж в красной тунике и с жесткими седыми усами поднял взгляд от газеты, которую он разложил на стойке. Когда пара появилась в дверном проеме, пройдя сквозь ослепительный свет, словно появившись из другого измерения, он сразу узнал их.


Но он не приветствовал их улыбкой. Вместо этого, не отводя взгляда своих собачьих глаз ни на секунду, он поднял одну руку над головой и щелкнул пальцами, подзывая сонного портье из задней комнаты. Только тогда консьерж заговорил. "Орловский снова приветствует вас", - сказал он паре с такой серьезностью и почтением, как будто камни в стенах ожидали их.


&n


9 апреля 1945 года, Москва. Его шаги эхом отдавались на пустой улице.


Над ним, в обрамлении курносых силуэтов дымовых труб, темнота дрожала от звезд.


Засунув руки глубоко в карманы пальто, Пеккала направился к кафе "Тильзит", единственному заведению, открытому в это время ночи.


Окна кафе, слепые от конденсата, светились от света свечей, установленных за ними.


Пеккала уперся плечом в тяжелую деревянную дверь, и маленький колокольчик, привязанный к ручке, звякнул, когда он вошел в комнату. Он остановился на минуту, наполняя легкие запахом супа и сигарет, прежде чем направиться к тихому столику в глубине зала.


Пеккала приезжал сюда годами.


До войны большинство посетителей, которые забредали сюда после полуночи, были рабочими, возвращавшимися со своей смены - таксисты, шлюхи, музейные охранники. Но были и те, кому негде было жить, и некоторые, как Пеккала, бежали от шепота безумия в тишине своих пустых комнат.


Здесь, в кафе "Тильзит", одни, но не чувствуя себя одинокими, они прогнали всех своих демонов.


Девять лет в трудовом лагере научили Пеккалу ценности этого странного, бессловесного общения.


Обученный искусству одиночества лаково-черными сибирскими зимами, он познал тишину настолько полную, что, казалось, у нее был свой собственный звук - шипящий, стремительный шум, подобный тому, что издает планета, несущаяся в космосе.


Вскоре после того, как он прибыл в Городок, директор лагеря отправил его в лес, опасаясь, что другие заключенные могут узнать его настоящую личность.


Пеккале было поручено помечать деревья, которые должны были быть срублены заключенными лагеря, в обязанности которых входила заготовка древесины в лесу Красноголяна. В этой бескрайней пустыне Пеккале не хватало не только атрибутов цивилизованного существования, но даже имени. В Бородке он был известен только как заключенный 4745.


Передвигаясь по лесу с помощью большой палки, сучковатый корень которой щетинился гвоздями в виде подковы с квадратным наконечником, он мазал красной краской отпечаток своей руки на деревьях, выбранных для срезки. Для большинства других заключенных эти отметины были единственным его следом, который они когда-либо видели.


Средний срок службы древесного маркера в Красноголян-ском лесу составлял шесть месяцев. Работая в одиночку, без шансов на побег и вдали от любого человеческого контакта, эти люди умерли от воздействия, голода и одиночества. Тех, кто заблудился или упал и сломал ногу, обычно съедали волки. Разметка деревьев была единственным заданием в Бородке, которое, как говорили, было хуже смертного приговора.


Все предполагали, что Пеккала умрет до того, как весной тронется лед, но девять лет спустя он все еще был на работе, продержавшись дольше, чем любой другой маркер во всей системе ГУЛАГа.


Каждые несколько месяцев в конце лесовозной дороги для него оставляли провизию. Керосин. Мясные консервы. Ногти. В остальном ему приходилось заботиться о себе самому. Лишь изредка его видели бригады лесозаготовителей, которые приезжали рубить лес. То, что они наблюдали, было существом, в котором едва можно было узнать человека. С коркой красной краски, покрывавшей его тюремную одежду, и длинными волосами, обрамлявшими его лицо, он напоминал зверя, с которого сняли плоть и оставили умирать, но которому каким-то образом удалось выжить. Его окружали дикие слухи - что он был пожирателем человеческой плоти, что он носил нагрудник, сделанный из костей тех, кто исчез в лесу, что он носил скальпы, сшитые вместе в виде шапки.


Они называли его человеком с окровавленными руками. Никто, кроме коменданта Бородока, не знал, откуда взялся этот заключенный и кем он был до прибытия.


Те же самые люди, которые боялись пересечь его путь, понятия не имели, что это был Пеккала, чье имя они когда-то призывали так же, как их предки взывали к богам.


У Пеккалы, после тех лет, проведенных в лесу, все еще остались некоторые привычки. Хотя в его квартире была кровать, он никогда не спал на ней, предпочитая жесткие доски пола и свернутое пальто в качестве подушки. Он носил одну и ту же одежду - двубортное пальто длиной до бедер, плотные коричневые вельветовые брюки и серый жилет - независимо от сезона или случая. И, благодаря кафе "Тильзит", он часто ужинал посреди ночи, точно так же, как делал это в Сибири.


Теперь, на шестой год войны, почти все мужчины, обедавшие в кафе, были военными, образуя пеструю коричневую орду, от которой пахло смазкой для ботинок, табаком "махорка" и особой землистой затхлостью шерсти советской Армии. Женщины тоже носили униформу того или иного вида. Некоторые были военными, в черных беретах и темно-синих юбках под туниками. Другие были одеты в комбинезоны фабричных рабочих цвета хаки, их головы были замотаны синими шарфами, под которыми волосы у тех, кто работал на заводах по производству боеприпасов, приобрели прогорклый желтый цвет.


Большинство из них сидели за одним из двух длинных деревянных столов, локоть к локтю, ели из неглубоких деревянных мисок.


Когда Пеккала проходил мимо, некоторые из них подняли глаза от своих блюд, щурясь сквозь дымный воздух на высокого широкоплечего мужчину, чьи зеленовато-карие глаза были отмечены странным серебристым оттенком, который люди замечали, только когда он смотрел прямо на них. В его темных волосах пробежала преждевременная седина, а на обожженных ветром щеках появилась недельная щетина.


Пеккала не сидел за длинными столами. Вместо этого он направился к своему обычному столику в глубине зала, лицом к двери.


Ожидая, когда его обслужат, он вытащил из кармана пальто мятую фотографию. Белые трещины в эмульсии рисунка пересекли изображение крест-накрест, и некогда острые углы были загнуты и порваны, как уши старой бойцовой собаки. Пеккала пристально изучал изображение, как будто видел его впервые. На самом деле, он смотрел на эту фотографию так много раз на протяжении многих лет, что его память о моменте, когда она была сделана, осталась намного яснее, чем сама фотография. И все же он не мог смириться с тем, что все так вышло. Когда владелица кафе направилась к его столику, шаркая поношенными войлочными валенками , Пеккала сунул фотографию обратно в карман.


Владелицей была стройная, узкоплечая женщина с густыми светлыми волосами, зачесанными назад и перевязанными синей нитью. Ее звали Валентина.


Перед Пеккалой она поставила кружку с квасом: наполовину перебродившим напитком, который выглядел как грязная посуда, а на вкус напоминал подгоревший тост.


"Мой дорогой Финн", - сказала она и положила руку ему на лоб, как будто хотела почувствовать жар на его лбу. "Какие сны привели тебя ко мне в эту ночь?"


"Для сновидений должен был бы быть сон, - ответил он, " а у меня его было очень мало. Кроме того, уже за полночь. С таким же успехом я мог бы просто не спать."


"Тогда я принесу тебе твою первую еду за день".


Ему не нужно было спрашивать о выборе блюд, потому что их не было. В кафе "Тильзит" подавали то, что и когда готовили, и у него никогда не было повода для жалоб.


Когда Валентина неторопливо вернулась на кухню, Пеккала достал фотографию и снова посмотрел на нее, как будто из застывшего изображения могла всплыть какая-то деталь.


На фотографии был изображен Пеккала, прислонившийся к каменной стене высотой по пояс, его глаза сузились, когда он прищурился от солнца. Он неловко улыбнулся, и его руки были скрещены на груди. Его лицо выглядело худее, а глаза посажены глубже, чем казались сейчас.


Позади него стояло кирпичное здание с резко наклоненной шиферной крышей и высокими окнами, арочными наверху. Группа маленьких детей выглядывала из-за стены, их глаза были большими и круглыми от любопытства.


Рядом с Пеккалой стояла молодая женщина с слегка округлым носом и веснушчатыми щеками. Ее длинные волосы были перевязаны лентой, но ветерок выбил несколько прядей. Они проплыли перед ее лицом, почти скрыв глаза, и ее рука была слегка размыта, когда она потянулась, чтобы убрать их в сторону.


Ее звали Лиля Симонова. Она была учительницей в Царской начальной школе, расположенной недалеко от территории царского поместья.


Каждый раз, когда Пеккала мельком видел эту фотографию, он чувствовал ту же легкость в груди, что и в первый день, когда увидел ее на вечеринке на открытом воздухе по случаю начала нового учебного года.


Он проходил мимо по пути со встречи с царем в Александровском дворце к своему коттеджу возле старых конюшен для пенсионеров на территории поместья, когда директриса школы Рада Оболенская поманила его из-за стены. Она была высокой и достойной женщиной, с седыми волосами, собранными в узел на затылке, и отработанной строгостью во взгляде; незаменимый инструмент для любого человека ее профессии.


" Инспектор! " позвала она, и, когда она приблизилась к разделявшей их стене, группа детей последовала за ней. "Некоторые здешние студенты хотели бы с вами познакомиться".


Про себя Пеккала застонал. Он устал и ничего так не хотел, как пойти домой, снять ботинки и выпить бокал холодного белого вина в тени яблони, которая росла за его домом. Но он знал, что у него не было выбора, поэтому остановился как вкопанный и натянул на лицо улыбку.


Именно в этот момент он заметил женщину, которую никогда раньше не видел. Она стояла прямо перед белым шатром, установленным на школьной игровой площадке по этому случаю. На ней было бледно-зеленое платье, а ее глаза были сияющими и пыльно-голубыми.


Сначала он подумал, что должен откуда-то знать ее, но был совершенно уверен, что она незнакомка. Что бы это ни было, он не мог это объяснить; этот внезапный наклон его чувств к необъяснимому знакомству.


"Вы действительно инспектор?" - спросил нервный тоненький голосок.


Ошеломленный, Пеккала посмотрел вниз и увидел лицо пятилетней девочки, выглядывающей из-за юбки мадам Оболенской. "Ну, да", - ответил он. "Да, это я".


И теперь появилось другое лицо, обрамленное неопрятной копной рыжих волос. "Вы встречались с царем?"


"Да", - ответил Пеккала. "На самом деле, я видел его только сегодня".


Это вызвало коллективный вздох одобрения, и теперь полдюжины детей вышли из-за мадам Оболенской и прижались к стене.


"Ты волшебный, как говорят?" - спросил мальчик.


"Моя мама сказала мне, что там, откуда ты родом, они ездят на белых медведях".


"Ну, я не знаю об этом", - пробормотал Пеккала. Затем он заметил тень улыбки на обычно невозмутимом лице мадам Оболенской. "О, ты сказал, белый медведь?"


Мальчик кивнул, настолько же любопытный, насколько и напуганный тем, каким может быть ответ на его вопрос.


"Ну, конечно!" - воскликнул Пеккала. "Вы хотите сказать, что здесь вы на них не ездите?"


"Нет, " ответила рыжеволосая девушка, " и дело в том, что я даже никогда не видела ни одного".


"Я же говорил вам", - объявил мальчик, ни к кому конкретно не обращаясь. "Я говорил тебе, что именно это он и сделал".


На протяжении всего этого Пеккала продолжал поглядывать через плечо мадам Оболенской на женщину в бледно-зеленом платье.


Это не ускользнуло от внимания директрисы, и она повернулась, чтобы определить источник его отвлечения. "Ах, " сказала она, " вы не знакомы с нашей новой учительницей, Лилей Симоновой".


"Нет", - ответил Пеккала, его голос упал до шепота, как будто его горло наполнилось пылью.


Мадам Оболенская подняла руку и, взмахнув запястьем, помахала новому учителю, как человек, останавливающий экипаж на улице.


Послушно, но не без легкого вызова в походке, Лиля Симонова пересекла школьную игровую площадку.


То, что Пеккала сказал ей за несколько минут того первого разговора, не имело никакого значения, и все же слова произносились так медленно и с таким трудом, что это было похоже на разговор с набитым вишневыми косточками ртом.


Лиля была вежлива, но сдержанна. Она говорила очень мало, что заставляло его говорить слишком много.


В какой-то момент Пеккала услышал щелчок и, подняв глаза, увидел, что мадам Оболенская сфотографировала их двоих, используя камеру Kodak Brownie, которую она купила в фотостудии DeLisle в галерее Госцинного двора в Санкт-Петербурге. С тех пор, как стало известно, что у самой царицы была одна из этих камер, которую она использовала для съемки повседневной жизни своей семьи, они вошли в моду в городе.


Мадам Оболенская недавно начала фотографировать каждый класс в школе, отпечатки которых будут раздаваться каждому ученику, а копия - висеть на стене ее кабинета.


При обычных обстоятельствах Пеккала отвел бы мадам Оболенскую в сторонку и вежливо объяснил бы ей, что пленку, на которой было заморожено это изображение, придется уничтожить. По приказу царя, Изумрудный глаз нельзя было фотографировать.


Однако в тот раз он просто спросил, можно ли ему получить копию гравюры.


Год спустя, позаимствовав у царя гребную лодку, Пеккала сделал предложение Лиле в павильоне на маленьком острове посреди Ламского пруда.


Была назначена дата, но они так и не поженились. У них никогда не было шанса. Вместо этого, накануне революции, Лиля села на поезд, направляющийся на север, в Финляндию, в долгое и кружное путешествие, которое в конечном итоге доставит ее в Париж, где Пеккала пообещал встретиться с ней, как только царь разрешит ему уехать. Но Пеккала так и не вышел. Несколько месяцев спустя он был арестован большевистской милицией при попытке покинуть страну. Оттуда началось его собственное путешествие, единственное, которое приведет его в Сибирь.


Наряду с россыпью изображений, запечатленных только заслонкой моргающих глаз Пеккалы, эта фотография была всем, что у него осталось, чтобы доказать самому себе, что его самые драгоценные воспоминания на самом деле не были вызваны сном.


Эти мысли были прерваны звоном маленького колокольчика, когда из ночи ввалился еще один незнакомец.


В тот же самый момент, в конце грунтовой дороги на продуваемом всеми ветрами острове Узедом на балтийском побережье, изможденного вида немецкий офицер стоял, глядя на волны, которые набегали из тумана и с шипением набегали на розовато-серый песок.


В зубах у него была зажата трубка из шиповника с коротким черенком, в которой он докуривал остатки табака.


Другой мужчина, одетый в форму унтер-офицера военно-воздушных сил, с трудом поднялся по дороге и остановился рядом с офицером. "Генерал Хагеманн", - сказал он тихо, как будто не желая вторгаться в мысли своего хозяина.


Офицер вынул трубку изо рта, сжимая ее в руке в кожаной перчатке. "Расскажите мне для разнообразия какие-нибудь приличные новости, сержант Бер".


"Туман должен рассеяться очень скоро", - ободряюще сказал Бер, - "и корабль наблюдения сообщает, что видимость в районе цели хорошая".


Сквозь усталость на лице генерала Хагеманна промелькнула улыбка. Хотя он имел военное звание, его сердце не принадлежало солдатской службе. Он был ученым по профессии, и его работа в качестве главы двигательной лаборатории на сверхсекретном ракетном комплексе "Фау-2", расположенном в близлежащей деревне Пенемюнде, отняла у него жизнь, стоившую ему сначала брака, затем здоровья и, как он недавно начал подозревать, большей части его рассудка.


Со времени первого успешного запуска ракеты V-2, еще в октябре 1942 года, Хагеманн работал над радиоуправляемой системой наведения под кодовым названием Diamantstrahl - Алмазный поток. В случае совершенствования система могла бы обеспечить точную доставку 1000 килограммов взрывчатки, содержащейся в каждой ракете высотой 14 метров. Ход войны вынудил их продолжить пуски по городам Лондон и Антверпен, хотя, по подсчетам Хагеманна, только одна из семнадцати этих ракет, которых на сегодняшний день было выпущено более тысячи, поразила намеченные цели. То, что они нанесли значительный ущерб указанным городам, было слабым утешением для генерала, потому что он знал, что даже сейчас, когда Германия была раздавлена англо-американцами на Западе и Красной Армией на Востоке, доставка этого разрушительного оружия с предельной точностью, которую, как он был уверен, можно было достичь, все еще могла склонить чашу весов в войне. И даже если было слишком поздно избегать поражения, Фау-2 в ее усовершенствованном состоянии все еще могла бы послужить разменной монетой в переговорах о сепаратном мире с западными союзниками, а не о безоговорочной капитуляции, которая в противном случае была бы их единственным вариантом.


У Хагеманна не было сомнений в том, что будущее не только его страны, но и всех будущих войн зависело от проекта "Алмазный поток", названного так потому, что в ходе контролируемых лабораторных экспериментов ракета, когда она работала идеально, выбрасывала поток сверкающих частиц, напоминающий реку алмазов.


Даже когда полностью вооруженные Фау-2 были выпущены по своим целям на западе, другие ракеты, несущие в себе тюбики с песком вместо взрывчатки, с ревом взмыли в ночное небо, которым было суждено безвредно упасть в воды Балтики. Это были жертвенные агнцы проекта. Регулируя смесь жидкого кислорода, спирта и перекиси водорода в топливной системе - расчеты, которые иногда зависели от миллилитров регулировки, - Хагеманн стремился к совершенству своего искусства.


Сегодняшнее вечернее предложение было оснащено механизмом, изначально предназначенным для управления зенитными ракетами. Система, которая была слишком примитивной для использования в V-2, потребовала такого количества настроек, прежде чем ее можно было использовать, что Хагеманн был уверен, что это окажется еще одним сбоем.


Сержант Бер передал блокнот. "Вот подробности сегодняшнего вечера", - сказал он. Затем он достал фонарик, которым пользовался, чтобы осветить страницу, пока генерал изучал ошеломляющий набор цифр. "Ни один из них не укладывается в обычные параметры". Он прищелкнул языком и вздохнул. После всех лет разработки, подумал он про себя, и тысяч и тысяч экспериментов, и даже после всего, чего мы достигли, всегда наступает момент, когда мы должны вслепую брести в темноте. Как он уже почти делал много раз до этого, Хагеманн напомнил себе не терять веру.


"Это правда относительно параметров", - ответил Бер. "Некоторые из них выше нормального диапазона, а некоторые ниже. Возможно, они сравняют счет друг с другом."


Хагеманн подавил смешок. Он похлопал Бера по спине. "Если бы только это было так просто, мой друг".


"Сказать им, чтобы отложили запуск?" - спросил Бер. "Если вам нужно больше времени, чтобы переставить цифры".


"Нет". Хагеманн легонько хлопнул планшетом по груди Бера. "Скажи им, что они могут идти".


"Вы возвращаетесь в зону возгорания?"


"Я останусь и понаблюдаю за запуском отсюда", - ответил Хагеманн. Он боялся, что его подчиненные увидят неуверенность, написанную на его лице. В некоторые дни ему удавалось скрывать это лучше, чем в другие.


"Zu Befehl! Бер щелкнул каблуками. Он пошел обратно по дороге. Как раз перед тем, как темнота поглотила его, он остановился и обернулся: "Удачи, герр генерал".


"Что?" - спросил Хагеманн. "Что ты сказал?"


"Я желал тебе удачи", - произнес голос в ночи.


"Да", - резко ответил Хагеманн. "Это то, что нам всем нужно".


Он почувствовал внезапный укол вины за то, что так мало сделал для поддержания боевого духа своих техников; не было даже бутылки бренди, чтобы согреться от холода, когда эти люди возвращались в свои непрочные, наспех построенные казармы в деревне Карлсхаген, на южной оконечности острова. Их первоначальные помещения, в которых была не только горячая вода, но и первоклассная столовая и даже кинотеатр, были разрушены во время массированного воздушного налета в августе 1943 года. Несмотря на то, что некоторые части обширного исследовательского комплекса были восстановлены, большая его часть оставалась грудой руин, а советские успехи недавно вынудили эвакуировать большую часть оставшегося персонала в горы Гарц, далеко на юг.


В этот момент он услышал знакомый шипящий рев двигателя V-2 с зажиганием. Он почти чувствовал, как ракета отрывается от стартовой площадки, как будто огромное скопление проводов и стали было частью его собственного тела. Секунду спустя он увидел маково-красное пламя выхлопа Фау-2, когда ракета пронеслась по ночному небу.


Почти сразу же туманный воздух поглотил его.


Хагеманн развернулся и направился к стартовому трейлеру, специально построенному транспортному средству, известному как Meillerwagen.


Теперь ничего не оставалось делать, кроме как ждать отчета с корабля наблюдения, подтверждающего, где упала ракета.


Он мог видеть крошечные солнца сигарет, когда стартовая команда перемещалась, демонтируя прицельную платформу V-2, чтобы при дневном свете разведывательным самолетам союзников ничего не осталось для фотографирования. Даже характерный диск обугленной земли, где пламя поджигания опалило почву, был бы тщательно сметен мужчинами с деревянными граблями, так же торжественно, как буддийские монахи, ухаживающие за песком в саду дзен.


Когда Хагеманн приблизился к ним, он выпрямил спину и изобразил на лице веселую уверенность. Он знал, что они обратятся к нему за подтверждением того, что все их жертвы были оправданы.


Далеко в ледяных водах Балтийского моря на освежающем бризе покачивался траулер с деревянным корпусом под названием "Гуллмарен". Весна пришла поздно, и время от времени случайные глыбы льда ударялись о ее корпус, вызывая громкие проклятия рулевого.


Под палубой, в ледовом помещении, где обычно в больших загонах хранился груз рыбы, остальная часть команды из трех человек собралась вокруг большого радиопередатчика.


Радиоприемник был прикреплен к столу болтами, чтобы он не скользил при движении волн. Перед этим радиоприемником стояла кодирующая машина Enigma. Она имела отдаленное сходство с пишущей машинкой, за исключением того, что там, где должен был находиться валик в форме скалки, вместо него был набор из четырех металлических роторов. Зубья, вырезанные на этих роторах, соответствовали буквам алфавита, и их можно было размещать в любом порядке, позволяя отправителю и получателю настраивать конфигурацию сообщений. После ввода в компьютер сообщение было бы зашифровано с помощью серии электрических цепей, так что каждая отдельная буква была бы зашифрована отдельно. Эта система допускала сотни тысяч мутаций для каждого отправленного сообщения.


Склонившийся над радиоприемником, с наушниками, прижатыми к уху, был радист. Для защиты от сырости и холода на нем была черная кожаная куртка до пояса без воротника, такого типа, какие обычно носят немецкие инженеры-подводники.


Рядом с ним стоял Оскар Хильдебранд, капитан Гуллмарена, его тело слегка и бессознательно покачивалось, когда траулер качало на волнах.


Но Хильдебранд не был рыбаком, хотя, возможно, и выглядел как рыбак в своем грязно-белом свитере с высоким воротом и черной шерстяной вязаной шапочке.


На самом деле, Хильдебранд имел звание капитан-лейтенанта в ВМС Германии, и более года он служил офицером связи в исследовательском центре V-2 на берегу.


" Что-нибудь? - спросил я. Хильдебранд спросил у радиста.


"Пока ничего, герр Ка-Леу". Но почти сразу, как слова слетели с его губ, радист вздрогнул, как будто по его телу прошел слабый электрический ток. В тот же миг миниатюрные индикаторы, встроенные в клавиатуру "Энигмы", начали мигать. "Они стартовали", - сказал он.


С этого момента Хильдебранд знал, что у него есть около шести минут до того, как "Фау-2" достигнет района цели. Его задачей тогда было бы записать точку удара и сообщить подробности по радио генералу Хагеманну.


Хильдебранд был в этой роли наблюдателя уже почти год, курсируя взад и вперед по морю и наблюдая, как очень дорогие механизмы разбиваются вдребезги, погружаясь в воды Балтики. Первоначально размещенный на побережье Франции и командовавший S-boat - быстроходным, низкопрофильным торпедным крейсером - Хильдебранд поначалу счел это новое назначение настолько оскорбительным для себя, что, даже если бы он мог рассказать об этом людям, он бы промолчал. Слабым утешением было то, что они позволили ему оставить своего прежнего радиста Обермаата Гримма, а также рулевого Стюерманна Барта, который после многих лет работы с тремя моторами Daimler-Benz мощностью почти 3000 лошадиных сил, теперь впал в уныние, когда все, с чем ему приходилось работать, - это неуклюжий, темпераментный дизель траулера.


Но в последующие месяцы, когда почти все, кого они когда-либо знали на флоте, были отстранены от своих первоначальных должностей, переведены в пехоту и брошены в огромную мясорубку русского фронта, Хильдебранд и его экипаж из двух человек начали осознавать неясность своего положения.


За исключением того факта, что ему было приказано плавать под флагом нейтральной Швеции во время выполнения своей работы, что означало, что он, несомненно, был бы застрелен, если бы российские корабли, рыскающие в этих водах, когда-либо остановились и взяли его на абордаж, работа Хильдебранда была относительно безопасной.


Единственное, о чем Хильдебранд действительно беспокоился, это о том, что его ударит один из этих падающих монстров. Тот факт, что эти конкретные ракеты не содержали взрывчатых веществ, был для него слабым утешением, поскольку количества металла и механизмов, содержащихся в них, вместе с их конечной скоростью, было более чем достаточно, чтобы превратить его, его лодку и его команду в частицы размером меньше дождя.


Хотя Хильдебранд не был инженером-двигателистом, он собрал воедино достаточно информации, чтобы понять, что причиной этих непрекращающихся бомбардировок Балтийского моря были попытки улучшить систему наведения, с помощью которой ФАУ-2 доставлялись к цели. Судя по тому, что он видел собственными глазами, им еще предстоял долгий путь.


"Мне лучше подняться наверх", - объявил Хильдебранд. Из шкафа у лестницы он достал тяжелый бинокль Zeiss Navy с характерной желто-зеленой окраской и черными резиновыми накладками вокруг линз. Они были выданы ему в бытность его командиром подводной лодки, и если бы этот бинокль мог запечатлеть в памяти то, что Хильдебранд мельком видел через его линзы, то в фокусе вспыхнули бы меловые скалы Дувра, а также вид американских танкеров, горящих за пределами гавани Портсмута, и Ла Паллис, его базы на побережье Бретани, когда он возвращался с одной из своих миссий, только чтобы обнаружить, что порт был разрушен бомбардировками союзников.


Они могли отобрать у него S-boat, но Хильдебранд не собирался расставаться с этим биноклем. Надев кожаный шнурок на шею, Хильдебранд взобрался по трапу, открыл люк и выбрался на палубу.


Первый глоток холодного воздуха был как перец в его легких.


Рыболовная сеть, обвитая вокруг большого металлического барабана, горизонтально закрепленного на подставке на корме лодки, покрылась коркой льда. Даже в это позднее время года температура часто опускалась ниже нуля. Он направился прямо к сетке и рукой в перчатке бил по льду, пока тот не начал отрываться кусками. Такое скопление в сети было верным признаком для любой проходящей русской канонерской лодки, что их траулер на самом деле не занимался никаким промыслом.


Дверь рулевой рубки открылась, и Барт высунул голову. "Это вы, герр Ка-Леу?" - спросил он, используя разговорную аббревиатуру ранга Хильдебранда.


"Просто чистил сеть", - ответил Хильдебранд и, говоря это, заметил, что их маленький шведский флаг, привязанный к метле, которая выступала под углом от носа судна, также был покрыт льдом. Хильдебранд подошел к шесту и развернул флаг, чтобы были видны его синий и желтый цвета.


"Фюрер благодарит вас за вашу разборчивость", - заметил рулевой.


"И я не сомневаюсь, что он в равной степени благодарен за ваш сарказм", - ответил Хильдебранд.


Барт взглянул на небо. "Когда это должно быть?"


"С минуты на минуту".


Сторож кивнул. "Холодной ночью".


"Следите за кусочками льда".


"Мы многих из них поразили в этой поездке", - согласился Барт. "Если мы останемся здесь еще немного, один из этих ублюдков пробьет прямо наш корпус". Затем он плюнул на палубу на удачу и закрыл за собой дверь.


Теперь, оставшись один, Хильдебранд искал среди звезд пламя Фау-2. Поднеся мощный бинокль к глазам, он уставился на круглую луну. Кратеры на хребте Птолемей, похожие на воронки от снарядов на поле боя Великой войны, попали в фокус.


" Ка-Леу! " прошипел Барт.


Хильдебранд опустил бинокль.


Рулевой указывал на что-то слева по носу.


Теперь Хильдебранд мог видеть это - шеврон белой воды, образованный зубилообразным носом небольшого корабля, рассекающего воду. Мгновение спустя Хильдебранд разглядел бронированную рулевую рубку в форме башни советского патрульного катера типа, известного как "Мошка". Они использовались в основном как охотники за подводными лодками, и Хильдебранд видел несколько из них во время своего пребывания здесь, на Балтике. Он слышал истории о перестрелках между Мошками и финскими подводными лодками, которые были пойманы на поверхности. Невозможно нырнуть, не сделав сами по себе являясь легкой мишенью для глубинных бомб "Мошки", финны оставались на поверхности, обмениваясь пулеметным огнем с русскими моряками, пока каждое судно не было настолько изрешечено пулями, что в результате оба часто тонули. Были и другие истории о транспортных судах, переполненных немецкими гражданскими лицами и ранеными солдатами, спасающимися от неудержимого советского наступления. Надеясь добраться до Дании, часть которой все еще находилась в руках немцев, эти перегруженные корабли были легкой добычей для мошкасов. Тысячи женщин и детей и раненых немецких солдат были потеряны. Может быть, десятки тысяч. Их номера никогда не будут известны.


Непосредственно перед Хильдебрандом стоял деревянный сундук, обычно используемый для хранения мотков веревки. Теперь в нем находились два противотанковых орудия "Панцерфауст", дюжина ручных гранат и три пистолета-пулемета "Шмайссер" - достаточно, чтобы дать экипажу "Гуллмарена" хотя бы шанс на выживание, если русские моряки проявят излишнее любопытство. Но все, что это дало им, - это шанс на победу. На траулере не было никакого вооружения. Его корпус был уже слаб от соляной гнили и червей, которые въелись в киль. У его старого дизельного двигателя не было абсолютно никаких шансов обогнать даже самый медленный из российских патрульных катеров. Хильдебранд всегда рассчитывал на то, что самая большая защита, которую может предложить им этот траулер, на самом деле - это его полная беззащитность. Это, а также сине-желтый шведский флаг, который, благодаря его привередливости, теперь развевался на древке метлы.


Носком ботинка Хильдебранд открыл крышку деревянного сундука и уставился на разложенное перед ним оружие. Когда на черном стволе "Шмайссера" и на тусклой, песочного цвета трубке "Панцерфауста" начал оседать туман, Хильдебранд попытался точно рассчитать, сколько времени ему потребуется, чтобы достать одну из гранат, отвинтить металлический колпачок у основания рукоятки, привести оружие в действие, потянув за фарфоровый шарик, прикрепленный к шнурку, расположенному внутри полого деревянного стержня, затем бросить его, но не в русских, а вниз, в радиорубку, чтобы уничтожить машину "Энигма" до того, как она попадет в руки русских.


Гримм, конечно, погиб бы при взрыве, но русские все равно застрелили бы его, когда узнали, кто он такой. Никто из них не выжил бы. В этом он был совершенно уверен.


Когда патрульный катер приблизился, Хильдебранд услышал, как русский рулевой сбавил обороты своего двигателя. Затем раздалась резкая команда, металлический лязг, и внезапно траулер залило магниевым светом прожектора.


С глазами, почти зажмуренными от яркого света, Хильдебранд поднял руку и проревел: "Хур мар ду?" - единственные слова на шведском, которые он знал.


Пока прожектор "Мошки" шарил по всей длине траулера, Хильдебранд заметил тяжелый пулемет, установленный на подставке на носу. Русский матрос стоял за ним, опираясь на плечевые накладки в форме полумесяца, готовый разрубить его на куски 37-мм снарядом.


Несмотря на холодный воздух, Хильдебранд теперь сильно потел.


"Мошка" теперь была на одном уровне с ними, все еще двигаясь, но с выключенными двигателями почти на нейтралку.


Он мог видеть капитана, смотрящего из рулевой рубки. На мужчине была меховая шапка в обтяжку, а его мясистые руки вцепились в металлический бортик турели. Он не улыбался.


Как и другие члены экипажа, все они были одеты в тяжелые брезентовые куртки с толстыми меховыми воротниками и имели при себе пистолеты-пулеметы PPSh с магазинами на пятьдесят патронов.


"Hur mar du! - Снова крикнул Хильдебранд, глупо размахивая руками и все время покачиваясь, как пьяница, в качестве компенсации за качку палубы у него под ногами.


Капитан повернулся к одному из мужчин в меховых куртках, стоявшему рядом с ним.


Мужчина улыбнулся.


Капитан рассмеялся. Он поднял руку и провел ею по воздуху в знак приветствия.


"Вот и все", - пробормотал Хильдебранд сквозь стиснутые в улыбке зубы. "Продолжай двигаться, большевик".


Двигатель "Мошки" зарычал, и лодка двинулась дальше, дематериализуясь в соленом тумане.


Хильдебранд попытался сглотнуть, но горло у него так сдавило, что все, что он мог сделать, это ухватиться за трос и перегнуться через борт, чтобы сплюнуть. Когда он двигался, бинокль на кожаном ремешке соскальзывал.


Его сердце практически остановилось. Он совершенно забыл о них.


Он задавался вопросом, как Советы могли проигнорировать вид пары немецких военно-морских биноклей, висящих на шее шведского тральщика. Ответ, который казался ему ясным, заключался в том, что они этого не сделали. Он полез в деревянный сундук и достал Панцерфауст. Никогда раньше не стрелявший из такого оружия, он задавался вопросом, насколько точны они были.


Хильдебранд вглядывался в черноту, ожидая, когда "Мошка" снова появится из мрака и ночной воздух наполнится бегущими огнями трассирующих снарядов, когда русские пушки разнесут его корабль на части.


Но Мошка больше не появлялась.


Он представил себе русского капитана, через недели или даже годы, просыпающегося ото сна, в котором он внезапно осознал свою ошибку.


Хильдебранд снова расплылся в улыбке, только на этот раз она была вызвана не страхом.


Как раз в этот момент что-то мелькнуло на пестром белом диске Луны.


Он немедленно поднес бинокль к глазам и мельком увидел огненный выхлоп Фау-2, оставляющий за собой белую линию конденсата на небосводе. И что-то еще, чего он никогда раньше не видел. Между меловым паровым следом и жаром от паяльной лампы ракеты Хильдебранд увидел сверкающий свет, как будто вселенная перевернулась, и он смотрел не вверх, а вниз, в глубины моря, и V-2 больше не была массой технологии дуговой сварки, а огромным и элегантным морским существом, за которым следовала свита крошечных рыб, освещающих его путь своими серебристыми телами.


"Бриллианты", - прошептал Хильдебранд. И он был настолько потрясен великой красотой этого момента, что только когда Фау-2 пролетела прямо над его головой, на высоте около километра, Хильдебранд понял, что она не снижалась, как это делали все другие ракеты. "Вы уверены, что мы в районе цели?" - рявкнул он рулевому.


Дверь рулевой рубки открылась, и Хильдебранд был вынужден повторить.


"Да", - ответил Барт. "Почему ты спрашиваешь?" Но еще до того, как Хильдебранд смог ответить, рулевой заметил Фау-2, когда она проходила над их головами.


"Разве он не должен уже терять высоту?" - спросил Барт.


"Так и должно быть, - ответил Хильдебранд, - пока мы находимся в нужном месте".


"Мы такие, Ка-Леу. Я проверил."


"В каком направлении это происходит?" - спросил Хильдебранд.


"На север", - ответил Барт. "Строго на север".


Хильдебранд спустился по трапу в трюм.


"Все в порядке?" - спросил Гримм, снимая наушники.


"Карта!" - крикнул Хильдебранд. "Найди мне схему местности".


Гримм достал карту и разложил ее на столе, отбросив в сторону коллекцию карандашей, транспортиров и расшифрованных расшифровок "Энигмы".


Хильдебранд изучал карту, водя пальцем по линии север-юг, пока она не остановилась у острова Борнхольм, в 50 километрах от него. "Сукин сын!" - заорал Хильдебранд. "Я думаю, мы только что объявили войну Швеции".


"Борнхольм на самом деле датский", - сказал Гримм.


"Неважно, кому он принадлежит! Просто отправьте сообщение генералу и спросите его, что, черт возьми, происходит."


Когда Пеккала медленно расправлялся с тарелкой щавелево-грибного супа, который принесла ему Валентина, он внезапно почувствовал, что за ним наблюдают.


Подняв взгляд, он поймал взгляд древнего мужчины с густой бородой, который пристально смотрел на него.


Смущенный тем, что его заметили, старожил неловко улыбнулся и вернулся к своей трапезе.


Это был не первый раз, когда Пеккала испытывал странное, покалывающее ощущение, что на нем пристальный взгляд незнакомца.


Некоторые, как старик, который когда-то был охранником в Зимнем дворце царя, узнали его лицо с давних времен. До других доходили только слухи, что этот тихий полуночный гость был известен по всей России вдоль и поперек как Изумрудный Глаз.


Пеккала родился в Лаппеенранте, Финляндия, в то время, когда она все еще была русской колонией. Его мать была лапландкой, из Рованиеми на севере.


В возрасте восемнадцати лет, по желанию своего отца, Пеккала отправился в Петроград, чтобы поступить на службу в элитную кавалерийскую гвардию царя Николая II. Там, в начале его обучения, он был выделен царем для выполнения особых обязанностей в качестве своего собственного следователя по особым поручениям. Это была должность, которой никогда раньше не существовало и которая однажды даст Пеккале полномочия, которые считались невообразимыми до того, как царь решил их создать.


Готовясь к этому, он был передан полиции, затем Государственной полиции - жандармерии - и после этого царской тайной полиции, которая была известна как Охранка. В те долгие месяцы перед ним открылись двери, о существовании которых мало кто даже подозревал. По завершении его обучения царь подарил Пеккале единственный служебный знак, который он когда-либо носил, - тяжелый золотой диск шириной с длину его мизинца. По центру проходила полоса белой эмалированной инкрустации, которая начиналась с точки, расширялась, пока не заняла половину диска, и снова сужалась до точки с другой стороны. В середину белой эмали был вделан большой круглый изумруд. Вместе эти элементы сформировали узнаваемую форму глаза. Пеккала никогда не забудет, как впервые взял диск в руки и как провел кончиком пальца по глазу, ощущая гладкую поверхность драгоценного камня, словно слепой, читающий шрифт Брайля.


Именно из-за этого значка Пеккала стал известен как Изумрудный глаз. Публике больше мало что было известно о нем. В отсутствие фактов вокруг Пеккалы выросли легенды, включая слухи о том, что он даже не был человеком, а скорее каким-то демоном, вызванным к жизни с помощью черной магии арктического шамана.


На протяжении всех лет своей службы Пеккала отчитывался только перед царем. За это время он узнал секреты империи, и когда эта империя пала, а те, кто делился этими секретами, унесли их с собой в могилу, Пеккала был удивлен, обнаружив, что все еще дышит.


Схваченный во время революции и после месяцев допросов в тюрьмах Лубянка и Лефортово, он был осужден большевиками за преступления против государства и отправлен в трудовой лагерь в Бородке, чтобы отбывать наказание не менее чем на двадцать пять лет.


Пеккала был заключенным девять из тех лет, когда молодой, только что назначенный офицер Бюро специальных операций пришел, пробираясь через Красноголянский лес, чтобы сообщить новость о том, что приговор Пеккале был отменен, но только при условии, что он согласится работать на Сталина, точно так же, как он когда-то работал на царя.


В качестве жеста доброй воли Сталина офицер принес с собой сумку с двумя трофеями, которые были изъяты у Пеккалы во время его ареста и которые ему теперь разрешили вернуть.


Одним из них был револьвер "Уэбли" 455-го калибра с массивными латунными рукоятками, подарок английского короля Георга V своему двоюродному брату царю и переданный Пеккале Николаем II в знак его уважения. Вторым трофеем был сам изумрудный глаз, который Сталин хранил в фиолетовом бархатном мешочке в ящике своего стола. Украшенная драгоценными камнями эмблема была одной из его самых ценных вещей. Часто, на протяжении многих лет, когда Сталин оставался один в своем устланном красным ковром кабинете в Кремле, он доставал значок и держал его на ладони, наблюдая, как зеленый, как джунгли, камень впитывает солнечный свет, как будто это живое существо.


С того времени, поддерживая непрочное перемирие со своими бывшими врагами, Пеккала продолжал выполнять свою роль специального следователя, подотчетного только правителю русского народа.


"Вот вы где!" - воскликнул майор Красной Армии, ступив в душный воздух кафе "Тильзит". Он был высоким и жилистым, с розовыми щеками и изогнутыми бровями, которые придавали ему выражение постоянного удивления.


На каждом рукаве его облегающей гимнастерки он носил красную звезду, вытравленную золотой нитью, чтобы указать на звание комиссара. Бриджи для верховой езды того же тусклого цвета, что и гнилые яблоки, были заправлены в начищенные до блеска сапоги до колен. Он пересек комнату и присоединился к Пеккале за его столом.


Хотя они открыто интересовались Пеккалой, посетители кафе немедленно отвели взгляд от этого офицера, узнав красные звезды комиссара на его рукавах. Теперь они были заняты тем, что чистили грязные ногти, или читали обрывки газет, или с внезапным увлечением ели суп.


Человек, который сидел сейчас перед Пеккалой, был тем самым офицером, который тащился через сибирскую глушь, чтобы сообщить новость о том, что Сталину снова требуются его услуги.


Они работали бок о бок уже много лет, и каждый научился терпимо относиться к эксцентричности другого.


Киров потянулся через стол, взял недопитую кружку кваса, сделал глоток и поморщился. "На завтрак?" - спросил он.


Пеккала ответил своим собственным вопросом. "Что привело вас сюда в этот нечестивый час?"


"Я пришел, чтобы передать сообщение".


"Тогда доставьте это, майор Киров", - сказал Пеккала.


"Нас разыскивают в Кремле".


"Почему?" - спросил Пеккала.


"Что бы это ни было, это не может ждать", - ответил Киров, поднимаясь на ноги.


На ракетном полигоне "Фау-2" техники генерала Хагеманна только что завершили демонтаж мобильной пусковой платформы, которую они называли "столом". Тяжелые строительные леса со следами многочисленных возгораний были сложены на Meillerwagen, который был оснащен двойным комплектом задних колес, чтобы выдержать дополнительный вес полностью заряженной ракеты.


Техники, используя свои шлемы в качестве сидений, сидели на дороге и курили сигареты, которые в эти дни состояли в основном из кукурузного шелка и желудей, ожидая приказа выдвигаться. Сборка и демонтаж платформ V-2 стали второй натурой для этих людей. Это было необходимо, поскольку их жизни зависели от скорости, с которой они работали. В дневное время, как только враг засек контрольный огонь ракеты "Фау-2", было только вопросом времени, когда артиллерия нанесет удар по позиции, или истребители , оснащенные бронебойными пулями, с ревом пронесутся на уровне верхушек деревьев. Работа этих техников заключалась в том, чтобы к тому времени их уже давно не было в живых, и им не требовалось особого поощрения для выполнения своей работы.


Но ночные запуски были другими, особенно так далеко от линии фронта. Им не нужно было бояться любопытных глаз артиллерийских корректировщиков, и никакие истребители-бомбардировщики не поднимались в небо для выполнения заданий низкого уровня, если они не могли видеть, куда летят.


Для участников программы V-2 темнота стала единственным, чему они доверяли в этом мире. Это и их способность исчезать еще до того, как тепло покинет металл стартовых лесов.


Генерал Хагеманн ждал у грузовика связи, в котором аппарат "Энигма", настроенный на ту же конфигурацию винта, что и на траулере, должен был принять сообщение, отправленное капитаном Хильдебрандом, с указанием координат места падения этой конкретной ракеты.


Это должен был быть последний тестовый запуск как минимум на неделю. Причиной этого было то, что основная масса имеющихся ракет V-2 была отозвана с мест их запуска в Голландии, где они использовались для бомбардировки Лондона и порта Антверпен, и теперь должны были быть перенаправлены на цели на востоке. Наблюдение за безопасной транспортировкой ракет, а также разведка новых стартовых площадок вот-вот должны были стать работой на полный рабочий день для Хагеманна.


Его проблемы на этом не закончились.


Нацеливание на русских только усилило бы давление, оказываемое на него Верховным командованием, чтобы решить проблемы с наведением, которые преследовали программу V-2 с самого начала. Благодаря чрезмерно оптимистичным прогнозам министра пропаганды Геббельса немецкую общественность заставили поверить, что разрабатывается чудо-оружие, которое переломит ход всей войны. Даже некоторые члены Высшего командования верили, что такие вещи могут быть возможны. Но время было на исходе. Скоро их не спасут даже чудеса.


При слабом пыльном красном свете на главном пульте радиостанции Хагеманн наблюдал, как операторы записывают сообщение траулера, поступающее из компьютера "Энигма". Это было более длинное сообщение, чем обычно. Обычно Хильдебранд просто передавал координаты точки всплеска Фау-2. Хагеманн сразу же начал беспокоиться, что что-то пошло не так.


Радист закончил расшифровывать сообщение, оторвал страницу, на которой он его записал, и передал страницу генералу.


Первое, на что обратил внимание Хагеманн, было отсутствие записанных цифр, которые указывали бы координаты, где приземлилась ракета, или "игла", как ее всегда называли в сообщениях. Затем эти цифры были бы сопоставлены с корректировками, сделанными для данного конкретного рейса, указывая, улучшили ли они точность V-2.


Вместо этого сообщение гласило: "Игла пролетела на северо-северо-восток. Точка разбрызгивания не указана. Наблюдается необычный рисунок выхлопа."


Когда Хагеманн прочитал эти последние слова, все его лицо онемело. "Ответь", - прохрипел он, едва способный говорить.


Радист положил два первых пальца на клавиатуру аппарата "Энигма". "Готов", - тихо сказал он.


"Объясните необычный рисунок выхлопа", - сказал Хагеманн оператору.


Оператор набрал четыре слова.


Они ждали.


"Чего они так долго?" - рявкнул Хагеманн.


Прежде чем оператор смог ответить, на световом табло "Энигмы" замигало новое сообщение.


Оператор в спешке расшифровал сообщение. "Здесь написано "Серебряное облако в ореоле"".


Сердце генерала заколотилось о грудную клетку. "Серебряное облако"?


"Это верно, герр генерал. Должен ли я попросить дальнейших разъяснений?" - спросил человек с радио.


"Нет", - ответил Хагеманн, едва способный говорить. "Отправьте новое сообщение, на этот раз в штаб-квартиру".


Оператор поднял глаза. Эти три буквы обозначали Фюрерхауптквартал и означали, что сообщение поступит непосредственно на личный коммутатор Гитлера. Он колебался, не уверенный, что правильно расслышал генерала.


"Есть проблемы?" - рявкнул Хагеманн.


"Нет, герр генерал!" Радист ждал, держа пальцы над клавишами.


"Сообщение должно гласить: "Игла пролетела над зоной цели"."


"И это все?"


"Нет". Но затем Хагеманн заколебался.


"Герр генерал?" - спросил связист.


"Наблюдался алмазный поток", - сказал Хагеманн. "Добавь это к сообщению. Отправь это сейчас."


Гитлер ждал этого сообщения почти два года. Хагеманн просто молил Бога, чтобы те парни, плавающие там, на Балтике, были правы насчет того, что они видели.


К этому времени техники, сидевшие кучкой, заметили, что происходит что-то необычное. Оставив свои шлемы, которые напоминали урожай больших серых грибов, внезапно выросших на дороге, они подошли к грузовику с радиостанцией.


Среди них был сержант Бер. "В чем дело, герр генерал?" - спросил он.


Хагеманн передал ему сообщение, которое они только что получили.


"Алмазный поток", - прошептал Бер.


Вскоре слова начали отдаваться эхом среди небольшой группы мужчин, собравшихся возле грузовика с радиостанцией.


Хагеманн уставился на список вычислений, нацарапанных в его планшете. Он так долго ждал, когда "Алмазный поток" станет реальностью, прокручивая в уме точный набор эмоций, которые вызовут эти слова. Но теперь, когда момент наконец настал, и так неожиданно, единственное, что он чувствовал, была тошнота.


К этому времени Бер также прочитал сообщение траулера. "Но почему он должен был промахнуться?" - спросил он.


"Я еще не уверен", - ответил Хагеманн. "Алмазный поток, должно быть, оказал какое-то непреднамеренное воздействие на двигательную установку. Мне придется еще раз просмотреть расчеты полета. Может пройти некоторое время, прежде чем я узнаю наверняка, что произошло."


"Есть ли у нас какие-либо предположения о том, где это могло произойти, герр генерал?"


Хагеманн покачал головой. "Скорее всего, в воде".


"И даже если бы ракета действительно упала на землю, " уверенно заявил Бер, " ничего бы из этого не вышло".


Хагеманн не ответил. Он знал, что целые секции фюзеляжа Фау-2 пережили их сверхзвуковые удары, даже те, которые были полностью начинены взрывчаткой. Дезориентированный, генерал зашагал по песчаной дороге к океану, как будто собирался выплыть в ледяные воды Балтики и самостоятельно достать пропавшую ракету.


"Поздравляю!" Бер крикнул ему вслед.


Хагеманн поднял руку в знак признания, когда темнота поглотила его.


Далеко на западе, на британском пункте прослушивания специальных операций, известном как станция 53А, расположенном в сельском поместье в Бакингемшире, был перехвачен обмен сообщениями между стартовой площадкой генерала Хагеманна и кораблем наблюдения.


Менее чем за час сообщение было расшифровано руководителем оперативного отдела радиостанции, бывшим сотрудником польской разведывательной службы по имени Питер Гарлински.


Гарлински, мужчина с узким лицом, в круглых очках в черепаховой оправе и двумя тонкими прядями волос, растущими по обе стороны его лысой головы, направлялся в Англию в сентябре 1939 года, перевозя диски, украденные из немецкой машины "Энигма", когда немцы вторглись в его страну. Не имея возможности вернуться домой, Гарлинский предложил свои услуги британской разведке. С тех пор он работал в 53А, поднявшись до начальника оперативного отдела благодаря своей способности оставаться на своем посту тридцать шесть часов подряд, отслеживая радиоволны на предмет вражеских передач, не полагаясь ни на что, кроме крепкого чая и сигарет, чтобы поддерживать силы.


Захват полностью укомплектованной машины "Энигма" с подводной лодки, затонувшей у берегов Англии, позволил британской разведке приступить к расшифровке сообщений.


В течение нескольких минут Гарлинский изучал текст генерала Хагеманна, задаваясь вопросом, не мог ли он каким-то образом неправильно истолковать передачу. Он обработал его во второй раз, чтобы убедиться, что ошибки не было. Затем он отправил сообщение криптоаналитикам в Блетчли-Парк, чтобы они дождались подтверждения.


В тот самый момент, когда сержант Бер поздравлял генерала Хагеманна, два пожилых брата на датском острове Борнхольм замышляли убийство.


Пер и Оле Оттесен были близнецами, которые жили вместе в доме с низкой крышей недалеко от деревни Саксебро. Они провели всю свою жизнь на Борнхольме, управляя небольшой молочной фермой, которая досталась им в наследство от родителей. Ни один из мужчин не был женат, и теперь они оба были очень старыми.


Из-за плохого управления ферма Оттесен сократилась до тех пор, пока от нее не осталась лишь тень прежнего "я". Их отец, Карл Оттесен, когда-то владел ста пятьюдесятью головами крупного рогатого скота, экспортируя не только молоко, но и масло и сыр в близлежащую материковую часть Швеции. Он был одним из первых людей на Борнхольме, у которого появился автомобиль - Arrol-Johnston с деревянными панелями 1902 года выпуска, - и хотя на нем нельзя было далеко или хорошо передвигаться по дорогам этого в основном неасфальтированного острова, факта владения было достаточно, чтобы обеспечить ему высокое положение в обществе. Не имея таких амбиций, братья Оттесен были довольны тем, что бизнес сократился, пока не осталось всего несколько коров, молока от которых едва хватало на покрытие расходов на корм.


Теперь у них осталась одна корова, раздражительная фризская по кличке Лотти. Она была слепа на один глаз и не давала молока, а за два дня до этого, когда Оле выводил ее из сарая, чтобы Пер мог почистить ее стойло, она вцепилась в заднюю часть брюк Оле и оторвала большой кусок ткани, подставив ягодицы старика зимнему холоду.


Поэтому они решили застрелить ее.


Остановившись на этом курсе, близнецам вскоре стало очевидно, что ни один из них не был готов совершить подвиг. Лотти была с ними долгое время. Она была, по сути, членом их семьи.


Двое мужчин сидели в креслах с крутящимися спинками у камина, пока пытались придумать план.


"Отец сделал бы это", - сказал Пер.


"Он бы так и сделал, - согласился Оле, - и не было бы никакого обсуждения ни до, ни после".


"Ты должен быть тем самым", - сказал Пер.


"И почему это?" - запротестовал его брат.


"Я всегда был более мягкой душой".


"Нежнее!" - засмеялся Оле. "Ты сукин сын".


"И кем это делает тебя?" - ответил Пер.


На некоторое время они погрузились в молчание.


"Это должно быть сделано", - пробормотал Оле.


На этот раз от его близнеца не последовало возражений.


Оле откинулся на спинку стула и порылся в кармане жилета, вынырнув через несколько секунд с монетой в две кроны между пальцами. "Я тебе за это врежу", - сказал он.


Пер покосился на него. "Это какой-то трюк".


"Ты можешь подбросить монетку", - Оле бросил ее ему на колени.


"Я тоже могу это назвать!"


Оле пожал плечами. "Ты действительно сукин сын".


Пер положил монету на ноготь большого пальца, затем запустил ее в воздух.


Оба мужчины смотрели, как он кувыркается вверх, а затем вниз.


Пер поймал монету, шлепнул ее на ладонь другой руки, а затем уставился на своего брата взглядом, который мог сойти за безумный.


"Корона или крест?" - потребовал ответа Оле. Крест обозначал римскую цифру, закрепленную внутри монограммы датского короля Кристиана X. На другой стороне монеты была королевская корона.


Рука Пера начала дрожать.


"Вперед!" - крикнул Оле. "Выбирай, черт бы тебя побрал!"


"Крест!" - выпалил он. "Нет! Корона! Крест!"


Оле бросился вперед. "Ты не можешь иметь и то, и другое, простофиля!"


"Корона", - тихо сказал Пер. Затем он медленно поднял руку.


Это был крест.


"Ха!" - воскликнул Оле.


- Я хотел сказать "корона", - пробормотал Пер.


"Теперь слишком поздно", - ответил его брат, вставая со стула, протянул руку над камином и достал единственное оружие, которое у них было, винтовку модели 1896 года Krag, принадлежавшую их отцу, служившему в Борнхольмской милиции. "Сделай это быстро", - скомандовал Оле, передавая винтовку Перу.


Пер зажег керосиновую лампу. Затем он надел толстое шерстяное пальто с деревянными пуговицами и прошел через прихожую, куда они летом надевают свои грязные ботинки. Он закрыл за собой дверь, а затем открыл вторую дверь, ведущую во двор фермы.


На скотном дворе, как зеркала, лежал ледяной покров, и старик осторожно шаркал по нему, все еще в тапочках.


Добравшись до сарая, он открыл тяжелую дверь и вошел внутрь. Он собирался снова закрыть дверь, чтобы сохранить то немногое тепло, которое там было, но, похоже, в этом не было смысла, и вместо этого он оставил ее открытой.


Лотти была в кабинке среди нескольких других, все они были пусты, кроме ее. Она наблюдала за приближением старика, повернув голову, чтобы видеть здоровым глазом.


В свое время она получала призы. Медаль с сельскохозяйственной ярмарки 1935 года в Сандвиге все еще висела на старом гвозде над ее прилавком. "Лотти - Бесте Кух", - гласила надпись.


Пер остановился перед коровой. "Лотти, " сказал он торжественно, " я должен убить тебя сейчас".


Корова просто смотрела на него и жевала.


Поставив фонарь, Пер оперся на пистолет, как на трость. Почему это так сложно для меня, подумал он, но даже когда эта мысль промелькнула у него в голове, он знал ответ. Смерть этого животного ознаменовала бы конец его фермерской жизни. И если он больше не был фермером, тогда кем он был? Какая цель оставалась у него в жизни? И если он не служил никакой цели, тогда какой смысл вообще был продолжать?


В тот момент Перу было бы почти легче застрелиться, чем пустить пулю в лоб этой темпераментной корове.


Измученный такими неумолимыми мыслями, старик сел на тюк сена. "К черту все", - вздохнул он.


"Я знал, что ты не сможешь этого сделать", - сказал голос. Это был Оле. Не услышав выстрелов, он пришел проведать своего брата и теперь стоял в дверях, скрестив руки на груди, с неодобрительным выражением лица.


"Я просто... собирался с духом", - защищаясь, ответил Пер.


"Нет, ты не был".


Пер уставился в землю. "Будь я проклят, если пристрелю эту корову". Он протянул пистолет своему брату. "Ты можешь это сделать".


Но Оле не сделал ни малейшего движения, чтобы взять винтовку. Правда была в том, что он тоже не мог этого сделать. "Бог заберет ее, когда будет готов", - объявил он.


Пер поднялся на ноги, повесил ружье на потертую кожаную перевязь, взял фонарь и последовал за братом на скотный двор.


В этот момент оба мужчины увидели то, что они одновременно восприняли как падающую звезду, настолько идеально отраженную во льду, покрывавшем скотный двор, что казалось, что это не один, а два метеорита, каждый из которых мчался навстречу другому встречными курсами.


За этим последовал рев ветра, похожий на один из катабатических порывов, которые иногда дуют с Балтики, вырывая деревья из земли и переворачивая дымовые трубы.


Земля содрогнулась.


Оба мужчины споткнулись и упали.


Фонарь выскользнул из рук Пера и разбился о землю, разбрызгивая по земле всполохи горящего керосина, который переливался желтым, оранжевым, синим и, наконец, с шипением растворился в тающем льду.


Затем из темноты донесся грохочущий ливень черепицы, старых гвоздей, вил и тлеющих тюков сена.


Братья съежились, потеряв дар речи, когда атрибуты их жизни рухнули вокруг них.


Когда этот обстрел наконец прекратился, Пер и Оле с трудом поднялись на ноги и уставились на стену пыли, еще чернее ночи, поднимающуюся с того места, где всего мгновение назад был амбар.


Когда пыль начала рассеиваться, и звезды замигали во мраке, они поняли, что их сарай был полностью разрушен. Где-то в этом переплетении обугленных балок и расщепленных досок была Лотти. Или то, что от нее осталось. С этим уже ничего нельзя было поделать.


"Бог не терял времени даром", - заметил Оле.


"Он мог бы быть чуть менее жестоким", - сказал Пер, когда двое мужчин вернулись в свой дом.


Несколько часов спустя, как только первые лучи рассвета забрезжили на крышах Берлина, человека по имени Рохус Миш разбудил телефонный звонок.


Миш открыл глаза. При бледном свете, который просачивался сквозь занавески, он заметил, что трещина в потолке расширилась. Когда это впервые появилось, еще в январе, после того, как британская 10-тонная бомба, известная как "Большой шлем", разрушила жилой дом в трех улицах от нас, Миш просто закрасил трещину. Неделю спустя трещина появилась снова после того, как другая бомба, на этот раз от американского B-17, совершавшего дневные налеты на город, обесточила весь пригород Карлсхорста. На этот раз Миш просто оставил крэк в покое. В конце концов, это была съемная квартира. В последующие недели трещина извилистой дорожкой пересекла шифоново-желтую краску, путешествуя подобно медленно движущейся молнии от одного конца потолка к другому. Для Misch его неустанный прогресс, казалось, приобрел скрытый смысл. Чем ближе он подходил к противоположному концу потолка, с которого начался, тем больше Миш убеждался, что, когда он, наконец, прибудет, произойдет что-то важное.


Это было почти на месте. Вытянув руку и сжав ладонь в кулак, Миш подсчитал, что трещине осталось пройти всего три длины сустава, прежде чем она достигнет цели. То, что произошло потом, стало предметом ночных кошмаров Миша, которые, подобно трещине на некогда чистом поле желтой краски, проникли в его мысли наяву, пока не стало казаться, что они должны полностью поглотить его разум.


Телефон зазвонил снова.


Все еще полусонный, он отбросил в сторону скомканные простыни и прошел по коридору туда, где на деревянном столе стоял телефон, его потрепанная отделка была частично скрыта ковриком, вышитым красно-бело-черным рисунком национал-социалистического флага. Телефон покоился на белом круге в середине флага, скрывая все, кроме внешних краев свастики, которая торчала, как лапы огромного раздавленного паука, из-под тяжелого корпуса телефона.


Миш поднял трубку. "Алло?" - сказал он. "Алло? Кто там?"


Ответа не было. На самом деле, линия была мертва.


Озадаченный, он снова положил трубку и взглянул на часы. Было 6 утра, целых два часа до того, как он должен был явиться на работу. Это дало ему еще полчаса поваляться в постели. Может быть, он мог бы заснуть. Или, может быть, он просто уставился бы на трещину в потолке.


Миш почти добрался до кровати, когда телефон зазвонил еще раз.


Пробормотав проклятие, он развернулся и уставился на него, как будто провоцируя его издать еще один звук.


Когда последние тени сна покинули его разум, Миш понял, что что-то не так. Телефон на самом деле не звонил, по крайней мере, не так, как обычно. Вместо этого, после первоначального пронзительного звона колоколов, его тон стал почти извиняющимся, как будто что-то другое, а не входящий звонок, вызывало беспокойство.


В этот момент Миш почувствовал слабую вибрацию через изношенные носки, в которых он всегда ложился спать. Он вообще это почувствовал только потому, что стоял неподвижно. Но звонки внутри телефона отозвались слабо, и наконец Миш понял, что причиной была эта вибрация.


Но что, в свою очередь, вызывало вибрацию?


Миш подошел к окну, задернул тяжелые бархатные шторы затемнения и положил руку на оконное стекло. Он почувствовал это, как слабый электрический разряд, пробежавший по его коже. Было слишком раннее утро для воздушного налета. Ночные бомбардировщики королевских ВВС обычно улетали примерно в 2 или 3 часа ночи, а американцы редко появлялись раньше полудня. Кроме того, он не слышал сирен, указывающих на то, что ему следует спуститься в убежище в подвале.


И вдруг он вспомнил день, еще осенью 1939 года, когда в составе колонны бронетехники, пробиравшейся через Польшу, его колонна проехала мимо огромной короткоствольной пушки, которую перевозили по собственным железнодорожным путям на окраину Варшавы. Белыми буквами, написанными Саттерлином, высотой в человеческий рост, он прочитал название пушки - Тор. Той ночью, когда Миш сидел у костра, сложенного из ивовых веток, и ворошил угли остатками польского кавалерийского копья из уничтоженной Поморской кавалерийской бригады, он почувствовал такую же дрожь земли под ногами. Это был звук "Тора", выпускающего свои 4700-фунтовые снаряды по польской столице. Ему сказали, что один снаряд из этого орудия может разрушить целый городской квартал.


Наконец-то Миш понял, что преследовало его во сне. Русская дальнобойная артиллерия приблизилась на расстояние выстрела к Берлину. В предстоящие дни и недели то немногое, что осталось неповрежденным англо-американскими бомбардировщиками, будет превращено в пыль пушками Сталина.


Час спустя, его подбородок был усеян кусочками окровавленной папиросной бумаги от поспешного бритья изношенной бритвой, Миш проходил через контрольно-пропускной пункт службы безопасности в Старой рейхсканцелярии. Он отступил в сторону от рабочих в котельных костюмах, которые пробирались по мраморным полам, сметая осколки стекла, выбитые из высоких окон канцелярии. Звучание этого было почти музыкальным, как у колокольчика, колышущегося на ветру.


В январе того же года немецкое верховное командование начало процесс переезда из зданий канцелярии в более безопасный, защищенный от бомб комплекс внизу, который был известен всем, кто там работал, как "Бункер фюрера". Сам Гитлер отказался от своих роскошных апартаментов с видом на сад канцелярии ради тесного и душного помещения под землей. С тех пор, за исключением коротких прогулок среди развалин в компании своей немецкой овчарки Блонди, Гитлер редко выходил в город. Теперь его часто можно было застать в любое время дня и ночи бродящим по его узким коридорам по поручениям, известным только ему одному.


Раньше Миш спешил по коридорам этого огромного здания по пути на работу, едва останавливаясь, чтобы заметить красивую мебель или портреты государственных деятелей, таких как Бисмарк и Фридрих Великий, в натуральную величину, сердито глядящие из рам.


Но сегодня он не торопился.


Внезапно, казалось, в этом не было никакого смысла.


Все, что человек мог сделать сейчас, это дождаться конца того, что должно было стать Тысячелетним рейхом, чье уничтожение после менее чем десятилетнего существования вскоре разыгралось бы на улицах этого обреченного города.


Миш не ожидал, что выживет в предстоящей битве. В эти дни, когда он с трудом добирался из квартиры на работу и обратно домой, самые незначительные вещи, даже звон разбитого стекла, когда его проносили по полу, приобрели своего рода святость.


После контрольно-пропускного пункта Миш спустился по лестнице, разделенной на четыре отдельные колонны, каждая из которых состояла из одиннадцати ступеней. По мере того, как он спускался под землю, воздух становился гуще и влажнее. Для Миша здесь пахло, как в мужской раздевалке. Местами цементный потолок был покрыт странным белым кристаллическим веществом, через которое просочилась вода.


Мало кто за пределами здания канцелярии даже знал о существовании этого подземного лабиринта комнат и узких проходов, с его серыми, как броненосец, стенами из перерешеченного бетона толщиной шесть футов и полами, выстланными бордово-красным ковровым покрытием.


В маленькой нише на глубине 55 футов под уровнем земли Миш занял свое место у радиопередатчика. В течение следующих восьми часов, за исключением одного сорокапятиминутного перерыва, это будет территория Миша. Весь радиообмен в этом подземном комплексе и из него проходил через этот единственный передатчик, и задачей Миша была передача входящих и исходящих вызовов их надлежащим получателям. По большей части, это была отупляющая работа, с длинными отрезками, во время которых радио замолкало. В эти периоды он иногда звонил своей жене, которая уехала с их маленьким сыном жить к своим родителям к югу от города, где они были бы в большей безопасности от бомбежек. Мощная радиоантенна также позволяла ему прослушивать различные радиостанции немецкой армии, известные как Senders, которые когда-то были разбросаны по обширным районам завоеванной территории, от Арктической Норвегии до ливийской пустыни, но теперь были ограничены несколькими уголками рейха, которые союзники еще не вырвали из своих рук.


Он разделил эту утомительную обязанность с другим радистом, приземистым и мясистым австрийцем по имени Зельтнер, у которого отморозились пальцы на ногах, когда он заснул в бункере под Бородино зимой 1941 года. Ранение лишило его всякой возможности служить на передовой, и он помогал управлять коммутатором в канцелярии, пока, как и Миша, его не перевели в бункер. Зелтнер двигался на удивление хорошо для человека без пальцев на ногах и, когда был в форме, почти не проявлял признаков своего уродства. Это было достигнуто путем набивания кончиков его ботинок скомканными газетными листами.


Кроме этого, Миш очень мало знал о человеке, с которым он обменивался парой слов дважды в день, когда начинал и заканчивал свою смену, и тепло тела которого он каждый день ощущал в мягком кресле, которое они делили на коммутаторе.


"Что-нибудь поступило?" - Спросил Миш.


"Только это", - ответил Зельтнер, передавая бланк сообщения, который был заполнен всего двумя словами. "Это от генерала по фамилии Хагеманн, откуда-то с Балтийского побережья".


Миш покосился на форму сообщения. "Наблюдался алмазный поток". Что это, черт возьми, такое?"


"Мужчина, вероятно, был пьян", - засмеялся Зельтнер. "Я полагаю, вы могли бы оказать генералу услугу и не сдавать его".


Миш бросил его обратно на стол.


Зельтнер поднялся со стула и хлопнул Миша по спине, чтобы попрощаться.


Миш пробыл на своем посту всего несколько минут, прежде чем услышал знакомый шаркающий звук, доносящийся из коридора позади него.


Он не обернулся. Ему это было не нужно.


Миш услышал резкие выдохи и звук выкидного ножа, издаваемый человеком, посасывающим свои зубы.


Для Миша это стало почти игрой, когда он позволил подкрасться к себе таким образом.


Он почувствовал, как чья-то рука легонько опустилась на его плечо, а затем голос мягко позвал его по имени. "Misch."


Миш повернулся, поднимаясь со стула. Его каблуки стукнули друг о друга, когда он столкнулся лицом к лицу с Адольфом Гитлером.


На нем был жемчужно-серый двубортный пиджак, зеленая рубашка и черные брюки. К куртке был прикреплен железный крест времен Великой Отечественной войны и значок члена Национал-социалистической партии в золотой оправе с серийным номером 001. Через несколько дней Гитлеру исполнилось бы пятьдесят шесть, но он выглядел по крайней мере на десять лет старше своих лет. Его светло-серо-голубые глаза были водянистыми и расфокусированными, и он прижимал левую руку к боку, чтобы остановить дрожь, охватившую большую часть его тела.


Ходили слухи, что он страдал болезнью Паркинсона.


"Я просто... " Гитлер указал на наушники, лежащие на столике радиоприемника.


Ему не нужно было говорить больше. Это подслушивание за внешним миром стало обычным явлением.


Миш отступил в сторону, предлагая свое место.


"Поднимитесь в столовую и выпейте кофе", - сказал Гитлер. Его тон с Мишем был мягким, как это часто бывало с теми, кто был ниже рангом, кто разделял это подземное существование. "Возвращайся через двадцать минут".


Кофе не было. Больше нет. По крайней мере, не для людей ранга Миша. Там было только вещество, приготовленное из измельченного корня цикория, которое Миш терпеть не мог. Вместо этого он использовал это время, чтобы вернуться на поверхность и выкурить сигарету, поскольку в бункере было запрещено курить.


Как раз перед тем, как Миш завернул за угол, чтобы подняться на первый лестничный пролет, он оглянулся на радиостанцию, наблюдая, как Гитлер, прищурившись, возится с частотными дисками. Миш понятия не имел, что слушал Гитлер, пока его не было. Это была музыка? Было ли это какое-то сообщение, предназначенное ему одному, переданное из какого-то отдаленного уголка Вселенной? Миш смирился с тем, что никогда не узнает ответа, поскольку к тому времени, когда он вернулся с перерыва, все циферблаты были возвращены на свои исходные позиции.


Убрав с дороги Миша, Гитлер крутил ручку приемника, пока сквозь шорох помех не раздался знакомый голос отправителя станции "Эльба". Наряду с передающими станциями в Берлине и Белграде, сеть Elbe была последним функционирующим передатчиком в рейхе. Созданная для информирования солдат на различных фронтах о войне, каждая станция отправки работала с некоторой степенью автономии. Конечно, все они находились под контролем Министерства пропаганды, которое установило строгие правила относительно того, какую музыку можно играть, какие можно было бы транслировать новости и какие сообщения можно было бы зачитать от близких дома. Но ответственным за каждую отправляющую станцию разрешалось выбирать расписание и даже вставлять свои собственные выпуски новостей, чтобы придать региональному вещанию местный колорит. Они включали уроки истории о знаменитых достопримечательностях, таких как очень успешная программа об Акрополе, транслировавшаяся афинской станцией Sender незадолго до того, как она вышла в эфир в 1942 году. Также была серия лекций о французском вине, транслировавшаяся радиостанцией Sender в Париже, хотя эта станция тоже прекратила вещание несколько месяцев назад.


Эти радиостанции имели большой успех, держа солдат в курсе событий на родине, в то же время местное вещание позволяло им взглянуть на окружающую обстановку глазами, не затуманенными войной.


Ни одна станция не оказалась более популярной, чем сеть Elbe. Их передачи были мастерски подготовлены, сигнал всегда был сильным, его легко было обнаружить, и благодаря его беззаботной непочтительности он наиболее убедительно говорил солдатам, уставшим от непрекращающихся, лишенных чувства юмора и все более надуманных заявлений о чудо-оружии, которое изменит ход конфликта.


Однако, что знал только Гитлер и еще несколько человек в его администрации, так это то, что отправитель станции Эльба исходил не от Министерства пропаганды Германии.


На самом деле им управляли британцы.


Эта пиратская радиостанция впервые привлекла внимание Гитлера еще в начале 1944 года, когда вышла в эфир под названием Sender Station Кале. Поскольку он был назван в честь города на французском побережье, те, кто настроился на его сигнал, могли поверить, что передачи исходили оттуда, хотя на самом деле программы транслировались из Англии, по другую сторону канала.


Станция Кале функционировала некоторое время, прежде чем кто-либо в Берлине узнал о ее существовании. Причиной этого было то, что поначалу никто из слушателей программ не считал, что их содержание заслуживает освещения. Это был обычный набор песен - "Эрика Марш", "Лили Марлен", "Фолькс и Гевер" - и предсказуемые антиамериканские, антибританские, антироссийские сюжеты.


Только когда появилась специальная программа, которую вел веселый, но недовольный офицер СС, известный только как Der Chef, Берлин начал обращать на это внимание. Шеф-повар говорил на грубом, сокращенном языке фронтовика. Его неформальные чаты, транслировавшиеся в течение пяти или десяти минут между длинными паузами популярной музыки, были наполнены насмешливыми замечаниями об изнеженности британских солдат, пьянстве русских и баловстве американцев. Но он также, не колеблясь, делился любыми сплетнями, которые он слышал о руководстве в Берлине. Именно Der Chef раскрыл пикантные события между Гердой Дарановски, одним из личных клерков Гитлера, и шофером Гитлера Эрихом Кемпкой. Уйдя от распутного Кемпки, Герда вышла замуж за генерала люфтваффе Кристиана. Вскоре после этого брошенный Кемпка женился на известной проститутке из Берхтесгадена. Тем временем у Герды завязался роман с подполковником СС Шульце-Коссенсом. Из других новостей, у главного архитектора Гитлера Альберта Шпеера был роман с режиссером Лени Рифеншталь. Три члена личного штаба Гитлера были отправлены в специальную клинику венерических заболеваний в Австрии. Мартин Борман, глава секретарского аппарата Гитлера, содержал любовницу в своем лыжном шале в Оберзальцберге при соучастии своей жены.


В отношении самого Гитлера никогда не было ничего критического. Это было бы слишком далеко. Но эти второстепенные игроки в окружении Берлина были честной добычей.


Гитлера и его штаб беспокоили не бессвязные сплетни Der Chef. Что их беспокоило, так это то, что Der Chef был прав. Кем бы ни был этот человек, у него, очевидно, был источник, находящийся очень близко к нервному центру немецкой военной машины.


Когда впервые стало известно о существовании сети в Кале, министр пропаганды Йозеф Геббельс немедленно приказал заглушить сигнал. Однако сигнал был настолько мощным, что его глушение также вывело из строя несколько законных отправляющих станций, и Геббельс был вынужден отменить приказ.


Затем Министерство пропаганды подумало о том, чтобы транслировать правду об отправителе из Кале на всех других отправляющих станциях, предупреждая солдат не слушать Кале и угрожая казнью любому, кто это сделает. Но от этой идеи также отказались. Признание существования сети в Кале не только поставило бы под сомнение весь немецкий пропагандистский аппарат, но и потребовало бы объяснения относительно того, каким образом союзники были посвящены в такую конфиденциальную и личную информацию.


В конце концов отправителю из Кале разрешили продолжить работу без перерыва.


Вскоре после вторжения в Нормандию, в июне 1944 года, Sender Calais начал ретрансляцию как Sender Caen, а затем как Sender Alsace. Это создавало впечатление, что отправляющая станция готовилась к отступлению немцев через Западную Европу. На самом деле, база операций никогда не менялась, и пиратская радиостанция продолжала вещать из Англии, как и всегда.


Даже если Der Chef был прав, выясняя такие грязные подробности, простое упоминание о них, какими бы неловкими они ни были, не оказало серьезного влияния на военные усилия Германии.


Но не сплетни вызвали такое сильное беспокойство у тех немногих членов немецкого верховного командования, которые были осведомлены об истинном источнике информации радиостанции. Если Der Chef знал о грязных салонных играх ближайшего окружения Гитлера, то что еще он знал?


Это был вопрос, который не давал Гитлеру покоя с тех пор, как он впервые настроился на Der Chef, чей, казалось бы, неисчерпаемый запас лакомых кусочков эхом отдавался в мозгу Гитлера подобно неустанному тиканью метронома.


Он приказал своему начальнику службы безопасности генералу Раттенхуберу провести полное расследование. Но Раттенхубер ничего не нашел. Лучшее, что он мог сделать, это сказать Гитлеру, что информатор, вероятно, работал где-то в канцелярии, вероятно, был сотрудником низкого уровня и, вероятно, находился там долгое время.


Возможно.


Пытаясь преуменьшить озабоченность Гитлера, а также свое собственное отсутствие результатов, Раттенхубер продолжал заверять фюрера, что, как только Верховное командование переместится вниз, в бункерный комплекс, где охрана была значительно более строгой, чем в руинах здания канцелярии, источник информации Der Chef, несомненно, иссякнет.


С тех пор Гитлер каждый день слушал радиостанцию, проверяя заявление Раттенхубера.


Этим утром Der Chef, говоря со своим безошибочно узнаваемым берлинским акцентом, разразился тирадой против одежды, которую носят американские гражданские лица. Футболки с надписью "Хула". Костюмы Zoot. Гитлер невольно подавил смех при описании этих нелепых нарядов. Кроме того, что он прочитал в ковбойских романах Зейна Грея, Гитлер очень мало знал об американской культуре, а то, что он знал, не произвело на него впечатления. Затем Der Chef поздравил ряд офицеров СС, которые недавно были награждены Рыцарским крестом, высшей наградой Германии за службу в полевых условиях.


Гитлер почувствовал, как мышцы его челюсти сжались. Он сам утвердил этот список кандидатов на Рыцарский крест не более чем за пять дней до этого. Церемония награждения даже не должна была состояться до следующей недели.


Вот и все для предсказания судьбы Раттенхубера, подумал он.


Он как раз собирался снять наушники, после чего аккуратно переориентировал бы циферблаты сигналов в их первоначальное положение, как вдруг замер.


Этот список офицеров.


В этом что-то было.


Он изо всех сил пытался вспомнить. В последнее время было составлено так много списков, так много встреч. Было трудно запомнить их все.


Кандидатуры были выдвинуты его старым товарищем Зеппом Дитрихом, ныне командующим 6-й танковой армией СС. Первоначально Гитлер утвердил список как нечто само собой разумеющееся, но после провала 6-й армии сдержать силы Красной Армии, наступающие на город Будапешт, Гитлер приказал не давать своего одобрения. Его секретарь, Борман, послушно убрал это в архив среди тех документов, которые были преданы забвению в штаб-квартире. Удержание документа не было прямым отказом в выдаче медалей, лишь признаком его неодобрения действиями солдат Дитриха. С практической точки зрения, все это означало, что Дитриху придется повторно подать свой запрос, но жест Гитлера не остался бы незамеченным.


Что имело значение сейчас, так это не сам список, а тот факт, что он никогда не покидал бункер. И все же, вот был Der Chef, читающий это слово в слово.


"Шпион здесь, среди нас!" Гитлер хрипло пробормотал.


К этому времени Миш вернулся с перекура и был занят тем, что посасывал мятную конфету, чтобы скрыть запах дыма изо рта. Гитлер не выносил запаха табака.


Гитлер повернулся в своем кресле и посмотрел на мужчину. "Он здесь!" - прошептал он.


Миш непонимающе уставился на него. Он говорит обо мне, подумал сержант. Он видит призраков? Он что, окончательно выжил из ума?


Гитлер обхватил левым коленом ножку стола, чтобы остановить непрекращающуюся дрожь в икроножной мышце. Теперь он высвободился из своего кресла и поднялся на ноги. Как раз в тот момент, когда он передавал наушники Мишу, он заметил форму сообщения, которую Зелтнер заполнил накануне вечером. "Что это?" - спросил он.


"Кое-что, что пришло прошлой ночью от некоего генерала Хагеманна", - поспешно объяснил Миш. "Я собирался подарить это тебе".


Гитлер достал пару очков для чтения. Дрожа, он водрузил их на нос. Затем он взял бланк. "Алмазный поток", - сказал он. Затем он взглянул на Миша. "Вы уверены, что это правильно?"


"Сообщение пришло в смену Зелтнера", - нервно объяснил Миш. "Я сомневаюсь, что произошла ошибка".


Гитлер сложил бланк сообщения и убрал его в карман. "Приведите ко мне генерала Хагеманна", - тихо приказал он.


10 Апреля 1945 года Сообщение от майора Кларка через ретрансляционную станцию SOE 53a, Грентон Андервуд, "Кристофу":


Срочно. Заменяет все остальные работы. Приобретите планы устройства diamond Stream.Сообщение от "Кристофа" майору Кларку:


Что такое diamond stream?Майор Кларк "Кристофу":


Пока неизвестен. Считается чрезвычайно важным. Понадобятся фотографии. Ты можешь доставить?Сообщение от "Кристофа" майору Кларку:


Можно попытаться. Обычные каналы для проявления и транспортировки пленки больше не функционируют из-за бомбардировок. В случае успеха потребуется извлечение.Майор Кларк "Кристофу":


Подготовка к эвакуации. Отправьте сообщение, когда у вас будут результаты.


Солнце только что поднялось над луковичными куполами собора Василия Блаженного, когда майор Киров и Пеккала прибыли в Кремль.


Сопровождал их к месту назначения личный секретарь Сталина, невысокий и раздражительный мужчина по фамилии Поскребычев. Хотя у Поскребичева не было звания или служебного знака, он, тем не менее, был одним из самых влиятельных людей в стране. Любой, кто желал аудиенции у Босса, должен был сначала пройти через приемную Сталина, где Поскребычев правил унылой каморкой из картотечных шкафов, стула, телефона и переговорного устройства, которое подобно большой черной жабе восседало на столе Поскребычева.


Проводив посетителей в кабинет Сталина, Поскребычев всегда уходил, закрывая за собой двойные двери танцевальным движением, напоминавшим поклон придворного.


Поскребычев никогда не присутствовал на этих встречах, но, возвращаясь к своему столу, он неизменно включал интерком и подслушивал разговор. Он смог сделать это, не вызывая подозрений, потому что, хотя маленькая красная лампочка переключалась на зеленую всякий раз, когда использовался интерком, Поскребичев, после нескольких часов возни с аппаратом, обнаружил, что, если кнопка интеркома была нажата только наполовину, красная лампочка оставалась включенной, и он все еще мог слышать каждое сказанное слово.


Этот сбой в технологии был истинным источником власти Поскребичева, хотя и не обошелся даром. Часто, лежа ночью в постели в квартире, которую он делил со своей матерью, Поскребичев дергался и содрогался, когда масштабы предательств и ужасов, которые вызвал к жизни Сталин, эхом отдавались от стропил его черепа.


"У него еще один посетитель", - прошептал Поскребичев Пеккале, когда они подошли к двери в кабинет Сталина. "Какой-то учитель или что-то в этом роде. Странная птица, если я когда-либо видел такую!"


Пеккала благодарно кивнул.


Двери были открыты.


Двое мужчин вошли в комнату, и Поскребычев со своим обычным драматическим жестом закрыл за ними дверь.


Сталин сидел за своим столом. Как обычно, тяжелые шторы были задернуты. В комнате пахло полиролью из пчелиного воска и пятьюдесятью сигаретами, которые Сталин выкуривал каждый день.


В дальнем конце комнаты, где он любовался портретом Ленина на стене, стоял мужчина в твидовом пиджаке и серых фланелевых брюках. Он повернулся, когда вошел Пеккала, и резко склонил голову в приветствии. У мужчины были густые седые волосы и соответствующие им седые усы. Его глаза, холодные, васильково-голубые, выдавали фальшь его улыбки.


Он не русский, подумал Пеккала.


Подтверждая подозрения Пеккалы, Сталин представил его как дикона Свифта, члена Британской торговой комиссии. "Но, конечно, - добавил Сталин, - мы все знаем, что это ложь".


Улыбка на лице Свифт быстро исчезла. "Я бы точно так это не назвал", - сказал он.


"Какова бы ни была ваша роль в Торговой комиссии, " продолжал Сталин, " вы также являетесь сотрудником британской разведки, этот пост вы занимали в течение многих лет в Египте, в Риме и теперь здесь, в Москве". Сталин взглянул на англичанина. "Я что-нибудь упускаю?"


"Нет, " признался Свифт, - за исключением, возможно, причины моего визита".


Сталин указал на Пеккалу. "Во что бы то ни стало займитесь своим делом".


Свифт глубоко вздохнул. "Инспектор Пеккала, " начал он, " я был направлен сюда правительством Его Величества по делу огромной важности. Видите ли, нам может вскоре понадобиться ваша помощь в возвращении одного из наших агентов из Берлина."


"Я полагаю, у вас есть несколько агентов в Берлине", - сказал Пеккала.


Свифт осторожно кивнул. "Да, это вполне вероятно".


"Тогда что делает этот таким особенным?"


"Это тот, кто, как мы почувствовали, может иметь для вас особое значение", - объяснил Свифт.


"И почему это?"


"Агент, кодовое имя которого Кристоф, снабжал нас фрагментами пропаганды".


" Фрагменты? " спросил Пеккала.


" О, " Свифт позволил слову растянуться, " ничего особо важного, на самом деле. Просто странные подробности здесь и там о событиях среди немецкого высшего командования, которые мы затем повторяем в наших радиопередачах на освобожденных территориях. Конечно, немцы тоже слушают эти передачи. Это дает им понять, что мы за ними присматриваем."


"Пока, - заметил Пеккала, - я не услышал ничего, что могло бы иметь для меня значение".


"Дело в том, - объяснил Свифт, " что этот человек вам известен".


Пеккала в замешательстве прищурил глаза. "Я не знаю никаких британских агентов, и вообще никого по имени Кристоф".


"А!" - Свифт поднял палец в воздух. "Но вы это делаете, инспектор, осознаете вы это или нет. Кристоф - это кодовое имя женщины по имени Лиля Симонова."


Сердце Пеккалы екнуло в груди. Инстинктивно он сунул руку в карман, шершавые пальцы коснулись потрескавшейся поверхности единственной фотографии, на которой они когда-либо были сняты вместе.


"Когда вы видели ее в последний раз?" - спросил Свифт.


Это было в Петрограде в последнюю неделю февраля 1917 года.


Взбунтовались целые армейские полки - Волынский, Семеновский, Преображенский. Многие офицеры уже были расстреляны. С Литейного проспекта донесся грохот пулеметной очереди. Вместе с армией бастующие заводские рабочие и матросы с острова-крепости Кронштадт начали систематически грабить магазины. Они ворвались в офисы петроградской полиции и уничтожили Реестр преступников.


Царя, наконец, убедили послать отряд казаков для борьбы с революционерами, но решение пришло слишком поздно. Видя, что революция набирает обороты, казаки сами восстали против правительства. Теперь они бродили по улицам города, избивая или убивая любого, кто оказывал какие-либо признаки сопротивления.


Было уже за полночь, когда царь вызвал его в свой кабинет в Александровском дворце. Он сидел за своим столом, его пиджак был перекинут через спинку стула. Подтяжки оливкового цвета натягивались на его плечи, и он закатал рукава своей мятой белой рубашки.


Пеккала склонил голову. "Вы посылали за мной, ваше величество".


"Я сделал", - ответил царь. "Где твоя невеста?"


"Ваше величество?"


"Твоя невеста!" - сердито повторил он. " Где она? - спросил я.


"Дома", - ответил Пеккала. "Почему ты спрашиваешь?"


"Потому что тебе нужно увезти ее отсюда, - сказал царь, " и как можно скорее".


"Из Петрограда?"


"Вон из России!" Царь протянул руку за спину и вытащил из кармана своей туники сложенный листок бумаги. Он подвинул его через стол Пеккале. "Это ее разрешение на поездку в Париж. Ей придется ехать через Финляндию, Швецию и Норвегию, но на данный момент это единственный безопасный маршрут. Поезд отправляется через три часа. У меня есть достоверные сведения о том, что это последний, на который будут приниматься разрешительные документы, санкционированные мной. После этого моя подпись, вероятно, ничего не будет стоить."


"Три часа?" - спросил Пеккала.


Царь остановил на нем пристальный взгляд. "Если ты сейчас замешкаешься, хотя бы на минуту, ты вполне можешь обречь ее на смерть. Придет время, когда ты сможешь присоединиться к ней, но пока ты нужен мне здесь. Ты понимаешь?"


"Да, ваше величество".


"Хорошо. Тогда иди. И передай ей мои наилучшие пожелания."


Три часа спустя Лиля и Пеккала стояли на переполненной железнодорожной платформе Николаевского вокзала в Петрограде.


Многие из бежавших приехали с огромными чемоданами, наборами соответствующего багажа, даже с птицами в клетках. Тащили этот багаж измученные носильщики в шляпах-таблетницах и темно-синей униформе с единственной красной полосой, похожей на струйку крови, сбегающую по бокам брюк. Там было слишком много людей. Никто не мог двигаться без толчков. Один за другим пассажиры покидали свой багаж и устремлялись к поезду, поднимая билеты над головами. Их крики заглушали задыхающийся рев паровоза, готовящегося к отъезду . Высоко вверху, под застекленной крышей, конденсат бисером оседал на грязном стекле и черным дождем падал обратно на пассажиров.


Кондуктор высунулся из дверного проема, зажав в зубах свисток. Он издал три пронзительных звука.


"Предупреждение на две минуты", - сказал Пеккала. "Поезд не будет ждать". Он сунул руку под рубашку и снял кожаный шнурок с шеи. На шнурке было продето золотое кольцо с печаткой. "Присмотри за этим для меня".


"Но это же твое обручальное кольцо!"


"Так и будет, - ответил он, " когда я увижу тебя снова".


Чувствуя, что в вагонах не хватит места, толпа начала паниковать. Пассажиры сновали взад-вперед, как будто ветер гнал их, как стебли зерна в поле.


"Я могла бы дождаться следующего поезда", - взмолилась Лиля. В руках она сжимала единственную сумку, сделанную из коврового материала с ярким рисунком, в которой лежали несколько книг, несколько фотографий и смена одежды. На данный момент они были ее единственным имуществом в мире.


Следующего поезда может и не быть. Пожалуйста. Ты должен уйти сейчас."


"Но как ты меня найдешь?" - спросила она.


Он слабо улыбнулся, протягивая руку и проводя пальцами по ее волосам. "Не волнуйся, - сказал он, - это то, в чем я хорош".


Крики тех, кто все еще пытался попасть на борт, переросли в постоянный рев. Груда багажа накренилась и упала. Пассажиры в меховых куртках растянулись на земле. Толпа немедленно сомкнулась вокруг них.


"Сейчас!" - сказал Пеккала. "Пока не стало слишком поздно".


Когда, наконец, Лиля забралась в вагон, она обернулась и помахала ему рукой.


Пеккала помахал в ответ. И затем он потерял ее из виду, когда поток людей хлынул мимо него, преследуя слух о том, что другой поезд прибыл на Финляндский вокзал на другой стороне реки.


Прежде чем Пеккала понял, что происходит, его вынесло на улицу. Оттуда он наблюдал, как поезд трогается с места, мимо проносятся вагоны. Затем внезапно рельсы опустели, и был слышен только ритмичный стук колес, затихающий вдали.


Для Пеккалы тот день был как развилка на дороге его жизни. Его сердце пошло в одну сторону, а тело - в другую, таща свою перепутанную душу, как чемодан, набитый ржавыми гвоздями.


"Что она делает в Берлине?" Спросил Пеккала, едва способный говорить. "И почему она работает на вас?"


"Она вызвалась добровольно", - как ни в чем не бывало ответил Свифт.


Теперь Сталин повысил голос. "Если она работает на вас, тогда зачем вам нужно, чтобы мы ее вытащили?" Почему бы просто не оставить ее там, пока Берлин не падет? Я обещаю, что это не займет много времени."


"Мы чувствуем определенную срочность, " неопределенно ответил Свифт, " и, учитывая близость вашей армии к городу, с такой задачей лучше справился бы такой человек, как Пеккала. Это маленький жест в великой схеме вещей", - великодушно сказал Свифт. "Мы рассматриваем это как свидетельство многих вещей, которые связывают нас в этой борьбе с общим врагом".


"Когда я уезжаю?" - спросил Пеккала.


"Скоро", - ответил Свифт. "Возможно, очень скоро. Конечно, мы уведомим вас как можно раньше."


"Тогда мы с нетерпением ждем вашего ответа", - сказал Сталин.


С благодарностью склонив голову, Свифт вышел из комнаты.


До этого момента лицо Сталина оставалось маской непроницаемых эмоций. Но как только англичанин ушел, Сталин стукнул кулаком по столу. "Жест солидарности! За кого, черт возьми, они нас принимают? Группа мальчиков на побегушках?"


Пеккала все еще не оправился от новостей. Голос Сталина донесся до него, как будто сквозь шум волн, разбивающихся о близлежащий берег.


"Что мы собираемся делать?" - спросил Киров.


"Вы будете делать в точности то, что они скажут", - ответил Сталин. "Ты поедешь в Берлин и привезешь эту женщину обратно".


Несмотря на свое замешательство, Киров сумел кивнуть в знак согласия.


"Но не раньше, - продолжил Сталин, - чем ты узнаешь настоящую причину, по которой она им нужна".


"Настоящая причина?" - спросил Киров.


"Какова бы ни была ее ценность для инспектора, вы действительно думаете, что они пошли бы на все эти хлопоты, чтобы вернуть агента, который просто снабжает их сплетнями?" Сталин провел коротким пальцем взад-вперед. "Нет, майор Киров, за этим кроется нечто большее, чем их сострадание к пропавшему оперативнику. Она, должно быть, заполучила что-то важное, что-то, чего они хотят сейчас, или они просто оставили бы ее там, где она есть, ждать, пока город не падет. И я хочу знать, что это такое."


"Но как нам это устроить?" - спросил Киров.


Сталин достал ручку и нацарапал адрес на листке почтовой бумаги, затем вырвал листок и передал его Пеккале. "Вот адрес того, у кого, возможно, есть ответ".


Как только профессор Свифт покинул Кремль, он направился в британское посольство на улице Воровсково, 46. Там, в маленькой темной комнате в конце длинного коридора, Свифт примостился на краешке деревянного стула с жесткой спинкой, нервно покуривая сигарету. Надменная уверенность, которую он демонстрировал перед Сталиным, теперь сменилась хмурым возбуждением.


Из тени донесся звук глубокого вдоха. Затем мужчина наклонился вперед, его лицо внезапно осветилось светом лампы со стеклянным колпаком, которая стояла на столе между ними. У него было овальное лицо, желтоватые зубы и аккуратно причесанные волосы, покрытые на голове помадой с запахом лаванды. Его звали Освальд Хансард, и хотя на медной табличке на его двери он значился заместителем директора Королевской сельскохозяйственной торговой комиссии, на самом деле он был начальником московского отделения британской разведки. "Так ты думаешь, что Пеккала поможет нам?" - спросил он.


Свифт затянулся сигаретой, а затем выпустил две серые струи через потрескавшиеся ноздри. "Я думаю, он последует своей совести, что бы ни сказал по этому поводу Сталин".


"Я уверен, что большое количество мужчин и женщин в этой стране последовали своей совести, и, смею сказать, это купило им билет в Сибирь, если они вообще добрались до этого места".


"С Пеккалой все по-другому", - заметил Свифт. "Сталину, кажется, доставляет извращенное удовольствие, когда этот финн выступает против него. Даже если у него есть власть заставить Пеккалу исчезнуть с лица земли всего лишь телефонным звонком на Лубянку, он этого не сделает."


"И почему это так, как ты думаешь?"


"Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что это потому, что он знает, что Пеккале все равно. Он не боится, и Сталин ничего не может с этим поделать. Если хотите знать мое мнение, единственное, что удерживает Пеккалу в живых, - это сам факт того, что он меньше ценит свою жизнь, чем свою работу."


"И эта работа - то, что у них общего", - добавил Хансард.


"Единственное, я бы сказал, но этого достаточно".


" Значит, он поможет нам?" Снова спросил Хансард.


"Я думаю, он мог бы, " ответил Свифт, " ради женщины".


Хансард тяжело откинулся назад, снова исчезая в тени. "Но прошли годы с тех пор, как он в последний раз видел ее. Конечно, он уже продвинулся дальше. Любой практичный человек поступил бы именно так."


Свифт тихо рассмеялся.


"Я сказал что-то смешное?" - рявкнул начальник станции.


"Ну, да, сэр, я думаю, что вы это сделали. Неужели никогда не было того, кого ты любил, от кого тебя разлучили судьба и обстоятельства?"


Хансард сделал паузу, облизывая свои желтые зубы. "С практической точки зрения... "


"И вот тут вы действительно становитесь смешным, сэр", - прервал профессор Свифт.


"Что ж, я рад, что так позабавил тебя", - проворчал Хансард.


"Я имею в виду, сэр, что практичность не имеет к этому никакого отношения. Ни у того, ни у другого нет самого времени. Однажды такая любовь зажглась, и ничто не сможет ее погасить. Он остается подвешенным, как насекомое, пойманное в янтаре. Время не может этого изменить. Словами этого не исправить."


Хансард вздохнул и поднялся со своего стула. Он вышел на середину комнаты. Хотя на нем был серый костюм и галстук в черно-белую клетку, на нем не было носков или ботинок, и его бледные ступни отливали болезненной бледностью. "Крайне непрактично", - пробормотал он.


"Как скажете, сэр", - ответил Свифт, гася сигарету в пепельнице из оникса персикового цвета на столе, - "но мир был бы беднее без людей, которые верили в такие вещи. И, кроме того, в данном случае, согласись, это хорошо служит нашей цели."


Он раздраженно вздохнул.


Начальник станции поднял взгляд. "Тебя что-то беспокоит, Свифт?"


"На самом деле, сэр, есть. Пеккала спросил меня, как эта женщина в конечном итоге стала работать на нас."


"Что ты ему сказал?"


"Я догадался и сказал, что она вызвалась добровольно. Дело в том, что я понятия не имею."


"Тем не менее, - ответил Хансард, " вы наткнулись на правду".


"Но какова ее история, сэр?"


"Я полагаю, не повредит рассказать вам сейчас", - сказал Хансард. Впервые к ней обратилась французская служба безопасности, Deuxieme Bureau, когда она жила в Париже в 1938 году. В то время она была учительницей в какой-то небольшой частной школе в Париже. Двойняшки уже некоторое время не спускали с нее глаз. Они, конечно, знали, что она русская, и что ее родители были убиты большевиками еще в начале 1920-х годов. В то время Deuxieme были обеспокоены тем, что все французское правительство кишело советскими шпионами."


" И у тебя это было?"


"О, да", - ответил Хансард. "Их опасения были полностью оправданы. Вот почему им нужен был кто-то, кто мог бы говорить по-русски, но с достаточной ненавистью к Сталину, чтобы их, возможно, можно было использовать для выслеживания этих лазутчиков."


"И что она на это сказала?"


"По-видимому, она сказала им, что предпочла бы быть школьной учительницей, чем какой-то гламурной шпионкой".


"И все же они каким-то образом ее убедили".


"Нет, пока не началась война", - сказал Хансард. "Когда немцы начали свое вторжение во Францию, и стало ясно, что французская армия вот-вот потерпит крах, Бюро снова обратилось к ней. На этот раз это было с предложением вывезти ее из страны вместе с рядом других, которые, по их мнению, могли оказаться полезными в качестве агентов для продолжения военных действий даже после падения Франции. И в условиях, когда Франция была на грани падения, единственным способом, которым они могли это сделать, была доставка этих агентов к нам."


"Как они пришли к выбору Симоновой? В конце концов, у нее не было подготовки, и она уже однажды отказала им."


"Но именно поэтому они выбрали ее", - объяснил Хансард. "Бюро подозревало, что списки его активных агентов, возможно, уже попали в руки немецкой разведки, поэтому они выбрали людей, которые еще не приступили к работе, или чьи личности, возможно, не попали в реестр Бюро".


"Но это не могло быть единственной причиной, по которой они выбрали ее".


"Это было не так", - ответил Хансард. "Видите ли, в дополнение к французскому и русскому, она также свободно говорила по-немецки. Ее отец, Густав Займан, был инструктором верховой езды у великого герцога Гессенского, близкого родственника жены царя Николая II Александры. Когда Александра, которая сама была немкой, вышла замуж за Николаса, она пригласила несколько человек из своей родной страны, чтобы они сыграли различные роли в ее новой жизни среди русских. Наставником ее детей, например, был англичанин по фамилии Гиббс. Был также француз по имени доктор Жильяр, которого она включила в свой домашний персонал. И когда пришло время учить ее детей верховой езде, она пригласила инструктора по верховой езде великого герцога. Густав Займанн обосновался в Петербурге и начал новую жизнь для себя. Он даже сменил свою фамилию на Симонов."


"Это показывает большую веру", - заметил Свифт.


"Они были верны", - согласился Хансард. Некоторые из этих иностранцев оказались самыми преданными членами ее свиты. Говорили, что сам Симонов был убит, когда выехал один, чтобы противостоять банде бродячих казаков, которые пробрались на территорию Царскосельского поместья. Этот акт храбрости стоил ему жизни, но это показывает, как он оставался верен до самого конца, и мне сказали, что многие этого не сделали."


"Я полагаю, что бюро Deuxieme надеялось на такую же приверженность со стороны его дочери".


"Меньшее не годится", - ответил Хансард. К тому времени, как они добрались до нее, ситуация в Париже стала критической. Это место было объявлено открытым городом, и большинство из тех, кто мог бежать, сделали именно это. Учитывая ситуацию, на этот раз женщина согласилась."


"Как они ее вытащили?"


Они отвезли ее прямо на аэродром Ле Бурже, недалеко от Парижа, погрузили на борт одного из этих неуклюжих самолетов Lysander, с большими колесами, которые могут садиться практически на что угодно, и через два часа она была в Англии. Они обучали ее в нашем лагере специальных операций в Арисайге, в Шотландии. Оттуда она отправилась в Болье, дом лорда Монтегю в Нью-Форесте. Менее чем через месяц они отправили ее обратно во Францию, на этот раз на рыболовецком судне, которое мы модифицировали для перевозки агентов на континент и обратно, действуя из устья реки Хелфорд. Она была высажена на берег где-то возле Булони и направилась в Париж."


"И никто не заподозрил, что ее не было все это время?" - спросил Свифт.


"Так много людей покинуло город после того, как немцы прорвали французские позиции под Седаном, что ее отсутствие не было сочтено необычным. Школа была временно закрыта, и всех учеников отправили по домам. Люди были разбросаны по всей стране. Когда все немного успокоилось и жизнь в Париже начала возвращаться в нормальное русло, или настолько нормальное, насколько это вообще могло быть в условиях оккупации, те, кто бежал, начали возвращаться. Симонова просто присоединилась к потоку беженцев, возвращающихся в город. Маленькая школа, в которой она работала, вновь открылась, и после регистрации у немецких властей она просто возобновила свою работу учительницы."


"И что потом?" - спросил Свифт. "Как она помогла военным усилиям? Она начала убивать людей посреди ночи?"


"Вряд ли", - ответил Хансард. "Помните, она умела говорить по-немецки, и мы с самого начала знали, что оккупационному правительству понадобятся люди, свободно владеющие этим языком, а также французским. Она вызвалась добровольцем, и, конечно же, ее взяли на работу."


"Что делаешь?"


"Ничего слишком обременительного. Печатаю переводы публичных объявлений. Что-то в этом роде."


"Не похоже, что это большая отдача от наших инвестиций".


"Особенность работы переводчика в том, что рано или поздно важный документ окажется у вас на столе. Люди, которые передают его вам, могут не подумать, что в нем содержится какая-либо важная информация, но даже самый маленький фрагмент информации может со временем превратиться во что-то полезное. Перед отъездом из Болье ей подарили радиоприемник, который она использовала для передачи информации обратно в Англию."


"И как нам удалось доставить ее в Берлин?"


"Мы этого не делали", - сказал Хансард. "Немцы сделали это сами, и мы должны особенно поблагодарить за это одного человека. Его зовут Герман Фегелейн. До войны его семья управляла школой верховой езды в Баварии. В начале 1930-х годов Фегелайн вступил в нацистскую партию и стал командовать кавалерийской дивизией СС на Восточном фронте. В начале 1944 года он получил назначение в личный штаб Гиммлера в качестве офицера связи. Одним из первых мест, куда Гиммлер отправил его, был Париж. Когда Фегелейн добрался туда, он потребовал от оккупационного правительства секретаря, свободно владеющего немецким и французским языками."


"И они отдали ей Симонову?"


"Не сразу", - сказал Хансард. Он уволил первых двух человек, которых ему предложили, вероятно, потому, что они ему не понравились. Особенность Фегелейна в том, что он считает себя настоящим дамским угодником, и только когда ему прислали Симонову, он, наконец, был удовлетворен. Когда Фегелейн уехал из Парижа пару месяцев спустя, она поехала с ним."


" В качестве его любовницы?"


Хансард покачал головой. "Только как его личный секретарь, хотя, смею предположить, у него могут быть другие планы на нее в будущем. Тем временем Фегелейн стал посредником между Гитлером и Гиммлером; двумя самыми могущественными людьми в Третьем рейхе. Он присутствовал и до сих пор присутствует на ежедневных совещаниях Гитлера с его Верховным командованием. Что бы ни происходило, он знает об этом."


"И, судя по всему, Симонова тоже".


"Фегелейн не дурак. Даже если бы он действительно доверял Симоновой, он сознательно не предоставил бы ей доступ к секретам государственной важности. Скорее всего, он просто сплетничал с ней обо всех различных событиях в окружении Гитлера. Но даже сплетни имеют свою ценность, и мы начали транслировать их немцам, как только организовали операцию "Черный бумеранг"."


"Ты имеешь в виду радиостанцию? Тот, который должен был прибыть из Кале?"


"Да, " сказал Хансард, - и после этого из Парижа, и теперь они вещают как отправляющая станция "Эльба" или что-то в этомроде. Конечно, их местоположение на самом деле никогда не менялось. Я полагаю, они в каком-то особняке в Хэмпшире, хотя операция настолько секретная, что даже я не уверен в точном местоположении. Тысячи немецких солдат и гражданских лиц настраиваются на эту станцию каждый день. Это самая надежная сеть, которая у них есть, и если бы кто-нибудь сказал им, что ею управляем мы, они, вероятно, не поверили бы этому. Передавая в эфир все эти обрывки сплетен из ближайшего окружения Гитлера, мы не только обескураживаем слушателей, мы интригуем их. Все любят сплетни, особенно те, которые мы подаем. Но в этой информации есть еще большая ценность", - продолжил Хансард. "Даже если Верховное командование отрицает эти истории, они прекрасно знают, что это правда. И это означает, что они знают, что у нас есть источник, - большим и указательным пальцами Хансард отмерил крошечное пространство перед собой, - вот так близко к самому Гитлеру."


"Я все это понимаю, - сказал Свифт, - но чего я не могу до конца понять, так это почему мы идем на все, чтобы спасти агента, который, по сути, ведет страницу берлинского общества!" На моей встрече со Сталиным и Пеккалой я сказал то, что вы просили меня сказать, - что мы ценим жизни всех наших агентов на местах. Но мы с вами оба знаем, что раньше мы сокращали наши потери, и с агентами более ценными, чем этот."


"И я подозреваю, что мы сделали бы то же самое с Симоновой, если бы не тот факт, что штаб-квартира в Англии, похоже, думает, что она может заполучить в свои руки что-то чрезвычайно важное".


"И что это такое?"


Хансард вздохнул и покачал головой. "Будь я проклят, если знаю, но для нас, должно быть, чертовски важно опуститься на колени перед Сталиным и умолять русских помочь нам". С этими словами он выудил карманные часы из жилетного кармана.


Свифт правильно понял это как знак того, что ему следует откланяться. Он встал и застегнул пиджак. "Я дам вам знать, если мы что-нибудь услышим от Пеккалы".


Хансард кивнул. "Скрестим пальцы".


Отправив свое сообщение в рейхсканцелярию, генерал Хагеманн немедленно приступил к организации поездки в Берлин. Оказавшись там, он планировал лично сообщить все подробности своего последнего триумфа Адольфу Гитлеру.


Но еще до того, как он смог обнаружить какой-либо транспорт, на посадочную полосу Пенемюнде прибыл самолет с приказом немедленно доставить его в ставку Гитлера, где ему было приказано объяснить исчезновение его испытательной ракеты.


Хагеманн был ошеломлен. Оказалось, что какие бы хорошие новости он ни надеялся сообщить об успехе устройства Diamond Stream, они уже превзошли пропажу V-2. Да поможет мне Бог, подумал Хагеманн, если эта ракета находится где угодно, только не на дне моря.


В течение часа после получения сообщения генерал был на пути в Берлин. У меня даже не было времени собрать сумку на ночь. Единственной вещью, которую ему удалось прихватить из своего офиса, расположенного в реквизированном фермерском доме недалеко от руин испытательного центра в Пенемюнде, был большой кожаный тубус со схемами системы наведения Фау-2. Эти схемы, кропотливо составленные чертежниками, назначенными для программы, были жизненно важной частью любой презентации, которую Хагеманн проводил перед Верховным командованием. Нетренированному глазу они представляли собой неразборчивые строительные леса из линий с синими прожилками, пересеченных артериальными красными указателями, указывающими названия и технические номера множества частей системы.


Это был не первый раз, когда Хагеман сталкивался с гневом немецкого верховного командования, и он привык полагаться на неразборчивость своих чертежей, чтобы сбить с толку и запугать своих коллег-генералов. Чем меньше они понимали, тем больше они были вынуждены полагаться на оптимистичные предсказания Хагеманна, и именно они поддерживали программу V-2 живой.


Гитлеру, с другой стороны, казалось, нравилась запутанная сложность диаграмм. Разложив перед собой схемы, он почти любовно проводил руками по скелетообразным линиям ракеты, требуя объяснений мельчайших деталей, которые Хагеманн был рад предоставить.


Чрезвычайная стоимость программы "Фау-2", не говоря уже о задержках, вызванных бомбардировками союзников, и провале стольких экспериментов, вызвала у Хагеманна много противников. Как ему много раз напоминали скептически настроенные члены Генерального штаба, за стоимость каждой ракеты "Фау-2" немецкая оружейная промышленность могла бы произвести более пятисот "Панцерфаустов", однозарядных противотанковых орудий, настолько простых и эффективных, что теперь их выдавали командам мальчиков-подростков, набранных из гитлерюгенда, которым было приказано гоняться за русскими танками на велосипедах и вступать в единоборство с 20-тонными машинами.


Без одобрения Гитлера все начинания, вероятно, были бы отложены много лет назад, но так же легко, как он поддерживал программу в рабочем состоянии, он мог также уничтожить ее, одним росчерком пера.


Прижимая к груди кожаный футляр для документов, Хагеманну в тот момент показалось, что даже его волшебные рисунки могут его сейчас не спасти.


Глядя вниз сквозь клочковатые облака с высоты 10 000 футов, пейзаж, только что вступающий в цветение, казался генералу таким мирным, что его разум постоянно выходил из строя, убеждая его, что никакой войны нет, что никогда не было войны, и что все это было всего лишь плодом его собственного воображения.


Но когда они спускались над окраинами Берлина, эта спокойная галлюцинация развалилась. Рваные шрамы от интенсивных бомбардировок лежали на некогда упорядоченных пригородах Хайнерсдорфа и Панкова. Чем ближе они подходили к центру, тем серьезнее казался ущерб. Целые районы города, раскинувшиеся под ним, как карта, теперь были совершенно неузнаваемы. Грузовой самолет приземлился на аэродроме Гатоу. Когда самолет подкатился к остановке, взгляд Хагеманна был прикован к остовам разрушенного самолета, которые были отброшены бульдозером к краю взлетно-посадочной полосы.


Машина была там, чтобы встретить его. В последний раз, когда он приезжал сюда, несколько месяцев назад, его встретили адъютант Гитлера, майор Отто Гюнше, а также личный шофер фюрера, Эрих Кемпка, который развлекал его по дороге в канцелярию рассказами о своих довоенных днях в качестве механика по мотоциклам.


Однако на этот раз его сопровождали двое мрачнолицых сотрудников Службы безопасности генерала Раттенхубера, которые отвечали за охрану бункера.


При виде их Хагеманн почувствовал, как у него сжалось сердце. Он задавался вопросом, был ли он уже арестован.


Ни один из мужчин не заговорил с ним по дороге к зданию канцелярии. Они сидели впереди. Он сидел сзади.


Так вот как складывается жизнь, подумал Хагеманн.


Этот краткий миг жалости к себе испарился, когда он увидел, что осталось от канцелярии. Уцелело едва ли одно окно, а каменная кладка, особенно на первом этаже, была настолько усеяна осколками, что создавалось впечатление незаконченности, как будто каменщики бросили свою работу до того, как были завершены последние штрихи в здании.


Машина остановилась. Мужчина, который сидел рядом с водителем, вылез и открыл дверь для генерала.


Хагеманн выбрался наружу. "Куда мне пойти?" - спросил он.


Мужчина указал на лестницу, ведущую к главному входу.


"Там все еще работают люди?" - ахнул Хагеманн. "Но это место в руинах!"


"Как только вы окажетесь внутри, герр генерал, " сказал мужчина, " кто-нибудь покажет вам дорогу".


Он осторожно поднимался по лестнице, чтобы не споткнуться о сломанные ступени. Оказавшись внутри, его направили ко входу в Бункер фюрера. Хотя он знал о существовании подземной крепости, он никогда не спускался в нее. При каждом втором посещении вход был закрыт.


Он вручил свои удостоверения охраннику, который позволил ему пройти через контрольно-пропускной пункт, предварительно сдав свое оружие - автоматический пистолет "Маузер", из которого он на самом деле никогда не стрелял. Затем его сопроводили вниз еще по двум лестничным пролетам, и за это время Хагеманн заметил, что воздух становится спертым и влажным.


Прибыв на третий уровень под землей, он столкнулся с новым набором охранников, которые направили его по узкому коридору в комнату, где дважды в день проходили совещания Высшего командования с тех пор, как они переместились под землю.


Случилось так, что Хагеманн прибыл как раз в тот момент, когда должно было начаться дневное собрание.


Войдя в конференц-зал, Хагеманн оказался в тесном, похожем на склеп помещении, освещенном единственной лампочкой, подвешенной к потолку в металлической клетке.


За единственным столом в комнате и на единственном стуле сидел Адольф Гитлер. На другой стороне стола, сбившись в группу, которая напомнила Хагеманну пингвинов, столпившихся на ледяном потоке, было больше высокопоставленных особ, чем он когда-либо видел собранными в одном месте.


Альберт Шпеер, потеющий в длинном кожаном пальто, кивнул в знак приветствия Хагеманну. Мартин Борман, секретарь Гитлера, подозрительно посмотрел на Хагеманна, не делая попытки поприветствовать профессора. Рядом с ним стоял Йозеф Геббельс в своей аккуратно отглаженной форме карамельно-коричневого цвета, а также генерал-лейтенант Герман Фегеляйн, офицер связи при Генрихе Гиммлере, главе СС. Было еще несколько человек, которых Хагеманн не знал, но он узнал Кристу Шредер, одну из личных секретарей Гитлера и единственную женщину, присутствовавшую в комнате.


Каким бы неподготовленным ни был Хагеманн к такому бесцеремонному спуску в бункер, теперь он чувствовал себя не в своей тарелке среди этой толпы национал-социалистических знаменитостей.


Но больше всего Хагеманна нервировал вид самого Адольфа Гитлера.


Фюрер заметно постарел со времени их последней встречи, хотя она состоялась всего несколько месяцев назад. Его глаза приобрели стеклянный блеск, а дряблая кожа свисала со скул, как мокрое белье. Его волосы, хотя и все еще аккуратно причесанные, выглядели спутанными и тусклыми, а на плечах двубортного пиджака лежал налет перхоти.


Единственное, что, однако, не изменилось, это свирепость его взгляда, который Хагеманн теперь ощущал так, словно на него направили прожектор.


"Хагеманн", - протянул Гитлер. "Что ты сделал с моей ракетой?"


Если бы было какое-либо предупреждение, хотя бы на пару секунд, о том, что фюрер собирался ему сказать, Хагеманн почти наверняка не сказал бы того, что он сказал дальше. Вместо этого он выпалил первое, что пришло ему в голову. "Я довел это до совершенства", - с вызовом ответил он.


Гитлер сделал паузу, медленно втягивая воздух, как будто хотел втянуть последние оставшиеся в комнате частицы кислорода. Затем он откинулся на спинку своего хлипкого деревянного стула и забарабанил пальцами по столу. "Это, - спросил он, - то, что вы называете потерей Фау-2, местонахождение которой вы не можете отследить и которая даже сейчас, возможно, попала в руки врага?"


"Абсурдно!" - рявкнул Геббельс. "Хагеманн, ты предстанешь за это перед судом".


"Если вы позволите мне прояснить ситуацию", - начал генерал.


"Всеми средствами", - ответил Гитлер. "Мы все здесь очень хотим увидеть, как вы интерпретируете совершенство".


"Особенно когда у вас нет ракеты, чтобы доказать это!" - кричал Геббельс.


В комнате раздался тихий смешок.


Это было все, что мог сделать Хагеманн, чтобы не схватить этих хихикающих хулиганов за горло и не выбить из них жизнь. Вместо того, чтобы признать этот триумф, который ознаменовал рождение новой эры открытий для всего человечества, для людей, находящихся в этой комнате, очень мало что имело значение, кроме как точно знать, какой ущерб может быть нанесен изобретением Хагеманна.


"Тихо!" - рявкнул Гитлер. "Это не повод для веселья". Затем он повернулся к Хагеманну. "Ну, что ты можешь сказать в свою защиту?"


Генералу было что сказать.


В течение следующих нескольких минут он объяснил, как пар, вырабатываемый концентрированной перекисью водорода и катализируемый перманганатом натрия, продвигал смесь этанола и воды по камере сгорания с двойными стенками, расположенной внутри ракеты. Эта двойная стенка одновременно охлаждала камеру сгорания и нагревала топливо, которое затем распылялось через систему из более чем тысячи двухсот крошечных форсунок.


"Тысяча двести двадцать четыре, если быть точным", - сказал Хагеманн.


Далее он описал, как топливо соединяется с кислородом при поступлении в камеру сгорания, придавая воздуху форму руками, как будто прослеживая поток пылающих частиц.


"Когда новая система наведения функционирует должным образом, " сказал Хагеманн, " она создает идеальную траекторию для ракеты, что, в свою очередь, обеспечивает оптимальное соотношение расхода топлива. Такой баланс траектории и расхода топлива, когда он идеально выровнен, создает выхлопной шлейф, который наблюдателям с земли кажется похожим на бриллиантовый ореол. Отсюда и название устройства. Это явление, известное как эффект Алмазного потока, было засвидетельствовано моими наблюдателями в Прибалтике. Так мы узнаем о нашем успехе, даже без физических остатков ракеты. Когда Хагеманн сделал паузу, чтобы перевести дыхание, он оглядел комнату. Его глаза встретили только пустые взгляды собравшихся высокопоставленных лиц.


Были случаи, когда этот лабиринт химии и физики работал в пользу Хагеманна, и у слушателей, независимо от их ранга, не было другого выбора, кроме как верить ему на слово во всем, что он говорил.


Но это был не один из таких случаев. На этот раз Хагеманн потерял ракету длиной около 45 футов и весом более 27 000 фунтов. Теперь ему очень нужно было, чтобы эти люди точно поняли, что произошло.


"Подумайте о двигателе в вашей машине", - начал он, и сразу же напряженные взгляды генералов и политиков начали расслабляться. Даже самые технологически продвинутые из них могли представить, что находится под капотом их автомобилей, даже если они понятия не имели о работе двигателя внутреннего сгорания.


Продолжая, Хагеманн сделал все возможное, чтобы у слушателей создалось впечатление, что он обращается к каждому человеку в отдельности, но единственным, кто действительно имел значение в этом разговоре, был сам Гитлер. В дрожащих руках этого человека, которого столь очевидно пожирал изнутри всепоглощающий факт его поражения, находилось не только будущее программы V-2, но и само существование Хагеманна.


"Когда двигатель вашего автомобиля настроен неправильно, - объяснил он, " из выхлопной трубы выходит много дыма".


Последовало несколько кивков согласия.


"Это происходит, " продолжил он, " потому что ваше топливо не сжигается должным образом. Когда двигатель правильно настроен, выхлопных газов практически не видно."


"Итак, " осторожно сказал Геббельс, " с этой вашей ракетой вместо того, чтобы ничего не видеть..."


"Вы видите бриллианты", - ответил Хагеманн.


Но Шпеер еще не был удовлетворен. "И руководство - это то, что настраивает двигатель?" спросил он, его глаза сузились от замешательства.


"В некотором роде, " согласился Хагеманн. "Представьте себе часы, висящие на стене. Если часы подвешены под неправильным углом, их хронометраж будет сбит. Вы даже можете услышать это, когда тиканье идет неправильно."


"У меня есть такие же часы", - пробормотал Геббельс. "Что бы я ни делал, он не может определить точное время. А звука достаточно, чтобы свести человека с ума, особенно ночью."


"Заткнись!" - рявкнул Гитлер. "Это не имеет никакого отношения к вашим часам". Он кивнул Хагеманну. "Продолжайте, генерал".


"Подумайте о тиканье этих часов как о результате спуска пружины, точно так же, как выхлоп из двигателя V-2 является результатом сгорания топлива. Когда часы работают идеально, пружина будет заводиться до конца, показывая идеальное время на всем пути. Но если часы выведены из равновесия, они обычно останавливаются до того, как пружина будет должным образом заведена. До сих пор наши ракеты были подобны часам, пружины которых вышли из равновесия. Расход топлива не был оптимизирован, и ракеты, независимо от того, были ли они выпущены по целям или в Балтийское море, не достигли своего истинного потенциала. Устройство Diamond Stream было разработано для создания идеального баланса в ракете. До этого последнего испытания этот баланс не был достигнут. Но когда это, наконец, сработало, мы не только смогли наблюдать характерный рисунок выхлопа, но и ракета прошла дальше, чем при любом предыдущем испытании, без какого-либо увеличения полезной нагрузки на топливо. По состоянию на прошлую ночь, " закончил он, " Алмазный поток стал реальностью".


За последние несколько минут фокус в глазах Гитлера изменился. Теперь он подался вперед, и, когда он заговорил, в его речи больше не было колючего сарказма палача, на который он всегда полагался, чтобы разделаться с теми, кто вызвал его неудовольствие. "Почему эта ракета работала так хорошо, - спросил он, - когда все остальные потерпели неудачу?"


Это был момент, о котором молился Хагеманн. С этого момента это был разговор между ним и Гитлером. Все остальные в этой комнате только что были низведены до положения ненужных наблюдателей.


"Причина, по которой другие потерпели неудачу, - сказал Хагеманн, - заключается в том, что все наши предыдущие попытки установить технологию наведения в ракеты были сорваны из-за вибрации двигателей. Результатом, как вы знаете, стал высокий процент наших ракет, приземляющихся не там, где они должны были, будь то на наших испытательных полигонах или на поле боя. Несмотря на то, что они нанесли значительный урон противнику, они, тем не менее, не попали в цель, когда приземлились. Система управления в этой конкретной ракете была установлена в недавно спроектированном противоударном корпусе. Это позволило технологии guidance снизить расход топлива до минимума, что позволило ему путешествовать дальше, чем это было раньше. В наших первоначальных расчетах это не учитывалось, в результате чего мы недокомпенсировали кривую полета. Это легко исправить, и с этого момента устройство сможет работать так, как мы всегда планировали."


Гитлер обвел взглядом остальных в комнате. "Вот ты где", - сказал он. "Легко исправлено. Ты это слышал, или есть еще какие-нибудь шутки, Геббельс?"


В комнате воцарилась абсолютная тишина. Глаза Геббельса выпучились из орбит, когда он вглядывался в углы этой бетонной камеры, как будто ища какой-то способ сбежать.


Гитлер повернулся обратно к Хагеманну. "Но где сейчас ракета?"


Хагеманн открыл рот, чтобы ответить. Не могло быть никакого сокрытия правды. Не сейчас. И он подумал, не будет ли теперь растрачена вся та уверенность, которую он мог обрести за эти последние несколько минут, из-за простого заявления, что он не знает.


Но прежде чем он смог заговорить, Гитлер ответил на свой собственный вопрос. "Вероятно, он упал в море".


"По всей вероятности", - заверил его Хагеманн.


Гитлер удовлетворенно кивнул.


"Есть еще кое-что", - сказал Хагеманн почти шепотом.


Гитлер великодушно протянул руку генералу. "Продолжайте, пожалуйста".


Хагеманн сделал, как ему сказали. "С точностью, которую мы можем сейчас достичь, мы способны уничтожать очень специфические цели. Под этим я подразумеваю, что мы больше не применяем силу "Фау-2" против городов, но против целей по нашему выбору, которые находятся в пределах этих городов. Единственный дом. Единственный памятник. Все, что вам нужно сделать, это взять кончик карандаша, коснуться им местоположения на карте и отдать приказ. В течение часа место, которое лежало под этим карандашом, перестанет существовать."


"А как насчет зенитного огня?" потребовал Фегеляйна. "Разве они не могут покончить с этим?"


"Нет", - ответил Хагеманн. "К тому времени, когда V-2 завершит свой полет, он будет двигаться со сверхзвуковой скоростью. Это означает, что те, кто встанет в круг разрушения, не получат предупреждения. Даже для тех, кто выживет, звук ракеты достигнет их ушей только после взрыва. Как только Фау-2 будет выпущена, ничто на этой земле не сможет ее остановить."


"Ты слышишь?" Гитлер кричал. "Это будет нашим избавлением! Все, что мы пережили, теперь будет освещено светом вечного триумфа!"


Теперь заговорил Геббельс. "До тех пор, пока профессор убежден, что такие результаты могут быть достигнуты с регулярностью".


"Не просто регулярность, герр рейхсминистр", - сказал ему Хагеманн. "С непогрешимостью".


"Ha!" Гитлер хлопнул в ладоши. "Ты получил свой ответ, Геббельс!"


"Действительно, верю", - сказал рейхсминистр, пристально глядя на Хагеманна, - "при условии, что его дела соответствуют его словам".


"Теперь вы можете оставить нас, профессор", - сказал Гитлер. "Нам нужно обсудить другие вопросы".


Хагеманн послушно начал собирать свои чертежи.


"Оставьте это", - Гитлер махнул рукой над документами. "Я хотел бы изучить их".


"Конечно, - ответил Хагеманн, отходя от стола, - но я должен попросить, чтобы они хранились в сейфе. Я не могу переоценить ... "


"Благодарю вас, герр генерал", - перебил Шпеер. "Мы хорошо осведомлены о протоколах безопасности. В конце концов, мы их написали."


Раздался еще один взрыв хохота. На этот раз даже Гитлер улыбнулся.


Неся свой пустой кейс с картой, Хагеманн вышел из комнаты и направился по коридору к лестнице, которая должна была привести его обратно на первый этаж здания канцелярии. Несмотря на то, что встреча прошла успешно, ему все еще приходилось сдерживать себя, чтобы не сорваться на бег. Все, о чем он мог думать, это снова вдохнуть немного чистого воздуха.


"Профессор!" - окликнул его голос.


Хагеманн оглянулся и увидел Фегеляйна, офицера связи Гиммлера, который шел по коридору к нему, подняв одну руку, как будто подзывал такси, а в другой держа схемы Хагеманна. "Последний вопрос к вам", - сказал он.


"Что вы делаете с картами?" - запинаясь, спросил Хагеманн. "Разве я недостаточно ясно дал понять, что информация, содержащаяся в этих диаграммах, чрезвычайно чувствительна!"


Фегелейн ухмыльнулся. "Именно поэтому рейхсфюреру Гиммлеру понравится их просматривать. С благословения Гитлера я сейчас веду их в кабинет Гиммлера. Ты должен присоединиться ко мне! В распоряжении рейхсфюрера есть отличное вино."


"Я очень занят", - сказал Хагеманн. Он испытывал инстинктивное недоверие к Фегелейну. Мягкий круглый подбородок, полные щеки и неглубокий лоб придавали ему невинное, почти детское выражение лица. Но это появление было иллюзией.


То, что Фегеляйну удалось так далеко продвинуться в своей карьере, и все же его так повсеместно не любили, было свидетельством безжалостности его амбиций. Для Фегеляйна о цене лояльности всегда можно было договориться, а дружба вообще не имела никакой ценности.


Он был не одинок в составлении этого уравнения.


В 1941 году Фегеляйна арестовали за кражу денег и предметов роскоши из поезда, преступление, которое могло повлечь за собой смертную казнь - хотя его настоящей ошибкой была не столько кража, сколько тот факт, что эти предметы уже были украдены из депозитных ячеек польских банков людьми, которые были выше Фегеляйна по званию, и в то время возвращались на склад, где награбленное планировалось разделить между ворами. Обвинения против него были сняты по приказу его хозяина, Генриха Гиммлера, что только усилило уже циркулирующие слухи, что Фегелейн вела очаровательную жизнь. То, что раньше было только слухами, превратилось в факт, когда Гиммлер назначил его своим личным офицером связи. Это, а также его женитьба на Гретль Браун, сестре любовницы Гитлера Евы, обеспечили ему почти неприкосновенное положение в ближайшем окружении фюрера. Брак был заключен в спешке после того, как Гретль обнаружила, что она беременна. Тот факт, что существовал некоторый вопрос о том, кто мог быть отцом будущего ребенка, и возмущение Гитлера обстоятельствами побудили Фегелейна выйти вперед и предложить свою руку. По мнению Гитлера, этот рыцарский поступок спас не только репутацию Гретль, но и его собственную, как супруга Евы Браун. Брак никак не умерил аппетиты Фегеляйна, и в то время как Гретль по большей части оставалась далеко на юге, в своей родной провинции Бавария, Фегеляйн поселился со своей любовницей Эльзой Батц в квартире на иронично названной Блайбтройштрассе. Гитлер не знал об этом соглашении, или же он предпочел смотреть в другую сторону, а у Фегеляйна было достаточно инстинктов самосохранения, чтобы не спрашивать, какое из них было правдой.


"У меня есть последний вопрос", - повторил Фегеляйн, следуя за Хагеманном по узкому коридору. "Это не займет и секунды, профессор".


"Я как раз собирался уходить", - пробормотал Хагеманн.


Фегелейн отказался понять намек. "Тогда я поднимусь с тобой по лестнице. Я бы не отказался от сигареты, " он засмеялся, " но в бункере это запрещено.


Бок о бок двое мужчин побрели к канцелярии.


Это было все, что Хагеманн мог сделать, чтобы не столкнуть Фегеляйна обратно с лестницы. Он не только не доверял этому скользкому эмиссару СС, он презирал всю организацию. С момента создания концепции Фау-2 Гиммлер неоднократно пытался перехватить управление проектом. В очевидной попытке шантажа СС даже зашли так далеко, что арестовали одного из главных ученых программы, Вернера фон Брауна, по обвинениям, настолько сфабрикованным, что даже Гитлер, который обычно полагался на человека, которого он называл "Мой верный Генрих", отказался их принять.


Несмотря на ненасытное желание Гиммлера контролировать будущее программы, Хагеманну удавалось держать СС на расстоянии вытянутой руки.


Но все изменилось в июле 1944 года, когда бомба, заложенная одноруким и одноглазым полковником Клаусом фон Штауффенбергом в комнате для совещаний командного центра "Волчье логово", не смогла убить намеченную цель - Адольфа Гитлера.


Даже когда Штауффенберг и множество других заговорщиков были схвачены и либо расстреляны, либо повешены, СС, ссылаясь на соображения национальной безопасности, наконец получили благословение Гитлера на то, чтобы взять на себя программу V-2.


С тех пор производственные и исследовательские мощности были разбросаны по всей Германии, для сборки ракет использовался рабский труд, и практически ничего нельзя было сделать без одобрения Гиммлера.


Если бы не этот факт, Хагеманн вполне мог бы сказать Фегеляйну именно то, что он о нем думал.


Двое мужчин достигли первого этажа здания канцелярии, где им вернули их оружие.


"Что вы хотели знать, Фегеляйн?" - Спросил Хагеманн, расстегивая ремень и возвращая кобуру "Маузера" на прежнее место.


Фегелейн медлил с ответом, пока они не вышли за пределы слышимости охранников.


Выйдя на забрызганные шрапнелью каменные ступени канцелярии, Фегеляйн достал из нагрудного кармана серебряный портсигар, открыл его и предложил аккуратно разложенное содержимое Хагеманну.


Хагеманн покачал головой. На данный момент его больше интересовало наполнение легких свежим воздухом, чем табачными парами.


Фегелейн зажег сигарету, глубоко затянулся и затем со свистом выпустил длинную струю серого дыма. "Что я хотел знать, герр профессор, " сказал он, " так это сколько у вас осталось этих ракет. В конце концов, какая польза от вашей системы наведения, если вам больше нечем управлять?"


Даже в устах этого человека Хагеманн не мог отрицать, что это был разумный вопрос. "В настоящее время у нас есть примерно восемьдесят готовых ракет. Как только системы наведения будут модифицированы, они будут готовы к немедленному использованию."


"И сколько времени займут модификации?"


"Всего лишь вопрос часов для каждой ракеты".


"А после того, как будет выпущено восемьдесят ракет, что тогда?" - спросил Фегелейн.


"Наше производственное предприятие в Нордхаузене по-прежнему полностью функционирует. При максимальной мощности мы можем производить более восьмисот ракет в месяц, - и затем генерал Хагеманн сделал паузу, " при условии отсутствия вмешательства ни с вашей стороны, ни со стороны союзников.


Фегелейн улыбнулся. "Мой дорогой профессор, " сказал он, - я здесь не для того, чтобы препятствовать, а скорее для того, чтобы помочь вам любым доступным мне способом".


"Это так?" - спросил Хагеманн, не в силах скрыть свою нервозность.


Фегелейн рассмеялся над очевидным дискомфортом генерала. Он игриво хлопнул Хагеманна по плечу свернутыми чертежами.


"Это не игрушки!" - рявкнул Хагеманн. Он сердито сунул кожаный цилиндр в руки Фегелейну. "Если ты собираешься повсюду носить их с собой, то с таким же успехом можешь положить их сюда".


"Я знаю, что вы думаете обо мне", - сказал Фегеляйн, открывая картотеку и засовывая чертежи внутрь, - "и помимо того факта, что мне было наплевать, вы, конечно, понимаете, почему я хотел бы поддержать разработку оружия, которое могло бы стать нашей единственной надеждой выбраться из этой передряги". Он махнул тлеющей сигаретой в сторону развалин зданий вокруг них. "Я не делаю секрета из того факта, что мне было бы выгодно сделать это, помимо всего того хорошего, что это принесет нашей стране".


Ты эгоистичный ублюдок, подумал Хагеманн.


"Вы можете ненавидеть меня за мои рассуждения, " продолжил Фегелейн, - но это доказывает, что мое предложение помощи является искренним. Если бы я не думал, что это сработает, я обещаю тебе, мы бы не вели этот разговор."


Черный Мерседес подкатил к обочине.


Хагеманн заметил номерные знаки СС.


"Ах! Вот мой транспорт." Он повернулся к Хагеманну. "Сейчас я должен вас покинуть, профессор, но вы должны знать, что, как только Гиммлер лично увидит эти планы, он захочет поговорить с вами немедленно. Лицом к лицу, ты понимаешь."


Хагеманн почувствовал, как у него свело живот.


"Нервничать не из-за чего, - заверил его Фегелейн, " если, конечно, он не попросит вас встретиться с его друзьями".


"Что в этом плохого?" - пробормотал Хагеманн, заикаясь.


"У рейхсфюрера нет друзей", - сказал Фегелейн, бросив через плечо, когда спускался к ожидавшей машине.


Хагеманн был удивлен, увидев высокую женщину, вышедшую из-за руля. На ней была короткая зеленовато-коричневая шерстяная куртка с карманами-клапанами на бедрах и кожаными пуговицами в виде миниатюрных футбольных мячей. Ее светлые волосы были подстрижены до плеч в стиле, который стал популярным той зимой, словно соответствуя строгости, проникшей во все аспекты гражданской жизни.


Итак, подумал Хагеманн, это и есть знаменитый шофер, известный миру только как "фрейлейн С.". Кем она была и откуда приехала, казалось, знал только Фегелейн. Считалось, что она была единственной женщиной Фегеляйна, у которого была конюшня наложниц, которая не смогла лечь в постель. Хагеманн слышал об этой красивой женщине, но это был первый раз, когда он увидел ее.


Когда женщина обошла машину спереди, она взглянула на профессора.


Хагеманна поразила глубокая синева ее глаз, и он понял, что слухи о ее красоте не были преувеличены.


Женщина открыла дверь со стороны пассажира, и Фегеляйн забрался внутрь.


Теперь генерал Хагеманн самостоятельно спускался по ступенькам. В прошлые дни он бы просто поймал такси, чтобы отвезти его обратно в аэропорт Гатоу, но, похоже, никаких такси больше не было. Он задавался вопросом, функционирует ли еще трамвайная система, или она тоже была выведена из строя бомбардировкой. Хагеманн отправился в направлении аэропорта. Это будет долгая прогулка, но чем большее расстояние он сможет увеличить между собой и стенами бункера, тем счастливее, он знал, он будет себя чувствовать.


Пока "Мерседес" Фегеляйна пробирался мимо куч обломков, оставшихся после последних воздушных налетов, направляясь в штаб Гиммлера в деревне Хоэнлихен, к северо-западу от Берлина, Фегеляйн набрасывал свой отчет о сегодняшней конференции в бункере.


В те дни обычно это были плохие новости, и Фегеляйну было достаточно передавать любые подробности брифингов по защищенному телеграфу из штаб-квартиры СС на Принц-Альбрехтштрассе. Но хорошие новости, такие, как он услышал сегодня, требовали более личной доставки, тем более что он прибудет с подарком в виде собственных чертежей Хагеманна для устройства Diamond Stream.


Кроме того, это дало ему возможность проводить больше времени с фрейлейн С.


Ее настоящее имя было Лиля Симонова, хотя он редко использовал его, даже когда говорил с ней напрямую. Хотя вокруг было много людей с именами, звучащими по-русски, особенно здесь, на востоке страны, Фегелейн чувствовал себя в большей безопасности, не афишируя тот факт, что его собственный шофер был одним из них. Кроме того, это придавало ей таинственный вид, которым он был рад воспользоваться, поскольку это помогало сбивать с толку тех сплетничающих торговок рыбой, которые всегда шептались у него за спиной.


Некоторое время проработав секретарем Фегеляйна, Лиля взяла на себя роль шофера, после того как его первоначальный водитель напился и врезался машиной в фонарный столб по дороге, чтобы забрать его. Этого водителя звали Шмекель, и он, как и Фегелейн, был бывшим кавалеристом, пока его не отправили домой инвалидом, когда он наехал на мину на своей лошади. В результате инцидента у Шмекеля остался гротескный шрам на одной стороне лица. К сожалению, это была та сторона, которая была обращена к Фегеляйну, когда он сидел на пассажирской стороне двухместного автомобиля, предоставленного ему автопарком СС. Фегеляйну было неприятно каждый день смотреть на это уродливое существо, и он испытал скорее облегчение, чем гнев, когда Шмекель наконец разбил машину, что дало ему повод перевести искалеченного кавалериста на кабинетную работу подальше.


Замена Шмекеля на фройляйн С. была гениальной. Когда она взяла на себя задачу возить его туда и обратно из канцелярии в квартиру Эльзы Батц на Блайбтрейштрассе и в штаб-квартиру Гиммлера в Хоэнлихене, к северу от Берлина, Фегеляйн заметил, что фрейлейн С. была лучшим водителем, чем Шмекель, а также намного мягче на вид.


Фегеляйну было хорошо известно о слухах, распространяемых его ревнивыми соперниками в высшем командовании, о его очевидной неспособности переспать с этой конкретной женщиной. В одной особенно обидной сплетне говорилось, что фрейлейн С. была "слишком красива" для него, как будто эта женщина была просто слишком далека от его уровня, чтобы он мог даже подумать о том, чего он так легко достиг с многочисленными другими секретаршами до нее.


Но именно в этом, как протестовал Фегелейн в своих воображаемых беседах с этими фабрикаторами слухов, и был смысл. Было так много других, буквально десятки, по его подсчетам, и каждый из них с тех пор ушел, либо потому, что он их уволил, либо потому, что они просили о переводах, которые, при данных обстоятельствах, он был обязан им предоставить.


Дело дошло до того, что ему действительно потребовался хороший секретарь, причем такой, который собирался задержаться рядом на некоторое время, больше, чем ему было нужно для удовлетворения своих инстинктов.


Какой бы хорошенькой она ни была, Фегеляйн была вынуждена отказаться от любого флирта с фрейлейн Симоновой в пользу руководства компетентным бюро по связям. Каким бы унизительным ни было слышать, как критикуют его мужественность, он мог успокоить себя тем, что эти сплетники просто завидовали его браку, его положению у фюрера, доверию, которое оказал ему Гиммлер, и да, даже женщине, которая сейчас сидела рядом с ним.


"Я не уверена, что у нас хватит топлива, чтобы добраться до Хоэнлихена", - сказала Лиля. "Я не знал, что мы покинем город".


"В Хеннигсдорфе есть склад горючего", - ответил Фегеляйн. "Мы можем остановиться там по дороге".


Лиля взглянула на свернутый чертеж, лежащий на приборной панели. "Это, должно быть, важно, раз вы доставляете это лично".


"Это лучшие новости, которые мы получали за последние месяцы", - ответил Фегелейн. Затем он обратил свое внимание на блокнот у себя на коленях, куда он делал пометки для своего доклада Гиммлеру. "Как это звучит?" - спросил он. "Успех системы наведения, известной как Diamond Stream..."


И затем он сделал паузу. "Должен ли я назвать это системой?" По-моему, это звучит не совсем правильно."


Сначала она не ответила. В тот момент, когда она услышала слова "Diamond Stream", влага пересохла у нее во рту. "Как насчет "технологии алмазного потока"?"


"Намного лучше!" Фегелейн зачеркнул старое слово и вписал новое. "Успех технологии наведения, известной как Diamond Stream, оживил программу V-2 до такой степени, что теперь мы можем дать немецкому народу уверенность в военном превосходстве, в то же время давая понять нашим врагам, что мы далеки от поражения на поле боя. Нет, " пробормотал он. "Подожди".


"Это слово "побежденный"?" - спросила Лиля.


"Совершенно верно", - ответил Фегелейн. "Я не могу это использовать. Я даже не могу упомянуть о поражении."


"Как насчет того, чтобы "Дать понять нашим врагам, что мы по-прежнему хозяева поля боя"?"


"Превосходно!" Он взглянул на фройляйн С. и улыбнулся. "Где бы я был без тебя?"


Один из самых ценных уроков, которые Лиля Симонова усвоила в те безумные дни, когда британская разведка торопила ее с обучением в Болье, заключался в том, что как только она убедит свои источники информации в том, что ей можно доверять, источники отплатят за это доверие собственной лояльностью. После этого источники оставались бы упрямо верными, не только потому, что связь между ними стала реальностью, но и из-за того, сколько они могли потерять, если бы ошиблись. От появления правды зависела не только жизнь агента, но и жизни источников.


Наладить эту связь со своим врагом, все это время зная, что она зиждется на лжи, вызвало в ней моменты того, что граничило с состраданием даже к монстру, которым был Фегелейн.


Это было самое сложное, что она когда-либо делала. Было бы легче убить Фегеляйна, чем культивировать его лояльность и доверие, даже если она сама предавала его. До того, как все это началось, она никогда бы даже не подумала, что способна на такое. Но война сделала ее чужой даже для самой себя, и теперь она задавалась вопросом, возможно ли вообще вернуться туда, где она могла бы посмотреть в зеркало и узнать человека, которым она была.


Потребовалось много месяцев, чтобы заслужить доверие Фегелейна. За это время она прошла все испытания, как официальные, так и неофициальные, которые Фегелейн мог придумать, чтобы устроить ей. По совету своих кураторов в Великобритании, она не предпринимала попыток собрать информацию в то время, когда ее проверяли. Не было установлено никаких контактов с курьерскими агентами. Никаких сообщений не было передано. Это было из-за опасности того, что ей могли скормить ложную информацию, и за ней тщательно следили, чтобы увидеть, действовала ли разведка союзников в соответствии с ней. Как позже выяснила Лиля, Фегелейн несколько раз применял эту тактику.


Еще в Англии Лиле сказали, что она должна стать активным агентом только тогда, когда будет абсолютно уверена, что доверие ее источника было обеспечено. Ее жизнь зависела от этого решения. Это все, что она знала с самого начала. Чего Лиля не знала, по крайней мере вначале, так это того, что никогда нельзя быть уверенным. Все, что вы могли сделать, это догадаться, надеяться, что вы были правы, и начать.


Этот день настал, когда Фегелайн назначил ее своим новым водителем, заменив человека со шрамами, который занимал эту должность до тех пор. Обычно, после дневных встреч с Гитлером, у Фегеляйна была привычка проводить остаток времени в квартире своей любовницы, оставляя Лилю Симонову снаружи в машине, в которой Фегеляйн оставлял портфель с любыми инструктивными записями для своего хозяина, главы СС.


Фегелейн оставил портфель в машине, потому что думал, что там будет безопаснее, чем в доме Эльзы Батц, о которой он заботился до определенного момента, но которой не доверял.


Оставшись одна в машине, Симонова ознакомилась бы с содержимым портфеля, а позже передала бы информацию вместе с любыми сплетнями, которые она узнала от Фегелейна в тот день, агенту-курьеру, который затем переслал подробности в Англию.


Лиля очень мало знала о курьере, кроме того факта, что он работал в венгерском посольстве.


Для передачи Лиля помещала информацию в выдолбленную ножку скамейки в парке Хазенхайде, прямо через дорогу от трамвайной остановки Garde-Pioneer. Иногда для нее там оставляли сообщения, в которых указывалось, что она должна связаться со своим офицером управления в Англии, которого она знала только как "майор Кларк". Для этой цели ей выдали рацию, которой можно было пользоваться только в таких чрезвычайных ситуациях.


Ее последний контакт с майором Кларком состоялся всего за день до этого, когда он приказал ей выяснить все, что она сможет, об этом устройстве Diamond Stream.


И вот теперь он был там, на расстоянии вытянутой руки, лежал на приборной панели автомобиля, когда они с ревом неслись через сельскую местность Германии, направляясь к логову Генриха Гиммлера.


"Подождите!" - внезапно сказал Фегелейн. "Остановись! Я кое-что забыл."


Лиля нажала на тормоза, и машину занесло, чтобы остановить, поднимая пыль на обочине дороги. "Что это?" - спросила она.


"Сегодня день рождения Эльзы". Фегелейн беспомощно посмотрел на нее. "Нам придется развернуться".


" И заставлять Гиммлера ждать?"


"Лучше он, чем Эльза", - пробормотал Фегелейн.


Когда она разворачивала машину, футляр с картой упал на колени Фегелейну.


"Я ненадолго, но мне нужно, чтобы ты подождал в машине. Ты можешь присмотреть за этим, пока меня не будет, " сказал ей Фегелейн, убирая футляр для карт на приборную панель.


"Конечно", - тихо сказала она.


"Где бы я был без вас, фрейлейн С.?" - повторил Фегелейн. Когда он увидел ее ярко-голубые глаза, его взгляд смягчился от любви. Эти глаза не были похожи ни на что, что он когда-либо видел прежде, и их воздействие на него никогда не уменьшалось с того первого дня, когда он увидел ее в Париже. Она сидела за столом в унылой, прокуренной комнате, битком набитой секретаршами, печатавшими документы для перевода немецким оккупационным правительством города. Бледный, выбеленный свет пробивался сквозь оконные панели в крыше, чьи стекла были испачканы грязно-зеленым мхом. Всякий раз, когда он думал об этом моменте, Фегеляйн снова слышал оглушительный стук пишущих машинок, которые, словно клювы крошечных птиц, долбили его по черепу, и он вспоминал тот момент, когда она оторвала взгляд от своей работы, и он впервые увидел ее лицо. Он так и не оправился с того момента, да и не хотел.


"Где бы ты был?" - спросила она. "В поисках идеального слова для ваших докладов рейхсфюреру. Вот где ты был бы."


Ее слова были как стакан холодной воды, выплеснутый в лицо Фегелейну. "Именно так", - отрывисто ответил он, снова поворачиваясь лицом к дороге. В этот момент он понял, что причина, по которой он не бросился к ней давным-давно, заключалась в том, что он влюбился в эту женщину, и он не мог заставить себя относиться к ней так, как он относился к другим, и даже к своей собственной ужасно неразборчивой в связях жене.


"Это был генерал Хагеманн, которого я видела с вами на ступеньках здания канцелярии?" - спросила она.


"Он предпочитает, чтобы его называли профессором, " подтвердил Фегелейн, " но это был именно он, и поскольку он только что потерял очень ценную ракету, возможно, вы видите его в последний раз".


"Он потерял ракету?"


Фегелейн объяснил, что он узнал. "Вероятно, он находится на дне Балтийского моря, но я полагаю, что старому генералу спалось бы немного спокойнее, если бы он знал это точно. И я бы тоже спал немного лучше, если бы ты последовал моему совету и согласился носить пистолет. Я был бы рад предоставить вам один. Это опасные времена, и они, вероятно, станут еще опаснее в предстоящие дни. Знаешь, я подарила один Эльзе, и она, кажется, им довольна!"


"Возможно, потому что он нужен ей, чтобы защититься от тебя".


Фегелейн рассмеялся. "Даже если бы это было так, мне бы не о чем было беспокоиться! Что Эльзе нужно больше всего на свете, так это несколько уроков стрельбы по мишеням. Поверь мне, я пытался научить ее, но это в значительной степени безнадежно."


"Ну, мне не нужен пистолет", - сказала Лиля. "Сколько раз я тебе это говорил?"


"Я сбился со счета, " признался Фегелейн, " но это не значит, что я откажусь от попыток заставить вас увидеть хоть какой-то смысл".


Правда была в том, что у Лили действительно было оружие. Это был маленький складной нож с острием-стилетом и небольшим приспособлением, похожим на шляпку гвоздя, встроенным в верхнюю часть лезвия, которое позволяло пользователю открывать нож одной рукой и одним движением большого пальца.


Это был подарок от мужчины, за которого она давным-давно чуть не вышла замуж. Однажды поздним летним днем они вместе отправились на пикник на берег Невы за пределами Санкт-Петербурга, и он ножом снял кожуру с яблока, превратив его в длинную полоску сочной зеленой кожуры. Перед ними белые длинноногие птицы двигались резкими и неторопливыми шагами среди водяных лилий.


"Что это за птицы?" - спросила она.


"Журавли", - ответил он. "Скоро они начнут свою долгую миграцию на юг".


"Как далеко они зайдут?" - спросила она.


"В Африку", - сказал он ей.


Она была ошеломлена мыслью о таком обширном путешествии и попыталась представить их, бредущих своими меловыми ножками-палочками по воде оазиса.


Позже, когда она вернулась домой, она обнаружила нож в плетеной корзинке, в которую они приносили еду. Когда она пошла вернуть нож, мужчина сказал ей оставить его себе. "Помни о птицах", - сказал он.


Только намного позже она заметила, что на лезвии выгравирован клеймо производителя - двух журавлей, их длинные и узкие клювы соприкасаются, как две иглы для подкожных инъекций, выгравированные на закаленной стали.


Из вещей, которые она взяла с собой в то долгое путешествие из России, этот нож был единственной вещью, которая у нее осталась. Обручальное кольцо с бриллиантом и сапфиром, которое она носила, когда приехала в Англию, было изъято у нее на хранение людьми, которые готовили ее к задачам, которые с тех пор заняли ее жизнь. Она задавалась вопросом, где сейчас это кольцо, а также где был мужчина, который надел его ей на палец, на острове в Ламском пруду в Царском Селе, уже целую жизнь назад.


Затем голос Германа Фегеляйна ворвался в ее память, как камень, брошенный в оконное стекло. "Я не всегда буду вашим командиром", - сказал он. Протянув руку, он провел ладонью по ее колену.


"Я знаю", - мягко ответила она, опустив взгляд на его руку.


И если бы Фегелейн мог знать, какие образы проносились в ее голове в тот момент, его сердце сжалось бы от страха.


Лучевая артерия - центр запястья. Вырез на четверть дюйма. Потеря сознания через тридцать секунд. Смерть через две минуты.


Плечевая артерия - внутри и чуть выше локтя. Разрежьте на полдюйма глубиной. Потеря сознания через четырнадцать секунд. Смерть за полторы минуты.


Подключичная артерия - за ключицей. Разрез два с половиной дюйма. Потеря сознания через пять секунд. Смерть за три с половиной минуты.


Внизу, в бункере, брифинг был завершен.


Генералы, дав свою обычную мрачную оценку ситуации на земле, теперь садились обедать в переполненной столовой бункера, где, несмотря на спартанскую обстановку, качество еды и вина по-прежнему было одним из лучших в Берлине.


Гитлер не присоединился к ним. Он остался в конференц-зале, вспоминая тот день в июле 1943 года, когда Хагеманн и группа его ученых, включая Вернера фон Брауна и доктора Штайнхоффа, прибыли в штаб армии Восточной Пруссии в Растенбурге, известном как Волчье логово. Команда Хагеманна получила редкие цветные кадры успешного запуска ракеты V-2, который был осуществлен с Пенемюнде в октябре прошлого года.


В помещении, специально переоборудованном под кинотеатр, Гитлер смотрел фильм в компании фельдмаршала Кейтеля и генералов Йодля и Буле.


Ранее скептически относившийся к возможности разработки Фау-2 в качестве оружия, просмотр этого фильма превратил Гитлера в верующего.


Когда снова зажегся свет, Гитлер практически вскочил со своего стула и пожал руку Хагеманна обеими своими. "Почему так получилось, " спросил он пораженного генерала, " что я не мог поверить в успех вашей работы?"


Другие генералы в зале, которые ранее выражали свои собственные серьезные опасения, особенно по поводу предлагаемой цены финансирования ракетной программы, были фактически заглушены буйством Гитлера. Любой протест с их стороны теперь был бы расценен Гитлером только как препятствие, и цена этого для этих двух мужчин была больше, чем они были готовы заплатить.


"Если бы у нас были эти ракеты в 1939 году, " продолжал Гитлер, - у нас никогда бы не было этой войны".


И затем, один из немногих раз в своей жизни, Гитлер извинился. "Простите меня, " сказал он генералу Хагеманну, - за то, что я когда-либо сомневался в вас".


Он немедленно отдал приказ начать массовое производство V-2, независимо от стоимости. Когда его воображение вышло из-под контроля, его спрос на девятьсот ракет в месяц увеличился в течение нескольких минут до пяти тысяч. Хотя даже самая низкая из этих цифр оказалась непрактичной, поскольку количество жидкого кислорода, необходимое для питания такого количества Фау-2, намного превышало годовой объем производства Германии, его вера в это чудо-оружие казалась непоколебимой.


Хотя с тех пор было много случаев, когда Гитлер втайне питал сомнения относительно суждений профессора, теперь ему казалось, что его вера наконец была вознаграждена. Даже если бы это произошло слишком поздно, чтобы обеспечить полную победу над Европой и большевиками, улучшенные характеристики Фау-2, если бы полная мера и точность их разрушительной силы могли быть доказаны на поле боя, не остались бы незамеченными противником. И этого могло быть достаточно, чтобы остановить продвижение армий, которые даже сейчас неуклонно продвигались к Берлину.


Но только если он остановит эту утечку информации, которая просачивалась из бункера.


"Приведите ко мне генерала Раттенхубера!" - крикнул он, ни к кому конкретно не обращаясь.


Пятнадцать минут спустя генерал СС Иоганн Раттенхубер, начальник Службы безопасности рейха, вошел в комнату для совещаний.


Он был мужчиной с квадратным лицом, тяжелым подбородком, седыми волосами, зачесанными назад, и постоянно прищуренными глазами. С первых дней существования национал-социалистической партии Раттенхубер отвечал за личную безопасность Гитлера. Он и его команда постоянно находились в движении, направляясь в любую из тринадцати специальных штаб-квартир Гитлера, которые использовались в любой момент времени.


Некоторые из них, такие как Утесное гнездо, спрятанное глубоко в горах Эйфель, или Волчье логово в Растенбурге в Восточной Пруссии, представляли собой комплексы подземных туннелей и массивных домов из бетонных блоков, построенных так, чтобы выдерживать прямые попадания самого тяжелого оружия из арсенала союзников. Из этих почти неприступных укреплений Гитлер проводил свои кампании на востоке и западе. Другие убежища, такие как "Гигант" в Шарлоттенбурге, на строительство которого потребовалось больше бетона, чем было выделено для гражданских бомбоубежищ в 1944 году, так и не были введены в эксплуатацию.


Раттенхубер привык уходить без предупреждения. Его редко предупреждали больше, чем за день, когда Гитлер перебегал из одной штаб-квартиры в другую, и, все чаще за последние несколько месяцев, он привык, что его вызывают в любое время дня и ночи, чтобы ответить на растущие подозрения Гитлера относительно его безопасности.


По мнению Раттенхубера, с момента покушения на жизнь Гитлера в июле 1944 года фюрер неуклонно терял контроль над реальностью. Пережив взрыв бомбы, разорвавшей зал заседаний в Растенбурге, Гитлер пришел к убеждению, что вмешалось само провидение. Хотя Раттенхубер не верил в такие возвышенные концепции, он был вынужден тихо признать, что Гитлер вышел оттуда всего лишь с царапинами и в разорванной в клочья одежде не благодаря ему или специально подобранному отряду баварских бывших полицейских. Таковы были физические результаты, но морально, как Раттенхубер убедился сам, раны Гитлера были гораздо глубже. Чувство предательства, которое он испытывал, что его собственные генералы сговорились убить его, будет преследовать его до конца его дней. За гневом из-за этого предательства скрывался первобытный ужас, который никакое количество бетона, или охранников со "шмайссерами", или заверений никогда не могло утихомирить.


Но то, что поглотило его сейчас, была история этого шпиона в канцелярии.


Раттенхубер знал о Der Chef, чьи веселые сплетни привели его к скандалам, о которых даже он, в своей роли защитника всех обитателей бункера, не знал, пока не услышал об этом по радио.


Настроенный на месть, Раттенхубер просмотрел список сотрудников канцелярии. Какое-то время он приставал к старому уборщику со скверным характером по имени Циглер, который много лет проработал в канцелярии. Когда его доставили в штаб-квартиру гестапо, расположенную в склепе ныне разрушенной церкви Дрейфальтигкайт на Мауэрштрассе, допрос проводил сам Раттенхубер. Но быстро стало очевидно, что Циглеру нечего скрывать. Он был тем, кем был - просто угрюмым, невоспитанным подметальщиком полов, затаившим обиду на все человечество.


После Циглера больше не было зацепок, и каменное лицо Раттенхубера, некогда непоколебимого мюнхенского детектива, не смогло скрыть его беспомощности.


Стоя в комнате для брифингов, Раттенхубер почти касался головой низкого бетонного потолка. Прямо над ним электрический свет тускнел и разгорался ярче из-за колебаний мощности генератора.


Из всех крепостей, которые использовал Гитлер, Раттенхубер ненавидел этот бункер больше всего. Хуже всего было качество воздуха. Были времена, когда он, практически пошатываясь, поднимался по лестнице на главный этаж здания канцелярии. Задыхаясь, он прислонялся к стене, двумя пальцами зацепляясь за воротник, чтобы позволить себе дышать.


Гитлер сидел в одиночестве. За исключением единственного листа бумаги, стол перед ним был пуст.


Раттенхубер вытянулся по стойке "смирно".


Гитлер проигнорировал приветствие. Даже не поднимая глаз, он подвинул листок бумаги Раттенхуберу.


Генерал поднял трубку. Это был список награжденных Рыцарским крестом. "Почему я смотрю на это?" - спросил он, кладя страницу обратно на стол.


Гитлер протянул руку и постучал пальцем по странице. "Он так и не покинул бункер".


"Это проблема?"


"Действительно, это так, " подтвердил Гитлер, " потому что сегодня утром Der Chef передал это миру".


Больше не было необходимости ничего объяснять. Раттенхубер точно знал, что это значит. Кровь отхлынула от его лица. "Я немедленно начну расследование", - сказал он.


Гитлер медленно покачал головой. "У тебя был шанс", - пробормотал он. "Я поручаю эту работу инспектору Хуньяди".


"Хуньяди!" - воскликнул генерал. "Но он в тюрьме! Ты сам отправил его туда. Его должны казнить со дня на день. Насколько я знаю, он, возможно, уже мертв."


"Тогда вам лучше надеяться, что еще не слишком поздно", - сказал Гитлер. "Ты уже дважды подвел меня, Раттенхубер. Сначала ты позволил им попытаться разорвать меня на куски. Затем вы бесполезно стоите без дела, пока этот шпион бродит по бункеру по своему усмотрению. Теперь я приказываю тебе привести ко мне Хуньяди. Подведи меня еще раз, Раттенхубер, и ты займешь место этого человека на виселице."


Следуя указаниям, которые записал для него Сталин, Пеккала направился к узкой унылой улочке в городском районе Лефортово. Он дергал за шлагбаум на Рубзовом переулке, 17 - в грязно-желтом многоквартирном доме с плесенью, покрывающей наружную стену, - пока смотритель, маленький сгорбленный человечек в синем комбинезоне с коричневой вельветовой нашивкой, пришитой к сиденью, наконец не вышел из своего кабинета, чтобы посмотреть, из-за чего шум.


"Он только что въехал", " сказал смотритель, когда Пеккала объяснил, кого он ищет.


Он отпер ворота и подвел Пеккалу к двери на первом этаже здания. "Он должен быть там", - сказал мужчина, затем прошаркал обратно в кабинет, в котором Пеккала увидел огромную серую собаку, что-то вроде волкодава, лежащую на одеяле у плиты.


Пеккала постучал в дверь, а затем отступил. Занавеска единственного окна, выходящего во внутренний двор, слегка колыхнулась, а затем дверь приоткрылась.


"Товарищ Гарлинский", - сказал Пеккала.


"Да?" - ответил испуганный голос.


"Я слышал, вы только что прибыли из Англии".


"Чего ты хочешь?"


"Только поговорить".


"Кто тебя послал?"


Пеккала показал свою красную пропускную книжку для спецопераций с выцветшими золотыми серпом и молотом на лицевой стороне.


Теперь дверь открылась немного шире, и испуганного вида мужчина, который до прошлой недели был руководителем операций в подразделении 53А, британском посту прослушивания специальных операций в Грэнтеме Андервуд, появился из тени. Несмотря на то, что была середина дня, Гарлински спал. Получив приказ не покидать квартиру, ему больше ничего не оставалось делать, кроме как расправляться со скудными пайками, которые были оставлены для него на кухне. "Поговорить о чем?" - спросил он незнакомца.


"Ваш агент по имени Кристоф", - ответил Пеккала.


Гарлински изумленно уставился на него. "Откуда, черт возьми, ты об этом знаешь? Меня еще даже не допрашивали." И теперь он широко распахнул дверь, позволяя Пеккале войти.


Внутри почти не было мебели; только стул, придвинутый к плите. Стены были голыми, с потускневшими следами на кремовой краске там, где когда-то висели картины. Его кроватью был бело-голубой тикающий матрас, лежащий на полу, со старым пальто вместо одеяла.


"Посмотри, куда они меня бросили", - сказал Гарлински. "После всего, что я сделал, я думал, что меня встретят как героя. Вместо этого я получаю это." Он поднял руки и позволил им снова упасть, хлопнув себя по бедрам.


Между ними был всего один стул, и оба мужчины сели, прислонившись спиной к стене. Сидя бок о бок, они смотрели прямо перед собой, пока разговаривали.


"Что вы хотите знать?" - спросил Гарлинский.


"Почему вы так спешили покинуть Англию?"


"Я думал, что мое прикрытие раскрыто, - объяснил Гарлински, - или, во всяком случае, что это вот-вот произойдет".


"Что случилось?"


"Я возвращался домой с ретрансляционной станции", - объяснил Гарлински. "В моем портфеле у меня было несколько сообщений, поступивших от агентов SOE, которые я планировал скопировать и отправить в Москву тем же вечером".


"Зачем ты приносил их с собой домой?"


"Потому что именно там я хранил свой передатчик", - сказал Гарлински. "Конечно, нам не разрешили уйти с этими сообщениями, но поскольку я отвечал за ретрансляционную станцию, никто никогда не проверял. То есть до прошлой недели.


"Меня остановили на полицейском посту в двух кварталах от моего дома. Они искали черных маркетологов. Когда они открыли мой портфель, они увидели сообщения и решили придержать их, пока они не будут очищены."


"Разве ты не мог сказать им, что работаешь на SOE?"


"Я мог бы, но это только ухудшило бы ситуацию. SOE обрушился бы на меня, как тонна кирпичей, за удаление сообщений со станции."


"Что вы сказали полиции?"


"Я сказал, что пытаюсь изобрести новый код для использования в армии. Я говорил об этом достаточно долго, чтобы они, должно быть, подумали, что я говорю правду. Тем не менее, они все еще сохраняли сообщения, и я знал, что это был только вопрос времени, когда кто-нибудь выяснит, что я задумал. Вот почему мне пришлось уехать."


"Как вам удалось так быстро покинуть страну?" - спросил Пеккала.


"Там был конспиративный дом, прямо за станцией метро в отеле "Ангел" в Ислингтоне. Я отправился прямо туда, и ваши люди организовали мое исчезновение."


"Подозревало ли SOE когда-нибудь, что вы, возможно, работаете на российскую разведку?"


"Если бы они это сделали, меня бы сейчас здесь не было, но я не знаю, насколько мне лучше, если меня оставят гнить в таком месте, как это".


"По крайней мере, ты жив".


" Если это можно назвать жизнью, " пробормотал Гарлински.


"Откуда ты знаешь о Кристофе?" - спросил Пеккала.


" Только то, что сообщения агента поступают через нашу станцию. Моя работа заключается в том, чтобы просто взять исходный материал, расшифровать его и отправить по цепочке, и все это как можно быстрее. Что я могу вам сказать, так это то, что материалы, которые присылал нам Кристоф, обычно представляли собой смесь сплетен, скандалов и перетасовок в Высшем командовании. Я слышал, что британцы используют его на радиостанциях, которые они передают на вражескую территорию. Все было довольно просто примерно десять дней назад."


"Что случилось потом?"


"Мы перехватили сообщение откуда-то с балтийского побережья, в котором упоминалось что-то о "алмазном потоке"".


"Что это значит?" - спросил Пеккала.


Гарлински пожал плечами. "Что бы это ни было, это привлекло их внимание в штаб-квартире. Они связались с Кристофом, прося больше информации, фотографий и так далее. Они боятся, что это может быть какая-то новая система вооружений - одно из чудес, которые, как продолжает обещать немецкое верховное командование, изменят ход войны. Но был ли Кристоф успешным или нет, я не знаю."


"Британцы пришли к нам, спрашивая, можем ли мы быть готовы вывезти Кристофа из Берлина".


"Berlin?" Гарлински повернулся лицом к Пеккале. "И какого дурака вы отправляете на это самоубийственное задание?"


"Этим дураком был бы я", - ответил Пеккала.


"Что ж, мне жаль вас, инспектор, потому что все это сейчас все равно не имеет значения".


"Почему ты так говоришь?" - спросил Пеккала, поднимаясь на ноги.


"С врагом покончено, и они это знают. Во всяком случае, все, кроме нескольких из них."


"Это те немногие, о ком нам нужно беспокоиться", - сказал Пеккала, направляясь к двери.


"Замолвите за меня словечко, не могли бы вы?" - попросил Гарлински. Он развел руками, окидывая взглядом пустоту грязной комнаты. "Скажи им, что я заслуживаю большего, чем это".


"Алмазный поток"? Сталин перекатывал слова на языке, как будто, произнеся их, можно было разгадать тайну их значения.


"Гарлински сказал, что, по его мнению, это может иметь какое-то отношение к одной из немецких программ по производству секретного оружия", - сказал Пеккала. "Есть ли кто-нибудь, кто мог бы знать наверняка?"


"У нас есть несколько высокопоставленных немецких офицеров в лагере для военнопленных к северу от города. Это особое место, где на мужчин медленно давят, " Сталин сжал руку в кулак, " но мягко, так, что они едва замечают, и, прежде чем они осознают это, они уже все рассказали. Возможно, вы найдете там кого-нибудь, у кого все еще есть капля-другая информации, которую мы еще не выжали из его мозга. Все же вам лучше послать Кирова."


"Почему это?" - спросил Пеккала.


"Разговор с этими людьми требует некоторой утонченности, " объяснил Сталин, - и ваш метод допроса подозреваемых, как правило, немного примитивен".


Пеккала не мог с этим поспорить, но ему нужно было сказать еще кое-что, прежде чем он уйдет. "Гарлинский попросил меня замолвить за него словечко".


- Пару слов о чем? - спросил я. Спросил Сталин.


"Об условиях его жизни здесь, в Москве. Он думает, что заслуживает чего-то большего."


Сталин кивнул. "Действительно, знает, инспектор. Спасибо, что обратили на это мое внимание."


На острове Борнхольм братья Оттесен ничего не сделали, чтобы убрать беспорядок, вызванный взрывом предыдущей ночью, и двор все еще был усеян обломками расщепленного дерева, старой конской сбруей и занозистым слоем соломы.


По крайней мере, пока они довольствовались простым наблюдением за разрушениями.


Двое мужчин сидели бок о бок на охапке обугленного сена посреди своего скотного двора. Оба они курили трубки с длинными тонкими чубуками и белыми фарфоровыми чашечками с жестяными крышками для отвода дыма.


Выйдя из своего дома на рассвете тем утром, они обнаружили среди обломков несколько кусков того, что казалось металлическими ребрами и тяжелыми металлическими дисками, пробитыми множеством отверстий от сверл.


Мысль о том, что это мог быть самолет, была быстро отброшена. Где были колеса, спросили себя братья. Где были пропеллеры? Или пилот? Нет. Это не было делом человеческих рук.


Объединив свои разведданные, братья Оттесен решили, что это, должно быть, был какой-то космический корабль. Придя к такому выводу, они не могли продвинуться дальше в своих размышлениях, и поэтому они сели, выкурили свои трубки и стали ждать развития событий.


Вскоре прибыли трое полицейских на грузовике, приказали братьям вернуться в их дом, а затем начали рыться в развалинах сарая.


Оттесены наблюдали сквозь прозрачную ткань своих дневных штор, как полицейские извлекли из сарая несколько кусков искореженного металла, погрузили их в грузовик, а затем уехали, не попрощавшись.


Не желая нарушать приказ, братья оставались в своем доме еще час, прежде чем, наконец, вернуться на скотный двор.


Вскоре после этого появилась другая машина, из которой вышли еще двое полицейских.


"Ты опоздал", - сказал Пер, вынимая изо рта мундштук трубки. "Другая партия уже пришла и ушла".


"Какая еще партия?" - требовательно спросил полицейский. Его звали Якоб Хорн, и он много лет служил единственным полицейским, дислоцированным на южной оконечности острова. С ним был немец по имени Руди Люссер, которому, как части небольшого оккупационного отряда, расположенного на Борнхольме, было поручено сопровождать Хорна, куда бы он ни отправился, и сообщать обо всем в полицейское управление Северного округа, расположенное в Ганновере. Люссер был там с 1940 года, и он никогда не получал особого поощрения из Ганновера. На самом деле, он начал подозревать, что его отчеты даже не читали. Теперь, когда Ганновер был захвачен врагом, Люссер все больше нервничал по поводу своих перспектив на будущее. Люссер и Хорн никогда хорошо не ладили. В первые дни их вынужденного партнерства Люссер был нетерпим к Хорну и этим островитянам, которых он списывал со счетов как смехотворно провинциальных. Он не делал попыток выучить датский и вместо этого полагался на элементарное знание Хорном немецкого. Теперь, когда война была практически проиграна, Люссер начинал сожалеть о своем прежнем отношении, и он приложил все усилия, чтобы втереться в доверие к Хорну и этим людям, которые вскоре могли стать его похитителями.


Люссер лучезарно улыбнулся братьям, как будто он был давно потерянным другом.


Оттесены проигнорировали его. Они всегда игнорировали Люссера, а теперь игнорировали его еще больше, если такое было возможно.


" Какая еще партия? " повторил Хорн.


"Другие полицейские", - объяснил Оле. "Должно быть, они спустились с северной оконечности острова".


"Почему ты так говоришь?"


"Мы их не узнали".


Люссер, который не мог понять, что происходит, продолжал идиотски улыбаться.


"Они говорили с тобой?" Хорн спросил близнецов.


"Нет", - ответил Оле. "Они просто сказали нам оставаться в нашем доме".


"Что они сделали потом?"


"Забрал кучу вещей с космического корабля", - сказал Пер.


"Космический корабль?" - спросил Хорн.


"Сначала мы просто подумали, что это Бог", - сказал ему Оле.


"Но потом мы нашли металлические осколки, - сказал Пер, - и вот как мы узнали, что это космический корабль".


"И что эти люди сделали с вещами, которые они нашли?"


"Посадил их в грузовик и уехал".


"Куда они пошли?" - спросил Хорн. "В каком направлении?"


Оле направил черенок своей трубки вниз по дороге в сторону Арнагера, маленькой рыбацкой деревушки на южном побережье.


Хорн недоверчиво покачал головой. "Вам не приходило в голову поинтересоваться, почему полицейские с северной оконечности вообще оказались в этом направлении, не говоря уже о том, почему они направились на юг, когда ушли отсюда?"


Это не приходило им в голову.


Хорн на мгновение уставился на них. Затем он вернулся в машину вместе с Люссером, и двое полицейских помчались в сторону Арнагера.


Прибыв вскоре после этого, они обнаружили пустой грузовик, припаркованный на набережной, и три полицейские куртки, украденные со станции Клеменскер на северной оконечности острова, лежащие кучей на пассажирском сиденье.


Когда майор Киров вошел в комнату для допросов в Алексеевском лагере военнопленных, предназначенную для высокопоставленных офицеров противника, он обнаружил высокого мужчину с бледной кожей и седеющими волосами, все еще одетого в изодранную форму полковника немецкой армии. Полковник сидел за столом, сгорбившись на стуле и сжимая в руках зеленую эмалированную чашку, наполненную горячим чаем. За исключением еще одного стула, на противоположной стороне стола, в комнате не было никакой другой мебели.


Солдата звали Ханно Вольфрум.


Он командовал колонной грузовиков, спасавшихся от наступления Красной Армии в направлении Прибалтики. Отбыв из Кенигсберга, колонна планировала двигаться прямо на юг к Пултуску, к северу от Варшавы, а оттуда направиться на запад, к немецким позициям. Опасаясь, что его маршрут может быть отрезан русскими разведывательными подразделениями, Вольфрам послал своих собственных разведчиков вперед, чтобы убедиться, что дороги все еще проходимы. Когда они пересекли польскую границу и вошли в район Мазурии, разведчики Вольфрама доложили, что советские танки были замечены на дороге в Пултуск. Между ним и городом не было дорог на запад, и он не осмелился вернуться на север, поэтому Вольфраму пришлось повернуть на восток, к вражеским позициям, в надежде, что тогда он сможет найти другой маршрут на юг. Когда колонна продвигалась по извилистой дороге, проходившей вдоль реки Нарев, они попали под советский минометный огонь с противоположного берега. Головной и замыкающий грузовики в колонне были уничтожены, а транспортные средства между ними застряли. Водители и небольшое количество мужчин, которые выполняли функции вооруженного сопровождения конвоя, все бежали в окружающую местность.


Русские солдаты пересекли реку, надеясь найти еду в грузовиках. Вместо этого они обнаружили детали двигателей для ракет V-1 и V-2. Как только известие об обнаружении дошло до российского верховного командования, на место происшествия были направлены специализированные подразделения Службы внутренней безопасности НКВД. Детали ракеты были быстро инвентаризированы и отправлены в тыл, и началась охота на людей, которые путешествовали с конвоем.


К тому времени большинство из них уже были убиты польскими гражданскими лицами. Сам Вольфрам был найден прятавшимся в сарае солдатами Красной Армии, которые отправились за фуражом. Его доставили в Алексеевский лагерь для военнопленных, где он подвергся неделям допросов.


За это время Вольфрум не подвергался ни пыткам, ни жестокому обращению. Его следователи, которые были одними из самых опытных в российской разведывательной службе, хорошо понимали, что Вольфрум со временем и при надлежащем обращении снабдит их не только ответами на их вопросы, но и вопросами, которые они и не думали задавать.


Сначала Вольфрам утверждал, что ничего не знал о содержимом ящиков на борту его грузовиков, но неожиданно цивилизованное обращение, которое он получил, вывело его из равновесия. Вскоре он начал делиться подробностями о convoy, которые показали, что он не только осознавал важность этих деталей двигателя, но и был частью команды, которая их проектировала. Выяснилось, что Вольфрум был послан самим генералом Хагеманном, руководителем программы в Пенемюнде, на завод в Советске, на литовской границе, где производились детали двигателя , и вывезти их в безопасное место до прихода Красной Армии. В дополнение к этому Вольфраму было приказано взорвать фабрику перед отъездом, для чего он использовал столько динамита, что не только разрушил фабрику, но и разбил половину окон в городе.


Теперь Киров изучал внешность Вольфрама. Китель полковника, хотя и сильно пострадавший за дни, проведенные им в бегах, был сшит из высококачественного серого габардина с контрастным темно-зеленым воротником. Все его знаки отличия были сняты лагерными властями, оставив тени на ткани, где были нашивки на воротнике и погоны, а также орел над левым нагрудным карманом.


Сам Вольфрам, несмотря на крепкое телосложение, выглядел испуганным и таким же изношенным, как и его одежда. Кожа у него под глазами обвисла, а бескровные губы потрескались. Кирову не нужно было объяснять, что этого офицера ужасало не настоящее, а будущее. Вольфрум уже несколько месяцев находился в плену и прекрасно понимал, что скоро достигнет предела своей полезности. Какие бы обещания ни были даны его похитителями относительно его обращения в предстоящие недели, месяцы или даже годы, они только прочесали каждую складочку его мозга в поисках информации, которую они могли использовать. В любой день иллюзия достоинства была бы отброшена в сторону. Поставят ли они его к стенке и расстреляют его или отправят в Сибирь, теперь было не в его власти. Тем временем Вольфрум ответил на их вопросы. Ему было все равно, кем они были. Клятвы верности, которые он давным-давно принес, были даны стране, находящейся на грани вымирания. Кроме того, он не знал ничего такого, что стоило бы держать в секрете. "Вы новенький", - заметил Вольфрам, когда заметил майора. "Все остальные устали?" Затем он отхлебнул чаю, ожидая, когда начнется допрос. Они всегда угощали его чаем перед этими сеансами, и он почти боялся сказать им, как сильно он стал ценить этот миниатюрный жест доброты.


"У меня только один вопрос, " сказал Киров, " и мне сказали, что у вас, возможно, есть ответ".


Вольфрам вздохнул. "Я уже все объяснил. Обо всем. Но почему это должно иметь значение?" Поставив кружку на стол, он раскрыл руки, ладони порозовели от жара. "Спрашивай, товарищ. У меня есть все время в мире."


Киров сел в кресло на противоположной стороне стола.


"Что вы знаете о "Алмазном потоке"?" - спросил Киров.


Вольфрам сделал паузу, прежде чем заговорить. "Ну что ж, - сказал он наконец, " возможно, вы все-таки чего-то обо мне не знаете".


"И что бы это могло быть?" - спросил Киров.


"Что я работал над проектом Diamond Stream".


"Что включал в себя проект?" спросил он полковника.


Вольфрам сделал паузу. Каждый раз, когда он выдавал новый фрагмент информации, ему казалось, что он делал еще один шаг к черте, за которой не могло быть пути назад. Но недавно он пришел к пониманию, что черта была перейдена давным-давно. "Алмазный поток" - это кодовое название системы наведения для ракеты V-2. Если бы это удалось, мы могли бы сбросить одного в трубу на другом конце Европы."


"Если?"


"Это верно", - сказал Вольфрам. "Это была замечательная идея, но это все, чем она когда-либо была. Я не знаю, сколько пробных выстрелов мы сделали за месяцы до того, как меня схватили, но я могу сказать вам, что каждый из них провалился. Механизмы, которые мы разработали, были слишком хрупкими, чтобы выдержать вибрации ракеты в полете."


"Как вы думаете, это могло сработать, - спросил Киров, " хотя бы теоретически?"


Вольфрам улыбнулся. "Наши теории всегда срабатывали, товарищ майор. Вот почему мы дали им такие красивые названия. Но это все, что есть, просто теория, и, вероятно, все, чем это когда-либо будет."


Несколько дней спустя грузовик остановился перед воротами Британской двигательной лаборатории, расположенной недалеко от Кингс-Дока в Суонси на юге Уэльса.


Когда-то город был процветающим портом, но немецкие воздушные налеты, которые летом 1940 года происходили в основном по ночам, превратили большую часть доков в руины.


Двигательная лаборатория, которая занималась в основном паровыми турбинами для питания двигателей линкоров, была одним из немногих предприятий, переживших бомбардировку. Это произошло благодаря тому, что его большая крыша, чьи пропитанные росой шиферные плиты поблескивали в лунном свете, служила маяком самонаведения для атакующих эскадрилий бомбардировщиков "Хейнкель" и "Дорнье". Пилотам этих самолетов был дан строгий приказ не повреждать крышу, и лаборатория осталась нетронутой.


Солдаты армейского транспортного корпуса выгружают ящик из кузова грузовика. Тяжелую коробку положили на ручную тележку и внесли внутрь здания из красного кирпича. К солдатам присоединились двое мужчин в гражданской одежде, которые сопровождали ящик с того момента, как он прибыл в английский портовый город Харвич двумя днями ранее.


На одном из этих мужчин была фетровая шляпа и коричневое шерстяное габардиновое пальто. Он был высоким и жилистым и носил усики тоньше карандаша. Мужчина не пытался скрыть тот факт, что он носил револьвер в наплечной кобуре.


У другого мужчины, который щеголял в твидовом костюме-тройке от Harris, был маленький подбородок, вьющиеся волосы поседели, и он не брился несколько дней, из-за чего на его щеках виднелись полосы белой щетины.


Мужчина с усиками карандашом встал посреди лабораторного этажа и громким и гнусавым голосом сообщил дюжине техников, которые работали на главном этаже лаборатории, что они свободны до конца дня.


Никто не спорил. Никто даже не спросил почему. Вид пистолета, зажатого у мужчины подмышкой, был всем, что ему требовалось для подтверждения.


Позади остался только один человек: маленький, лысый мужчина с мясистыми губами и веселыми глазами. Вместо выцветших синих лабораторных халатов, которые носили другие техники, этот человек надел фартук шеф-повара с большим карманом-кенгуру спереди, который отвисал от карандашей, носовых платков и клочков бумаги для заметок, на которых были написаны таинственные уравнения.


"Профессор Гринидж?" - спросил мужчина с усиками карандашом.


"Да?"


"Меня зовут Уорсоп", - представился мужчина. "Я из министерства внутренних дел". И, говоря это, он достал из кармана пальто сложенный листок бумаги. "Я бы хотел, чтобы вы подписали это, пожалуйста".


"Что это?" - спросил профессор Гринидж.


Ответил мужчина в твидовом костюме. "Закон о государственной тайне", - небрежно сказал он. "Как только вы это сделаете, мы сможем показать вам, что у нас здесь есть". Он пнул ящик носком ботинка. "Я думаю, вы сочтете, что это стоит вашего времени". Затем он протянул профессору руку. "Меня зовут Раффорд. Я член группы Crossbow."


Гринидж слышал об организации "Арбалет", хотя до сих пор он никогда не встречал никого, кто был бы ее частью. Организация была создана для изучения немецкой ракетной технологии. Все это было сверхсекретно, далеко за пределами его собственного уровня допуска.


"Какое это имеет отношение ко мне?" - спросил он. "Я специалист по паровой обработке. Я не строю ракеты."


"Мы вытащили ваше имя из шляпы", - пробормотал Уорсоп. "Теперь вы собираетесь подписывать документ или нет?"


"Я действительно предлагаю тебе подписать это, старина", - сказал Раффорд.


"Очень хорошо", - сказал Гринидж, подозревая, что у него не было выбора. Несколькими взмахами паркеровской ручки профессор сделал, как ему было сказано.


"В какой-либо из ваших работ, - спросил Раффорд, - встречали ли вы когда-нибудь упоминание о проекте, известном как "Алмазный поток"?"


"Нет", - ответил он. "Что бы это могло быть?"


"Ну, " начал Раффорд, - мы надеемся, что это может быть содержимое этой коробки".


Когда Уорсоп открыл ящик, в комнату ворвался запах грязи и навоза. Уорсоп залез внутрь и извлек искореженный механизм, все еще забитый грязью и соломенными нитями. То, что он был сорван с креплений невероятной силой, было ясно видно по погнутой и измельченной стали.


Уорсоп передал его Гриниджу. "Посмотрим, что вы сможете из этого сделать", - сказал он.


Гринидж подержал холодный металл в руках несколько секунд, но он был слишком тяжелым, и ему пришлось положить его на верстак. Затем он достал один из множества карандашей из своего фартука и начал шарить среди пучка проводов, которые торчали из аппарата, как корни вырванного из земли дерева. Через несколько минут он отступил, задумчиво постукивая карандашом по ногтю большого пальца. "Похоже, это какой-то гироскопический механизм, возможно, для стабилизации объекта в полете. Это не один из наших, иначе я бы знал об этом. Где ты его взял?"


"С места крушения на острове в Балтийском море", - ответил Раффорд. "Это, пожалуй, все, что мы можем вам пока сказать".


"Можете ли вы, по крайней мере, сообщить мне, с какого корабля это было сделано?"


"Мы думаем, что это была испытательная ракета, которая сбилась с курса, вероятно, выпущенная из немецкого исследовательского центра в Пенемюнде".


"Значит, это либо V-1, либо V-2", - заметил Гринидж.


Уорсоп взглянул на Раффорда. "Мог бы также сказать ему", - сказал он.


"Это последнее", - подтвердил Раффорд.


"Я думал, мы бомбили Пенемюнде", - сказал профессор Гринидж.


"Мы сделали", - ответил Уорсоп. "Просто недостаточно, по-видимому".


"Что означало бы, что механизм не сработал".


"Возможно", - ответил Раффорд. "Нам удалось спасти несколько частей ракет, оставшихся после недавних взрывов в Антверпене и Лондоне ... "


"Лондон!" - воскликнул Гринидж. "Об этом не поступало никаких сообщений".


"Ах", - Раффорд почесал лоб. "Ну, видите ли, чтобы не сеять панику в городе, мы сообщали об этих ракетных ударах как о взрывах газовых магистралей. Поскольку они прибывают быстрее скорости звука, детонация фактически предшествует шуму от их прибытия, который сам по себе заглушается взрывом."


"Как вы думаете, как долго вы сможете поддерживать эту выдумку в рабочем состоянии?" - недоверчиво спросил профессор.


"Столько, сколько потребуется, - сказал Уорсоп, " но мы здесь не для этого".


"Да, вполне", - сказал Раффорд, который, казалось, стремился разрядить ту враждебность, которая уже назревала между двумя мужчинами. "Мы привезли вам это оборудование, потому что никогда раньше не сталкивались ни с чем подобным. У нас есть основания полагать, что враг, возможно, близок к совершенствованию радиоуправляемой системы самонаведения для этого оружия."


"Радиоуправляемый?" - спросил Гринидж, и внезапно он понял, почему они пришли к нему.


До войны он экспериментировал с технологией радиоуправления оружием, но ему так и не удалось разработать успешный прототип. Его государственное финансирование в конечном итоге было урезано, и он пришел работать в propulsion lab инженером по паровой турбине. Теперь, казалось, враг осуществил мечту, которая когда-то была его собственной.


"Есть ли шанс, что вы сможете это реконструировать?" - спросил Раффорд.


Гринидж покачал головой. "Не из того, что ты мне дал. Это только часть механизма. Если вы сможете найти мне схемы, даже частичные, я смогу довольно быстро добиться некоторого прогресса."


"Мы сейчас работаем над этим", - сказал Уорсоп.


"Тем временем, " продолжал Гринидж, - я могу разобрать то, что у нас здесь есть, и должен быть в состоянии сказать вам, чего не хватает".


"Тогда придется обойтись и этим", - сказал Раффорд. "У тебя есть какое-нибудь место, где ты можешь поработать над этим так, чтобы никто не заглядывал тебе через плечо?"


"Да", - сказал Гринидж. "В кладовке сзади есть свободное место".


"Повесьте замок на дверь", - приказал Уорсоп.


"Есть один".


"С внутренней стороны, " сказал Уорсоп, " чтобы вы могли защитить себя от любых непреднамеренных посетителей".


Гринидж кивнул. "Я займусь этим прямо сейчас". Он пожал руку Раффорду. Уорсоп только кивнул на прощание.


"У меня действительно есть последний вопрос", - сказал Гринидж, когда двое мужчин направились к двери.


Они повернулись и посмотрели на него.


"Ты уверен, что на другой стороне нет никого, кто знает, что это у нас в руках?"


Раффорд нервно посмотрел на Уорсопа.


"Почему ты хочешь это знать?" - спросил Уорсоп.


"Потому что, если я смогу это построить", - ответил Гринидж, "я также мог бы построить что-то, что могло бы нарушить свое предназначение. И это то, чего ты действительно хочешь, не так ли? Тот простой факт, что мы могли бы воспроизвести технологию, не помешает использовать ее против нас."


Впервые хмурый взгляд Уорсопа дрогнул.


"Мы уверены настолько, насколько это возможно, что враг понятия не имеет, куда полетели эти части ракеты, - объяснил Раффорд, " но это никогда не бывает на сто процентов. Люди, которые привезли нам эти обломки, шли на чрезвычайный риск, делая это, но кто знает, видел ли кто-нибудь их по пути, или местные власти того места, где упала ракета, смогли выяснить, что было изъято из обломков. При том, как обстоят дела в Германии прямо сейчас, им есть о чем беспокоиться. Будем надеяться, что это останется вне поля их зрения."


"Чем скорее ты достанешь мне эти схемы... "


"Люди работают над этим прямо сейчас, профессор, но, как я уверен, вы можете себе представить, это легче сказать, чем сделать".


Когда двое мужчин ушли, Гринидж еще раз обратил свое внимание на обломки. Одним пальцем он отодвинул запутанную паутину разноцветных проводов и был поражен, когда что-то выпало из механизма. Он упал на пол, металл звякнул о бетон. Гринидж наклонился и поднял его, с облегчением увидев, что твердый латунный диск не разбился при падении. На нем, похоже, была какая-то надпись, наполовину скрытая слоем той же грязи, что покрывала остальную часть механизма. Тыльной стороной большого пальца он стер грязь и прищурился на слова, пытаясь уловить в них смысл. "Лотти", - прочитал он вслух. "Beste Kuh."


Послание от Кристофа майору Кларку:


Приобретены планы "Алмазного потока".Майор Кларк Кристофу:


Что такое Diamond Stream?Кристоф майору Кларку:


Сборка ракеты. Цель неясна, но высокая ценность.Майор Кларк Кристофу:


Фотографии?Кристоф майору Кларку:


ДА. Пленка безопасна, но не проявлена.Майор Кларк Кристофу:


Мы вытащим тебя отсюда. Наблюдайте за конспиративной квартирой. Следуйте протоколу.


" Инспектор? " прошептал майор Киров.


Пеккала сидел за своим столом. Невидящими глазами он уставился в стену, выражение неподвижной напряженности закрепилось на его лице. Его руки лежали плашмя среди пыльных белых колец от пятен от кружек на деревянной обшивке стола, как у человека, который только что почувствовал, как земля дрожит у него под ногами.


Киров был осторожен, чтобы не подходить слишком близко. Он уже видел это явление раньше. Инспектор не спал. Вместо этого он отправился глубоко в катакомбы своего разума, оставив позади все, кроме оболочки своего тела.


Когда эти трансы одолевали Пеккалу, важно было мягко разбудить мужчину. Киров научился никогда не выводить его из этого состояния грез наяву. В первый раз, когда он попробовал это, Инспектор пришел в движение, и Киров обнаружил, что смотрит в дуло револьвера Пеккалы "Уэбли". Он вытащил оружие из кобуры со скоростью, которой Киров никогда раньше не видел ни у Инспектора, ни у кого другого, если уж на то пошло. С тех пор было много случаев, когда при исполнении своих обязанностей Киров наблюдал, как Пеккала вытаскивал из кобуры "Уэбли", и, хотя инспектор действовал быстро, темп его сознательных движений не шел ни в какое сравнение со скоростью, с которой эта дикость прорывалась из его самогипнотического состояния.


- Инспектор? - спросил я. Киров позвонил снова. Он стоял далеко от стола, втиснувшись за пыхтящую железную печку, которую они использовали для обогрева своего офиса на улице Питников. "Инспектор, вы должны проснуться. Нас разыскивают в Кремле." Звонок поступил всего за несколько минут до этого, приказывая им явиться. Всякий раз, когда Кирову приходилось слушать Поскребичева, и особенно по телефону, у него всегда создавалось впечатление, что на него лает маленькая и раздражающая собачонка. Невольно вздрогнув, слушая, как секретарь Сталина передает приказ Кремля, Киров взглянул на Инспектора, не в силах понять, как этот человек мог спать под дребезжание телефонного звонка, сопровождаемое приглушенными разглагольствованиями Поскребичева в трубке.


После еще нескольких попыток разбудить инспектора только бормотанием своего голоса Киров достал луковицу из корзины, где он держал любую еду, которая была у них под рукой. Достав нож из ящика стола, он нарезал лук и положил его на железную сковороду вместе с кусочком сливочного масла, которое он хранил завернутым в носовой платок на подоконнике за окном, где русская зима сохранила его замороженным.


Поставив сковороду на плоскую поверхность плиты, которая почти израсходовала дневную норму дров, вскоре лук начал шипеть, и комната вскоре наполнилась его ароматом.


Почти незаметно одна из рук Пеккалы дернулась. Затем его пальцы начали двигаться, как будто в бессознательном состоянии инспектор наигрывал мелодию на каком-то призрачном пианино.


Пеккала резко вдохнул. Он быстро заморгал, когда фокус вернулся к его глазам.


"Где ты был?" Киров спросил.


Пеккала покачал головой, как будто он больше не мог вспомнить, но правда была в том, что он прекрасно помнил. Это было просто слишком сложно объяснить.


Он был в Санкт-Петербурге, прогуливался с Лилей по Морской и Невскому проспектам. Они остановились, чтобы купить шоколад у Конради, перед тем как отправиться на спектакль в театр Мишель. А потом они пошли выпить в Hotel d'Europe, где барменом был мужчина из Кентукки.


Такого никогда не случалось. Они принадлежали параллельному миру, в котором он никогда не был разлучен с ней, и там никогда не было Революции, и грабитель банков по имени Иосиф Джугашвили не проложил себе убийством дорогу в Кремль, откуда он правил под именем, которое он сам себе дал - Сталин - Человек из стали.


Только в моменты великой тишины, такие как в тот тихий день на улице Питников, Пеккала мог мельком увидеть ту другую жизнь, которую он, возможно, прожил.


Иногда, в этом трансе ошеломляющих воспоминаний, он протягивал руку, как будто хотел погрузиться в тот второй мир, только для того, чтобы увидеть, как эта хрупкая лазейка исчезает, когда проникают звуки, запахи или прикосновение его благонамеренного помощника, и он снова оказывается пленником из плоти и костей.


Но на этот раз все было по-другому. Хотя Пеккала давно смирился с тем фактом, что эти два пути - тот, который он выбрал, и тот, который он мог бы сделать - никогда не сойдутся, все же им обоим предстояло сыграть определенную роль, если не в другом мире, то в этом.


В начале своих дней в изгнании Лиля Симонова цеплялась за каждую деталь того времени, которое она провела с Пеккалой.


Но чем больше проходило времени, тем сложнее это становилось. Воспоминания начали, очень медленно, разрушаться. Это было так, как если бы она оказалась в комнате, полной разбитых зеркал, и даже если бы она могла приклеить каждый осколок на свое место, изображение никогда не было бы восстановлено должным образом.


В конце концов, вместо того, чтобы пытаться вспомнить, она сделала все, что могла, чтобы забыть. Было либо так, либо она полностью потеряла рассудок.


Но некоторые из них отказывались исчезать, особенно в те моменты, когда она засыпала ночью, когда никакая концентрация не могла отогнать воспоминания обратно в темноту. Самыми яркими и живучими из них были легенды, которые он рассказывал ей о месте, откуда он родом.


Пеккала вырос в озерном регионе восточной Финляндии, недалеко от города Лаппеенранта. Его отец родился там и знал водные пути и лесные тропы так же хорошо, как если бы они были складками на его ладони. Но мать Пеккалы была саамкой, родом с самых северных окраин Лапландии. Именно от нее Пеккала узнал истории, которые затем передал Лиле, когда они гуляли по территории Царского Села в те первые недели их знакомства.


Он встречался с ней у каменной стены после того, как она запирала школу на весь день. Затем они шли к дому из желтого камня, известному как Банный павильон, или же направлялись в Лицейский сад, где статуя Пушкина отбрасывала на землю его задумчивую тень.


Но под влиянием историй Пеккалы Лиля едва замечала, что ее окружает.


Он рассказал ей о том, как в детстве поехал навестить семью своей матери на севере и после трехдневного путешествия обнаружил, что мужчины из деревни собираются отправиться на охоту на медведя. Зверь только недавно вышел из спячки и уже убил трех телят из оленьего стада, от которого зависела деревня не только в плане еды, но и в плане одежды.


Медведь был настолько священным, что никто не осмеливался произносить его имя. Вместо этого они просто назвали его словом, которое означало "Бродяга по лесу".


Животное было выслежено до его логова и убито копьями с наконечниками из кости убитого им северного оленя. Затем его труп привязали к V-образной решетке, сделанной из берез, и оттащили обратно в деревню. В ту ночь мясо медведя готовили на костре, сделанном из той же решетки, на которой его вытаскивали.


По словам Пеккалы, на вкус оно было кислым, и, когда никто не смотрел, он выплюнул его обратно в огонь, где жир горел пламенем, похожим на полированную медь.


На следующее утро медведя похоронили в яме глубиной в рост медведя, и хотя животное было разрезано на куски для пиршества, его кости теперь были разложены точно так, как он носил их при жизни.


Место, где они похоронили медведя, находилось на краю рощи, где жили Люди Сумерек. Но не было никаких домов, обозначающих их собственность, или вообще каких-либо признаков того, что они там были. Название этого племени было сайвва, и они жили в параллельном мире, заявляя о себе только тогда, когда это было необходимо. Говорили, что они были высокими и красивыми, а их кожа, казалось, излучала сияние, подобное блеску полированного дерева. Сайвва жили во многом так же, как и народ Пеккалы, сами ловили рыбу в озерах и пасли собственные стада северных оленей. Этими животными они не поделились. Только медведь жил в обоих их мирах; служа эмиссаром между Сумеречным миром и миром людей. Они похоронили его кости с уважением, не только к самому животному, но и к сайвве, который считал его другом.


Со временем, когда он будет готов, Ходящий восстанет из своей могилы и соберет свое тело воедино, кость за костью, пока он снова не станет самим собой, чтобы он мог продолжать свое непрерывное странствие между мирами богов и людей.


Он рассказал ей эту историю однажды вечером, когда они стояли на краю пруда у фасада, а за их спинами виднелся Александровский дворец. Дворец был освещен, и луна только что поднялась над деревьями, отбрасывая свой ртутный свет на спокойную воду.


"Какие странные названия у них там, наверху, для вещей", - заметила Лиля.


"У них тоже нашлось бы для тебя имя", - сказал ей Пеккала.


Она повернулась к нему, улыбаясь. "О, правда?" - спросила она. "И какое бы это было название?"


"Они бы позвонили тебе", - начал он, а затем сделал паузу.


"Да?"


"Твое имя, - сказал Пеккала, - будет "Та, чьи волосы мягко светятся в лунном свете"."


Несмотря на то, что слова только что слетели с его языка, в них было что-то древнее и завораживающее, как будто это имя ждало ее гораздо дольше, чем она ждала этого имени.


Последнее, что она слышала о Пеккале после того, как Революция разлучила их, было то, что его отправили в трудовой лагерь Бородок, в долине Красноголяна. Шли годы, и только тишина доносилась до нее из сибирских лесов, она начала задаваться вопросом, жив ли еще Пеккала.


В такие моменты она возвращалась к историям, которые он ей рассказывал, пока ей не начинало казаться, что Пеккала превратился в Ходока по лесу, шагающего сквозь завесу между мирами богов и людей без каких-либо усилий, кроме вздоха.


И тогда она больше не будет беспокоиться.


Ожидая прибытия Пеккалы, профессор Свифт сидел в кресле напротив стола Сталина, нервно теребя свою золотую зажигалку Dunhill. В другой руке он держал незажженную сигарету, которую отчаянно хотел выкурить, но не решался сделать в присутствии Сталина. Хотя Свифту было хорошо известно о пристрастии Сталина к табаку, начальник участка предупредил его не закуривать, пока сам Босс не сочтет нужным наполнить комнату дымом.


Казалось, Сталин знал это. В его пожелтевших кончиках пальцев была зажата одна из множества сигарет марки "Марков", которые он затягивался каждое утро, часто меняя их на трубку после обеда. Он постучал толстой белой палочкой по кожаному блокноту на своем столе, позволив ей скользнуть между пальцами, прежде чем перевернуть ее и постучать обратно в другую сторону.


"Пеккала, похоже, опаздывает", - заметил Свифт.


Сталин ответил ворчанием.


Прошла еще минута.


Свифт чувствовал, как рубашка прилипает к спине от пота. "Возможно, мне следует зайти позже", - предложил он.


Сталин уставился на него бесстрастными желто-зелеными глазами.


"Возможно, нет", - поправил себя Свифт.


Из приемной доносился нерегулярный стук клавиш пишущей машинки, который, казалось, время от времени приостанавливался, как будто машинистка - этот маленький лысый человечек с бегающим выражением лица - прислушивалась к любым словам, которыми они обменивались.


Как раз в тот момент, когда Свифт собирался бежать из помещения, он услышал голоса в приемной. "Слава Богу", - пробормотал он.


Двери в кабинет Сталина открылись.


Поскребычев влетел в комнату, его руки коснулись обеих дверных ручек, что заставило его раскинуть руки, как будто он был какой-то большой птицей без перьев за мгновение до того, как она взлетела.


Пеккала и Киров следовали за ним по пятам.


Свифт был поражен атмосферой смертоносной эффективности, которую, казалось, излучали эти двое мужчин. Он сам чувствовал себя неуклюже неподготовленным. Его работа в качестве заместителя директора Королевской сельскохозяйственной торговой комиссии была, к настоящему времени, не более чем запоздалой мыслью. Советы, казалось, точно знали, кто он такой, еще до того, как он прибыл в страну, и шарада о том, что забота SOE об агенте Кристофе была чисто гуманитарной, также рассыпалась в прах. Он чувствовал себя игроком в покер, который поставил все на блеф, только чтобы понять, что все это время раскрывал свои карты.


При виде Пеккалы, входящего в комнату, все поведение Сталина, казалось, изменилось. Он улыбнулся. Скованность покинула его плечи. Он зажал сигарету между губами и прикурил от деревянной спички, которой чиркнул о тяжелую латунную пепельницу, уже переполненную утренними смятыми окурками. "Ты едешь в Берлин!" - объявил он. "Я слышал, в это время года здесь очень красиво".


"А я?" - спросил Киров.


"Вы тоже, " подтвердил Сталин, - вместе с проводником, который отведет вас в безопасное место в городе. Там вы встретитесь с агентом Кристофом и доставите ее обратно через русские линии в безопасное место."


"Кто управляет конспиративной квартирой?" - спросил Пеккала.


"Мы делаем", - ответил Свифт. Прежде чем продолжить, он сделал паузу, чтобы прикурить сигарету, наполнив легкие дымом. "Это принадлежит одному из наших контактных агентов, который работает в венгерском посольстве".


"Вам будут предоставлены документы, " объяснил Сталин, - свидетельствующие о том, что вы венгерские бизнесмены, оказавшиеся в городе в результате бомбардировки и проживающие у сотрудника посольства, пока вы не сможете покинуть Берлин".


"Никто из нас не говорит по-венгерски", - сказал Киров.


"И, по всей вероятности, этого не сделает ни один полицейский, который остановится и спросит ваши документы", - ответил Свифт. "Связному сказали ожидать вас. Если полиция свяжется с ним, он подтвердит вашу историю. Есть еще кое-что."


"И что это такое?" - спросил Пеккала.


"Мы только что узнали от информатора в немецкой службе безопасности, что Гитлер поручил детективу, бывшему сотруднику берлинской полиции, ликвидировать шпиона, который, по убеждению Гитлера, действует из его собственной штаб-квартиры. Возможно, они приближаются к Кристофу, так что чем скорее ты сможешь вытащить ее оттуда, тем лучше."


"Детектив?" - спросил Пеккала. "Но наверняка у них есть Служба безопасности, защищающая штаб-квартиру?"


"Действительно, они это делают", - подтвердил Свифт. "Его возглавляет бывший мюнхенский полицейский по имени Раттенхубер".


"Почему бы не использовать его?" - спросил Киров.


"Гитлер больше не знает, кому доверять", - объяснил Свифт. "Вот почему он выбрал кого-то со стороны: своего старого товарища по Великой войне".


"Кто этот человек?" - спросил Сталин.


"Его зовут Леопольд Хуньяди".


"Хуньяди!" - пробормотал Пеккала.


"Вы знаете его?" - спросил Свифт.


"По репутации, да. Хуньяди - лучший следователь по уголовным делам в Германии. Когда Гитлер поручил ему это задание? " спросил Пеккала.


Свифт покачал головой. "Мы не уверены", - признался он. "Должно пройти по крайней мере несколько дней".


"Тогда мы уже отстаем от графика", - сказал Пеккала. Повернувшись к Сталину, он спросил: "Как скоро вы можете доставить нас в Берлин?"


"Если все пойдет хорошо, " ответил он, " послезавтра я отправлю тебя гулять по улицам этого города".


Пепел на сигарете Свифта теперь был опасно длинным, и он начал озираться в поисках места, куда бы его стряхнуть. Сталин не сделал ни малейшего движения, чтобы предложить свою собственную пепельницу, и поэтому, стиснув зубы, Свифт стряхнул горячий пепел себе на ладонь.


"Я передам сообщение агенту Кристофу", - сказал Свифт. "Она будет ждать вас на конспиративной квартире по прибытии в Берлин". Он вышел, все еще неся пепел на ладони.


Оставшиеся мужчины подождали, пока не услышали стук закрывающейся наружной двери, прежде чем возобновить свой разговор.


"Он только что сказал нам кое-что, что не имеет смысла", - заметил Сталин.


"И что это такое?" - спросил Пеккала.


"Один из наших источников в Министерстве юстиции Берлина сообщил нам, что Леопольд Хуньяди был приговорен к смертной казни более месяца назад".


"Что он сделал, чтобы заслужить это?" - спросил Киров.


"Это неясно", - ответил Сталин. "Все, что мы знаем, это то, что Хуньяди был отправлен в лагерь военнопленных во Флоссенбурге в ожидании казни".


"Может быть, они перепутали название", - предположил Киров.


Сталин медленно развел руки, а затем снова свел их вместе, чтобы показать, что это было чье-либо предположение.


"Однако, если Свифт права, " сказал Пеккала, " то пройдет совсем немного времени, прежде чем Хуньяди выследит ее. Единственный шанс Лили - это то, что мы доберемся туда первыми."


"Вы вылетаете сегодня вечером", - сказал Сталин. "Соответствующее оружие было припасено для вас в штаб-квартире НКВД, а также те фальшивые документы, удостоверяющие личность, которые предоставили британцы. Все, что вам нужно сделать, это забрать их и быть готовыми отправиться в путь к шести часам вечера."


Когда оба мужчины повернулись, чтобы уйти, Сталин громко прочистил горло, чтобы показать, что он еще не закончил с ними.


Оба мужчины застыли на месте.


"На пару слов с вами наедине, инспектор", - сказал Сталин. "Майор, вы можете подождать в холле".


В тот самый момент, в концентрационном лагере Флоссенбург на юге Германии, Леопольд Хуньяди готовился к встрече со своим создателем.


Он был среднего роста, с редеющими светлыми волосами и круглым жизнерадостным лицом. У Хуньяди была привычка откидывать голову назад, когда он разговаривал с людьми, в то же время прищурив глаза, как будто для того, чтобы скрыть любые эмоции, которые они могли бы выдать. Он не был человеком, который когда-либо был склонен к физическим нагрузкам, и теперь, в результате, обладал животом, который обвисал над старым армейским ремнем, который он все еще носил, на пряжке которого была выгравирована надпись "In Treue Fest", оставшаяся со времен Великой войны, когда он служил сержантом в 16-м Баварском резервном полку.


В 1917 году, в сражении близ города Циллебеке во Фландрии, он спас жизнь другому немецкому солдату, который запутался в колючей проволоке, пытаясь доставить сообщение из окопов на артиллерийскую батарею, расположенную сразу за линией фронта. Из-за недопонимания батарея открыла огонь по немецким траншеям, вместо английских линий. В ходе этой бомбардировки было убито несколько солдат, а линии радиосвязи были перерезаны. В отчаянии офицер нацарапал сообщение, приказывающее артиллерии прекратить огонь, передал его стоящему рядом капралу и велел ему доставить его как можно быстрее, насколько это в человеческих силах.


Имя этого капрала было Адольф Гитлер. Вскоре после того, как он покинул окопы, ему снесло ноги попавшим снарядом, и, хотя он не был ранен, он застрял в гнезде из колючей проволоки.


В тот же момент сержант Хуньяди вышел из бункера, где он искал укрытия от орудий. Увидев капрала, запутавшегося, как насекомое в паутине, и услышав крики человека о помощи, он использовал плоскогубцы, чтобы освободить солдата из сети ржавых когтей.


Когда война закончилась, Хуньяди стал одним из самых успешных детективов в истории берлинской полиции.


Даже несмотря на то, что он отказался вступить в недавно основанную Гитлером Национал-социалистическую партию, что в обычных условиях гарантировало бы быстрое завершение его карьеры, Гитлер никогда не забывал о своем долге Хуньяди и отказался уволить его.


Хотя Гитлер и был разочарован упрямством Хуньяди, он позволил детективу продолжать свою работу, не испытывая никаких препятствий из-за отсутствия политической принадлежности.


Но терпению Гитлера по отношению к своему старому другу пришел конец в 1938 году, когда его разведывательная служба сообщила ему, что жена Хуньяди, Франциска, женщина легендарной красоты в Берлине, родилась в семье евреев-сефардов, которые эмигрировали из Испании несколькими поколениями ранее.


Хуньяди был вызван в берлинскую штаб-квартиру Службы безопасности. Там ему сообщили, что он должен немедленно начать бракоразводный процесс против своей жены. Оправдание будет предоставлено судом. Оформление документов будет ускорено. Все будет завершено в течение недели, после чего его жена получит разрешение покинуть страну.


Когда Хуньяди запротестовал, заявив, что он скорее уедет из страны со своей женой, чем разведется с ней и останется в Германии, ему сказали, что это не вариант. Его услуги потребовались в Берлине. Любое невыполнение пожеланий Гитлера привело бы к аресту его жены и несомненной транспортировке в женский концентрационный лагерь в Бельзене.


Столкнувшись с этим ультиматумом, у Хуньяди не было выбора, кроме как согласиться. Документы о разводе были составлены, Хуньяди подписал их, и Франциска уехала в Испанию, где ее приютили дальние родственники.


С благословения Гитлера и под его личной защитой Хуньяди продолжил свою работу в качестве следователя, пополнив свою прежнюю репутацию рядом успешных дел. Гитлер лично призвал Хуньяди провести ряд расследований, в том числе одно, в ходе которого британский майор с портфелем, пристегнутым наручниками к запястью, был выброшен на берег Испании. Оказалось, что погибший мужчина, которого звали Уильям Мартин, погиб в авиакатастрофе у побережья Испании. Хотя Мартину удалось пробраться на поврежденный спасательный плот, он скончался от травм и утонул до достигнув берега, где он был найден рыбаками, когда они готовились расставлять свои сети. Испанские власти, сочувствуя делу Германии, позволили немецкой разведке открыть и сфотографировать содержимое портфеля, прежде чем передать тело британскому посольству. Документы оказались полной проработкой запланированного вторжения на Сардинию, подписанной несколькими членами Верховного командования союзников. Несмотря на то, что у Мартина были билеты на постановку в лондонском театре, а также письмо от его невесты - детали, которые убедили немецкое верховное командование не меньше, чем содержимое самого портфеля, - рекомендация Хуньяди заключалась в том, чтобы рассматривать все это как трюк.


Проигнорировав предупреждение детектива, Гитлер отправил более 20 000 военнослужащих на Сардинию, где они готовились к неминуемому прибытию союзников. К тому времени, когда они выяснили, что майор Мартин и его боевые планы действительно все это время были приманкой, вторжение в Нормандию уже началось.


Еще до возвращения Хуньяди из Испании до сведения Гитлера через информатора в испанском правительстве дошло, что детектив тайно встречался с Франциской и на частной церемонии женился на ней во второй раз.


Расценив это как личное предательство доверия, которое он оказал Хуньяди, Гитлер приказал арестовать детектива, лишить его членства в полицейском управлении Берлина и отправить во Флоссенбург. Там он должен был ожидать суда, исход которого был предрешен.


В ноябре 1944 года Леопольда Хуньяди выволокли из его камеры и доставили к магистрату в импровизированном зале суда в столовой Флоссенбурга, где ему сообщили, что он приговорен к смертной казни через повешение.


С того дня и по сей день Хуньяди жил в каком-то анабиозе, никогда не зная, какой день станет для него последним. Вначале, каждый раз, когда он слышал шаги в коридоре за пределами своей камеры, его сердце сжималось, как кулак, при мысли, что сейчас они придут за ним. Это случалось так много сотен раз, что он оцепенел от этого, как будто часть его уже покинула его тело и ждала где-то за бетонной стеной, когда последует остальное.


Хотя крошечное окошко в его камере находилось слишком высоко, чтобы он мог что-либо видеть, иногда он мог слышать, как во дворе, прямо за его комнатой, с лязгом открывается деревянный люк виселицы. Вместо того, чтобы напугать Хуньяди, звук успокоил его, потому что это означало, что на Флоссенбургской виселице использовалась система сброса, которая убивала своих жертв быстро, а не другой метод, также используемый, с помощью которого людей поднимали на шест и оставляли болтаться, пока они медленно умирали от удушья.


Чтобы скоротать время, Хуньяди вступил в контакт с мужчинами по обе стороны от него. Он не мог видеть их или говорить с ними, поэтому он использовал систему, известную как квадрат Полибия, которая разделяла алфавит на пять рядов по пять букв, каждая буква в отдельной ячейке, и С и К в одной ячейке. Постукивая по трубе отопления, которая проходила через комнаты, причем первый набор кранов указывал горизонтальное положение, а второй набор - вертикальное положение внутри коробки, можно было разобрать буквы.


Хуньяди изучил систему в начале своей карьеры и часто подслушивал разговоры между заключенными при проведении расследований, иногда даже используя систему для общения с арестованными им заключенными, которые принимали его за другого заключенного и часто разглашали информацию, которую они никогда бы не рассказали полиции.


Люди приходили и уходили; все они были высокопоставленными офицерами, правительственными чиновниками или политическими заключенными. Из этого Хуньяди понял, что именно этот тюремный блок во Флоссенбурге был выбран в качестве конечного пункта назначения для тех, чей уход из этого мира был санкционирован самим фюрером.


От новичков Хуньяди узнал о продвижении армий союзников и предположил, что пройдет совсем немного времени, прежде чем русские или американцы захватят лагерь. В то время как его товарищи по заключению передавали свои послания с надеждой, что союзники спасут их, Хуньяди понял, что приближение этих армий только ускорит их смерть.


Солнце только что село в тот день, когда дверь распахнулась и вошел охранник по имени Крол.


Хуньяди лежал на своей койке. Теперь он сел в замешательстве. "Что происходит?" - спросил он.


"Раздевайся", - приказал охранник.


Хуньяди, который спал, когда Крол открыл дверь, сначала был настолько сбит с толку этим приказом, что просто сел на свою койку и не двигался.


Разгневанный ступором Хуньяди, Крол шагнул вперед и отвесил детективу сильную пощечину. "Раздевайся, черт бы тебя побрал!" - проревел он.


Хуньяди смутно повиновался.


Когда, наконец, он предстал обнаженным перед Кроллом, охранник развернулся и вышел из комнаты. "Следуйте за мной!" - скомандовал он.


Когда Хуньяди впервые за несколько месяцев покинул свою камеру, за ним последовал другой охранник, и он прошел между двумя мужчинами, почти бесшумное шарканье его босых ног резко контрастировало с хрустом подкованных сапог охранников по бетонному полу.


Только когда они завернули за угол, и он смог увидеть внутренний двор прямо перед собой, он, наконец, понял, что происходит.


Его сердце начало громыхать, как будто пыталось вырваться из груди.


Теперь он мог видеть виселицу, и на ней были три петли, свисающие бок о бок. Двое мужчин, таких же голых, как Хуньяди, стояли с петлями перед собой, руки у них были связаны за спиной. Никто не стоял за третьей петлей, и Хуньяди понял, что это предназначалось ему.


Он не узнал этих людей. Бледность их плоти казалась гротескной.


Зачем им нужно, чтобы мы были голыми? Хуньяди удивлялся про себя. Что это за последнее оскорбление?


Он был уже на полпути через двор. Маленькие камешки гравия впивались ему в пятки.


Он подумал о Франциске. Ему было интересно, что она делает сейчас. Он слышал истории о людях, испытывающих нечто, что они описывали как своего рода внезапный шок в тот момент, когда их близкие уходили из жизни, как будто обрывалась какая-то невидимая нить. Интересно, почувствует ли она это, подумал Хуньяди.


И тогда внезапно Хуньяди понял, что ужас, который преследовал его столько дней, что он уже не мог вспомнить, каково это - жить без него, был всего лишь страхом смерти, а не самой смертью.


Как только он понял это, даже страх смерти потерял свою власть над ним и растворился в неподвижном воздухе внутреннего двора.


Крол обернулся и посмотрел на Хуньяди, чтобы убедиться, что мужчина не начал колебаться. И охранник, который за последние несколько месяцев привел стольких людей на смерть, был поражен, увидев улыбающегося Хуньяди.


"Стой!" - раздался чей-то голос.


Все трое мужчин, двое охранников и Хуньяди, резко остановились. Они одновременно обернулись и увидели мужчину, одетого в отлично сшитую униформу лагерного администратора, который, кувыркаясь, вывалился из того же дверного проема, из которого они только что вышли.


" Что это? " потребовал ответа Крол.


"Приведите его обратно", - сказал мужчина.


"Я не буду!" - взревел Крол. "У меня есть приказ!"


"Ваши приказы отменены, " сказал администратор, " если только вы не потрудитесь обсудить это с генералом Раттенхубером в Берлине!"


Крол моргнул, как будто ему в лицо внезапно ударил яркий свет. Схватив Хуньяди за руку, он повел обнаженного мужчину обратно внутрь, сопровождаемый вторым охранником, который выглядел таким же растерянным, как и его пленник.


Когда трое мужчин ступили в тень бетонного дома, они услышали тяжелый лязг открывающихся люков виселицы.


" Что происходит? " заикаясь, спросил Хуньяди.


На это Крол просто ошеломленно покачал головой.


"Что происходит, - объяснил администратор, - так это то, что ваша смерть была отложена".


"Но почему?"


"У тебя есть высокопоставленный друг, Хуньяди. Действительно, очень высокие места."


"Гитлер?" - ахнул Хуньяди.


Администратор кивнул.


"Но это он поместил меня сюда!" - крикнул Хуньяди. "Я требую объяснений!" Но даже когда он говорил, Хуньяди осознал, как трудно выдвигать требования любого рода, когда толстый мужчина средних лет и единственный обнаженный мужчина в комнате.


Администратор, который забрал одежду Хуньяди из его камеры, теперь бросил вонючую одежду к его ногам. "Спроси его сам, когда увидишь его", - сказал он.


"Пеккала, " сказал Сталин, как только майор Киров вышел из комнаты, " нам нужно кое-что обсудить".


"Это не может подождать?" - спросил Пеккала. "Каждая минута, что я задерживаюсь здесь, в Москве, приближает Хуньяди на шаг к Лиле".


"Это касается Лили, " ответил Сталин, " а также ее семьи".


"Вы имеете в виду ее мужа и их ребенка?"


"Точно. Значит, вы их не забыли?"


"Конечно, нет", - ответил Пеккала. "Я до сих пор помню фотографию, которую ты мне показывал, когда я впервые согласился работать с тобой".


"Да". Сталин сделал паузу, чтобы прочистить горло долгим, хриплым выдохом из своих забитых дымом легких. "Давайте поговорим об этой картине".


Когда Сталин послал молодого лейтенанта Кирова забрать Пеккалу из Сибири, это было сделано с одной целью - провести секретное расследование смерти царя и его семьи. Хотя давно было опубликовано заявление, подтверждающее казни в подвале дома в Екатеринбурге, который когда-то принадлежал купцу по фамилии Ипатьев, у Сталина были свои подозрения относительно точности отчета. Он зациклился на возможности того, что в ту конкретную ночь выжил один человек - единственный сын царя Алексей, чья слабость, вызванная гемофилия, мучила королевскую чету до конца их дней. Именно эта хрупкость в сочетании с молодостью и невинностью молодого человека заставила Сталина поверить, что палачи могли сжалиться над мальчиком и, возможно, даже над кем-то из дочерей. Постоянный поток слухов циркулировал не только в России, но и по всему миру, о том, что различные члены клана Романовых, которые, как когда-то считалось, были убиты в плену, в конце концов, возможно, все еще живы. В конце концов, эти подозрения неизбежно вырисовывались в сознании Сталина настолько сильно, что он знал, что должен узнать правду. И как только эта мысль пришла ему в голову, он понял, что в живых остался только один человек, который знал достаточно о Романовых, чтобы докопаться до правды раз и навсегда. Это был Изумрудный Глаз.


Сталин сохранил Пеккале жизнь по какой-то причине, даже если в то время он не знал, в чем может заключаться эта причина. Приказ о расстреле лежал на столе Сталина, и он уже собирался подписать его, когда заколебался. Такого раньше никогда не случалось. Даже он не знал, что заставило его ручку зависнуть над страницей. Это был отчасти страх, отчасти восхищение, отчасти практичность.


Сталин знал, где найти Пеккалу. Чего он не знал, так это того, согласится ли Инспектор объединить усилия с человеком, который когда-то был его врагом. Было бы недостаточно просто приказать ему. Чтобы склонить чашу весов в свою пользу, Сталин сделал Пеккале предложение - завершить расследование, и тогда Пеккала сможет выйти на свободу.


И он намеревался сдержать свое слово, по крайней мере вначале, но к тому времени, когда расследование Пеккалы было завершено, Сталин изменил свое мнение. Опыт Пеккалы не только оказался бы полезным в управлении страной, Сталин не мог представить, как бы он когда-либо обходился без него. Но он знал, что Пеккалу никогда нельзя было принудить к такому соглашению. Его нужно было бы убедить.


В конце концов, все, что было нужно Сталину, - это одна фотография.


На фотографии была Лиля Симонова, сидящая в кафе в Париже, куда она бежала в начале революции. План Пеккалы состоял в том, чтобы присоединиться к ней там, но его арест красногвардейской милицией на одиноком, занесенном снегом контрольно-пропускном пункте на российско-финской границе, когда он пытался покинуть страну, положил этому конец.


На фотографии Лиля Симонова улыбалась. Рядом с ней сидел мужчина, худощавого телосложения, с темными волосами, зачесанными назад. На нем были пиджак и галстук, а окурок сигареты был зажат между большим и безымянным пальцами. Он держал сигарету на русский манер, держа горящий кончик на ладони, словно для того, чтобы поймать падающий пепел. Как и Лиля, мужчина тоже улыбался. Они оба смотрели на что-то слева от камеры. По другую сторону стола стояла детская коляска с поднятым капюшоном, чтобы защитить младенца от солнца.


Раздобыть такую фотографию не составило труда. Сеть информаторов Сталина установила местонахождение почти каждого русского эмигранта в Париже.


Мать. Отец. Ребенок. Картина была совершенно ясной.


Цель Сталина, показавшего фотографию Пеккале, была столь же ясна - убедить его остаться в России и продолжить работу, которую он начал, когда впервые прикрепил золотой с изумрудом значок под воротником своего пальто.


"Вы не должны винить ее", - сказал Сталин Инспектору. "Она ждала. Она ждала очень долго. Но человек не может ждать вечно, не так ли?" Лучше, объяснил Сталин, чтобы Пеккала узнал правду сейчас, чем приехать в Париж, готовый начать новую жизнь, только для того, чтобы обнаружить, что она снова стала недосягаемой. "Ты все еще мог бы пойти к ней, конечно. У меня есть ее адрес, если он тебе нужен. Один взгляд на тебя, и то душевное спокойствие, которое она, возможно, завоевала для себя за эти последние годы, ушло бы навсегда. И давайте предположим, ради аргументации, что вы могли бы убедить ее уйти от мужчины, за которого она вышла замуж. Допустим, она даже оставляет после себя своего ребенка. . . "


Пеккала поднял руку, призывая его остановиться.


"Вы понимаете, к чему я клоню", - продолжал Сталин. "Мы с тобой оба знаем, что ты не такой человек. И ты не монстр, каким тебя когда-то считали твои враги. Если бы ты был, ты бы никогда не был таким грозным противником для таких людей, как я. Монстров легко победить. С такими людьми это только вопрос крови и времени, поскольку их единственное оружие - страх. Но ты, Пеккала, ты завоевал сердца народа России, наряду с уважением твоих врагов. Я не верю, что вы понимаете, насколько это редкая вещь. Каким бы ни было ваше мнение обо мне, те, кому вы когда-то служили, все еще там." Сталин махнул рукой в сторону окна и посмотрел на бледно-голубое небо. "Они знают, какой трудной может быть ваша работа, и как немногие из тех, кто идет по вашему пути, могут сделать то, что должно быть сделано, и при этом сохранить свою человечность. Они не забыли тебя, Пеккала, и я не верю, что ты забыл их."


"Нет, " прошептал Пеккала, " я не забыл".


"Что я пытаюсь вам сказать, " объяснил Сталин, - так это то, что у вас все еще есть здесь место, если вы этого хотите".


До этого момента Пеккале не приходила в голову мысль о том, чтобы остаться. Но теперь планы, которые он строил, больше не имели смысла. Пеккала понял, что его последним жестом привязанности к женщине, которую он когда-то считал своей женой, должно быть, было позволить ей поверить, что он мертв.


Теперь Сталин открыл папку и достал из нее фотографию, которую он подвинул через стол к Пеккале.


Это была та самая фотография, которую он поставил перед Пеккалой много лет назад.


Вздох сорвался с губ Пеккалы. Несмотря на то, что он помнил каждую деталь картины, его все равно поразило увидеть ее снова. Как будто во времени открылась дыра, и он снова оказался в той же комнате, в тот момент, когда ход его жизни был изменен этим единственным застывшим изображением. "Зачем показывать мне это снова?" - спросил он.


"Фотография не завершена", - тихо сказал Сталин, как будто надеясь, что его слова могут остаться незамеченными.


"Не закончен? Я не понимаю, " сказал Пеккала.


Теперь Сталин удалил вторую фотографию из досье. Оно было того же размера, что и первое, и показывало почти то же изображение, но это, похоже, было сделано с расстояния в несколько шагов.


На второй фотографии были запечатлены не только Лиля Симонова и мужчина рядом с ней, а также детская коляска, которая стояла между ними, но и столики по обе стороны. Из этого расширенного обзора было очевидно, что мужчина сидел за отдельным столиком и что он был с другой женщиной. Женщина держала на руках младенца. Ребенок смеялся, и именно это привлекло внимание Лили и мужчины. Другая вещь, которую эта фотография сделала очевидной, заключалась в том, что Лиля Симонова сидела за столом одна. Стопка заметок, возможно, неисправленных работ ее студентов, аккуратно лежала на столе, и ее рука с ручкой, зажатой в пальцах, как сигарета, лежала на заметках, чтобы их не унесло ветром.


Глядя на фотографию, Пеккала понял, что первое изображение, которое ему показали много лет назад, на самом деле было обрезано, чтобы скрыть присутствие другой женщины, ребенка и расположение столов.


На втором снимке повествование было полностью изменено.


Первая фотография была подлинной, но история, которую она рассказывала, была ложью.


Разум Пеккалы пошатнулся, когда он попытался осознать масштабы обмана.


"Вы были нужны мне здесь, - объяснил Сталин, - и не было бы ничего хорошего, если бы я заставил вас остаться. Решение должно было быть за вами. Эта фотография попала ко мне на стол как раз в тот момент, когда ты заканчивал свое первое дело для меня. Объектом фотографии, сделанной одним из наших агентов в Париже, на самом деле был мужчина, сидящий рядом с вашей невестой. Его звали Кузнецкий, и он был одним из членов-основателей французской антибольшевистской лиги, известной как Белая рука. Фотография была сделана, чтобы подтвердить, что этот человек на самом деле был из Кузнецка, до того, как я издал приказ о ликвидации."


Пеккала снова опустил взгляд на фотографию. Он уставился на женщину и смеющегося ребенка.


"Только когда фотографию передали мне на утверждение, я обратил внимание на вашу невесту и понял, что это может быть полезно, чтобы убедить вас остаться и работать у нас".


"Зачем рассказывать мне это сейчас?" - потребовал Пеккала, изо всех сил пытаясь сдержать свой гнев.


"Потому что вы бы сами узнали правду в течение нескольких часов после прибытия в Берлин, и я бы предпочел, чтобы вы услышали это от меня, а не от нее".


"Какая от этого разница?" - спросил Пеккала. "Это ты мне солгал, а не она".


"И британцы лгут нам обоим, и это еще кое-что, о чем нам нужно поговорить, если ты сможешь достаточно долго сдерживать свой темперамент!"


Пеккала стоял молча, ожидая, когда Сталин продолжит.


"На случай, если вы этого еще не поняли, - сказал ему Сталин, - британцам наплевать на Лилию Симонову, по крайней мере, не настолько, чтобы прийти к нам и просить о помощи, как они это сделали".


"Они, зачем им делать такие вещи?"


"Потому что у нее есть то, чего они хотят".


Пеккала сузил глаза. "Ты думаешь, это из-за Алмазного потока?"


Сталин кивнул.


"Но офицер в лагере для военнопленных, с которым Киров разговаривал. Он сказал, что у них ничего не получилось."


"И во время его захвата это, вероятно, было правдой, " согласился Сталин, " но с тех пор многое могло произойти".


"Если предположить, что вы правы, - сказал Пеккала, - и что это устройство сейчас работает, это все равно не объясняет, почему вы так спешите спасти британского агента. Даже если они наши союзники, вы не можете искренне верить, что они поделятся секретами этого оружия."


"Они этого не сделают, " подтвердил Сталин, " но Лиля Симонова может".


Пеккала резко выдохнул через нос. "И зачем ей это делать?"


"Из-за того, что я собираюсь вам предложить", - ответил Сталин.


"И что это такое?" - спросил Пеккала.


"Будущее для вас двоих в Москве".


"Ее дом в Париже, а не здесь".


"Нет, Пеккала. Вот тут ты ошибаешься. Париж никогда не был ее домом. Она поехала туда не по своей воле, так же, как ты приехала в Россию много лет назад. Верните ее туда, откуда она родом, и я даю вам слово, что вы оба сможете прожить свои дни в мире, как вам всегда и было предназначено."


"За определенную цену", - пробормотал Пеккала.


Сталин пожал плечами и улыбнулся. "Ничего не дается бесплатно, инспектор. Особенно не бриллианты."


"Вы получите мой ответ достаточно скоро", - сказал ему Пеккала, когда он повернулся, чтобы уйти.


"Это все, о чем я прошу", - ответил Сталин. "Теперь, если бы вы могли прислать майора Кирова, когда будете уходить, я объясню ему, что нужно сделать".


Киров ждал в коридоре, решив не задерживаться в приемной, под прищуренным взглядом секретаря Сталина Поскребичева. В коридоре с мраморным полом было холодно, а сквозь высокие окна проникал бледный послеполуденный свет. Двое охранников, стоявших у кабинета Сталина, пришли подготовленными в зимних шинелях и плотных шапках-ушанках, которые топорщились коричневато-серым синтетическим ворсом, известным солдатам как "рыбий мех". Со сжатыми в кулаки руками в карманах и ссутулившимися плечами из-за мурашек, пробежавших по спине, Киров расхаживал взад-вперед, задаваясь вопросом, что могло так задержать Пеккалу.


Когда Пеккала наконец появился, Киров вздохнул с облегчением. Ему не терпелось уехать отсюда, и не только из-за холода. Хотя он много раз посещал Кремль и всегда был впечатлен его архитектурной красотой, Киров никогда не чувствовал себя там комфортно. Возможно, это имело отношение к скрытым проходам, которые, как он знал, существовали за стенами, обшитыми деревянными панелями, по которым, как известно, Сталин ходил в любое время дня и ночи, неся свои ботинки, чтобы не производить шума. Или, возможно, это было из-за отсутствия голосов. Все в этом здание, казалось, было вынуждено говорить приглушенными тонами, как будто они знали, что все, что они скажут, будет подслушано кем-то еще, невидимым и опасным, оценивающим каждое их слово. Хотя у него не было доказательств этого, Киров не сомневался, что это правда. И последнее, что заставляло Кирова нервничать всякий раз, когда он входил в этот лабиринт, был тот факт, что он знал, что ему здесь не место. Хотя он дослужился до звания майора и, в конце концов, его часто вызывал в это здание не кто иной, как сам Вождь, Киров осознал, что он никогда не будет принадлежать к внутреннему кругу Сталина. Он также никогда не достигнет той незаменимости, которая была дана Пеккале с самого начала. Если бы не Инспектор, подумал Киров, Сталин даже не знал бы моего имени.


"Он хочет тебя видеть", - сказал Пеккала.


"Что?" - спросил Киров. "Только я?"


"Это то, что он сказал".


"О чем?" Я сделал что-то не так, задумался Киров.


"Он мне ничего не сказал", - ответил Пеккала.


Не в силах скрыть свою нервозность по поводу этого неожиданного вызова, Киров прошел обратно через логово Поскребичева и вернулся в кабинет Сталина.


Выйдя в коридор, всего через несколько шагов Пеккала остановился, настолько ошеломленный тем, что он только что услышал, что больше не мог заставить себя переставлять одну ногу за другой.


Но не ярость лишила его сил.


За годы работы в Кремле Пеккала научился никогда не применять правила других людей к Иосифу Сталину. У него преобладала иная логика. Только дурак поверил бы тому, что сказал Сталин, и большинство из них уже давно заплатили своими жизнями за такую наивность. Для Сталина важны были его действия, а не его обещания.


У русских даже было слово для этого. Они назвали это маскировкой . В переводе это означало "камуфляж", но в умах таких людей, как Сталин, это превратилось в искусство обмана.


Чтобы выжить среди людей, подобных лидеру России, и тех, кто выполнял его волю, потому что они были загипнотизированы страхом, Пеккала научился видеть дальше возмущения нечестностью. Вместо этого задачей стало ответить на один простой вопрос - чего хочет Сталин? - зная, что никакое количество крови, лицемерия или лжи не заставит Босса отказаться от его желаний.


Пока Пеккала доказывал свою полезность в выполнении желаний Сталина, он был в полной безопасности. Хитрость заключалась в том, чтобы выполнить волю своего хозяина и не потерять при этом свою душу.


Как ни ужасно было узнать, что ему лгали все эти годы, Пеккала не был удивлен, услышав это. Он даже понял. Он был нужен Сталину, и поэтому Босс сделал все необходимое, чтобы сохранить их хрупкий союз.


Злиться на Сталина не имело смысла ни сейчас, ни когда-либо. Как это могло случиться, когда все следы вины или раскаяния были скальпированы с его характера? Были времена, когда Пеккала даже жалел этого человека, живущего в духовной пустыне того, чье слово ничего не значило.


Для Пеккалы сейчас имело значение не то, как разобраться с глубиной предательства Сталина, а то, сможет ли сделанное им предложение когда-нибудь соответствовать его поступкам.


Киров, тем временем, стоял перед столом Иосифа Сталина.


"Сядь!" - скомандовал Босс, кивая на стул с противоположной стороны своего стола.


Киров опустился в кресло, как марионетка, у которой перерезали ниточки.


"Я назначаю вас ответственным", - объявил Сталин.


"Отвечающий за что?" Спросил Киров, затаив дыхание.


"О путешествии, которое вы предпринимаете в Берлин".


Эти слова настолько смутили Кирова, что поначалу он не мог заставить себя осознать их значение. Он непонимающе уставился на своего хозяина.


"Вы слышали, что я сказал?" - спросил Сталин.


"Я слышал вас, товарищ Сталин", - ответил Киров. "Я просто не понимаю, почему ты это говоришь. Я работаю на Инспектора. Это он отдает приказы. Так было всегда."


"Вы работаете на меня, - поправил его Сталин, - и это я отдаю приказы".


"Конечно, но... " - И внезапно он запнулся.


Сталин поднял свои густые брови. "Да?"


"Очень хорошо, товарищ Сталин", - ответил Киров, наконец придя в себя.


"Хорошо". Сталин сложил ладони вместе. "Тогда ты можешь идти".


Киров знал, что он должен был делать дальше. Он должен был подняться на ноги, отдать честь и уйти. Вместо этого, на полпути к выходу из комнаты, он резко остановился и развернулся.


Сталин уставился на майора, как будто он только что заключил пари с самим собой о том, сможет ли Киров уйти гладко. Судя по выражению лица Сталина, он только что выиграл это маленькое пари.


"Почему?" - ахнул Киров. "Почему ты делаешь это с Пеккалой?"


"Потому что я ему не доверяю", - последовал ответ.


"Простите меня за эти слова, товарищ Сталин, но вы никогда ему не доверяли".


"Это верно, " согласился Сталин, " по крайней мере, в отношении того, что он следовал моим инструкциям, но ему всегда удавалось, так или иначе, выполнить задачу, которую я ставил перед ним. Я не делаю секрета ни для вас, ни для кого-либо еще, что я считаю Пеккалу самым непослушным человеком, которому я когда-либо позволял продолжать дышать. У нас негласное перемирие, Инспектор и я. Мы можем быть очень разными, он и я, но у нас есть одна важная общая черта."


"И что это такое?" - спросил Киров.


"Выживание страны", - ответил Сталин. "Этого было достаточно, чтобы обеспечить нашу преданность друг другу. По крайней мере, так было до сегодняшнего дня."


"Что изменилось?" - спросил Киров.


"Это дело с Лилей Симоновой. В течение многих лет она существовала для Пеккалы как своего рода мечта - прекрасный образ прошлого, застывший во времени с начала революции. Но теперь это прошлое столкнулось с настоящим, или, во всяком случае, скоро столкнется, если ты сможешь вывезти ее из Берлина целой и невредимой."


"Мы сделаем все, что в наших силах... "


"Это не то, что меня беспокоит, майор Киров. Если она там, Пеккала найдет ее. Я в этом не сомневаюсь. Меня беспокоит то, что происходит после этого."


Теперь Киров начал понимать. "И ты беспокоишься, что он не вернется?"


"Что меня беспокоит, " ответил Сталин, - так это то, что он не вернется с информацией, которую эти англичане так отчаянно хотят получить, что они пришли бы к нам с кепкой в руке просить о помощи. Я хочу, чтобы эта информация была здесь, передо мной. " Он ткнул толстым тупым пальцем в полированное дерево. "И только когда я буду точно знать, что это такое, я подумаю о том, чтобы передать это тем временным джентльменам из Лондона".


"Я понимаю", - сказал Киров. "Хотите, я приведу инспектора, чтобы вы могли сообщить ему о смене командования?"


"Вы можете позаботиться об этом сами", - пробормотал Сталин. "У меня еще одна встреча". И он начал нервно перебирать бумаги, разложенные перед ним.


Киров не сказал Пеккале сразу. Он предпочел бы вообще ничего ему не говорить.


Всю обратную дорогу до улицы Питников двое мужчин хранили молчание.


Пеккала не стал настаивать на информации, поскольку по выражению лица Кирова было ясно, что в его голове назревает буря.


Единственным звуком был мягкий голос их водителя Золкина, когда он пел одну из своих любимых украинских народных песен под названием "Плывет утенок" о молодом человеке, уходящем на войну. Его низкий и скорбный голос время от времени прерывался скрежещущим треском перекошенных передач "Эмки".


Наконец, когда они поднялись в свой кабинет на пятом этаже здания, Киров рассказал, что сказал ему Сталин. Когда Киров говорил, он не мог заставить себя даже взглянуть на Пеккалу. Вместо этого он посмотрел в окно, мимо светящихся зеленых листьев базилика, шалфея и розмарина, которые он выращивал в глиняных горшках на подоконнике, и отчеканил инструкции Сталина.


Казалось, потребовалось много времени, чтобы объяснить, что на самом деле было очень простым заказом. К тому времени, как Киров закончил, он чувствовал, что совершенно запыхался. И теперь он ждал, глядя невидящим взглядом сквозь пыльные оконные стекла, пока Инспектор сделает свое заявление.


"Это хорошая идея", - сказал Пеккала.


Пораженный, Киров обернулся. " Ты действительно так думаешь? " выдохнул он. Это было последнее, что он ожидал услышать.


Пеккала устроился в кресле рядом с пыхтящей железной плитой. Плита не была зажжена, и он положил ноги на круглые плиты для приготовления пищи. С того места, где стоял Киров, он мог видеть двойные толстые подошвы тяжелых ботинок инспектора и железные подметки, натертые до ртутного блеска. Инспектор казался совершенно непринужденным, как будто идея принадлежала ему с самого начала.


"Поздравляю с вашим первым командованием", - любезно добавил Пеккала.


"Что ж, спасибо", - пробормотал Киров.


"Давно пора, если хотите знать мое мнение", - продолжил Пеккала.


"Что ж, теперь, когда вы упомянули об этом, " ответил Киров, его пошатнувшаяся уверенность медленно восстанавливалась, " я с нетерпением ждал этого вызова в течение некоторого времени. Я просто никогда не думал, что это произойдет."


"Сталин не дурак, когда дело доходит до признания таланта".


Ошеломленный Киров пересек комнату и пожал Пеккале руку.


"Обязательно скажи своей жене", - сказал Пеккала. "Я ожидаю, что она будет довольна".


"Я сделаю это!" Киров с готовностью ответил.


Елизавета работала делопроизводителем в архиве на четвертом этаже здания на Лубянке, которое в течение многих лет было штаб-квартирой советской внутренней безопасности.


"Как только я соберу наше снаряжение для путешествия, " продолжил Киров, " я поднимусь наверх и сообщу ей хорошие новости".


"Если вас это устраивает, конечно, товарищ майор", - ответил Пеккала с игривой серьезностью.


"Я верю, что так и есть", - сказал Киров, драматично вздернув подбородок. Затем он отправился на Лубянку.


Прибыв в здание Лубянки, Киров сразу же спустился в подвал, чтобы проконсультироваться с оружейником Лазаревым.


Лазарев был легендарной фигурой на Лубянке. Из своей мастерской в подвале он руководил выпуском и ремонтом всего оружия, поставляемого Московскому НКВД. Он был там с самого начала, лично назначенный Феликсом Дзержинским, первым главой ЧК, который реквизировал то, что когда-то было офисами Всероссийского страхового общества и преобразовал его во Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. С тех пор внушительное здание из желтого камня служило административным комплексом, тюрьмой и местом казни. С тех пор ЧК несколько раз меняла свое название, от ОГПУ до GPU и НКВД, трансформируясь под руководством разных руководителей в свое нынешнее воплощение. На протяжении всех этих изнурительных, а иногда и кровавых метаморфоз, которые опустошали, вновь занимали и снова опустошали столы бесчисленных слуг государства, Лазарев оставался на своем посту, пока из тех, кто привел в движение огромную машину внутренней государственной безопасности, не остался только он. Это произошло не из-за удачи или умения ориентироваться на минном поле чисток, а скорее из-за того факта, что, независимо от того, кто совершал убийства и кто умирал на поверхности, всегда был нужен оружейник, чтобы убедиться, что оружие продолжает работать.


Для человека с таким мифическим статусом появление Лазарева стало чем-то вроде разочарования. Он был невысоким и сгорбленным, с рябыми щеками, такими бледными, что они, казалось, подтверждали слухи о том, что он никогда не путешествовал над землей, а мигрировал, как крот, по секретным туннелям, известным только ему, под улицами Москвы. На нем была коричневая рабочая куртка, потертые карманы которой отвисли от веса пуль, отверток и деталей пистолета. Он носил это потрепанное пальто, застегнутое до самого горла, что дало повод для другого слуха, а именно, что под ним ничего не было. Эта история была подкреплена видом голых ног Лазарева под пальто до колен. У него была странная привычка никогда не отрывать ноги от пола, когда он передвигался по оружейной, предпочитая вместо этого скользить, как человек, обреченный жить на льду. Он брился нечасто, и клочки бороды, торчащие из его подбородка, напоминали колючки кактуса. Его глаза, водянисто-голубые в неглубоких глазницах, демонстрировали его терпение к миру, который не понимал его страсти к оружию, а хриплое, успокаивающее рычание его голоса, однажды услышанного, было незабываемым.


Как только Лазарев увидел до блеска начищенные ботинки Кирова, спускающегося по лестнице, он сунул руку под прилавок, столешница которого была завалена деталями от пистолета, канистрами из-под масла, тряпками и щетками с латунной щетиной, свернутыми, как хвосты новорожденных щенков, и достал пистолет венгерского производства Femaru Model 37, все еще лежавший в коричневой кожаной кобуре. Оружие было изъято из тела венгерского офицера-танкиста на окраине Сталинграда зимой 1942 года и было доставлено Лазареву как раз по такому случаю, как этот. Готовясь к приезду Кирова, Лазарев почистил оружие и зарядил его магазин на 7 патронов свежесмазанными патронами калибра 7,62.


Киров уставился на оружие, его взгляд привлекло любопытное удлинение в форме ресницы на магазине, предназначенное для упирания в мизинец пользователя, когда он держит пистолет.


Лазарев поднял Femaru и протянул ее. Металл отсвечивал синим в резком свете лампочки над их головами. "Вы найдете это менее элегантным, чем ваш выпуск Tokarev, " объяснил он, " но столь же смертоносным при обстоятельствах, с которыми вы, вероятно, столкнетесь. Что еще более важно, это то, чего они будут ожидать, если вас когда-нибудь обыщут, смысл в том, чтобы вообще не использовать оружие, если это возможно."


Киров отстегнул свой офицерский ремень с тяжелой латунной пряжкой, украшенной вырезанной звездой, снял кобуру с его выпускным автоматом Токарева и положил ее на стол. Затем он заменил его венгерским пистолетом. "Где мне расписаться?" - спросил он.


"Не нужно!" Лазарев отмахнулся от этой мысли взмахом руки.


Киров прищурил глаза. "Но мы всегда должны расписываться за оружие, и я знаю, что вы приверженец правил".


Лазарев начал выглядеть взволнованным. "Мне позвонили сверху", - объяснил он. "Они сказали, что тебе не нужно было подписывать".


"Кто звонил?" - спросил Киров.


Лазарев передернул плечами, как будто у него свело позвоночник. " Наверху, " тихо повторил он.


"Почему там не должно быть подписи?" потребовал Киров.


Лазарев потянулся через прилавок и положил руку на плечо Кирова. "Вы можете расписаться, когда будете возвращать это", - сказал он с болезненным выражением на лице. "Как насчет этого?"


Озадаченный этим нарушением протокола, Киров направился к двери. Затем он остановился и обернулся. "Чуть не забыл", - сказал он. "Как насчет оружия для Пеккалы?"


Лазарев улыбнулся. "Ты действительно думаешь, что сможешь убедить его отказаться от этого своего "Уэбли"?"


Киров сразу понял, какой невыполнимой задачей это было бы.


Направляясь на встречу со своей женой в архивное отделение на верхнем этаже здания, Киров остановился на третьем этаже, где взял два комплекта удостоверений личности. Они состояли из венгерского паспорта, небольшой книжечки песочного цвета с изображением венгерской короны и щита и надписью "Magyar Kiralysag" и немецкого рейзепаса, содержащего различные разрешения на поездки, штампы и рукописные подтверждения. Там также были водительские права, продовольственные книжки и членские билеты Венгерской фашистской партии. Киров был поражен вниманием к деталям, которое было проявлено при подготовке книг. Для подписей на бледно-зеленых страницах паспорта использовалось, должно быть, с полдюжины разных чернил, а сами книги были изношены таким образом, что даже по очертаниям соответствовали тому, что их носили в нагрудном кармане мужчины. Если бы эти документы когда-то принадлежали кому-то другому, Киров не смог бы найти никаких следов изменений на фотографиях, которые были запечатаны в удостоверениях личности, в результате чего эмульсия маленькой фотографии треснула и на лицо Кирова наложили изображение орла из регистрационного бюро в пригороде Берлина Шпандау.


"Вам лучше взять и это тоже", - сказал клерк, кладя перед ним пачку банкнот в немецких рейхсмарках. "Потратьте их быстро, если у вас есть такая возможность", - посоветовал он. "Довольно скоро это не будет стоить бумаги, на которой оно напечатано".


Киров взял пачку наличных и повернулся, чтобы уйти.


Но служащий перезвонил ему. "Ты еще не закончил!" - сказал он. "Тебе понадобится другой комплект одежды".


Пройдя через офис в заднюю комнату, Киров оказался в комнате, полной одежды, все они были в разной степени негодности. Здесь ему вручил старый комплект одежды еще более пожилой продавец, которого он никогда раньше не видел.


Мужчина носил на шее рулетку, хотя никогда не пускал ее в ход. Вместо этого, прищурив один слезящийся глаз, он оценил длину рук и ног Кирова и ширину его узкой груди, чего майор слегка стыдился.


Когда Киров протянул руки, продавец выложил ему рубашки, брюки и потрепанное пальто, чтобы он мог примерить.


"У меня дома есть кое-что помимо моей формы", - пожаловался Киров, его нос дернулся от запаха пота других мужчин, собак и незнакомых сигарет, которые впитались в ткань.


"Но не такой, как эти", - объяснил клерк. "Вас бы заметили как русского в ту же минуту, как вы прибыли в Берлин".


"Но как?" - спросил Киров. "В конце концов, одежда - это всего лишь одежда".


"Нет". Продавец покачал головой. "И я докажу это тебе. Смотри сюда, " сказал он, протягивая воротник рубашки с лейблом будапештского производителя. "Воротник венгерской рубашки более заостренный, чем русской, и способ крепления рукавов здесь отличается от того, что вы найдете на немецкой рубашке. Даже способ крепления пуговиц - двумя прямыми нитками, а не крестиком, отличается от, скажем, на английской рубашке." Большим пальцем он приподнял один крошечный перламутровый диск, позволив ему поблескивать на свету, чтобы показать, каким образом он был сшит. "Даже если окружающие вас люди конкретно не осведомлены об этих деталях, они, тем не менее, почувствуют, что что-то не так. Эта одежда была тщательно собрана у людей, которые побывали в Венгрии перед войной."


"Ни у кого не было чего-нибудь поновее?" - спросил Киров. "Или чище, если уж на то пошло?"


Продавец рассмеялся. "Это все часть маскировки! Ни у кого больше нет новой одежды в Берлине, да и в Будапеште, если уж на то пошло, и уже довольно давно. У них также нет возможности чистить свою одежду так часто, как следовало бы. Поверьте мне, майор Киров, вам может не понравиться, как вы будете выглядеть, когда я закончу с вами, но вы отлично впишетесь туда, куда направляетесь."


"Можете ли вы сделать то же самое для других стран?" - спросил он.


"Конечно!" - прогремел старик и начал размахивать руками по комнате. "Вон там - Англия. Есть Испания, Франция. Турция. Куда бы вы ни пошли, майор, моя работа - сделать вас невидимым!"


" Инспектор Пеккала тоже... " начал Киров.


Мужчина поднял руку, призывая его к молчанию. "Не говори мне об этом варваре! То, что он носит, не принадлежит ни России, ни Германии, ни где-либо еще на этой земле! Его портного следовало бы пристрелить. И даже если бы он согласился позволить мне экипировать его для этого путешествия, чего он не сделал бы, это в любом случае безнадежно. Пеккала никогда не впишется. Куда угодно! Просто он такой, какой есть. Для такого человека нет камуфляжа."


Наконец Киров прибыл в архив на четвертом этаже, чтобы поделиться с женой хорошими новостями о своем повышении.


Елизавете было за двадцать, она была на голову ниже Кирова в плечах, с круглым и слегка веснушчатым лицом, маленьким подбородком и темными пытливыми глазами.


Немногим посторонним разрешалось проходить через дверь с железной решеткой, которая служила входом в архив. Но у Кирова была такая привилегия. Благодаря Елизавете Киров был принят в их миниатюрное племя.


Они удалились в то, что когда-то было помещением для хранения чистящих средств, которыми пользовались горничные в отеле. Помещение было превращено тремя женщинами, которые руководили архивом, во главе с грозным сержантом Гаткиной, в убежище, где они могли спокойно курить и пить чай.


Елизавета, одетая в тунику-гимнастерку с узким воротником, темную юбку и темно-синий берет, сидела на картотечном шкафу, стоявшем на боку у стены.


Киров расхаживал перед ней, оживленно описывая свое повышение. Он ожидал, что в любой момент Елизавета вскочит со своего импровизированного сиденья и обнимет его.


Но этого не произошло.


Все, что она сказала сначала, было: "Сталин не дурак".


"Как странно", - заметил Киров. "Это именно то, что сказал мне инспектор!"


"Сталин не возвышает тебя", - сказала она ему, наклоняясь вперед и понижая голос, как часто делали люди при упоминании имени Сталина. "На самом деле, он мог бы с таким же успехом приговорить тебя к смерти".


"В твоих словах нет никакого смысла!" - выпалил Киров. "Меня повысили!"


"Для того, чтобы сделать что?" - требовательно спросила она. "Отдавать приказы Пеккале? Это просто невозможно. Как только вы пересечете границу на вражеской территории, этот Финн поступит точно так же, как он делал всегда."


"Который из них что?"


"Что бы он ни выбрал, " ответила она, " и если этот выбор будет заключаться в том, чтобы просто исчезнуть с лица земли, как какой-нибудь призрак из сказки, кто понесет ответственность?" Она подняла брови, ожидая ответа, который они оба уже знали.


"Он бы этого не сделал", - сказал Киров. "Он знает, в какие неприятности я бы попал".


"Конечно, знает, - ответила Елизавета, - и это то, на что делает ставку Сталин. Ты - его страховой полис на случай исчезновения Пеккалы, но ни на минуту не думай, что ты на самом деле отвечаешь за эту миссию."


"Если это то, что ты думаешь, " возмущенно сказал Киров, - тогда, может быть, я тебя удивлю".


"Может быть, это и так, " сказала она ему, " но есть кое-что, чего я все еще не понимаю", - добавила она.


"И что это такое?" - спросил Киров.


"Даже если ты найдешь эту женщину, действительно ли Пеккала думает, что у них есть шанс снова быть вместе?"


"Я не уверен", - честно ответил он. "Я знаю, что он все еще любит ее".


"И откуда ты это знаешь?" - требовательно спросила она. "Он тебе так сказал?"


"Не так многословно".


"Тогда что заставляет вас думать, что это правда?"


"Пеккала посылал ей деньги каждый месяц", - объяснил Киров. "Видите ли, он точно знал, где она жила в Париже, по крайней мере, до начала войны. После этого он потерял ее след."


"Значит, они общались до этого момента?"


"Нет", - сказал ей Киров. "Он никогда не говорил ей, откуда на самом деле взялись деньги".


"Ну, и откуда, по ее мнению, это исходило?"


"Деньги были переведены из московского банка на имя Рады Оболенской, директрисы школы, где она работала до революции. По словам Пеккалы, товарищ Оболенская всегда хорошо заботилась о Лиле, и поэтому у нее не было причин сомневаться, что Оболенская на самом деле была источником."


"Но почему, ради всего святого, он не сказал ей?" Елизавета воскликнула в раздражении.


"До сегодняшнего дня, когда товарищ Сталин сказал ему обратное, Пеккала находился под впечатлением, что Лиля вышла замуж, и что у нее даже была семья. Он не хотел рисковать, разрушая новую жизнь, которую она создала для себя. Но он никогда не разлюбил ее и, я не думаю, что когда-нибудь разлюбит, что бы ни случилось, когда мы доберемся до Берлина."


"Если он думает, что может просто продолжить с того места, на котором остановился, " сказала Елизавета, " тогда он просто мечтатель".


"Бывают вещи и похуже, - защищаясь, ответил Киров, - и, может быть, он просто хочет спасти ей жизнь. В конце концов, это то, что я бы сделал для тебя."


Только теперь она поднялась, чтобы обнять его. "Я хочу, чтобы ты дал мне обещание", - сказала она.


"Что бы это могло быть?" - спросил Киров.


"Если дело дойдет до тебя или Пеккалы", - сказала она, ее голос был приглушен грудью его аккуратно отглаженной туники, - "обещай, что примешь правильное решение".


"Хорошо", - мягко сказал ей Киров. "Я так и сделаю".


Когда деньги впервые начали поступать на ее счет, еще летом 1933 года, Лиля Симонова подумала, что кто-то допустил ошибку. Получив по почте свое заявление и увидев, что на ее счете было значительно больше, чем должно было быть, она отправилась к менеджеру банка, чтобы выяснить, что произошло.


"Все в порядке", - заверил он ее. "Деньги переведены из Москвы".


"Но кем?"


"Рада Игоревна Оболенская", - ответил менеджер. "Это название кажется тебе знакомым?"


"Почему да", - сказала Лиля, все еще сбитая с толку. "Да, это так, но... "


"Мне дали понять, " перебил менеджер, " что дополнительные суммы будут вноситься каждый месяц".


"Как долго?"


Менеджер пожал плечами. "Никаких ограничений не было установлено".


"А есть ли какое-нибудь сообщение от Рады Игоревны?"


"Насколько я знаю, ни одного".


"Что мне с этим делать?" Лиля размышляла вслух.


"Я точно скажу вам, что делать", - сказал менеджер. "Возьми деньги. Возьми это и радуйся."


В следующем месяце, как и сказал менеджер, из Москвы прибыл еще один депозит. И он продолжал поступать, в обязательном порядке, в течение следующих восьми лет.


Лиля Симонова попыталась установить контакт со своим бывшим работодателем. Она понятия не имела, где может проживать директриса, но написала по адресу школы, в которой они работали вместе, надеясь, что она все еще может быть там или что кто-то, кто ее помнит, сможет переслать письмо. Но она не получила ответа и, после многих попыток, наконец сдалась.


В 1937 году в заведении под названием Кафе "Дмитрий", где русские эмигранты часто собирались выпить чаю, Лиля столкнулась с человеком, которого знала в Петрограде до Революции. Ее звали Ольга Комарова, и ее дети посещали школу, в которой преподавала Лиля. Когда Лиля упомянула ей о подарках, которые были отправлены Радой Оболенской, по лицу ее подруги пробежало странное выражение.


"Но это невозможно", - сказала Ольга Комарова. "Школа была сожжена дотла, в самом начале Революции. Это не могло быть больше, чем через день после того, как ты уехал."


"Что ж, - ответила Лиля, - это объясняет, почему никто не получил писем, которые я отправляла. Но Рада была женщиной со средствами. Я не думаю, что ей нужна была работа, чтобы выжить финансово. Даже когда школы не стало, я уверен, что у нее все еще были припрятаны деньги."


Ольга Комарова потянулась и положила свою руку на руку Лили. "Нет, " тихо сказала она, " ты не понимаешь. Бедная женщина была в школе, когда пришли красногвардейцы, чтобы сжечь ее дотла. Они сказали ей уйти, но она отказалась, поэтому они все равно сожгли школу вместе с ней внутри. Лиля, она мертва уже много лет."


"Вы, должно быть, ошибаетесь", - настаивала Лиля.


"Но я не такая", - сказала Ольга Комарова. "Я видел, как они вытаскивали ее тело из пепла. Она все еще держала в руках свою камеру. Кроме тебя и той школы, я думаю, это было единственное, что она ценила в этом мире."


На следующий день Лиля Симонова снова пошла к менеджеру банка и рассказала ему о том, что она узнала.


"Этому есть простое объяснение", - сказал мужчина. "Должно быть, она оставила это тебе в своем завещании. Душеприказчики ее имущества, должно быть, организовали эти выплаты."


Лиля поверила ему на слово, но, хотя это было аккуратное объяснение, ее подозрения так и не были полностью рассеяны. Затем, в июне 1941 года, когда немецкая армия начала свою кампанию против России, банковские маршруты между Москвой и Парижем, которые были оккупированы Германией за предыдущий год, закрылись, и деньги перестали поступать так же внезапно, как и появились.


Через час после ухода с Лубянки Киров вернулся в офис на улице Горняков.


Там Пеккала сообщил им, что машина уже в пути, чтобы доставить их на военный аэродром на окраине Москвы. Пока что ни один из мужчин не знал точно, как они прибудут в Берлин.


Киров мрачно ссутулился в кресле у плиты. Маленькие облачка хлопка-сырца выглядывали из-под потрепанной обивки кресла. Состояние Кирова выглядело не намного лучше, чем состояние его кресла. Он уже поменял свою форму и теперь был одет в венгерскую одежду, которую ему дали. Он выглядел удручающе потрепанным, безработным и непригодным для работы.


"Ты выглядишь не так уж плохо", - сказал Пеккала, пытаясь подбодрить его.


"Тебе легко говорить", - проворчал Киров. "Ты можешь надеть свой собственный комплект".


"Это потому, что у меня есть определенное универсальное качество", - величественно объявил Пеккала.


"Он сказал, что ты варвар".


"Есть вещи и похуже, которые можно назвать."


Понимая, что ему никогда не удастся одержать верх в этом разговоре, Киров обратил свое внимание на пистолет, подаренный ему Лазаревым. "Я не могу этого понять", - сказал он. "Вы должны расписываться за все в этом месте! И у вас будут всевозможные неприятности, если вы не вернете каждую мелочь из выданного вам оборудования. Почему они вдруг передумали?"


"Какой смысл заставлять вас расписываться за оружие, которое вы никогда не вернете?" - спросил Пеккала.


"Но, конечно, я бы вернул его!" - запротестовал Киров.


"Нет, если мы не вернемся", - ответил Пеккала.


Киров уставился на него в изумлении. "Вы имеете в виду, что они не ожидают, что мы выживем?"


"Мне так кажется".


Киров вскочил на ноги, как будто собирался маршем вернуться в штаб-квартиру НКВД и потребовать объяснений. Затем, осознав тщетность такого жеста, он откинулся на спинку стула.


Как раз в этот момент они услышали скрип тормозов.


Пеккала подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу. "Нам пора уходить", - сказал он.


Когда Киров и Пеккала отправились в свое путешествие в Берлин, инспектор Леопольд Хуньяди только что прибыл в город, все еще одетый в лохмотья своей тюремной формы.


Теперь он стоял лицом к лицу с Адольфом Гитлером.


Для этой встречи Гитлер выбрал усыпанные щебнем сады канцелярии, где он имел привычку выгуливать свою немецкую овчарку Блонди по крайней мере раз в день. Он отказался от своего обычного эскорта вооруженных охранников, решив сохранить свое пребывание с Хуньяди в максимально возможной тайне.


"Хуньяди", - пробормотал Гитлер, растягивая имя этого человека, как рычание. "Что я сделал, чтобы заслужить это?"


Хуньяди понятия не имел, о чем говорит Гитлер, но ему пришло в голову, что, если бы он только спросил, он мог бы оказаться на следующем самолете обратно во Флоссенбург. Так что, по крайней мере, на данный момент, он придержал язык.


Гитлер пошел по дорожке, которая когда-то была усажена цветами, но теперь напоминала трап, проложенный через покрытое кратерами грязевое поле. Собака шла впереди, натягивая поводок.


"Есть шпион", - продолжал Гитлер.


Хуньяди оглядел неровные зубы разбитых окон. - Здесь? - спросил я. - спросил он. "Сейчас?"


Гитлер покачал головой, затем дернул подбородком в сторону земли. "Там, внизу, в бункере".


"Откуда ты знаешь?"


Информация просочилась наружу. Союзники передают это по радио, как бы в насмешку надо мной за мое невежество. Я не могу позволить этому продолжаться. Вот почему я привел тебя сюда."


"Ты хочешь, чтобы я нашел шпиона?"


"Совершенно верно".


"А как насчет вашей собственной службы безопасности?"


Гитлер резко выдохнул. "Если бы Раттенхубер и его банда мюнхенских быков выполнили свою работу, когда должны были, вы бы сейчас здесь не стояли".


"Нет", - ответил Хуньяди. "Я был бы мертв".


Гитлер взглянул на него и пожал плечами. "Смерть ждет всех нас, Хуньяди".


Хуньяди прочистил горло. "Если я могу спросить, зачем обращаться ко мне за этим? Я не понимаю, почему вы доверяете мне, особенно с тех пор, как вы сами приказали казнить меня за то, что вы назвали преступлениями против государства."


"Ах!" - вздохнул Гитлер, на мгновение положив руку на плечо Хуньяди. "Твое преступление было спровоцировано любовью, ошибочным, конечно, но понятным в данных обстоятельствах. Именно из-за этой любви я знаю, что могу доверять тебе в выполнении твоей задачи."


"Я не понимаю", - сказал Хуньяди.


"По моей просьбе ваша жена Франциска была взята под стражу некоторыми друзьями, которые остались верны мне среди испанских властей".


Хуньяди почувствовал, как к горлу подступает желчь. "По каким обвинениям?" он захлебывался.


"Я уверен, что они что-то придумали", - заметил Гитлер.


"Почему бы вам просто не отвезти меня обратно во Флоссенбург и не повесить?" - потребовал Хуньяди. "Почему ты должен заставлять меня проходить через это?"


"Потому что, мой старый друг, я больше не знаю, кому доверять", - Гитлер топнул каблуком по песчаной почве, как будто хотел затоптать пожар, вспыхнувший у него под ногами, - "Там, в недрах рейха. Если я поручу это задание сотруднику моей собственной безопасности, кто скажет, что я не доверяю расследование тем самым людям, которые должны быть расследованы? Нет, мне нужен был кто-то со стороны. Кто-то, кого я знаю, не улыбнется мне в лицо, а затем ударит ножом в спину, как пытались сделать другие. Разве ты не понимаешь, Хуньяди? Твоя ненависть убеждает меня в том, что ты подходишь для этой работы, и твоя любовь к этой женщине, которая гарантирует твою верность." Теперь он пристально посмотрел на Хуньяди. "Ты действительно хочешь мне отказать?"


"При данных обстоятельствах, " ответил детектив, - я не вижу, как я могу".


Гитлер удовлетворенно кивнул. "Тогда это решено". Он сунул руку под тунику и достал толстый конверт. "Здесь все, что я знаю об этом деле". Он протянул конверт Хуньяди.


"Если то, что вы говорите, правда, - сказал детектив, - мне, возможно, придется допросить некоторых очень высокопоставленных людей".


"Да".


"Сомневаюсь, что они оценят вторжение".


"Действительно, они не будут, но даю вам слово, они это вытерпят. В конверте, который я вам только что передал, - сказал Гитлер, - вы найдете номер, который соединит вас напрямую с главным коммутатором в бункере. Если кто-то попытается помешать вам выполнять ваши обязанности, кто бы это ни был, просто попросите их позвонить, и я лично объясню ситуацию."


Они достигли места, куда не могли идти дальше. Путь был перекрыт огромным куском разрушенной каменной кладки, а земля за ним была изрыта взрывами.


С того момента, как он увидел Гитлера в тот день, первой мыслью Хуньяди было убить этого человека камнем, голыми руками, зубами, а затем просто исчезнуть среди руин. Но то, что Гитлер сказал о Франциске, парализовало его. Он не сомневался, что, даже когда союзники и Красная Армия приближаются к Берлину, а немецкая армия немногим больше, чем груда обломков, которую поддерживают пенсионеры и подростки, некоторые все еще готовы выполнить пожелания своего фюрера. Когда эти люди узнают о том, что он сделал, Франциска будет мертва в течение часа.


Он хотел бы вернуться назад во времени, к тому моменту, когда он вышел из своего бункера и обнаружил молодого капрала, опутанного ржавой колючей проволокой. Он жалел, что не мог повернуться спиной и спуститься обратно в затхлую землю, оставив человека на растерзание их собственной артиллерии.


Тот факт, что это даже пришло ему в голову, человеку, который обычно ограничивал себя миром фактов, а не мечтаний, показал ему, насколько он был бессилен.


И Гитлер тоже это знал. Иначе зачем бы он осмелился встретиться с Хуньяди один и без своего обычного сопровождения из вооруженных охранников?


Теперь, в последней попытке урезонить этого человека, Хуньяди протянул руку и взял Гитлера за локоть.


Гитлер был поражен. Мало кто когда-либо прикасался к нему. Даже его любовница, казалось, колебалась, прежде чем позволить своей бледной плоти коснуться его собственной, еще более бледной кожи.


Собака начала рычать, губы изогнулись вокруг ее зубов.


Осознав свою ошибку, Хуньяди позволил своей руке соскользнуть. "Послушай меня", - сказал он. "Мы были связаны вместе все эти годы долгом, который, как ты думаешь, ты мне должен. Позволь мне освободить тебя от этого сейчас. Просто отпустите нас, меня и мою жену, и если вы не можете этого сделать, то хотя бы отпустите ее на свободу. Не держи это на мне. Вполне может быть, что нас больше не связывает та дружба, но, по крайней мере, было время, когда мы не думали друг о друге как о врагах. Я прошу вас помнить об этом."


Гитлер уставился на него. Выражение сильного любопытства появилось на его лице.


На один краткий миг Хуньяди убедил себя, что его желание, в конце концов, может исполниться.


"Я должен вернуть вам долг, который я перед вами", - сказал Гитлер. "Я решу, когда все будет начисто, и я решу, как это сделать". Он взглянул на небо. "Скоро наступит ночь", - сказал он. "Мне пора возвращаться в подполье. Я оставлю тебя здесь, Хуньяди. Ты можешь найти свой собственный путь домой." С этими словами Гитлер развернулся и направился обратно ко входу в канцелярию. Собака следовала за ним по пятам.


Когда солнце село за руины города, медный вечерний свет наполнился желтой пылью, Хуньяди направился к своей квартире на Кроненштрассе. Казалось, никто не замечал его, когда он ковылял в своей грязной тюремной одежде. Он выглядел как обычный беженец, тысячи которых бродили по улицам в поисках крова и еды.


Несмотря на то, что Хуньяди не был дома неделями, он обнаружил, что дверь в его квартиру все еще заперта, а все внутри нетронуто с момента его ареста. Воздух был затхлым и неподвижным. Несмотря на холод, он открыл окна, затем сел за свой стол, включил свет и прочитал отчет, который дал ему Гитлер.


Закончив, он откинулся на спинку стула, сплел пальцы вместе и положил руки на макушку головы. Долгое время он просто смотрел в открытое окно, наблюдая, как ночной ветерок колышет занавески. Должен быть какой-то выход из этого, подумал он. Потерявшись в пещерах своего разума, он искал решение, но его не было. Хуньяди оказался в полной ловушке. Ничего не оставалось, как приступить к выполнению поставленной перед ним задачи.


Он вернул конверт с документами в нагрудный карман, поднялся на ноги, глубоко вдохнул и вышел из комнаты.


После короткой прогулки по городу он прибыл в районный полицейский участок Панков, где вплоть до момента своего ареста он провел всю свою карьеру.


Дежурный сержант был удивлен, увидев его. "Инспектор Хуньяди!" - воскликнул он, "Я думал... " Он заколебался: "Ну, я думал, что они ... "


"Они сделали", - ответил Хуньяди.


Сержант энергично кивнул. "И что я могу для вас сделать, инспектор?"


"Мне понадобится мой старый офис".


"Но я не думаю, что это доступно", - пролепетал мужчина. "Теперь он принадлежит инспектору Хоссбаху".


" Хоссбах! " пробормотал Хуньяди. В его сознании возник образ маленького розовощекого человечка, его лицо почти надвое разделяла явно неискренняя улыбка. "И как долго он ждал, " спросил Хуньяди сержанта, - чтобы переехать в мою комнату после того, как я ушел?"


Тактичное молчание сержанта само по себе было ответом.


Хуньяди поднялся на первый лестничный пролет и прошел по промышленному ковровому покрытию, почти босому от следов его собственных ног за эти годы, пока не добрался до двери своего офиса.


Он не потрудился постучать.


Хоссбах сидел, закинув ноги на стол, и читал ежемесячный журнал под названием "Youth", который выдавал себя за иллюстрированный журнал, прославляющий то, что рекламировалось как "человеческое тело и дух", но на самом деле было немногим больше, чем порнографией.


Как только дверь открылась, Хоссбах бросил журнал через плечо и спустил ноги со стола. Он схватил трубку своего телефона, как бы для того, чтобы создать впечатление, что он был занят каким-то важным разговором. "Черт бы побрал это к черту!" - крикнул он. "Тебя никто не учил, как стучать?" Затем он остановился, пораженный, тяжелая черная трубка застыла в его руке. "Ты!" - выдохнул он.


"Hossbach." На мгновение показалось, что Хуньяди собирается сказать что-то еще, но он этого не сделал, оставив имя мужчины висеть в воздухе, как звук слегка ударившего колокола.


"Что вы здесь делаете?" - спросил Хоссбах, кладя трубку на рычаг. "Я думал, они отправили тебя в цепях!"


"Мне удалось вырваться", - заметил Хуньяди.


" Итак, " Хоссбах в замешательстве прищурился, " ты вернулся в полицию?


" Не совсем. Я выполняю кое-какую работу для старого знакомого."


"И тебе нужна моя помощь?" Хоссбах размышлял вслух.


"Мне нужно, чтобы ты убрался из моего кабинета".


И теперь раздражающая улыбка начала расползаться по лицу Хоссбаха. "Ну что ж, Хуньяди, - начал он, - я просто не уверен, что это возможно".


Хуньяди достал конверт из кармана пальто и начал рыться в его содержимом.


"Что ты делаешь?" - спросил Хоссбах.


"Это где-то здесь", - неопределенно ответил Хуньяди.


"Будь я проклят, если откажусь от этого кабинета!" - крикнул Хоссбах, улыбка все еще странным образом приклеивалась к его щекам.


"Вполне возможно, что так оно и есть", - ответил Хуньяди. "Ах! Вот это. " Он вытащил визитную карточку с инициалами AH, причудливо переплетенными в монограмму. Ниже был номер, написанный черной авторучкой. Хуньяди положил карточку на стол и одним пальцем подвинул ее к детективу. Затем он снял телефонную трубку и передал ее Хоссбаху. "Сделай звонок", - сказал он. "Я буду ждать прямо снаружи".


Вернувшись в коридор, Хуньяди закрыл за собой дверь кабинета. Он вдохнул знакомый запах офиса: сочетание сигаретного пепла, тоника для волос, пота, слезящийся запах чернил для мимеографа и переваренного кофе, хотя Хуньяди сомневался, что здесь уже давно пили настоящий кофе. Воздух был наполнен стуком пишущих машинок и голосами мужчин, которые слишком много курили, ни одного из которых он не мог отчетливо слышать, так что они сливались в горловое мурлыканье, знакомство с которым Хуньяди находил обнадеживающим.


Через несколько минут дверь открылась, и в зал вошел Хоссбах. Он сжимал маленькую орхидею в глиняном горшке. Его лицо было совершенно белым, как будто кровь отхлынула от его сердца, как грязная вода из ванны. Он ничего не сказал, уходя в поисках другого офиса, стебель орхидеи покачивался у него над плечом, словно прощаясь с Хуньяди.


Ночью 12 апреля 1945 года Киров, Пеккала и их гид оказались пристегнутыми к неудобным металлическим сиденьям в неотапливаемом грузовом отсеке транспортного самолета Junkers.


Пеккала оглядел изогнутые опоры каркаса самолета, которые выгибались дугой над голым металлом внутренних стен, создавая у него впечатление, что его проглотил кит. Именно тогда Пеккала не мог вспомнить, имела ли место история Ионы на самом деле или это была просто выдумка какого-то давно умершего святого человека, призванная направить слушателя к какой-то великой истине, которая теперь ускользала от него.


"Юнкерс" был захвачен годом ранее, когда российские войска захватили аэродром под Орлом. С тех пор он использовался в нескольких миссиях, которые включали в себя доставку припасов или запасных частей солдатам Красной Армии, окруженным немецкой армией.


В этом случае, однако, грузом были люди.


Рядом с Пеккалой сидел Киров. В пятый раз майор проверял свой парашют. В голове Кирова все еще звучали слова инструктора по прыжкам, который встретил их в аэропорту и, описав, как они будут прыгать с самолета, продолжил объяснять, что, если у него откажет парашют, он достигнет конечной скорости примерно 110 миль в час, скорости, с которой он ударится о землю, независимо от того, упадет ли он с высоты 500 или 5000 футов, и что, когда он ударится о землю, он переломает все кости в своем теле, даже крошечные в ушах. Несмотря на будничность изложения этой информации, инструктор хотел, чтобы это прозвучало обнадеживающе, поскольку все закончится через секунду, и не будет времени чувствовать боль.


Кирову, однако, было трудно видеть это таким образом. Рассматривая различные ремни и зажимы, он понял, что понятия не имеет, был ли парашют правильно собран или нет, и он боялся дотронуться до чего-либо, чтобы случайно не переставить или не сломать какую-нибудь важную деталь, из-за чего он превратился бы в желе при ударе.


Он бросил уничтожающий взгляд на Пеккалу, которого, казалось, совсем не беспокоил тот факт, что вскоре они отправятся в космос. На самом деле, судя по выражению лица Пеккалы, он, казалось, с нетерпением ждал этого.


Бормоча проклятия, которые, как он знал, никто не услышит за ревом двигателей "Юнкерса", Киров вернулся к проверке своего оборудования.


Напротив них сидел их гид, мужчина с мрачным лицом и немецким акцентом, который представился как капрал Лютер Штромайер.


Годом ранее Штромайер был унтерштурмфюрером, или лейтенантом, командовавшим значительно сокращенной ротой танковых гренадер из танковой дивизии СС "Дас Рейх". Во время того же масштабного столкновения бронетехники, в ходе которого был захвачен его нынешний вид транспорта, Штромайеру было приказано возглавить фронтальную атаку на город под названием Фатеж. Его приказом было атаковать без какой-либо предварительной бомбардировки города, что, поскольку для этого требовалось пересечь широкое пространство открытой местности, было равносильно самоубийству. Предполагая, что где-то на линии была допущена ошибка, Штромайер взял дело в свои руки и приказал нанести минометный удар по Фатежу. Советские защитники, застигнутые врасплох и потерявшие оружие, немедленно отступили, что позволило Штромайеру и его людям захватить город без единой потери.


За это Штромайер ожидал, что у него на шее будет как минимум Железный крест 1-го класса или, возможно, даже Рыцарский крест.


Но это было не то, что произошло.


Выяснилось, что рота Штромайера была выбрана в качестве отвлекающего маневра для гораздо более масштабной атаки, происходящей на севере. Он и его люди должны были быть принесены в жертву. Ожидалось, что никто не выживет. В результате успешного захвата Штромайером Фатежа ему было предъявлено обвинение в невыполнении приказа в том духе, в котором он был отдан. Он все еще понятия не имел, что это на самом деле означало. Результатом, однако, стала ссылка на время войны в группу, известную как Парашютно-десантный батальон 500, сформированный в основном из военнослужащих, которые, так или иначе опозорив себя, были лишены звания и наград и зачислены в военное формирование, для которых выживание было еще более отдаленной перспективой, чем это было для них, когда они были регулярными солдатами.


В мае 1944 года батальон был направлен для захвата лидера коммунистических партизан Тито в его отдаленном горном убежище недалеко от Двора в западной Боснии. Батальону не только не удалось захватить Тито, но более восьмисот из тысячи человек, участвовавших в операции, были убиты или взяты в плен благодаря наводке, которую коммунисты получили еще до того, как батальон отправился на выполнение своей миссии.


Человеком, который предупредил их, был Лютер Штромайер, который передал сообщение через информатора в лагере, где батальон проходил парашютную подготовку. Движимый горечью от того, как с ним обошлись, фанатизм, с которым Штромайер вступил в войну на стороне фашистов, почти беспрепятственно перешел на сторону коммунистов.


Лишь изредка, в предстоящие месяцы, чувство вины за содеянное всплывало из темных уголков его сознания, чтобы мучить Штромайера. Затем образы людей, в смерти которых он был уверен, вспыхивали перед его глазами, и он дергался и мотал головой, как будто кто-то держал зажженную спичку слишком близко к его лицу.


Как только его ноги коснулись земли в Боснии, он дезертировал к советским войскам, дислоцированным во Дворе. Оттуда его перевели в Москву и осторожно приветствовали как героя за его роль в спасении жизни Тито.


С тех пор, работая на советскую контрразведку, он принял участие в нескольких миссиях на территории Германии, все они включали парашютные десанты в тыл врага. Чему он научился во время этих прыжков, так это не только технике прыжков с самолета, летящего на высоте 500 футов над землей, но и тому факту, что, когда приходило время прыгать, он никогда не боялся. Штромайер не знал, почему ему не было страшно в такие моменты, как этот. Он знал, что должен быть. До того, как он поднялся на борт самолета, и позже, после того, как он был в безопасности на земле, ночные кошмары переполняли его голову, как стаи скворцов, взлетающих в небо. Но как только самолет оторвался от земли, весь ужас прекратился, а куда он делся и почему, Штромайер понятия не имел, да и не хотел знать.


Эта миссия, казалось, ничем не отличалась от остальных. Уроженец Берлина Штромайер вызвался сопровождать русских в город и из города вместе с человеком, которого их послали спасать. Он ничего не знал о самой миссии, и у него не было ни малейшего представления о личностях людей, которые сидели сейчас перед ним, или о человеке, которого их послали вызволять. Все, что он знал, это местонахождение конспиративной квартиры на улице Хайлигенберг в восточном районе Берлина и время встречи, в полдень через три дня с этого момента. Хотя люди, которых он сопровождал, были осведомлены о дате, фактическим местоположением конспиративной квартиры поделился с ним наедине британский дипломат в твидовом пиджаке по фамилии Свифт, который проинформировал его о предстоящей задаче. В подобных операциях это была стандартная процедура разделения информации, чтобы ни один человек не знал всего. Таким образом, если что-то пойдет не так и один из них будет схвачен, вся миссия не окажется под угрозой.


В приказах, которые он получил на этот раз, было одно существенное отличие. По пути на аэродром офицер НКВД, который готовил Штромайера к заданию, дал ему указание застрелить обоих мужчин, которых он сопровождал в Берлин, в том случае, если по пути домой кто-либо из них проявит нежелание возвращаться на советскую территорию. Что именно представляло собой нежелание, Штромайеру не сказали. У него сложилось впечатление, что Кремль предпочел бы, чтобы эти люди не выжили, и все же, очевидно, они были необходимы для выполнения этой задачи. Одна вещь , которую офицер НКВД ясно дал понять, заключалась в том, что ни при каких обстоятельствах не должен был быть причинен вред человеку, которого они спасали из города. Штромайер знал, не спрашивая, что от этого зависит его собственная жизнь.


В брюхе самолета было мучительно холодно. В дополнение к одежде, которую они будут носить на земле, единственной защитной одеждой, которую им выдали, были коричневые хлопчатобумажные комбинезоны, поверх которых были пристегнуты тяжелые парашютные ремни. Убаюканный морозным воздухом, каждый мужчина погрузился в ступор, подобный сну, и погрузился в катакомбы своих собственных мыслей.


После двух часов в небе они были поражены внезапным, резким дребезжащим звуком по корпусу самолета. Секундой позже это сопровождалось пронзительным свистом воздуха.


Двигатели Юнкерса взревели, когда пилот выжал газ вперед.


Пеккала почувствовал тяжесть, словно цепи, наброшенные на его плечи, когда самолет начал быстро набирать высоту.


Киров взглянул на незнакомца, который должен был быть их гидом, надеясь на какое-то объяснение.


Штромайер указал на фюзеляж прямо над головой Кирова.


Обернувшись, Киров мельком увидел линию следов от уколов, сквозь которые ветер свистел на полудюжине разных тонов, как будто на нем играл сумасшедший с флейтой.


Мгновение спустя дверь кабины пилотов открылась, и появился мужчина в летном костюме на подкладке из овчины. "Мы только что пересекли советские рубежи", - крикнул он им. "Мы подверглись некоторому наземному обстрелу с нашей стороны, но это не замедлило нас. Теперь мы над Германией. Будьте готовы, когда загорится свет!"


Киров с завистью уставился на летный костюм мужчины, затем поднял глаза на два сигнальных огонька, один красный и один зеленый, похожие на узловатые стеклянные кулаки.


Как только он взглянул на него, загорелся красный индикатор "приготовиться к прыжку".


Поспешно, с бьющимся в горле сердцем Киров отстегнулся от сиденья.


Двое других мужчин сделали то же самое.


Неся тяжелую веревку своих статичных линий, каждый мужчина прикрепил себя к перилам, проходящим подобно спинному мозгу по центру крыши.


Второй пилот открыл боковую дверь, и грузовой отсек наполнился воющим потоком ледяного воздуха, который заглушил даже непрекращающийся гул двигателей.


Штромайер, который был первым в очереди, прошел вперед, натягивая свою статичную леску, как поводок, пока не встал напротив отверстия. Снаружи, в предрассветном сумраке, он увидел проносящиеся мимо клочья облаков и проблески пейзажа далеко внизу.


Красное свечение исчезло, и в то же мгновение грузовой отсек залила изумрудная вспышка прыжкового света.


Ни секунды не колеблясь, Штромайер сделал два шага вперед и бросился головой вперед в проем. Он вытянул руки и ноги в позе растопыренной ноги в своеобразной и опасной манере, которой обучают немецких парашютистов. Затем линия статического электричества, прикрепленная к середине его спины, натянулась. Толчок в позвоночник чуть не заставил его потерять сознание. Когда парашют раскрылся, его ноги свесились вниз, и он повис, как марионетка, дрейфуя теперь к земле.


Проходя сквозь облако, его одежда мгновенно пропиталась влагой. К тому времени шум самолета был едва слышен.


Взглянув вверх, он смог разглядеть темные силуэты двух других парашютов.


Прямо под ним лежала деревня. Он казался в основном неповрежденным, хотя было еще слишком темно, чтобы сказать наверняка.


Чего он никогда не забудет во время этих прыжков с парашютом, так это тишины и того, как медленно он, казалось, падал сначала. Но чем ближе он приближался к земле, тем, казалось, больше набирал скорость, и теперь он понял, что направляется прямо к роще, в центре которой виднелся шпиль церкви.


Вспомнив наставления мастера прыжков, который обучал его еще в Венгрии, Штромайер свел ноги вместе, зацепив ступни одна за другую, чтобы не зацепиться за ветку при заходе. При той скорости, с которой он ехал, подобная травма была бы смертельной.


Кроме этого, Штромайеру мало что оставалось делать, кроме как приготовиться к удару и надеяться, что его парашют не запутался в ветвях.


Он подтянул ноги к груди, когда тонкие верхние ветви пронеслись мимо него. Он пролетел над самым большим из деревьев и громко рассмеялся, когда понял, что покинул рощу. Он приземлялся на вспаханном поле, лучшем из возможных мест для посадки. Штромайер едва успел удивиться своей удаче, когда заметил черную нить, горизонтально пересекающую путь его приближения.


Стропы его парашюта издали громкий щелкающий звук, когда они соединились с линией электропередачи, и шелковый купол взъерошился, зацепившись за телеграфный столб.


Когда электрический ток пронзил его спину и взорвался в подошвах ботинок, Штромайер не почувствовал, что на самом деле достигает земли. Последняя мысль, промелькнувшая в его голове, прежде чем его тело, казалось, разлетелось на части, распыляясь в ночи, была о том, что ни один из мужчин, путешествовавших с ним, понятия не имел, куда они направляются.


Когда Пеккала несся вниз по вспаханному полю, он дрыгал ногами, как человек, едущий на велосипеде, пока не ударился о землю и не рухнул вперед на колени в мягкую землю. Через секунду он был на ногах, натягивая стропы своего зеленого шелкового парашюта. Вскоре он собрал их в большой беспорядочный сверток. Сняв свою сбрую, он отнес ее к ближайшей живой изгороди и засунул в заросли ежевики, пока она не скрылась из виду.


После нескольких часов вдыхания разреженного, пахнущего жиром воздуха внутри грузового отсека самолета, влажный, лиственный аромат земли наполнил его легкие, как ладан в церкви.


Он огляделся. Ветер отнес его на некоторое расстояние от города, но он все еще мог видеть церковный шпиль, возвышающийся над деревьями. Он не мог видеть ни Кирова, ни их гида, и на мгновение он боролся с трепещущей паникой в груди при мысли, что он потерян и совершенно одинок.


Вытащив "Уэбли" из кобуры на груди, он направился через поле, грязь забивала его ботинки, пока он не достиг лужайки. Оттуда он направился к церкви.


Он не успел уйти далеко, когда заметил силуэт мужчины, стоящего на стене церковного двора и машущего ему рукой.


Это был Киров.


Ни один из мужчин не мог скрыть своего облегчения от того, что нашел другого в темноте.


Им потребовалось больше времени, чтобы найти гида.


Как только они заметили парашют мужчины, развевающийся на ночном бризе, как какое-то странное водное существо, Киров бросился на помощь мужчине, которого они могли видеть неподвижно лежащим на земле.


" Стой! " прошипел Пеккала.


Киров резко затормозил и развернулся.


"Даже не приближайся к нему", - предупредил Пеккала. "Он врезался в линию электропередачи. Ток заземлил его тело."


Когда Киров отступал, он увидел струйку дыма, или, может быть, это был пар, выскользнувший изо рта мертвеца, как будто его душа покидала тюрьму его трупа.


Не имея ни малейшего представления о том, где именно они находятся, и не имея возможности проверить у своего гида наличие карт или каких-либо других указаний на то, куда они должны были отправиться по прибытии в Берлин, двое мужчин направились к церкви, лавируя между надгробиями, пока не достигли входа. Но дверь была заперта, и внутри не было никаких признаков жизни, поэтому они отступили к группе деревьев в углу церковного двора, чтобы переждать ночь. Их одежда промокла при спуске сквозь облака, и они решили разжечь небольшой костер, скрывая его тусклое пламя за кругом камней, которые их грязные пальцы выдолбили из земли.


Холодный ветер пронесся по полю за церковной оградой, раскачивая ветви деревьев.


Склонившись над сеткой из горящих веток, оба мужчины сунули руки в дым, как будто хотели каким-то образом омыть их запахом горящей ольхи.


Опустив голову и спрятав подбородок в воротник забрызганного грязью пальто, Пеккала напоминал одного из бродяг, которые жили в Воробьевском лесу на юго-западной окраине Москвы.


"Нет смысла продолжать", - сказал Киров, с трудом пытаясь говорить, поскольку его челюсть дрожала от холода.


Пеккала оторвал взгляд от огня. "Что?" - спросил он, не веря своим ушам.


"Без нашего гида, " объяснил Киров, " мы никогда не найдем конспиративную квартиру".


"У нас есть кое-какие зацепки", - возразил Пеккала.


Киров посмотрел на него в изумлении. "Например?" - требовательно спросил он.


"Мы знаем, что контактное лицо - венгр, - сказал Пеккала, - и дату, когда мы должны встретиться на конспиративной квартире".


"Этого недостаточно", - сказал Киров. "Этого и близко недостаточно! Встреча через три дня, и даже если мы сможем добраться до Берлина вовремя, что хорошего в этом в городе, который, несомненно, является домом для тысяч венгров, не говоря уже о беженцах, которые прибывают с востока? Вы должны признать тот факт, инспектор, что у нас нет шансов встретиться с товарищем Симоновой."


"Шанс есть всегда", - сказал Пеккала.


В сознании Кирова возник образ их двоих, переходящих из дома в дом и стучащихся в каждую дверь, к которой они подходили. Это заняло бы у них всю оставшуюся жизнь. Киров сделал паузу, прежде чем заговорить снова. Его не удивило, что Пеккала не хотел поворачивать назад, особенно с учетом того, что теперь было поставлено на карту. Он знал, что ему придется тщательно подбирать слова, если он хочет иметь хоть какую-то надежду убедить Инспектора вернуться домой. "Инспектор, " начал он, пытаясь урезонить Пеккалу, " пожалуйста, рассмотрите возможность того, что ваше суждение может быть затуманено в данном случае".


"Вполне может быть", - ответил Пеккала.


Воодушевленный признанием инспектора, Киров почувствовал, что можно безопасно продолжать.


"Когда наступит утро, " твердо сказал он, " мы вернемся на советские позиции".


"Что бы вы ни думали о моем суждении, " сказал ему Пеккала, - я зашел слишком далеко, чтобы теперь поворачивать назад".


"Но это не так далеко!" - попытался урезонить его Киров. "Это не может занять больше дня или двух, если мы будем поддерживать устойчивый темп. Все, что нам нужно сделать, это направиться на восток. Красная Армия сосредотачивается на Зееловских высотах. Как только мы достигнем реки Одер, мы будем в безопасности."


" В безопасности? " эхом повторил Пеккала. "Как вы думаете, в какой безопасности вы будете, если мы вернемся в Кремль с пустыми руками?"


"Но мы не будем", - настаивал Киров. "Как только мы достигнем советских рубежей, мы сможем установить контакт со спецоперацией в Москве. Они могут перенести встречу на конспиративной квартире и найти другого проводника, который отвезет нас туда. Мы доберемся до Берлина, инспектор. Это может занять немного больше времени, чем мы думали."


"В этом-то и проблема, майор Киров". Пеккала взял палку и ткнул ею в тлеющие угли. "Это может быть всего лишь вопросом нескольких часов, прежде чем Хуньяди выследит ее. Так что, даже если бы у нас было свободное время, у Лили Симоновой его нет."


Безуспешно попытавшись урезонить Пеккалу, Киров понял, что у него осталась только одна карта для игры. "Инспектор, " сказал он, " властью товарища Сталина я отдаю вам приказ".


На мгновение был слышен только шум ветра в ветвях деревьев.


"И если бы Сталин был здесь, с нами сейчас", - Пеккала указал на участок земли рядом с костром, - "вы думаете, это изменило бы мое мнение?"


Киров уставился туда, куда указывал Пеккала, наполовину ожидая, что Сталин поднимется, как какой-нибудь отвратительный гриб из лоскутного коллажа мертвых листьев. "Что вы хотите, чтобы мы сделали, инспектор?"


"Дайте мне время, пока не истечет крайний срок для встречи", - ответил Пеккала. "Это все время, которое мне понадобится".


"Как, черт возьми, вы рассчитываете найти ее за три дня, не имея ни малейшего представления о том, где она может скрываться?" - спросил Киров.


"Об этом уж позвольте мне беспокоиться", - ответил Пеккала.


Той же ночью Питер Гарлински, бывший руководитель ретрансляционной станции британских специальных операций 53А, был разбужен тяжелым стуком в дверь его московской квартиры.


С затуманенными ото сна глазами Гарлинский пошел посмотреть, из-за чего весь сыр-бор, и оказался лицом к лицу с сержантом НКВД, советского агентства внутренней безопасности. Сержант был безупречно одет: темно-синие брюки и гимнастерка. Поперек талии он носил тяжелый кожаный ремень с простой железной пряжкой и пистолетом Токарева в полированной кожаной кобуре.


Гарлински был одновременно взволнован видом этого человека и благодарен за визит. Он ни с кем не разговаривал с момента прибытия инспектора Пеккалы несколько дней назад.


"Я пришел, чтобы вытащить вас отсюда!" - объявил сержант, розовощекий мужчина с двойным подбородком и густыми темными бровями. Его руки с короткими пальцами цвета сырой свинины были испещрены крест-накрест шрамами на костяшках, как будто он однажды пробил себе дорогу через окно.


"Выбираемся отсюда?" Подозрительно спросил Гарлински. - Куда едем? - спросил я.


Сержант просунул голову в комнату. "В каком-нибудь месте получше, чем это".


"Наконец-то!" - вздохнул Гарлинский.


"Собирай свои вещи", - сказал сержант.


"У меня нет вещей".


"Тем лучше. Следуйте за мной!"


Они направились к воротам, железные накладки на каблуках сержанта искрились от кремнистых камней внутреннего двора. Снаружи, на улице, была припаркована машина с работающим двигателем.


Сержант сел за руль.


Гарлински забрался на заднее сиденье.


"Мы должны сделать остановку на Лубянке", - сказал сержант, заводя машину и выезжая на дорогу. "Вас еще не допрашивали".


"Я знаю!" Взволнованно ответил Гарлинский. "Я ждал этого".


"Это не займет много времени", - сказал сержант. "Тогда мы сможем отвезти тебя в твою новую квартиру".


"А как насчет трудоустройства?" - спросил Гарлински. "Думаю, я мог бы быть очень полезен. Ты знаешь, я обучен на дешифровщика. Я был главой поста прослушивания в Англии."


Сержант взглянул на него в зеркало заднего вида и широко улыбнулся. "Звучит так, будто у тебя будет выбор заданий. Не такой, как я. У меня нет особых талантов."


Гарлински обнаружил, что его взгляд прикован к шрамам на костяшках пальцев сержанта, но он ничего не мог с ними поделать и вскоре обратил свое внимание на людей, идущих по улицам, проходящих сквозь конусы света уличных фонарей, все еще закутанных в свои зимние шарфы и меха.


Машина въехала во двор Лубянки.


Гарлински выбрался из машины и огляделся. Он слышал, что Лубянка когда-то была модным зданием в стиле необарокко, и все еще можно было увидеть, каким величественным оно, должно быть, было до революции. Теперь окна были закрыты угловатыми металлическими щитами, которые не позволяли никому выглянуть наружу, а с крыш падали яркие огни, заслоняя ему вид на небо.


Дрожь прошла по телу Гарлински. Даже при том, что он знал, что его приветствовали как героя за его многолетнюю службу советскому делу, Лубянка все еще была местом кошмаров для любого, кто знал ее историю.


"Куда мне идти?" - спросил Гарлинский.


"Я провожу вас внутрь", - сказал сержант.


Они вошли в здание, и Гарлински заставили расписаться в журнале регистрации. Страница, на которой он писал, была частично закрыта тяжелым металлическим экраном, который скрывал все, кроме места, где он написал свое имя.


"Сюда". Сержант поманил Гарлински следовать за ним.


Двое мужчин спустились вниз и прошли по узкому коридору с дверями, выкрашенными в бледно-зеленый цвет. По пути они прошли мимо двух охранников, между которыми, шаркая ногами, шел заключенный.


Заключенный, молодой человек с угольно-черными волосами и узкими глазами, немедленно повернулся лицом к стене, когда Гарлински и сержант проходили мимо.


В коридоре стояла полная тишина. Даже пол, по которому они шли, был покрыт толстым серым ковровым покрытием, которое приглушало звук их шагов.


Гарлински хотел спросить, сколько еще им придется идти, но тишина была такой угрожающей и глубокой, что он не осмелился заговорить.


В конце коридора они подошли к другой двери, которая была сделана из темных тяжелых панелей и имела слегка выгнутый верх.


"Это старый винный погреб", - прошептал сержант, полезая в карман за ключом. Люди, которые работали в этом заведении, когда оно еще было страховой компанией, держали здесь "королевский выкуп" в бутылках, чтобы развлекать своих богатых клиентов. Но теперь все это ушло, и мужчины, и бутылки." Он распахнул дверь и сделал величественный жест. "После вас, товарищ Гарлинский".


Гарлински вошел внутрь. Потолок комнаты был сводчатым, а стены сделаны из кирпича. Пол был выложен плиткой, а по краям пола проходили неглубокие желоба. Он задавался вопросом, зачем винному погребу нужны желоба. Он огляделся в поисках мебели, но ее не было. Нет даже стула, на который можно сесть.


Он повернулся, чтобы спросить сержанта, в нужном ли они месте.


Последнее, что Гарлински отчетливо увидел, был кулак сержанта, костяшки которого были покрыты паутиной шрамов, когда тот врезался ему в лицо.


Он растянулся на полу, почти ослепленный болью. Кровь из его разбитого носа потекла по задней стенке горла, и, приподнявшись на локте, его вырвало, когда он изо всех сил пытался дышать. Гарлински смутно наблюдал, как сержант снял китель и ремень и повесил их на дверную ручку. Затем мужчина закатал рукава своей тонкой коричневой хлопчатобумажной рубашки, подмышки которой уже потемнели от пота.


Улыбка сержанта исчезла. Его лицо теперь казалось почти ничего не выражающим, как будто он лишь наполовину осознавал, что делает. Он наклонился, схватил Гарлински за куртку спереди и рывком поставил его на ноги.


"Подождите!" - крикнул Гарлински, заливая лицо сержанта кровью. "Должно быть, произошла какая-то ошибка. Я герой Советского Союза!"


Без слов объяснения причин, используя только кулаки, сержант забил Питера Гарлински до смерти, как он делал бесчисленное множество других в прошлом.


Он оставил тело лежать на полу, достал из кармана носовой платок и вытер кровь с рук. Он изучил несколько новых порезов на костяшках пальцев. Это всегда было из-за их зубов.


Затем он надел тунику и пояс и вышел из комнаты, оставив дверь открытой.


Несколько минут спустя двое мужчин утащили тело Гарлински, в то время как третий вытирал пол ведром с мыльной водой. Пузырьки, маково-красные, струились по желобам и исчезали.


В голубовато-сером свете рассвета, когда на западе неба все еще царила тьма, Пеккала и Киров отправились в сторону Берлина.


Хотя все еще было холодно, ветер, дувший с юга, был не таким резким, как прошлой ночью. Медленно, пока они маршировали, тепло возвращалось к их костям. Они с тоской подумали о еде, которой у них не было, и о пыхтящей плите и потрепанных стульях в их офисе на улице Питников.


"Я знал, что это не сработает", - сказал Киров.


"Что бы не сработало?" - спросил Пеккала.


"Я отдаю тебе приказы".


"Может быть, тебе стоило постараться немного усерднее", - предположил Пеккала.


Киров повернулся к нему. "Ты имеешь в виду, что это могло сработать?"


Пеккала на мгновение задумался об этом. "Нет, - сказал он наконец, " но было бы интересно посмотреть".


Вскоре они наткнулись на железнодорожные пути, которые, казалось, вели прямо к городу. Они пошли по нему, приурочивая свои шаги к укладке шпал и вдыхая запах маслянистого креозота, которым были выкрашены деревянные балки.


Глазами, налитыми кровью от усталости, Пеккала наблюдал, как рельсы расходятся по обе стороны от него, словно потоки ртути, сходящиеся вдалеке. Его память вернулась к тому времени, когда он шел по другому набору следов, которые были проложены по земле.


В этот момент мягкость того весеннего утра рассеялась, оставив позади мир белоснежного снега, покрытых льдом деревьев и тишины, такой глубокой, что он мог слышать, как кровь бежит по его собственным венам. Холод пробрал его до костей, и его сердце, казалось, съежилось за хрупкой клеткой ребер.


Он снова вернулся в Сибирь.


Рельсы, которые он вспомнил, были путями Транссибирской магистрали, которая проходила по краю долины Красноголяна, где находился трудовой лагерь Бородок.


Большую часть года те немногие следы фургонов, что пересекали этот одинокий лес, лежали глубоко под сугробами или были настолько забиты грязью, что никто, даже длинноногие северные олени, не могли по ним пробраться.


В те сезоны железная дорога стала единственным средством пересечения этого обширного ландшафта. Он обозначал границу мира Пеккалы. Земля, по которой он бродил, принадлежала гулагу Бородок, деревья которого он пометил для вырубки красной краской. За путями лежала территория Мамлин Три, другого лагеря, где проводились эксперименты от имени советских военных. В Мамлине заключенных погружали в ледяную воду до тех пор, пока их сердца не переставали биться. Затем они были реанимированы с помощью инъекций адреналина, введенных прямо в их сердца. Процедура повторялась, с все более и более продолжительными интервалами между остановкой сердца и инъекциями адреналина, пока, наконец, пациента не удалось оживить. Эти эксперименты были разработаны, чтобы воспроизвести условия жизни пилотов, сбитых в море. Другие тесты с использованием экстремально высокого и низкого давления привели к постоянному притоку трупов, которые были упакованы в бочки с формальдегидом и отправлены в медицинские вузы по всей России.


Для Пеккалы пройти по этим следам означало верную смерть, если его когда-нибудь поймают. Но его тянуло к ним, несмотря на опасность. Ночью он стоял в стороне среди деревьев, в то время как вагоны Транссибирского экспресса с грохотом проезжали мимо. Он мельком видел пассажиров, закутанных в пальто и спящих или смотрящих в темноту, не подозревая, что темнота смотрит на них в ответ.


Пока это воспоминание, наконец, не остановилось, как пленка, сорвавшаяся с катушки, он не мог заставить себя выйти за пределы рельсов.


Первые лучи солнечного света слабо мерцали на рельсах. Мгновение спустя мир вокруг них разлетелся на миллион медных осколков, когда крошечные камешки на полях за ними, лужи грязной воды и даже порошкообразный конденсат их дыхания отразились в огненном шаре.


"Что это?" - спросил Киров, указывая вперед.


Пеккала прищурился на какое-то странное сегментированное существо, прислонившееся к одному из телеграфных столбов, которые тянулись рядом с путями. Пока он смотрел, ему показалось, что оно сдвинулось, слегка изгибаясь в центре, а затем вернулось к своей первоначальной форме. "Что бы это ни было, - прошептал он, " я думаю, это живое".


Как раз в этот момент они услышали голос, слабо зовущий через пустые поля.


Сначала двое мужчин даже не могли определить его источник.


Затем звук повторился, и они поняли, что он исходит от существа у телеграфного столба.


Это был призыв о помощи.


Не сговариваясь, двое мужчин бросились бежать, не уверенные в том, что они найдут, но привлеченные измученным ужасом в этом голосе.


Только когда они стояли практически перед ним, они полностью понимали, что они видят.


Мужчина был повешен на веревке, свисавшей с одного из изогнутых шипов, используемых линейщиками для подъема на провода наверху. Но его жизнь спас мальчик, который подставил себя под ноги мужчине, чтобы шея жертвы не выдержала всего веса петли.


Все выглядело так, как будто они были там всю ночь, или даже дольше.


Руки мужчины были связаны за спиной. На нем были плотные шерстяные брюки и ботинки на толстой подошве, но только фланелевая рубашка выше пояса. Если у него когда-либо и было пальто, то его у него отобрали. Несмотря на то, что он не был мертв, петля затянулась на его горле, и он наполовину задыхался, дыша короткими вздохами, как рыба, вытащенная на берег реки.


Мальчик был высоким и тощим, с густой копной рыжевато-рыжих волос, по-коровьи зализанных вертикально спереди. Силы, которые у него были, почти иссякли, а усталость сделала его бледную кожу почти прозрачной. Его руки с побелевшими костяшками вцепились в штанины брюк мужчины в попытке удержать его на месте.


Пока Киров взбирался на столб, чтобы зарубить его, Пеккала занял место мальчика, поставив мужские ботинки себе на плечи и чувствуя, как острые каблуки впиваются в плоть над ключицей.


Они осторожно опустили мужчину на землю, перерезали веревку у него на шее и прислонили его к грязным перилам, чтобы он мог дышать.


Мальчик сел на землю и уставился на мужчин, слишком уставший даже для того, чтобы поблагодарить их, кроме как выражением своих глаз.


"Кто это сделал?" - спросил Пеккала. Он научился говорить по-немецки, когда учился в школе в Финляндии, но его грамматика была неуклюжей, и слова странно потрескивали у него во рту, как будто он жевал кости.


"Фельдгендермерия", - ответил мальчик. Оперативная полиция.


Еще в Москве Пеккала слышал об этих бродячих бандах солдат, которые хватали любого, кого подозревали в дезертирстве или нежелании подвергать себя опасности. Казнь этих отставших была быстрой. Их тела, иногда с плакатами, на которых перечислялись их предполагаемые преступления, болтались на петлях из фортепианной проволоки по всей сокращающейся территории рейха.


"Сын мой", - сказал повешенный, когда наконец смог говорить. Он указал на мальчика.


Пеккала поинтересовался, какие обвинения были выдвинуты против мужчины, на котором не было военной формы, и по какой счастливой случайности его сын оказался рядом, чтобы спасти его от импровизированной виселицы полевой жандармерии. "Где они сейчас?" - спросил он. "Эти полицейские на местах?"


Мужчина покачал головой. Он не знал. Он махнул рукой на север, чтобы показать, в каком направлении они ушли.


"И в Берлин?" - спросил Пеккала.


Дрожащей рукой, запястье которой было до крови натерто проволокой, которой оно было перевязано, мужчина вытянул руку и указал вниз, на рельсы. "Но не уходите", - сказал он им. "В Берлине нет ничего, кроме смерти, и, когда прибудут русские, даже смерти будет недостаточно, чтобы описать это".


"Мы должны пойти туда", - ответил Пеккала. Он хотел бы объяснить то, что, должно быть, казалось актом полного безумия. Вместо этого он только пробормотал: "Боюсь, у нас нет выбора".


Ни мужчина, ни его сын не задавали никаких вопросов, но оба, казалось, стремились отплатить им за их доброту. Жестом пригласив двух мужчин следовать за собой, они указали через поле на платановую рощу, на которой краснеющие почки светились, как дымка, в лучах утреннего солнца. Почти скрытый среди ветвей, был маленький кирпичный дымоход, поднимающийся над крышей из серого сланца, покрытого светящимся зеленым мхом.


"Это то, где мы живем", - объяснил мальчик.


"Мы благодарны, " сказал Пеккала, " но мы должны двигаться дальше".


"Если ты хочешь добраться до места назначения, " предупредил отец, - тогда тебе следует подождать, пока опасность не минует. Казармы полевой полиции находятся на окраине города, и они обычно возвращаются задолго до захода солнца. К середине дня путешествовать должно быть безопасно. Тогда вы сможете въехать в Берлин после наступления темноты."


Пеккала колебался, зная, что должен последовать совету этого человека, но ему так не терпелось продвигаться к Берлину, что его инстинкты дрогнули, когда он уравновешивал необходимость с риском.


"У нас есть еда", - сказал мальчик. Зная, что только один из мужчин мог понять, что он говорит, он поднес руку ко рту.


Киров безуспешно пытался проследить за разговором между Пеккалой и наполовину повешенным человеком. Но он прекрасно понял этот жест. Он тронул Пеккалу за руку и вопросительно поднял брови, зная, что тот не может говорить, не выдав того факта, что он русский.


Почувствовав прикосновение к своей руке, Пеккала взглянул на майора. Напоминание о том, что он несет ответственность не только за то, что может случиться с ним самим, но и с ними обоими, резко вернуло его к здравому смыслу. Пеккала указал на дом вдалеке. "Спасибо", - тихо сказал он.


Не говоря больше ни слова, они вчетвером отправились через поле.


На опушке леса земля резко пошла под уклон, открывая взору небольшую ферму, спрятанную в лощине.


Собака была распростерта мертвой за дверью фермерского дома. В него стреляли несколько раз, и его кровь вытекла в грязь, на которой он лежал.


На маленьком дворе фермы стояли стойки с маленькими клетками, дверцы которых были открыты.


"Фасане", - сказал отец, указывая на клетки. Фазаны.


Отец пошевелил пальцами, показывая, что они все улетели. "Я их отпустил", - объяснил он. Его голос все еще был хриплым, а от натирания петлей под подбородком осталась кровавая бороздка.


"Но почему?" - спросил Пеккала.


Отец пожал плечами, как будто он и сам не был уверен. "Чтобы у них был шанс", - сказал он. И затем он продолжил описывать, как группа военной полиции заметила птиц, когда они поднялись в воздух, и прибыла для расследования. Первое, что они сделали, это застрелили собаку фермера после того, как она зарычала на них. Затем, обнаружив, что фермер выпустил птиц, которые в противном случае могли бы накормить голодных солдат, они обвинили его в измене и немедленно приговорили к смерти. Под дулом пистолета они повели его через поле, пока не подошли к телеграфным столбам. Когда они принесли веревку, он спросил их, почему они не повесили его на дереве у его собственного дома. Они сказали ему, что это было сделано для того, чтобы люди, проходящие по рельсам, могли увидеть его тело и дважды подумать, прежде чем они тоже предадут свою страну. Они завязали петлю и подняли его, чтобы медленно повесить, вместо того чтобы сломать ему шею при падении.


Неизвестный военной полиции мальчик последовал за ними.


Как только солдаты ушли, мальчик бросился внутрь и подставил свои плечи под ноги отца. И они стояли там всю ночь, ожидая, что кто-нибудь поможет.


Мальчик принес лопату из задней части дома, чтобы похоронить собаку. Киров пошел с ним, чтобы разделить бремя копания, в то время как отец привел Пеккалу в сарай. Там он открыл стойло для лошадей, в котором что-то было спрятано под старым серым брезентом. Мужчина отодвинул холст с масляными пятнами, обнажив два велосипеда.


Их цепи были ржавыми, тормозные колодки крошились, а кожаные сиденья прогибались, как спины побитых мулов. Но в шинах все еще оставался воздух, и, как заметил отец, этот путь был лучше, чем идти пешком.


Когда собака была похоронена, они сели ужинать копченым фазаном, поданным на ломтиках черствого хлеба, в муку которого были подмешаны опилки. Какой бы скудной она ни была, похоже, это была единственная еда, которая у них осталась.


К двум часам дня отец объявил, что для них безопасно путешествовать.


Они вышли на узкую дорогу, которая проходила рядом с фермой.


"Держись проселочных дорог", - посоветовал отец. "Просто продолжайте двигаться на запад, и вы будете там меньше чем через день".


"Удачи вам обоим", - сказал Пеккала и пожал руки мужчине и его сыну.


"Удачи", - ответил отец, пожелав им удачи по-русски.


Киров ахнул, услышав звук своего родного языка.


Но Пеккала только улыбнулся.


Этот человек все время знал, откуда они взялись.


Неуверенно покачиваясь на велосипедах, Киров и Пеккала отправились в сторону Берлина.


В тот самый момент инспектор Хуньяди сидел один в конференц-зале в здании рейхсканцелярии, ожидая начала первого из нескольких допросов членов немецкого верховного командования по поводу утечки информации из бункера.


При выборе места для этих интервью Хуньяди не имел особого выбора, поскольку это было одно из немногих мест в канцелярии, крыша которых осталась нетронутой.


Еще не так давно здесь проходили встречи Гитлера со своим верховным командованием; одна в полдень, другая в полночь. Это была величественная комната с высокими потолками, с белыми колоннами в каждом углу и картинами с изображением различных немецких пейзажей - замка Дракенфельс с видом на Рейн, уличной сцены в Мюнхене, фермера, вспахивающего свое поле на восходе солнца на плоских, почти безликих равнинах вдоль Балтийского побережья. Между этими картинами окна высотой в человеческий рост выходили в сад канцелярии. В центре комнаты стоял длинный дубовый стол, на котором должны были быть развернуты карты полей сражений, на которые фельдмаршалы, размахивающие церемониальными жезлами, показывали жестами. Вдоль задней стены удобные кресла с мягкими сиденьями из красной кожи приветствовали тех, чье присутствие не требовалось немедленно.


По крайней мере, так это выглядело раньше.


Однажды ночью в конце октября 1944 года 250-фунтовая бомба, сброшенная американским B-17, упала в саду канцелярии, всего в пятидесяти футах от внешнего входа в комнату для брифингов. Взрывом выбило окна, забрызгав задние стены стеклом, шрапнелью и грязью. Обитые тканью стулья были подброшены в воздух вместе со столом для брифингов, несмотря на то, что обычно для его поднятия требовалось десять человек. В считанные секунды каждый предмет мебели в комнате был разнесен на куски, некоторые из которых врезались в потолок.


Сначала Гитлер настаивал на том, чтобы брифинги продолжались в их обычном месте. Отверстия в окнах были заделаны фанерой. Обломки стола убрали, и присутствующие изо всех сил старались не пялиться на прорехи в стенах, из которых осколки оконного стекла все еще торчали, как зубы акулы.


На полу были разложены карты, и люди присели на корточки, чтобы провести пальцами по маршрутам наступления и отступления.


Через сорок восемь часов после взрыва, как раз когда должно было начаться полуночное совещание, изогнутый металлический кинжал из хвостового оперения бомбы выпал из своего места крепления в потолке и воткнулся в пол, прямо посреди карты гор Шнее-Эйфель.


Это было слишком даже для Гитлера, и прежде чем он покинул город и отправился в другую из своих крепостей, он приказал найти новое место. К тому времени, когда он вернулся, в январе следующего года, единственным местом, где он остался, был бункер.


Поскольку электричества не было, а окна были забиты фанерой, Хуньяди воспользовался керосиновой лампой, чтобы осветить комнату. Желтое пламя, окутанное жирным черным дымом, корчилось за грязным стеклянным колпаком. Большая часть мебели была убрана. Но стол для совещаний все еще был здесь, вместе с парой стульев. Этого было достаточно, чтобы послужить целям Хуньяди, но не более того. Кроме того, все картины были вывезены. Теперь Хуньяди обозревал унылые просторы желто-коричневой краски на пустых стенах, утыканных крюками, на которых когда-то были подвешены портреты.


Хуньяди подумывал вызвать всех, кто значился в его списке, в полицейский участок, где он мог бы допросить их в одной из камер предварительного заключения, но он хотел преуменьшить видимость официального допроса. Кроме того, немецкие военные законы обычно требовали, чтобы любой допрос военного чиновника проводился кем-либо равного ранга. Хуньяди не только не хватало зарплаты офицеров, которые скоро войдут в эту дверь, но он даже не был солдатом.


Какое бы место он ни выбрал, прием, скорее всего, будет прохладным, тем более что большинство, если не все из них, уже знали, зачем их вызвали. Даже подвергнуться сомнению означало, что их лояльность попала под подозрение.


Шли минуты, и Хуньяди почувствовал, как тишина в комнате оседает, как пыль, на его плечи. Хотя его рациональный ум уверял его, что он не вернулся в камеру, он все еще чувствовал себя пойманным в ловушку в этом пространстве без окон, и это было все, что он мог сделать, чтобы не выбежать на улицу. Он думал обо всех людях, которых он отправил в тюрьму за эти годы. Он редко испытывал жалость к людям, которых помог осудить, но теперь он осознал всю меру их страданий. Странно, что это пришло к нему только после освобождения из Флоссенбурга. За недели, которые он провел в этой камере, так отключилась большая часть его разума, что все эмоции, какими бы экстремальными они ни были, притупились до такой степени, что он вообще почти ничего не чувствовал. Возможно, в этом и было истинное наказание в тюрьме - не в потере времени, а скорее в неспособности почувствовать его уход.


Несколько минут спустя дверь распахнулась, и на пороге появился фельдмаршал Кейтель, щеки которого были почти такими же красными, как малиновая отделка на его шинели. Не дожидаясь приветствия, он протопал в комнату, снял шляпу и бросил ее на стол. Затем, положив костяшки пальцев в перчатках на полированную поверхность, он наклонился так, что лица двух мужчин почти соприкоснулись. "Ты жалкий человечек!" - выплюнул он. "Ты когда-нибудь задумывался о том, что мне нужно вести войну?"


У Кейтеля, которому было чуть за шестьдесят, были седеющие волосы, высокий лоб и мясистые уши. Когда он закрыл рот, его зубы клацнули друг о друга, как мышеловка, отчего плоть вокруг его крупного подбородка на мгновение задрожала.


"У меня всего несколько вопросов", - сказал Хуньяди, доставая из нагрудного кармана блокнот вместе с огрызком карандаша. "Пожалуйста, садитесь", - сказал он фельдмаршалу, указывая на стул по другую сторону стола.


"Я не пробуду здесь достаточно долго!" - взревел Кейтель. "Просто поторопись и задавай мне все, что тебе нужно спросить, чтобы ты мог доложить фюреру, что я не являюсь источником утечки информации".


"Так вы знаете об утечке?"


"Конечно! В течение нескольких месяцев ходили слухи."


"Какого рода слухи?"


Кейтель резко вдохнул через нос. "Информация попадает в радиосеть союзников".


"Какие вещи?"


Кейтель сердито пожал плечами. "В основном, бесполезные сплетни. Грязные подробности жизни людей."


"Фюрер, кажется, думает, что все гораздо серьезнее".


Кейтель медленно отодвинулся от Хуньяди. Он выпрямился во весь рост, пальцы в серо-зеленых кожаных перчатках подергивались. "У него нет доказательств этого, по крайней мере, таких, которые я видел или слышал. Если вы спросите меня, он гоняется за призраком, а у нас есть другие, более важные вещи, которые должны занять наши умы. Это просто отвлекающий маневр, который является именно тем, что союзники имели в виду."


"Значит, вы признаете, что утечка информации существует?"


Фельдмаршал пожал плечами. "Возможно".


"И откуда, если бы вам пришлось гадать, вы бы сказали, откуда происходит утечка?"


"Если вы спросите меня, это те детали, о которых говорят секретари, о которых несколько человек работают в бункере".


"Так ты думаешь, это один из них?"


"Я никого не обвиняю", - отрезал Кейтель. "Это всего лишь догадка, но она имеет вес, если вы можете посмотреть на это с точки зрения союзников".


"И как это?"


"Кого бы они ни использовали для этого, если кто-то вообще есть, это тот, кого они считают расходным материалом".


"Как же так?" - спросил Хуньяди.


"Как долго союзники думали, что смогут продолжать разглашать секреты бункера, прежде чем Гитлер отправил такого человека, как вы, на поиски источника?" Теперь вы задали достаточно вопросов или собираетесь держать меня здесь весь день?"


"Нет, фельдмаршал", - сказал Хуньяди, закрывая свой блокнот. "Ты свободен идти".


Следующим человеком, вошедшим в дверь, был адъютант Гитлера, майор СС Отто Гюнше. Он пришел прямо со своих обязанностей в бункере и был одет в коричневое двубортное кожаное пальто длиной до колен поверх парадной формы. Он был очень высоким, с печальными и терпеливыми глазами; мужчина, который выглядел так, словно привык держать рот на замке.


Хуньяди сразу понял, что от Генше он мало чего добьется. После нескольких небрежных вопросов о жизни в бункере, на все из которых Генше отвечал медленно и тихим голосом, как будто был уверен, что другие слушают, Хуньяди отослал его прочь.


Затем последовала череда секретарей - Йоханна Вольф, Криста Шредер, Герда Кристиан и Траудль Юнге. Если уж на то пошло, эти женщины были жестче, чем фельдмаршал. Они почти ничего не выдали, но по метанию их взглядов вверх и подергиванию мышц на челюстях Хуньяди, за годы его допросов подозреваемых в тускло освещенных камерах для допросов в тюрьме Шпандау, было ясно, что эти женщины могли многое рассказать. Вопрос был в том, были ли у них, и Хуньяди так не думал. Их лояльность была настолько глубокой, что они не обращали внимания на политические маневры, которые другие, более высокопоставленные члены окружения фюрера могли бы счесть заманчивыми.


После секретарей Хуньяди взял интервью у шофера Гитлера Эриха Кемпки, грубого, саркастичного человека, который сам стал жертвой утечки слухов. История его измен не раз была описана "Der Chef".


Затем пришел Хайнц Линге, один из камердинеров Гитлера, настолько нервный, что, возможно, проговорился во сне о какой-нибудь несущественной детали и тем самым привел к падению рейха; его правый глаз начал бесконтрольно подергиваться, и Хуньяди уволил его раньше, чем планировал, из-за страха, что у этого человека мог случиться сердечный приступ.


После ухода Линге Хуньяди взглянул на часы и понял, что день почти закончился.


Его последним посетителем был Герман Фегелейн, эмиссар Гиммлера при дворе фюрера и, судя по предшествовавшей ему репутации, человек, которого все недолюбливали.


В отличие от всех остальных, Фегелейн казался совершенно непринужденным, и именно это вызвало у Хуньяди подозрения.


"Почему я здесь?" - требовательно спросил Фегелейн.


"Фюрер считает, что произошла утечка секретной информации из его берлинской штаб-квартиры. Кое-что из этого доходит до союзников, которые передают это со своих радиостанций."


"Ты имеешь в виду "Der Chef"?"


"Вы слышали о нем?"


"У всех есть, но если вы пригласили меня именно поэтому, я могу сказать вам прямо сейчас, что вы зря тратите свое время".


"Возможно, вы правы, " ответил Хуньяди, " но я должен поговорить со всеми, кто имеет доступ к секретной информации в бункере. И это касается вас, группенфюрер, поскольку вы каждый день посещаете брифинги фюрера."


"Это моя работа", - ответил он.


"Тем не менее, - сказал Хуньяди, " мы должны удовлетворить любопытство фюрера".


Фегелейн тяжело опустился на стул по другую сторону стола. Он глубоко вдохнул, а затем вздохнул. "Так что спрашивай прямо сейчас".


"У меня только один вопрос", - сказал Хуньяди.


Фегелейн растерянно моргнул. "И это все?"


"Если была утечка, " спросил Хуньяди, " то откуда, по вашему мнению, она могла взяться?"


Фегелейн на мгновение задумался, прежде чем ответить. "Где-то в конце линии", - сказал он.


"Дальше по линии?"


"Тот, кто научился проскальзывать между трещинами", - объяснил Фегелейн. "Человек, которого ты видишь все время, но никогда не замечаешь. Но ты зря тратишь свое время, глядя на меня и таких, как я. Люди моего типа не рискуют жизнью, распространяя сплетни. Нам слишком многое можно потерять из-за этого."


"Спасибо", - сказал Хуньяди. "Ты можешь идти".


Фегелейн встал и повернулся, чтобы уйти. Но затем он повернул назад. "Почему только один вопрос?"


Хуньяди улыбнулся, почти сочувственно. "Если бы вы действительно были источником утечки, вы бы признались в этом мне?"


Фегелейн фыркнул. "Конечно, нет!"


"Совершенно верно", - сказал Фегелейн.


"Так зачем нас вообще сюда привели?"


"Во-первых, потому что этого хочет Гитлер. И, во-вторых, чтобы у того, кто разглашает эту информацию, не могло возникнуть сомнений в том, что на них сейчас ведется охота."


Фегелейн кивнул, впечатленный. "Тактика, из-за которой вы можете потерять нескольких друзей до окончания расследования".


"У меня нет друзей, - сказал Хуньяди, - только враги, которые у меня уже есть, и те, кто еще недостаточно знает, чтобы ненавидеть меня. При моей работе это профессиональный риск."


"Если бы только был кто-то, к кому ты мог бы обратиться за помощью".


Хуньяди уставился на него. "Что это значит?"


"Такой человек мог бы оказаться очень ценным". Фегелейн вытянул руки и позволил им упасть по бокам. "Ты так не думаешь?"


"Если вы намекаете, что я могу обратиться за помощью к СС, я уже в курсе этого".


"СС - крупная организация, которая не очень-то благосклонно относится к незнакомцам, сующим нос не в свои дела", - категорично сказал ему Фегелейн. "Что вам нужно, так это кто-то, кто может выполнить работу, сохраняя при этом абсолютную конфиденциальность".


Хуньяди с подозрением прищурил глаза. "И этим человеком можете быть вы?" Ты на это намекаешь?"


"Может быть".


Теперь я знаю, почему они тебя так сильно ненавидят, подумал Хуньяди. "И почему, " спросил он, " кто-то вроде вас сделал бы мне подобное предложение?"


"Потому что я знаю, на кого ты работаешь, и недавно я обнаружил, что не на том конце его симпатий. Любой жест, который я могу сделать, чтобы исправить эту ситуацию, того стоит. Итак, вы видите, если я помогаю вам, то я также помогаю ему. Все, о чем я прошу взамен, это, когда придет время, ты вспомнишь, кто твои друзья."


"Я буду иметь это в виду", - осторожно ответил Хуньяди.


Фегелейн протянул ему визитную карточку. На одной стороне рельефными буквами были его инициалы, HF, а на другой стороне был номер телефона в Берлине. "Вот как связаться со мной, днем или ночью", - сказал Фегелейн.


После того, как мужчина ушел, Хуньяди обратился мыслями к тому, что он узнал в тот день. Самая полезная информация была получена не из того, что сказали его посетители, а из того, чего они не сказали. Завтра он отправится в бункер и лично доложит о своих находках Гитлеру. Новость вряд ли была воспринята хорошо, и Хуньяди задавался вопросом, падет ли посланник первым.


В тот вечер, после ужина из перепелки, тушеной в грибно-коньячном соусе, которую доставили с кухни ресторана Harting's на Мюленштрассе в квартиру его любовницы, Фегеляйн сидел в кресле с высокой спинкой из мятого желтого бархата и курил сигару. Он лениво прижимал телефонную трубку к уху, пока его хозяин, Генрих Гиммлер, допрашивал его о встрече с Хуньяди.


"Чего он хотел?" - требовательно спросил Гиммлер. "Во что он копается?"


"Утечка", - ответил Фегелейн. "Поток информации из бункера, который находит свой путь в руки союзников. По-видимому, вы можете слышать это почти каждый день на их пиратской радиостанции."


"Есть ли в этом хоть капля правды?"


"Понятия не имею, " вздохнул Фегелейн, " но даже если и есть, ничего серьезного".


"Ничего серьезного!" - усмехнулся Гиммлер. "Как, черт возьми, ты можешь так говорить?"


"Потому что информация бесполезна", - объяснил Фегелейн. "Это просто сплетни. Ничто не указывает на то, что военные секреты передаются врагу, по крайней мере, из бункера."


"Тогда зачем ему понадобилось привлекать детектива?"


"Не просто какой-нибудь детектив", - сказал Фегелейн. "Это Леопольд Хуньяди".


"Хуньяди!" - воскликнул Гиммлер. "Последнее, что я слышал, его собирались застрелить, или повесить, или что-то в этомроде".


"Похоже, он избежал и пули, и петли", - ответил Фегелейн. "Должен сказать, я нисколько не удивлен. Я просмотрел полицейское досье Хуньяди. Это очень впечатляет. Он награжден всеми четырьмя степенями медали "За заслуги перед полицией"."


"Четыре?" - спросил Гиммлер. "Я думал, что их было только три - золото, серебро и бронза".


"Они подарили Хуньяди один с бриллиантами, созданный специально для него. Гитлер лично прикрепил к нему значок, еще в 1939 году. Вы знаете, что он также говорит на четырех языках, включая русский, испанский и венгерский?"


"Да, да, Фегеляйн", - сердито ответил Гиммлер. "Любой мог бы подумать, что вы открываете фан-клуб Хуньяди! И ничто из этого не объясняет, почему Гитлер не передал дело нашему собственному человеку, Раттенхуберу. Он отвечает за безопасность в бункере, и он тот, кто должен расследовать это."


"И он был бы таким, - ответил Фегелейн, - если бы Гитлер вообще кому-нибудь доверял там, внизу, в этом бетонном лабиринте".


"Ты хочешь сказать, что он подозревает нас? СС?"


"Я имею в виду, что он подозревает всех, герр рейхсфюрер".


Последовала долгая пауза, в течение которой Фегелейн изучал белеющий пепел своей сигары, медленно гаснущий сам по себе. Зная отвращение Гиммлера к табаку, он не осмеливался сделать затяжку даже во время разговора с человеком по телефону, опасаясь, что Гиммлер может услышать, как хлопают его губы, когда он втягивает дым.


"Мы должны следить за этим", - сказал Гиммлер наконец. "Если выяснится, что в этом замешан один из наших людей, это разрушит ту веру, которую Гитлер в нас оставил".


"Я предпринял шаги, чтобы этого не произошло".


"Какие шаги, Фегеляйн? Чем ты занимался?"


"Просто протягиваю руку дружбы коллеге", - ответил Фегелейн. "Я сказал Хуньяди обращаться ко мне, если ему когда-нибудь понадобится помощь".


"И почему он пошел к тебе, а не к кому-то другому?"


"Потому что я даю ему понять, что могу быть сдержанным, и я предсказываю, что он скоро примет мое предложение".


"Как только он это сделает, " сказал Гиммлер, тихо смеясь, " он будет принадлежать нам. Но почему вы так уверены, что он обратится к вам?"


"Каждому в тот или иной момент нужен кто-то вроде меня, - ответил Фегелейн, " и я чувствую, что время Хуньяди приближается".


"Будем надеяться на это", - сказал Гиммлер. Как обычно, он повесил трубку, не попрощавшись.


На мгновение Фегелейн прислушался к шорохам статики на отключенной линии. Затем он положил трубку и принялся раскуривать свою сигару, возвращая ее к жизни.


Когда Киров и Пеккала пробирались по грязной дороге, все еще в 30 километрах от Берлина, они не заметили блокпост, пока не стало слишком поздно.


Продуваемые всеми ветрами сельскохозяйственные угодья уступили место пологим холмам. Дорога петляла и сворачивала, дальнейший путь был скрыт густыми лесами тополей и платанов, чья лоскутная кора, казалось, создавала очертания лиц, пристально смотревших на проезжающих мимо путешественников, когда они проходили мимо.


Они спускались с холма, велосипедные цепи звенели по спицам, кренясь вправо, а затем резко влево. Это было все, что они могли сделать, просто оставаться на своих местах. Прямо перед подножием холма дорога выпрямилась, и именно здесь отряд немецкой полевой полиции решил установить барьер из поваленных деревьев, блокирующий сначала левую сторону дороги, а затем правую, так что любому, кто надеется проехать, придется объезжать препятствия зигзагом.


Пеккала или Киров ничего не могли сделать. У них не было времени вытащить оружие или вернуться по своим следам. У них едва хватило времени остановиться, прежде чем они достигли того места, где стояли полицейские.


Двое мужчин, каждый в длинных прорезиненных брезентовых плащах и с автоматами в руках, стояли перед первым заграждением из деревьев. На их шеях на кованых металлических звеньях висели щиты немецкой полевой полиции в форме полумесяца, на каждом из которых был изображен большой орел и слово "Фельдгендермерия", намалеванное желтовато-зеленой краской, которая светилась в темноте.


Полицейские ухмыльнулись, довольные успехом своей ловушки, когда Киров и Пеккала резко затормозили перед ними.


Сначала казалось, что эти две "Цепные собаки" были единственными, кто охранял дорожный блокпост, но затем лес, казалось, ожил, и еще с полдюжины полицейских вышли из бункеров по обе стороны дороги.


" Документы! " рявкнул один из полицейских, протягивая руку.


Пошарив в карманах, Пеккала и Киров достали каждый свои документы. Когда они расстегивали пуговицы своих пальто, полицейский заметил "Уэбли" Пеккалы, спрятанный в его наплечной кобуре. Мужчина немедленно направил свой автомат к его груди. "Теперь медленно", - сказал он.


Пеккала убрал револьвер. Схватив его за латунные пластины приклада так, чтобы ствол был направлен в землю, он передал его. Делая это, он впервые заметил, насколько молоды были эти солдаты.


Им не могло быть больше шестнадцати лет, изможденные и покрытые прыщами лица выглядывали из-под железных капюшонов их шлемов. С недокормленными и тощими телами, спрятанными под плащами, они выглядели как ожившие пугала.


И все же Пеккала знал, какая непринужденная жестокость может исходить от тех, чья юность оградила их от любой системы отсчета, кроме той, которой их учили с рождения. Они были детьми последней войны, и когда их пути пересеклись с Красной Армией, эти мальчики сдались бы последними, если бы им вообще дали такой шанс.


Теперь у двух мужчин был проведен обыск, и пистолет Кирова также был конфискован.


"Герр Гауптманн!" - крикнул мальчик, который потребовал их документы.


Из бункера слева вышел еще один человек. Он носил знаки различия капитана, а его эполеты с серебряным галуном были отделаны тускло-оранжевым кантом немецкой полевой полиции. Капитан был значительно старше остальных, его небритый подбородок покрывала серая дымка щетины. Он мог бы быть их отцом или даже дедушкой. Мужчина нес трубку с коротким черенком, которую он прикурил, направляясь к дороге. В отличие от своих людей, этот офицер не носил длинное пальто. Он также не носил значок в виде полумесяца , обозначающий его профессию. Вместо этого он был одет в походную серую тунику, настолько поношенную, что она, казалось, была подогнана к его телу. Шерстяная ткань на его спине и вниз по предплечьям выцвела почти добела. К его левому нагрудному карману был приколот Железный крест 1-го класса, а в петлицу были заправлены две орденские ленты, одна для Железного креста 2-го класса, а другая в память о его службе на русском фронте.


"Вы были правы, герр гауптман!" - воскликнул мальчик. "Ты сказал, что мы могли бы поймать еще нескольких из них, если бы оставались на улице после наступления темноты, и посмотри, что у нас здесь!" Он подтолкнул двух мужчин вперед.


"Спасибо, Андреас", - сказал капитан, больше похожий на школьного учителя, чем на командира.


Мальчик вручил ему документы, принадлежащие Пеккале и Кирову, отдал честь и отошел назад.


Задумчиво попыхивая трубкой, капитан пролистал венгерские удостоверения личности, развернув вставку на обороте, в которой Киров и Пеккала были указаны как торговцы компании Matra, расположенной в венгерском городе Эгер, у которой был контракт на производство обуви для немецких военных.


С тех пор, как они впервые оказались в поле зрения контрольно-пропускного пункта, ни Киров, ни Пеккала не произнесли ни слова. Пеккала чувствовал, как бьется его сердце под кожаным ремешком пустой кобуры, которую он пристегнул к груди. Он сам сконструировал это хитроумное устройство, так что пистолет можно было держать под углом, до которого было легче всего дотянуться, что привело к тому, что "Уэбли" оказался прямо под его солнечным сплетением с левой стороны грудной клетки.


Оба мужчины поняли, что они были полностью во власти своих похитителей. Бежать было некуда, шансов вырваться с боем не было, и, если бы не вмешался этот капитан, эти парни вскоре заставили бы их болтаться на веревках.


"Они венгры", - сказал офицер, больше для себя, чем для других.


"Повесим их?" - спросил Андреас, не в силах скрыть волнение в своем голосе.


Офицер устало взглянул на него. "Эти документы в порядке, и, на случай, если вы забыли, Венгрия - один из немногих союзников, которые у нас остались. Кроме того, согласно этим документам, эти люди работают на компанию, которая вполне могла изготовить ваши ботинки."


"Тогда мы должны повесить их только за это", - подхватил другой мальчик. Он указал на грязные ошметки кожи на своих ногах. "Эти вещи у меня всего три недели, а они уже разваливаются".


Офицер только покачал головой. "Это действительно так, Бертольд, но, возможно, они были построены ненадолго".


Бертольд в замешательстве уставился на офицера, не в силах уловить смысл его слов.


"А что насчет этих пушек, герр Гауптман?" Андреас поднял их, чтобы офицер мог их увидеть.


"Почему у них не должно быть оружия?" - спросил капитан. "Все остальные так делают".


"Ну, и что они здесь делают?" - спросил Бертольд. "Это выглядит довольно подозрительно, если вы спросите меня".


"Но вас никто не спрашивает", - ответил капитан. "Положи их в грузовик сегодня вечером. Затем, утром, ты отнесешь их майору Радемахеру. Он может решить, что делать."


Ворча себе под нос, Бертольд и Андреас развернулись и протолкнули своих пленников за вторую баррикаду.


Они оставили свои велосипеды прислоненными к поваленным деревьям у блокпоста и последовали за полицейским вниз по дороге.


"И убедитесь, что они остаются на месте!" - крикнул офицер, прежде чем забраться обратно в свой бункер.


Грузовик, о котором упоминал капитан, был спрятан в лесу, всего в нескольких минутах ходьбы по дороге. Автомобиль был окрашен в любопытный камуфляжный узор, сделанный из веток с листьями, которые были нанесены на металлический капот и капоты, а затем закрашены более светлым оттенком зеленого, чем первоначальная окраска, оставляя силуэт ветвей после высыхания второго слоя.


Андреас забрался в кузов, который был накрыт брезентовой крышей. "Внутрь!" - рявкнул он двум мужчинам, жестом предлагая им забираться на борт.


Киров и Пеккала, сидевшие напротив друг друга на жестких деревянных скамьях, были прикованы наручниками к металлическому поручню, который проходил позади каждой скамьи.


Андреас нежно похлопал Кирова по лицу, прежде чем вылезти из грузовика. "Спокойной ночи, джентльмены!" - сказал он и зашаркал прочь по листве.


Солнце только поднималось над разрушенными крышами Берлина, когда Леопольд спустился в личные покои Гитлера на четвертом и самом глубоком уровне бункера.


Там Гитлер пригласил его в маленькую, тесную гостиную, пространство которой в основном занимали кремово-белый диван, маленький кофейный столик и два стула. Гитлер был уже одет. Он производил впечатление человека, который вообще редко спал, и Хуньяди подозревал, что это было недалеко от истины.


Здесь, в ярком электрическом свете, кожа Гитлера выглядела еще бледнее и бескровнее, чем в саду канцелярии. Он сгибался, когда передвигался, как будто каким-то образом ощущал вес тонн земли между ними и землей наверху. Он был одет, как и прежде, в светло-серо-зеленый двубортный пиджак, белую рубашку и черные брюки, аккуратно отглаженные.


"Итак, Хуньяди!" - прорычал он, - "Ты уже поймал нашу маленькую певчую птичку?"


Хуньяди был поражен силой в его голосе. Судя по его внешнему виду, Гитлер выглядел как человек, который вообще едва мог говорить. "Пока нет, " ответил он, " но я кое-чему научился с момента нашего последнего разговора".


Гитлер протянул руку в сторону дивана и жестом пригласил Хуньяди сесть. Гитлер опустился в одно из кресел, положил локти на деревянные подлокотники и выжидательно наклонился вперед.


Прежде чем Хуньяди успел заговорить, дверь в дальнем конце гостиной открылась, и появилась любовница Гитлера Ева Браун, одетая в голубое платье в мелкий белый горошек и черные туфли на низком каблуке. У нее было круглое, бесхитростное на вид лицо с мягко очерченным подбородком и узкими дугообразными бровями. Они были темнее, чем ее каштаново-светлые волосы, которые были зачесаны назад, открывая лоб.


Для Хуньяди, который немедленно поднялся на ноги, она выглядела так, словно готовилась пойти на вечеринку.


Позади нее, через открытую дверь, Хуньяди мог видеть неубранную кровать. Но это была маленькая кровать, и он изо всех сил пытался представить, как на ней могли с комфортом разместиться два человека. Обстановка в комнате - от абажура до картин на стенах - не имела ничего, что указывало бы на присутствие мужчины. Хуньяди подумал, не спят ли они в разных комнатах, хотя им обоим было тесно в этом подземелье. Возможно, это было хорошо оформленное подземелье, но, тем не менее, это было подземелье.


Отношения Гитлера с Евой Браун не были широко известны за пределами бункера. Она редко появлялась с ним на публике, и только когда в начале 1944 года ее машину остановили за беспорядочное движение по мосту Обербауэр, Хуньяди узнал о ее существовании. Остановивший ее полицейский, старый друг Хуньяди по имени Ротбарт, собирался арестовать женщину за то, что она была пьяна за рулем, вместе с ее шумными и еще более нетрезвыми спутниками, которые занимали заднее сиденье, когда появились две машины охраны СС, чтобы увести женщину. Имя, домашний адрес и служебный номер Ротбарта были записаны разгневанным офицером СС, на рукаве которого красовалась черно-серебряная надпись штаб-квартиры фюрера. Затем, предупредив Ротбарта держать рот на замке, офицер помог женщине выбраться с водительского сиденья, открыл заднюю дверь седана и подождал, пока она сядет рядом со своими друзьями, прежде чем сесть самому за руль.


Последнее, что Ротбарт услышал, когда машина умчалась в темноту, был смех и хлопанье пробки от шампанского с заднего сиденья автомобиля.


"Это была девушка Гитлера!" Ротбарт признался Хуньяди. Это был первый раз, когда он услышал имя Евы Браун.


"А это кто?" - спросила она, едва взглянув на Хуньяди, когда вошла в гостиную. Вместо этого она занялась тем, что прикрепила маленькое золотое колечко к мочке уха.


" Меня зовут... " начал Хуньяди.


"Это не важно", - резко сказал Гитлер. "Это мой друг с давних времен. Вот и все. Он работает кое над чем для меня."


"Я понимаю", - сказала Ева Браун, и в одно мгновение Хуньяди как будто перестал существовать. "Я поднимаюсь в столовую, чтобы позавтракать", - сказала она Гитлеру. "Ты чего-нибудь хочешь?"


"Стакан молока, " ответил он, " но не спешите возвращаться из-за меня".


Затем двое мужчин снова остались одни.


Скрюченными пальцами Гитлер поманил Хуньяди. "Скажи мне!" - настойчиво прошептал он. "Расскажи мне все, что ты знаешь".


"Основываясь на том, что вы мне рассказали, " сказал Хуньяди, - я полагаю, что вы правы. Произошла утечка."


"Да? И?" Глаза Гитлера впились в детектива.


"Все, с кем я говорил, знают об этом", - продолжил Хуньяди. "Однако я не верю, что человек, ответственный за утечку, действует изнутри бункера".


Гитлер внезапно откинулся назад, как будто его толкнул призрак. "Но как могло быть иначе? Информация поступает отсюда и ниоткуда больше!"


"Я согласен, " сказал Хуньяди, " но я полагаю, что это происходит косвенно. Кто-то, кто работает здесь, среди вас, разговаривает с кем-то снаружи. Жена. Муж. Возможно, любовник, но в любом случае это тот, кому они безоговорочно доверяют."


"Что привело вас к такому выводу?" - спросил Гитлер.


"Единственное, что разделяли все, с кем я говорил вчера, - это их страх. Боюсь тебя. Страх перед русскими. Страх перед судом, с которым им, возможно, однажды придется столкнуться. Никто из них, даже самого низкого ранга, не стал бы рисковать своей жизнью, чтобы переправить сплетни, которые вы слышите от Der Chef."


"И все же это именно то, что они делают!"


"Сам того не осознавая, да", - согласился Хуньяди. "Я готов поспорить, что ваш информатор даже не знает, что он или она передает секреты врагу, и, учитывая, как долго просачивалась эта информация, мы можем быть уверены в двух вещах".


"Какие две вещи?" потребовал Гитлер.


"Первое, - ответил Хуньяди, - заключается в том, что связь, необходимая для обеспечения такой передачи информации, является давней. Во-вторых, согласованность информации и тот вид информации, который, как вы смогли точно определить, поступил непосредственно из вашей штаб-квартиры, подразумевает, что она передается в ходе обычных бесед. Это просто болтовня, которой люди наслаждаются, где бы и кто бы они ни были. Это часть человеческой природы. В самой информации, по сути, нет ничего угрожающего, по крайней мере, насколько нам известно. Вот почему информатор считает, что в обсуждении этого нет никакой опасности."


"Тогда мы арестуем их всех!" - воскликнул Гитлер, вскакивая на ноги. "Допросить всех! Разбивай молотком их пальцы один за другим, пока мы не получим ответы, которые ищем!"


Хуньяди терпеливо ждал, пока Гитлер закончит свою тираду.


Слабый румянец пробежал по его щекам, но теперь он снова исчез, сделав его лицо еще более бескровным, чем раньше. Он откинулся на спинку стула. "Я вижу, что ты не разделяешь моего энтузиазма, Хуньяди", - пробормотал он.


"Вы не можете арестовать всех", - заявил детектив. "У нас нет времени преследовать стольких подозреваемых".


"А почему бы и нет?"


Потому что, подумал Хуньяди, но не сказал, к тому времени, когда я допрошу их всех, и вы, и этот город будете принадлежать Иосифу Сталину. "Первое, что мы должны сделать, это остановить утечку, - сказал он, " пока она не стала слишком большой, чтобы ее можно было контролировать. После этого вы можете начать думать о наказании."


Гитлер медленно кивнул. "Очень хорошо, " сказал он, " но как мы этого добьемся?"


"При всем уважении, " сказал Хуньяди, " я предлагаю даже не пытаться".


"Что?"


"Ничего не предпринимайте", - ответил детектив.


"Ничего!" Дыхание Гитлера вылилось в долгий хриплый смех, который закончился приступом кашля. "Но почему?"


"Потому что вы должны понимать, что это за утечка, какова она есть", - сказал Хуньяди. "Насколько нам известно, это существует не более чем для отвлечения внимания, чтобы заставить вас сомневаться в лояльности окружающих. В этом он уже достиг своей цели."


"Я прекрасно осведомлен об этом", - сказал Гитлер. "Меня беспокоит не то, о чем я знаю, а то, что я сильно подозреваю".


Хуньяди вздохнул и кивнул. "Есть путь, которым мы можем следовать".


"Продолжай".


"Информация, просачивающаяся из этого бункера, контрабандой вывозится из Германии тем же путем, каким она контрабандой возвращается обратно".


Гитлер прищурил глаза. "Ты имеешь в виду по радио?"


"Совершенно верно, и поскольку поток информации не прерывался, мы можем предположить, что сообщения все еще передаются с незаконного беспроводного устройства. И если мы сможем его найти. . ."


"И насколько велики эти беспроводные устройства?"


Хуньяди пожал плечами. "Самый маленький из них можно спрятать в портфель".


Гитлер покачал головой. "И как вы планируете найти такой крошечный объект?"


"У меня есть идея, " ответил Хуньяди, " но она потребует, чтобы вы сделали объявление на вашем следующем брифинге".


"Какого рода объявление?"


"Тот, который неверен, " сказал ему Хуньяди, " и все же который окажется непреодолимым для того, кто вызывает утечку".


"Вы имеете в виду какие-то обрывки бункерных сплетен?" - напряженно спросил Гитлер. "Грязное дело? Ребенок, рожденный вне брака?"


"Нет, - сказал Хуньяди, - потому что, даже если эти детали могут быть переданы союзникам, они на самом деле не являются вопросами, которые нас касаются".


"Я понимаю", - пробормотал Гитлер, касаясь ногтями своих губ. "Значит, это должно быть что-то большее. Что-то действительно значимое."


"Военная тайна, " предположил Хуньяди, " и все же такая, которую союзники не смогут подтвердить, по крайней мере, в течение нескольких дней".


"Несколько дней?" - эхом повторил Гитлер. "И это все?"


"Если я прав в том, что радист все еще передает сообщения, нам не придется долго ждать".


Гитлер глубоко вдохнул, затем выдохнул. "Да", - прошептал он, когда план Хуньяди оформился в его мозгу. "Думаю, я точно знаю, что сказать".


"И исходя из этого, " продолжил Хуньяди, " мы сможем определить местонахождение не только радиста, но и подтвердить, поступает ли в Der Chef информация стратегического значения, а не просто разговор в гостиной".


"Мы сделаем это!" Гитлер хлопнул в ладоши, звук был похож на выстрел в ограниченном пространстве комнаты. Но затем он сделал паузу, и его руки снова опустились на деревянные подлокотники кресла. "Но это все еще не объясняет, как вы планируете поймать этого радиста?"


"Да, " согласился Хуньяди, " что подводит меня к моей последней просьбе".


"Назовите это, и это будет предоставлено, если такое возможно".


"Возможно, мне придется отключить электросеть".


"Какая энергосистема?" - потребовал Гитлер. "Тот, что ведет в канцелярию? В сам бункер?"


"Нет". Хуньяди сделал паузу. "Я имею в виду весь город".


Гитлер непонимающе уставился на него на мгновение. "Вы собираетесь отключить электричество в Берлине?"


"Возможно".


Гитлер надул щеки и оглядел комнату. К тому времени, когда его взгляд вернулся к Хуньяди, Адольф Гитлер улыбался. "Клянусь Богом, Хуньяди, ты можешь погрузить нас во тьму на десятилетие, если думаешь, что это может сработать!"


"Джентльмены!" - сказал Гитлер, вставая из-за стола в своей комнате для совещаний.


Напротив него члены Высшего командования с нетерпением ждали его объявления. Они стояли плечом к плечу, втиснутые в небольшое пространство, как пассажиры в метро.


"Джентльмены, " сказал Гитлер, - я рад сообщить, что устройство Diamond Stream теперь полностью работоспособно и в настоящее время устанавливается на все ракеты V-2".


"Сколько времени пройдет, прежде чем начнутся запуски?" - спросил Фегеляйн, который стоял впереди толкающейся толпы.


"Это неизбежно", - ответил Гитлер. "Скажи это Гиммлеру, когда увидишь его".


"Немедленно!" - рявкнул Фегелейн, щелкнув каблуками.


Той ночью, лежа на кровати в квартире своей любовницы Эльзы Батц, Фегелейн пил коньяк из бутылки, совершенно голый, если не считать носков. Он решил подождать до утра, прежде чем ехать в штаб Гиммлера с новостями об устройстве "Алмазный поток". Плохие новости Фегелейн обычно сообщал по телефону, но хорошие новости, подобные этой, он предпочитал сообщать лично. Гиммлер обычно рано ложился спать, и любая выгода, которую Фегелейн мог извлечь из немедленного выезда в Хоэнлихен, была бы сведена на нет тем, что он разбудил своего хозяина.


"Сама мысль об этом!" - фыркнул Фегелейн. Он сделал паузу, чтобы сделать еще глоток коньяка.


"О чем?" - спросила Эльза. Она сидела за столиком у окна, одетая в белый халат, и небрежно подпиливала ногти. Эльза была круглолицей женщиной с платиновыми волосами и розовыми щеками, которая ранее работала экзотической танцовщицей в "Салоне Китти" на Гизебрехтштрассе. "Салон Китти", доступный исключительно высокопоставленным военным, был одним из немногих ночных клубов, которым было разрешено работать в Берлине, по той причине, что им тайно управляли СС. То, что там происходило, было снято сотрудниками Службы безопасности Раттенхубера, чтобы позже использоваться в качестве шантажа или как предлог для ареста.


С первого момента, когда Фегелейн увидел Эльзу Батц, однажды ночью летом 1944 года, он знал, что их жизни каким-то образом переплетутся. По ее томным движениям там, на сцене, и сонной чувственности в ее глазах Фегелейн уловил в ней странную фамильярность, от которой он не мог избавиться. Этот факт не принес ему радости. От всех других любовниц, которых он содержал на протяжении многих лет, он точно знал, насколько сложным и дорогим это будет. С такой же уверенностью он знал, что физическое влечение, которое он испытывал к Эльзе Батц, не имело никакого отношения к тому, понравится она ему на самом деле или нет. На самом деле, за очень короткое время он вполне может начать презирать ее. Но это не имело ничего общего с тем, как сильно ему нужно было обладать ею.


Фегеляйну было хорошо известно, что Salon Kitty была не более чем медовой ловушкой. Он даже знал, где были расположены камеры и имена людей, которые, столкнувшись с доказательствами шантажа, предпочли покончить с собой, а не оказаться, как собаки на поводке Раттенхубера.


Вот почему за очень короткий промежуток времени он убедил Эльзу уволиться с работы, а затем поселил ее в этой роскошной квартире на Блайбтройштрассе.


Именно здесь он проводил несколько ночей в неделю, в те времена, когда его жена Гретль предполагала, что он находится в штаб-квартире Гиммлера в Хоэнлихене, к северу от города. Тот факт, что Фегелейн содержал любовницу, несмотря на профессиональный риск, связанный с женитьбой на сестре Евы Браун, не стал неожиданностью для всех, кто его знал. Фегелейн был совершенно уверен, что даже его жена знала о квартире на Блайбтройштрассе, хотя она никогда не упоминала об этом. Его жена, похоже, не знала, да и не хотела знать подробностей. Выходя замуж за такого человека, как Фегелейн, борьба с любовницей была неизбежна.


к большому удивлению Фегелейна, он и Эльза Батц не возненавидели друг друга. Это правда, что у них было очень мало общего, но того, что у них было, оказалось достаточно. В отличие от всех других женщин, которых он содержал, Эльза Батц оставалась довольной тем, что была любовницей Фегелейна. Она никогда не стремилась быть для него чем-то большим, чем когда-либо была, и только это гарантировало сохранение их отношений.


"Сама мысль, - продолжал Фегелейн, - что после всего, что я сделал для Гитлера, он мог бы даже допустить мысль, что я могу быть виновен в государственной измене, просто абсурдна".


Шелест подшивки прекратился. "Но вы говорите, что на самом деле имеет место утечка информации".


"Возможно", - ответил Фегелейн. Он смотрел в потолок, когда говорил. "Но это всего лишь мелочи. Миллион русских солдат ждут на Зееловских высотах, готовые ворваться в Берлин в любой день, и у всех нас есть более важные дела, о которых нужно заботиться." Он сделал еще глоток. Коньяк обжег ему горло. "Я говорю о доверии. Гитлер должен доверять мне так же, как Гиммлер, и так же, как я доверяю фрейлейн С.!"


При упоминании этого имени Эльза Батц почувствовала, как что-то скручивается у нее внутри. Фегелейн часто упоминал своего секретаря, и всегда в самых восторженных выражениях. Недавно Эльзе пришло в голову, что она, возможно, не единственная любовница Фегелейна. Она довольствовалась тем, кто она была, потому что знала, что рано или поздно Фегелейн оставит свой пост связного Гиммлера. Когда началась битва за этот город, сам Фегелейн не хотел участвовать в ней дольше, чем это было необходимо. Когда придет время бежать, именно она, а не унылая жена Фегелейна, будет сопровождать его в безопасное место. Он был ее билетом отсюда. Все, что ей нужно было сделать, это убедиться, что не произойдет ничего, что могло бы заставить его передумать.


"Она мне тоже доверяет", - пробормотал Фегелейн, больше себе, чем Эльзе. "Доверяет мне свою жизнь, и так и должно быть".


"Я доверяю тебе", - тихо сказала Эльза.


Фегелейн взглянул на нее через комнату. "Что?"


"Я доверяю тебе свою жизнь", - сказала она ему.


Он непонимающе уставился на нее. "О чем ты говоришь, женщина?"


Фегелейн часто ругал ее подобным образом, но в этот вечер в холодности голоса Фегелейна было что-то такое, что вызвало чувство страха, охватившее Эльзу Батц. В этот момент она внезапно поняла, что ее вот-вот заменит эта таинственная фрейлейн С. Теперь, когда идея возникла сама собой, это казалось очевидным. Она игнорировала все знаки. До этого момента ее безопасность зависела от бездействия. Но теперь ничегонеделание стало бы не просто концом ее уютной квартиры на Блайбтройштрассе. Это было бы самоубийством.


"Кто этот человек, который задает все вопросы?" - спросила она, меняя тему.


"Какой-то берлинский полицейский по имени Леопольд Хуньяди", - ответил Фегелейн.


"Полицейский?" - спросила она. "Просто обычный полицейский?"


"Не совсем", - сказал Фегелейн. "Во-первых, он лучший детектив в Берлине. А во-вторых, он старый друг Гитлера. По-видимому, они давно знакомы, но откуда они знают друг друга, я понятия не имею. Я слышал, что он даже не член Национал-социалистической партии, так что на чем основана их дружба, я понятия не имею." Затем он рассмеялся. "В любом случае, вероятно, не на том, на чем основан наш!" Он похлопал по пустому месту рядом с собой на кровати.


Она встала и вышла из комнаты.


" Эльза! " крикнул ей вслед Фегелейн. "Эльза! Давай! Я пошутил!"


Но ответа не было.


Пока коньяк бурлил в его мозгу, Фегелейн откинул голову на подушку. Последняя мысль, промелькнувшая в его голове, прежде чем он погрузился в красную волну беспамятства, была о фрейлейн С. и священных узах верности, которые они разделяли.


Солнце садилось, когда Хуньяди вышел из станции метро рядом с Берлинским зоопарком. Воздушные налеты разрушили часть наземной конструкции станции, но метро продолжало функционировать. Недалеко от станции "Зоопарк" стояла огромная бетонная башня, построенная для поддержки одной из нескольких зенитных батарей, участвовавших в обороне Берлина.


Хуньяди добрался до башни и в сопровождении офицера люфтваффе, командующего противовоздушной обороной, поднялся на дребезжащем лифте на вершину башни. Здесь, на широкой круглой платформе, 88-мм зенитная пушка смотрела в небо, ее ствол был обведен более чем дюжиной полос белой краской, каждая из которых отмечала сбитый самолет союзников.


В нише на этой платформе Хуньяди нашел то, что искал - полевую радиостанцию, достаточно мощную, чтобы поддерживать связь с другими зенитными вышками по всему городу.


Расспросы Хуньяди о том, где можно было бы отслеживать не только военный радиообмен, но и весь радиообмен, поступающий в город или из него, привели его к этому месту.


Он протянул радисту клочок бумаги, на котором был написан ряд цифр. Они представляли все частоты, которые, как известно, использовались агентами союзников для передачи сообщений на свои базы в Англии и России.


Оставив радисту инструкции сообщать ему о любом сообщении на этих частотах, Хуньяди спустился на второй уровень зенитной башни, войдя в голое бетонное помещение, заполненное некрашеными деревянными ящиками со снарядами для 88-мм пушки. Переставив несколько ящиков, хотя ему потребовались все его силы, чтобы просто перетащить их, он соорудил для себя место, где можно было посидеть. Из одного кармана он вытащил кусочек сыра, завернутый в носовой платок, а из другого кармана - ломоть темно-коричневого роггенброта. Понятия не имея, как долго ему придется ждать, Хуньяди сел ужинать.


Он крепко спал, четыре часа спустя, когда вой сирен воздушной тревоги разбудил его. Его первой реакцией, как и у любого другого жителя этого города, было броситься в ближайшее подземное убежище.


Он бросился к двери, едва удерживаясь на ногах, так как в твердое дерево ящика с боеприпасами вонзился целый набор булавок и иголок. Когда Хуньяди появился в дверях, его чуть не сбила с ног дюжина мужчин, поднимавшихся по лестнице, чтобы занять свои позиции у зенитного орудия. Он отступил в сторону, чтобы пропустить их, и как раз собирался спуститься вниз, когда последний проходивший мимо мужчина окликнул его. "Оставайся здесь", - предупредил он. "К тому времени, как вы выйдете на улицу, бомбы уже будут падать. Кроме того, здесь ты в большей безопасности, чем внизу."


У Хуньяди не было времени сомневаться в мудрости этого, потому что в этот момент комната наполнилась оглушительным грохотом, от которого детектив упал на колени.


"В нас попали?" - спросил он.


"Нет!" Мужчина рассмеялся, протягивая руку, чтобы помочь Хуньяди подняться на ноги. "Это мы стреляем по ним! И тебе лучше привыкнуть к этому, старина, потому что мы только начинаем."


Как бы он ни был ошеломлен взрывом, единственными словами, которые по-настоящему поразили его, были "старик". Мне всего сорок пять, подумал он, но, возможно, в наши дни это, в конце концов, делает меня старым.


А потом погас свет.


Он, пошатываясь, вернулся к своему трону из ящиков, как раз в тот момент, когда очередной сокрушительный грохот заполнил его уши. Смутно, сквозь пронзительный звон в ушах, Хуньяди услышал металлический лязг, когда пустая гильза вылетела из казенника 88-го калибра на бетонную платформу над ним.


Хуньяди зажал уши руками, стараясь держать рот открытым, чтобы выровнять изменение давления, вызванное взрывами над ним, и сгорбился так, что его лицо почти касалось колен.


Как долго он оставался в таком состоянии, он не мог сказать. Стрельба из пушки превратилась в почти непрерывный рев, эхо одного взрыва накладывалось на следующий, пока он едва мог отличить один от другого. Иногда он слышал гул самолетов над собой и приглушенный грохот разрывающихся бомб, а также резкие команды наводчиков и заряжающих, но все это доходило до него хором, настолько перемешанным, что звуки, казалось, доносились из сна.


Он понятия не имел, отслеживал ли еще частоты радист на огневой платформе. Скорее всего, подумал Хуньяди, он слишком занят своей обычной работой. Хуньяди находил некоторое утешение в том факте, что любой, у кого был доступ к секретному передатчику, вероятно, искал бы убежище вместе с остальным населением города, вместо того, чтобы оставаться на своем посту и рисковать быть разорванным на куски теми самыми людьми, которым они пытались помочь.


Время от времени Хуньяди замечал, как в темноте вокруг него ходят люди, перетаскивая свежие ящики с пушечными снарядами на огневую палубу. Иногда кто-нибудь светил фонариком с красным фильтром, когда они искали среди ящиков.


Во время затишья в стрельбе Хуньяди поднялся со своего трона из ящиков с боеприпасами и поднялся по бетонной лестнице на орудийную платформу. Воздух был наполнен пороховым дымом, который просачивался в его легкие и наполнял рот металлическим привкусом, как будто на язык положили монету. Двигаясь мимо силуэтов людей, Хуньяди пробрался по ковру из стреляных гильз к стене платформы высотой по грудь. Отсюда он наблюдал, как прожекторы прочерчивают ночное небо, словно мечи, которыми орудует какой-то неуклюжий великан. В некоторых местах пыль от бомбежек поднималась так густо, что прожекторы, казалось, разбивались о облака, дробя свои лучи и направляя их обратно к земле. Вдалеке он услышал визг падающих бомб, а затем увидел вспышки их взрывов, которые исчезли в приливных волнах дыма.


"Когда вы перестали стрелять, - сказал Хуньяди мужчине, который подошел и встал рядом с ним, - я думал, что все кончено".


"Мы просто охлаждаем бочку", - ответил мужчина. Черты его лица были настолько скрыты в темноте, что Хуньяди, все еще дезориентированному сотрясающей силой взрывов, показалось, что сама ночь обрела форму и теперь разговаривает с ним. "Это красиво, ты не находишь?" - спросил мужчина.


"Красивый?" - спросил Хуньяди.


" Ужасная красота, я согласен с тобой, " сказала темнота, " но, тем не менее, красота. Он поднял руку и указал на небо. "Смотри туда!"


Хуньяди посмотрел вверх, как раз вовремя, чтобы увидеть, как на самолете закрепляется прожектор. Оно выглядело не больше насекомого, и ему было трудно представить, что нечто, казавшееся таким маленьким, способно нанести такой большой ущерб. Хотя он пережил многочисленные воздушные налеты, он всегда был под землей, когда они происходили. Все, что он когда-либо знал об этих атаках, была паника, когда он бросался в убежища, и отдаленное грохочущее землетрясение от бомб, когда они взрывались. И он был хорошо знаком с последствиями, когда пробирался по разрушенным улицам, уворачиваясь от пожарных машин и машин скорой помощи, которыми управляли гражданские лица в желтых повязках и странных широкополых шлемах, делавших их похожими на римских гладиаторов. Но он никогда на самом деле не видел, как происходит налет, как он делал это сейчас, и он не мог отрицать, что этот человек говорил правду. В этом огромном апокалипсисе была завораживающая красота.


Теперь два других прожектора нацелились на бомбардировщик, так что казалось, что он балансирует, беспомощный, насаженный на ледяные наконечники копий.


Хуньяди услышал резкую команду откуда-то позади себя и обернулся как раз в тот момент, когда пушка выстрелила. Рев и внезапное изменение давления сбили его с ног. Он отшатнулся и привалился к стене. Его голова наполнилась пронзительным звоном, как будто в его мозгу ударили по камертону. Даже несмотря на это, он услышал смех и руку, протянутую из темноты, чтобы помочь ему снова подняться.


Последнее, что он увидел, прежде чем спуститься обратно в магазин, был бомбардировщик, окруженный крошечными искрами, когда зенитные снаряды разрывались вокруг законцовок его крыльев. На мгновение вспыхнуло оранжевое пламя, когда шрапнель разорвала бомбардировщик на куски. Затем ночь снова опустела, и прожекторы возобновили свое неуклюжее прочесывание неба.


Солнце еще не поднялось над деревьями, когда Киров и Пеккала, все еще прикованные наручниками к скамейке грузовика, проснулись от звука чьей-то шаркающей походки, приближающейся к ним сквозь листву.


Мальчик по имени Андреас забрался внутрь и сел рядом с Пеккалой, автомат лежал у него на коленях.


Его друг, Бертольд, забрался в кабину, завел двигатель, и вскоре они уже ехали по дороге, направляясь на запад, в сторону Берлина.


Андреас изучал двух мужчин, которые избегали его взгляда.


"Ты говоришь по-немецки?" - спросил мальчик.


Пеккала смотрел в пол, но теперь он поднял голову. "Немного", - ответил он.


Киров промолчал.


"Мы должны делать то, что говорит капитан, иначе у нас будут неприятности", - объяснил Андреас, - "но знаете ли вы, что скажет майор Радемахер, когда мы прибудем с вами?"


Пеккала покачал головой.


Теперь Андреас наклонился вперед. У него не было перчаток, на нем была грязная пара серых шерстяных носков с обрезанными концами, что позволяло его пальцам просунуться внутрь. Его бледная кожа и покрытые грязью ногти выделялись на фоне черных граней автомата. "Майор Радемахер скажет, что мы не должны беспокоить его вопросами. Он скажет, что мы зря потратили ценное топливо на это дурацкое поручение."


"Так что у тебя в любом случае будут неприятности", - сказал Пеккала.


Андреас кивнул. "Совершенно верно".


"И что он тогда скажет, этот майор Радемахер?"


"Может быть, он прикажет нам пристрелить тебя". Андреас пожал плечами. "Может быть, он застрелит тебя сам. Все зависит."


"Зависит от чего?"


"О том, пьян он или трезв. О том, кричала ли на него его жена. О том, понравился ли ему завтрак. Видишь ли, " объяснил Андреас, - нет правила, кроме того, что он говорит, и то, что он говорит, будет тайной даже для него самого, пока он этого не скажет.


Была середина утра, когда машина Фегелейна остановилась у кирпичного здания, в котором Гиммлер устроил свою штаб-квартиру в Хоэнлихене, расположенном в сельской местности недалеко от деревни Хасслебен. Комплекс Хоэнлихен был, по сути, домом отдыха, которым управлял медицинский советник Гиммлера, доктор Карл Гебхардт. Гиммлер переехал туда вскоре после того, как Гитлер спустился в бункерный комплекс рейхсканцелярии.


Здание, которое захватил Гиммлер, имело остроугольную крышу, покрытую красной терракотовой черепицей, похожей на змеиную кожу. С высоты человеческого роста до водосточных желобов на верхнем этаже трехэтажного здания кирпичи были выкрашены в костяно-белый цвет. Ниже этого они были оставлены незамеченными. Окна на первом этаже были необычно изогнуты, чтобы пропускать больше света, чем окна на этажах выше. Но Гиммлер держал окна закрытыми. Первый этаж когда-то был дневной палатой для выздоравливающих пациентов, но теперь служил местом, где Гиммлер проводил свои встречи с ежедневным потоком посетителей.


Сам Гиммлер редко появлялся раньше 10 утра, его раннее утро было занято купанием и ежедневным массажем у его управляющего Феликса Керстена.


Зная расписание своего хозяина, Фегелейн запланировал свой визит так, чтобы он совпал с моментом, когда Гиммлер должен был выйти из своих личных покоев; время, когда его настроение, вероятно, было наилучшим.


"Мне подождать здесь?" - спросила Лиля, сидя за рулем. Она была ошеломлена и устала. Фегелейн оставил ее сидеть в машине на всю ночь, в то время как сам лег спать с Эльзой Батц. Она не выключала двигатель, опасаясь опорожнения топливного бака, а ночь была холодной. Даже одеял, которые она держала в багажнике для таких случаев, было недостаточно, чтобы согреться. В 6 утра. как раз в тот момент, когда ей удалось задремать, Фегеляйн постучал своим золотым обручальным кольцом по стеклу со стороны водителя, разбудив ее, прежде чем прыгнуть на пассажирское сиденье и приказать ей ехать в Хоэнлихен.


Фегелейн бросил взгляд на своего водителя.


Она выглядела измученной.


Он знал, что это его вина. С кем-либо другим он бы не остановился даже для того, чтобы обдумать это, но фройляйн С. была другой. "Нет", - сказал он. "Не нужно ждать снаружи. Заходи и погрейся у камина."


Обычно она отгоняла машину на конюшню, которая была переоборудована в гараж для различных автомобилей Гиммлера. Там она бы подождала, пока Фегелейн пришлет за ней.


Протестовать было бесполезно.


Следуя по стопам Фегеляйна, Лиля вошла в здание.


Это был первый раз, когда Лиля оказалась в штаб-квартире Гиммлера.


Она оказалась в безукоризненно прибранной комнате с персидскими коврами на полу, кожаным диваном и двумя мягкими креслами у камина, в котором был разведен небольшой огонь, чтобы прогнать утреннюю прохладу. На стенах висело несколько картин, все они были пейзажами, изображавшими сады, заросшие полевыми цветами, полуразрушенные фермерские дома и тихие ручьи, окруженные поникшими ветвями огромных ив. Она была поражена ощущением замкнутости в этих картинах, которое усиливалось ставнями на окнах, исключающими весь естественный свет. Электрические лампы с тяжелыми абажурами из зеленого стекла отбрасывали свой свет на полированные деревянные столики, на которых они были расставлены.


Еще одной вещью, на которую она обратила внимание, было отсутствие запаха сигарет. Он был таким постоянным повсюду, что, подобно тиканью часов, само его отсутствие привлекло ее внимание. Только тогда она вспомнила, что Гиммлер не выносил запаха табака и что он безуспешно пытался исключить его из рациона своих солдат в полевых условиях.


Я вошла в логово зверя, подумала Лиля. И все же она не боялась. Зайдя так далеко в компании доверенного адъютанта Гиммлера, она поняла, что избежала величайшей опасности.


В этот момент внутренняя дверь открылась, и Генрих Гиммлер вышел из тени. Он был среднего роста, худощавого телосложения, с коротко подстриженными волосами, маленьким подбородком и неглубокими серо-голубыми глазами, почти скрытыми за круглыми очками в серебряной оправе. На нем была чистая белая рубашка, грифельно-серые бриджи для верховой езды и облегающие черные сапоги для верховой езды.


"Ах!" - сказал он, задыхаясь, когда увидел Лилю Симонову. "Я вижу, у нас гость". Несмотря на его веселый тон, в его голосе слышалась угроза от этого неожиданного вторжения.


Фегеляйн, чуткий к каждой интонации голоса своего хозяина, быстро представил их.


"Знаменитая фрейлейн С.", - заметил Гиммлер. "Фегелейн много раз пел вам дифирамбы".


Лицо Фегеляйна покраснело. "Ей было холодно", - попытался объяснить он. "Я привел ее, чтобы она могла согреться у огня".


"Я вас больше не задерживаю", - сказала Лиля, поворачиваясь, чтобы уйти.


"Чушь!" - воскликнул Гиммлер. "Сидеть! Садись! " он указал на стул. " Я распоряжусь, чтобы вам принесли кофе. " Жесткость исчезла из его тона, теперь, когда его авторитет был установлен. Это был он, а не Фегелейн, который позволил незнакомцам стоять в его присутствии.


Двое мужчин удалились во внутреннюю комнату, где Гиммлер держал свой кабинет.


Когда дверь открылась и закрылась, Лиля мельком увидела стены, обшитые деревянными панелями, темно-зеленые занавески на окнах и большой письменный стол, заваленный бумагами, разложенными упорядоченными стопками, словно какой-то архитектор наполовину завершил видение еще не построенного города.


Пока Лиля смотрела на потрескивающее пламя, она изо всех сил пыталась расслышать, о чем говорили двое мужчин.


"Еще одна любовница, Фегеляйн?" засмеялся Гиммлер.


"Нет, герр рейхсфюрер!" - запротестовал он. "Ничего подобного".


"Не разыгрывай из себя скромницу со мной. Я знаю о том маленьком домике, который ты держишь на Блайбтройштрассе."


"Достаточно одной подруги".


"Кроме жены, ты имеешь в виду?"


"Я клянусь, между нами ничего нет. Она мой водитель, не более того!"


"Если вы так говорите, Фегеляйн. Но теперь, увидев ее своими глазами, я должен признать, что мог бы простить тебе этот проступок."


"Я принес хорошие новости", - сказал Фегелейн, желая сменить тему. "Устройство Diamond Stream полностью работоспособно".


"Вы уверены?"


"Объявление сделал сам Гитлер. Алмазный поток должен быть установлен на всех оставшихся V-2."


Гиммлер одобрительно хмыкнул. "Вы понимаете, Фегеляйн, что это может все изменить?"


"Да! Вот почему я прибыл сюда лично, герр рейхсфюрер, как только смог."


"Мы должны найти способ, " сказал Гиммлер, " гарантировать, что с этого момента Хагеманн будет отчитываться перед нами. Для нас и ни для кого другого."


"Но как?" - спросил Фегелейн.


"Мы попробуем немного польстить, и, если это не сработает, я уверен, мы сможем придумать какой-нибудь способ шантажировать его, чтобы он посмотрел на вещи по-нашему. Должно быть, у него есть какая-то слабость. Ты видела его в салоне "Китти"?"


Фегелейн покачал головой. "Я не думаю, что он часто посещает кабаре".


" Азартные игры?"


На этот раз Фегелейн только пожал плечами.


"Ну, найди что-нибудь!" - приказал Гиммлер. "И если ничего не подвернется, придумай это. Хорошо поставленная ложь может сломить его так же легко, как и правда, и как только мы покажем ему, что можем это сделать, он смирится."


Фегелейн ничего не сказал, но он точно знал, что происходит.


На данном этапе даже ракет, оснащенных устройством Diamond Stream, было бы недостаточно для обеспечения победы Германии, как, возможно, полагал Гитлер.


Но их и контроля над людьми, которые их построили, вполне могло быть достаточно, чтобы изменить мир, который наступил впоследствии.


Даже Гиммлер понимал, что война проиграна и что ничего нельзя было сделать, пока Гитлер не исчезнет со сцены. Но этот день быстро приближался, и Гиммлер убедил себя, что он должен быть готов занять свое место в качестве лидера страны, или то, что от него осталось.


Гиммлер даже зашел так далеко, что начал прощупывать шведского дипломата графа Бернадотта, надеясь установить контакт с союзниками.


"Они уважают меня", - признался он Фегеляйну. "Они рассматривают меня сейчас, как и всегда, как достойного противника".


Фегелейн знал, что в этом Гиммлер был таким же помешанным, как Гитлер.


Но он был прав в одном - союзники действительно уважали бы вооружение, которым он все еще командовал.


Фегелейн прекрасно знал, что он вот-вот станет неактуальным. С этого момента ему придется постоять за себя, иначе его отправят в тот же коридор ада, где было приготовлено место для его хозяина. Но Фегеляйна это не беспокоило. Он уже начал готовиться к своему отъезду из этого обреченного города и к новой жизни, которую ему предстояло начать далеко отсюда, рядом с фрейлейн Симоновой.


Хуньяди открыл глаза.


Он уснул, все еще сидя на своем троне из ящиков с боеприпасами, положив локоть на колено и подперев подбородок ладонью.


Кто-то держал его за плечо и осторожно тряс, чтобы он проснулся.


Смутно Хуньяди сосредоточился на мужчине, одетом в синюю шерстяную тунику зенитчика люфтваффе.


"Они засекли сигнал", - сказал мужчина. "Наш радист говорит, чтобы вы немедленно поднимались, пока мы не потеряли связь".


С ногами, искрящимися от булавок и иголок, Хуньяди заковылял за мужчиной, следуя за ним на огневую палубу.


Был рассвет. Город окутал туман, кое-где прорезаемый чудовищными кобрами дыма там, где загорелись здания.


Мужчины, раздетые по пояс, смывали сажу со своих лиц в ведре с водой. Один человек был занят тем, что красил еще одно белое кольцо вокруг ствола пистолета.


Радист подозвал его к себе. "У нас есть сигнал на одной из частот, которые вы нам дали". Он снял наушники и протянул их Хуньяди.


Хуньяди прижал одну из чашек к уху и услышал серию слабых звуковых сигналов, разделенных на наборы по пять.


"Определенно какой-то код", - заметил оператор.


Хуньяди кивнул в знак согласия.


"Сигнал сильный, " продолжал радист, " но у меня нет возможности точно определить его местоположение".


"Об этом уж позвольте мне беспокоиться", - ответил Хуньяди. "Просто скажи мне, если пропадет сигнал". По телефонной сети зенитной башни он позвонил на электростанцию Плотцензее, которая управляла западными районами города. Ранее в тот же день Хуньяди связался с каждой из четырех крупных электростанций в городе, приказав ждать его звонка, после чего они отключат электричество во всем районе, находящемся под их контролем. "Сейчас", - скомандовал он.


"Вы уверены, что хотите это сделать?" - сказал голос на другом конце.


"Сейчас!" - крикнул Хуньяди. В бинокль он наблюдал, как вагон городской системы скоростной железной дороги с грохотом остановился на окраине западного района. Люди выходили из своих домов и оглядывались по сторонам.


" Что-нибудь? - спросил я. он обратился к радисту.


"Все еще передаю", - пришел ответ.


В течение следующей минуты Хуньяди сделал еще три звонка на другие электростанции, разбросанные по всему городу. Вокзал Гумбольдт, расположенный на севере Берлина, был поражен зажигательными бомбами во время налета и уже страдал от затемнения. Остальные, в свою очередь, отключают питание на пять секунд, прежде чем снова включить его.


Такие потери электричества не были редкостью в городе, постоянно пытающемся устранить повреждения от бомб. Некоторые отключения электроэнергии продолжались несколько дней.


Только когда на станции Руммельсбург, которая управляла восточным районом города, отключили электричество, радист сообщил, что передача внезапно прекратилась.


Пять секунд спустя Руммельсбург снова включил питание.


"Ничего", - сказал радист.


" Подождите, " приказал Хуньяди.


Прошли секунды.


Затем, внезапно, человек с радио крикнул: "Он вернулся! Он вернулся!"


Хуньяди подошел к обращенному на восток углу платформы и посмотрел в сторону парка Фридрихсхайн, раскинувшегося кладбища и круга Бальтенплатц вдалеке, как будто хотел увидеть сигналы, поднимающиеся, как мыльные пузыри, в утреннее небо.


" Поздравляю, инспектор! " крикнул радист. "Кого бы вы ни искали, он настолько хорош, насколько это возможно".


Но на лице Хуньяди не отразилось ни малейшего признака удовлетворения. Что касается его самого, то его работа только начиналась.


После получасового путешествия по изрытой лесной тропе грузовик полевой полиции, в котором находились Киров и Пеккала, выехал из леса и выехал на шоссе, ведущее в Берлин. Дорога была широкой и пустой и усеяна сгоревшими машинами, что значительно замедлило их продвижение. Вдалеке они могли разглядеть несколько городов, их черные церковные шпили подпирали белое, как яичная скорлупа, небо.


К середине утра они, наконец, достигли окраин Берлина.


Здесь они увидели первые признаки бомбардировок союзников, которые превратили большую часть города в руины. Они тоже чувствовали этот запах - влажную кислинку недавно потушенных пожаров, смешанную с режущей глаза вонью расплавленной резины.


Пеккала наблюдал, как бригады женщин и стариков вытаскивали желто-серые кирпичи из-под обломков разрушенных домов, грузили их в тачки и увозили. Пыль от этих измельченных конструкций так покрывала одежду и лица этих бригад по уборке, что казалось, они сделаны из той же грязи, что и кирпичи. Он производил впечатление какого-то огромного, раненого существа, медленно собирающего себя по кусочкам. Когда Пеккала смотрел на руины, которые простирались, насколько он мог видеть, во всех направлениях, такая задача казалась практически невыполнимой. Красная Армия, с ее ужасным желанием мести, еще даже не ступила в город. И если бы защитники Берлина были чем-то похожи на мальчика, который сидел перед ними сейчас, к тому времени, когда бои закончились, от них вообще ничего бы не осталось.


Грузовик резко свернул с дороги и въехал во внутренний двор, где у высокой стены, на которой в слой цемента были вмурованы осколки битого стекла, стояли несколько других автомобилей.


"Добро пожаловать в исправительную школу Фридрихсфельде, " сказал Андреас, " которая сейчас является штаб-квартирой майора Радемахера".


Они высыпали во внутренний двор.


Бертольд и Андреас завели двух мужчин в здание.


Майор Радемахер ел свой обед, который состоял из маринованного яйца и сырого лука, нарезанных ломтиками и размятых в пюре на ломтике хлеба с пумперникелем. Он запил это сухим молоком, которое налил из столовой кружки с овальным горлышком.


Майора раздражало, что он ел блюда, столь безнадежно приготовленные его адъютантом, лейтенантом Кребсом, который одновременно был его поваром, уборщицей и камердинером. Он не мог винить Кребса за его выбор блюд. Найти лук было триумфом, а яйцо, даже если оно было маринованным, было ничем иным, как чудом.


Но он все еще был в плохом настроении по этому поводу, и, когда двое недоученных рядовых полевой полиции прибыли со своей последней партией заключенных, они были обречены испытать на себе его гнев.


Радемахер отодвинул тарелку с едой в сторону, выхватил венгерские удостоверения личности из протянутой руки Бертольда. Он взглянул на них, а затем бросил обратно на стол, где Андреас аккуратно разложил пистолеты, принадлежащие Пеккале и Кирову, как дуэльные пистолеты, готовые к выбору. " Что ты со мной делаешь? " простонал он. "Я посылаю тебя ловить дезертиров, и это то, что ты приносишь мне? Два венгерских продавца обуви?"


" Капитан... " начал Андреас.


"О, заткнись!" - приказал Радемахер. "Ты всегда во всем винишь его".


"Но это его вина", - запротестовал Бертольд. "Он сказал нам принести их вам".


"То, что вы сделали", - объяснил Радемахер, как будто обращаясь к детям даже младше, чем они были, "это снабдили этих ... этих ... что, черт возьми, за грубое название для венгров?"


"Я не думаю, что такой есть", - сказал Андреас.


"Достаточно плохо просто быть венгром", - добавил Бертольд.


"Ну, все, что вам удалось сделать, " продолжил Радемахер, " это предоставить им такси до города, израсходовав при этом ценное топливо". Когда он остановился, чтобы перевести дух, взгляд Радемахера зацепился за пистолеты. Он схватил "Уэбли" и размахивал им в сторону Кирова и Пеккалы. "Какого черта ты вообще планировал снимать с этим?" Слоны?" Он с отвращением бросил его обратно на стол.


"Что нам с ними делать?" - спросил Бертольд.


"Откуда мне знать?" - спросил Радемахер. "Это не моя проблема".


"Мы могли бы их повесить", - предложил Андреас.


"Нет, вы идиоты!" - прогремел Радемахер. "Просто уберите их отсюда, а затем убирайтесь сами". Движениями фокусника он взмахнул руками над пистолетами на своем столе, как будто хотел, чтобы они исчезли у них на глазах. "И возьми это с собой!"


Киров и Пеккала забрали свои документы, убрали пистолеты в кобуры, а затем четверо мужчин быстро вышли в коридор.


Радемахер снова поставил перед собой тарелку. На мгновение он уставился на мякоть яйца и лука, размазанную по грязному на вид хлебу. Затем, с рычанием, он снова оттолкнул его.


"Я же говорил тебе", - сказал Андреас Пеккале, когда они возвращались во внутренний двор. "Закона нет, но есть то, что он говорит, и то, что он говорит, каждый раз по-разному".


"В любом случае, ты был прав насчет топлива", - сказал Пеккала.


Двое парней забрались обратно в грузовик. Выезжая со двора, они сбавили скорость, проезжая мимо Кирова и Пеккалы.


Андреас высунулся из открытого окна такси. "В следующий раз", - сказал он, а затем улыбнулся и прижал пальцы к шее.


Пеккала и Киров вышли со двора на улицу Руммельсбургер и направились на запад, в сторону центра города.


"Ну, инспектор", - сказал Киров. У вас есть один день до запланированной встречи. Конечно, вы понимаете, что у нас нет никаких шансов найти ее вообще, не говоря уже о том, чтобы в течение двадцати четырех часов."


"Я вдохновлен вашей верой в меня", - отметил Пеккала.


"Я здесь, не так ли?" - ответил Киров. "Теперь, не могли бы вы поделиться со мной, что именно, черт возьми, вы планируете делать?"


"Если мы не сможем ее найти, " объяснил Пеккала, - мы найдем человека, который это сделает".


Потребовалось мгновение, чтобы это дошло до мозга Кирова. "Хуньяди?"


"Совершенно верно".


"И как ты предлагаешь это сделать?"


"У меня есть довольно хорошая идея", - ответил Пеккала.


Хуньяди был в своем кабинете, разглядывая карту Берлина. С помощью увеличительного стекла он изучал планировку улиц в восточном секторе города, как будто хотел найти в ней какой-то намек на местонахождение радиопередатчика.


Тихий стук в дверь заставил его поднять глаза. Сквозь мутное стекло Хуньяди смог разглядеть, что его посетительницей была женщина, хотя он и не мог разглядеть черты ее лица.


"Войдите", - сказал он.


Дверь открылась, и в комнату вошла дорого одетая дама. На ней была темно-синяя юбка длиной до колен и жакет в тон белого цвета с большими белыми пуговицами. Ее волосы были поразительно светлыми. Ее круглое лицо было усыпано веснушками, из-за чего она выглядела моложе своих лет. Ее выдавали глаза. Они выглядели странно безжизненными, как будто они были свидетелями большего количества страданий, чем один человек должен увидеть за всю жизнь.


Хуньяди медленно поднялся на ноги. "Я думаю, вы, возможно, ошиблись номером", - сказал он.


- Инспектор Хуньяди? - спросил я.


"Похоже, вы все-таки находитесь в нужном месте." Он указал на стул по другую сторону своего стола. "Пожалуйста", - мягко сказал он.


Женщина посмотрела на стул, но садиться не стала. "Меня зовут Эльза Батц", - сказала она, расстегивая сумочку, чтобы достать удостоверение личности государственного образца.


Когда она это делала, Хуньяди бросил взгляд на маленький пистолет в ее сумке, перемешанный с расческой для волос, тюбиком губной помады и несколькими скомканными клочками бумаги, которые, по-видимому, были ресторанными квитанциями.


Эльза Батц протянула ему удостоверение.


Хуньяди открыл тонкий буклет и просмотрел еще более тонкие страницы внутри. Он отметил, что она жила на Блайбтройштрассе, недалеко от печально известного ночного клуба Salon Kitty. "Чем я могу вам помочь?" - спросил он, возвращая брошюру в ее протянутую руку.


"Я слышала, вы искали шпиона", - сказала Эльза Батц.


Хуньяди почувствовал, как мышцы его живота сжались. "Фрейлейн Батц, " сказал он, " что натолкнуло вас на эту идею?"


"Есть шофер", - ответила Эльза Батц, задержав язык на последнем слове, как будто не в силах скрыть свое отвращение к этой профессии. "Она работает на группенфюрера Германа Фегеляйна".


- А как ее зовут? - спросил я.


"Лиля", - ответила она. "Лиля Симонова". И затем она презрительно добавила: "Раньше она была его секретаршей".


" Симонова, " повторил Хуньяди. Он начал делать заметки на листе бумаги.


"Он называет ее "фройляйн С."."


"И вы подозреваете ее в измене?"


"Я верю".


"На каком основании?"


"Я просто делаю".


Хуньяди сделал паузу и поднял взгляд от своего письма. "Это не так уж много, чтобы продолжать, фрейлейн Батц".


"Иногда достаточно предчувствия", - ответила она.


"Возможно, вы знакомы с группенфюрером?"


Она кивнула. "Вот почему я знаю, что моя догадка верна".


Мы все делаем то, что должны, чтобы выжить, подумал Хуньяди про себя, и я думаю, что я точно знаю, что ты делаешь. "Герр Фегеляйн, возможно, высказал вам свои сомнения по поводу этой фрейлейн С?" - спросил он.


"Нет!" - выплюнула женщина. "Он думает, что она замечательная. Он даже уволил своего водителя, чтобы она могла вместо него возить его по городу."


"Я понимаю. И это то, что вызывает у вас подозрения?"


"Да!" - раздраженно выкрикнула она. "Она могла бы руководить целым цирком шпионов, а он бы даже не заметил".


"Цирк?"


"Ну, тогда как бы ты их ни называл".


"Но у вас нет реальных доказательств", - заметил Хуньяди. " Только... " он сделал паузу, " интуиция.


"Это верно, " с вызовом ответила она, " и до сих пор они очень хорошо мне служили".


"Я обещаю разобраться с этим", - сказал Хуньяди, поднимаясь на ноги, чтобы показать, что это небольшое интервью подошло к концу. Но он еще не совсем закончил с ней. "Еще кое-что, фрейлейн Батц", - сказал он.


Она подняла свои скульптурные брови. "Да?"


"Если бы я мог просто взглянуть на пистолет, который вы носите в сумочке".


Ее щеки покраснели, и она сразу же разволновалась, но сделала, как ей было сказано, достав пистолет из своей сумки и положив его на стол перед ним.


Это был Walther Model 5, небольшой 6,35-мм автоматический пистолет того типа, который часто носят высокопоставленные офицеры для личной защиты, а не для использования в бою. Крошечный орел с трехзначным номером внизу был выбит на металлическом слайде, а также в основании магазина.


"Это пистолет военного образца", - заметил Хуньяди.


"Я полагаю, что так и должно быть", - ответила она.


"И где ты его взял?"


"От Германа", - сказала она ему, а затем, как будто это было недостаточно официально, добавила: "От группенфюрера Фегеляйна. Он также дал мне разрешение." Порывшись в своей сумочке, она достала маленькую карточку, которую теперь протянула Хуньяди.


Разрешение было подлинным, но оно было выдано самим Фегелейном, на что у него не было полномочий, независимо от того, насколько высок его ранг.


Хуньяди взглянул на Эльзу Батц.


Она почувствовала его колебания. "Оставь это, если тебе так нужно", - сказала она ему. "Я все равно им никогда не пользуюсь, и мне надоело таскать его с собой".


Фегелейн дал ей пистолет вскоре после того, как они начали встречаться. Во время того, что она вспоминала как их первую официальную прогулку, он отвез ее к развалинам дома на окраине города. Здание было разрушено ранее во время войны шальной бомбой. Фегелейн провел ее в то, что когда-то было ухоженным садом, но теперь полностью заросло. Из каркаса старой теплицы он извлек три глиняных цветочных горшка, поставил их на садовую ограду, затем отступил на десять шагов и жестом пригласил Эльзу присоединиться к нему.


"Подарок для тебя", - сказал Фегелейн, протягивая пистолет на плоской ладони.


"Зачем мне это нужно?" - спросила она, отказываясь брать оружие из его рук.


"Я не всегда буду рядом, чтобы защитить тебя, " сказал ей Фегелейн, " и нет смысла носить одно из них, если ты не знаешь, как им пользоваться".


Он показал ей, где находится предохранитель, и как целиться, и как выровнять дыхание непосредственно перед тем, как она нажала на курок.


Ее первый выстрел срикошетил от стены, оставив розовую рану на красном кирпиче. Второй и третий броски также прошли мимо цели.


"Что ж, хорошо, что у меня нет тебя в качестве телохранителя", - засмеялся Фегелейн.


У него был особенно раздражающий смех.


Эльзу уже начинало раздражать, что Фегелейн привел ее сюда, а не в какой-нибудь очаровательный ресторан, но заикающийся шипящий смех Фегелейна привел ее в такую ярость, что она подошла к стене, приставила дуло пистолета к каждому цветочному горшку и разнесла их все на куски один за другим.


Это только заставило его смеяться еще больше. "Это один из способов сделать это!" - крикнул он.


Она развернулась. "Я этого не хочу! Разве ты не видишь?"


Улыбка застыла на его лице, и все веселье исчезло из его глаз.


Только в этот момент Эльза поняла, что направляет пистолет прямо на него. Она сразу опустила его, сразу испугавшись того, что он может сделать с ней сейчас.


Но Фегеляйн только вздохнул и сказал ей убрать это.


С тех пор она хранила пистолет в сумочке, позволяя ему валяться среди мелочи и косметики.


"Оставь это себе", - повторила она Хуньяди.


"Нет", - ответил инспектор, возвращая оружие и ее разрешение. "Я увидел все, что мне нужно было увидеть". Он знал, что технически он должен был конфисковать пистолет, но прямо сейчас были более важные дела.


После того, как Эльза Батц ушла, оставив после себя слабый запах духов, Хуньяди поднял телефонную трубку и позвонил генералу Раттенхуберу в бункер.


Раттенхубер, похоже, был не рад его слышать. "Чего ты хочешь?" - требовательно спросил он. "Сделай это быстро! Я очень занят."


" Фегелейн находится на территории?


"Возможно", - отрезал Раттенхубер. Вот-вот начнется дневной брифинг, и Фегелейн должен быть там. Почему? Я думал, ты уже поговорил с ним."


"Я так и сделал, " подтвердил Хуньяди, " и теперь мне нужно поговорить с его секретарем".


"Что? Ты имеешь в виду ту красотку, которая возит его повсюду?"


"Это она".


"Вы хотите, чтобы я посадил ее под арест?" - спросил генерал.


"Нет!" Хуньяди ответил быстро. "Просто скажи ей, чтобы она явилась в полицейское управление округа Панков до конца дня".


"Фегеляйну это не понравится", - пробормотал Раттенхубер. "Он очень заботится о ней".


"Для тебя это будет проблемой?" - спросил Хуньяди.


"Вовсе нет, инспектор", - ответил Раттенхубер. "Я был бы счастлив заставить этого человека извиваться".


"Чего вы хотите?" - спросил дежурный офицер в полицейском участке округа Осткройц. Выложенные плиткой стены излучали странное свечение, отражая пыльные лампочки, свисающие с потолка.


"Я здесь, чтобы встретиться с инспектором Хуньяди", - ответил Пеккала.


"Хуньяди?" - рявкнул мужчина. "Ну, вы пришли не по адресу! Кто сказал, что ты сможешь найти его здесь?"


"Должно быть, я ошибаюсь", - сказал Пеккала.


"Чертовски верно, вы ошибаетесь! Он работает на станции Панков. Каждый полицейский в Берлине знает это."


"И где я могу найти станцию Панков?"


"Где же еще? На улице Флоры!"


"Я приношу извинения", - сказал ему Пеккала. "Я не знаком с этим городом".


Извинения, казалось, смягчили тон полицейского, хотя и ненамного. "Выйди за дверь, " сказал он Пеккале, " поверни налево и направляйся к трамвайной остановке Ostkreuz. Если он все еще работает после вчерашнего воздушного налета, сядьте на трамвай до Панков-Шенштрассе, станция находится прямо за углом оттуда."


Пеккала склонил голову в знак благодарности, повернулся и вышел за дверь.


Киров ждал снаружи. Он шел в ногу с Пеккалой, когда они направлялись вверх по улице. " Ну? " прошипел он.


"Он работает в полицейской казарме на севере города", - ответил Пеккала. "Вот куда мы сейчас направляемся".


"И когда мы его найдем?" - спросил Киров. "Что тогда? Ты действительно думаешь, что он пошевелит пальцем, чтобы помочь нам?"


"Он сделает, если сочтет, что это того стоит".


"И как нам убедить его в этом?"


"Оглянись вокруг, Киров, и скажи мне, что ты видишь".


Не сбавляя шага, Киров оглядел улицу вверх и вниз. "Что я ищу?"


"Просто скажи мне, что ты видишь", - настаивал Пеккала.


"Город, который когда-то, возможно, был довольно красивым".


"А теперь?"


"Это свалка мусора".


"И все станет хуже, намного хуже, прежде чем закончится эта война".


"Я не буду с этим спорить".


"И Хуньяди, я полагаю, тоже", - сказал Пеккала. "Любой дурак может видеть, в какую сторону движется эта война. Возможно, есть те, кто все еще верит, что чудо может спасти их, но я сомневаюсь, что такой старый полицейский, как Хуньяди, был бы одним из них."


"Итак, мы все согласны с тем, что Германия проиграет войну", - пробормотал Киров. "Этого достаточно, чтобы заставить его передумать?"


"Возможно, " ответил Пеккала, " если мы предложим взять его с собой обратно в Москву".


Киров остановился как вкопанный. "И почему он хотел это сделать?"


"Потому что здесь нет ни настоящего, ни будущего. В Берлине есть только прошлое."


"А если его лояльность помешает ему?"


"Тогда у нас не будет другого выбора, кроме как убедить его в обратном".


"Вы не должны беспокоиться!" - воскликнул Герман Фегеляйн, сидевший рядом с Лилей, когда она остановилась перед полицейским участком.


"Я не волнуюсь", - тихо ответила она, глядя прямо перед собой через забрызганное дождем ветровое стекло.


Но Фегелейн знал, что это ложь, и это разозлило Фегелейна, что растрепанный берлинский коп лишил эту женщину ее покоя. С его званием и поддержкой Гиммлера, Фегелейн не сомневался, что он сам был неприкасаемым. Но эта бедная женщина была всего лишь секретаршей, у которой не было реального способа защититься от таких серьезных обвинений, особенно если, как казалось на самом деле, этот инспектор не нашел никого другого, на кого можно было бы возложить вину. Что касается Фегеляйна, то тот факт, что Хуньяди таскал за собой фрейлейн С., был самым очевидным признаком того, что он достиг точки отчаяния.


Фегеляйну было почти жаль Хуньяди, которому приказали преследовать мираж, который существовал только потому, что так сказал Гитлер. Даже если бы союзникам удалось заполучить в свои руки несколько пикантных сплетен, ничто из этого не помогло бы выиграть или проиграть войну. И все это время реальная опасность - миллион русских солдат, скопившихся на берегах реки Одер, в 80 километрах к востоку, - продолжала существовать, не встречая препятствий со стороны полуразрушенной военной машины фюрера.


"Этот человек просто делает свою работу", - сказал Фегелейн, пытаясь утешить ее. "Ради бога, он допрашивал меня, и я все еще здесь, не так ли?" Фегеляйн рассмеялся и положил руку ей на плечо. "Я знаю, как работают эти люди. Просто ответьте на его вопросы. Не говори ему ничего, что он не хотел бы знать. Отвечайте коротко и просто. Ты снова выйдешь оттуда в мгновение ока!"


Лиля вышла из машины, закрыла дверь и поднялась по бетонным ступенькам ко входу в полицейский участок.


Сержант за стойкой настоял на том, чтобы сопроводить ее в кабинет Хуньяди. По пути сержант упомянул, что скоро у него закончится дежурство, и спросил, не хочет ли она чего-нибудь выпить.


Она взглянула на него и неопределенно улыбнулась. "Я не уверена, что это будет возможно", - сказала она мужчине.


Воодушевленный тем фактом, что ему не отказали сразу, сержант постучал в дверь Хуньяди, открыл ее, не дожидаясь ответа изнутри, и протянул руку, чтобы Лиля вошла в комнату. "Я знаю, где мы можем достать шампанское!" - прошептал он.


Эти слова не ускользнули от Хуньяди. "Закройте дверь, когда будете уходить", - приказал он.


Когда Лиля и Хуньяди остались одни, он жестом пригласил ее сесть. "Пожалуйста", - сказал он.


Она сделала, как ей сказали.


Мгновение Хуньяди ничего не говорил, а только изучал своего посетителя. Фегелейн, может быть, и змея, подумал инспектор, но у него хороший вкус на женщин. "Как долго вы работаете на группенфюрера?" - спросил он.


"Почти два года".


" И где вас наняли? - спросил я.


"В Париже", - ответила она. "Я работал на оккупационное правительство, переводил документы".


"С немецкого на французский?"


"И наоборот. Да."


- И он тут же нанял вас? - спросил я.


"Более или менее".


Хуньяди почувствовал, как взгляд женщины обжигает его лицо. Он заметил, что ее правый кулак был крепко сжат, как у человека, который собирался наброситься, если его спровоцируют. "И был ли группенфюрер подходящим работодателем?" - спросил он, произнося слова с необычным ударением, чтобы она могла уловить их истинное значение.


"Я его водитель. Больше ничего, " ответила она. "Для всего остального есть другие".


"Эльза Батц, например".


"Да, собственно говоря".


Хуньяди откинулся на спинку стула и сплел пальцы вместе. "Вы знаете, зачем я вас вызвал?"


Она кивнула. Информация была передана союзникам. Говорят, произошла утечка информации из штаб-квартиры в Берлине."


"Кто это "они"?"


Лиля резко выдохнула. Источник утечки, возможно, все еще держится в секрете, инспектор, но тот факт, что вы пытаетесь найти ее источник, - нет. Любой, кто ступит в бункер, точно знает, почему ты здесь."


"А ты бывал в бункере?"


"Нет", - ответила она. "Никогда".


"Но ты, должно быть, кое-что слышал. Сплетни и так далее."


"Я слышу только то, что группенфюрер Фегелейн хочет, чтобы я услышал, и он пользуется полным доверием Генриха Гиммлера, а также имеет высочайший допуск к секретности. Простите меня, инспектор, но с таким же успехом вы могли бы обвинить самого фюрера."


"И если бы вы были на моем месте, фрейлейн С., кого бы вы обвинили?"


Она на мгновение задумалась, прежде чем ответить. "Кто-то вроде меня", - ответила она. "Кто-то, кто является аутсайдером. Кто-то, кого не будет не хватать."


Услышав эти слова, по лицу Хуньяди пробежал ошеломленный взгляд. В тот момент он не думал о красивой женщине, которая сидела перед ним, или о причине, по которой она сидела перед ним сейчас. Хуньяди думал о своей жене. Он встал, опираясь кончиками пальцев на стол, как будто не был уверен в своем равновесии. "Спасибо", - хрипло сказал он. "Ты можешь идти".


Когда Лиля Симонова покинула здание, поднявшись по задней лестнице, чтобы избежать встречи с дежурным сержантом. В конце лестницы дверь выходила в узкий переулок, отделяющий полицейское управление от ныне заброшенного жилого дома на другой стороне.


Дождь усилился. В воздухе пахло влажным пеплом.


Минуту она отдыхала, прислонившись спиной к стене, чувствуя, как ее сердцебиение медленно возвращается к норме. Она медленно разжала кулак, показывая маленький флакон, заключенный в тонкий слой коричневой резины. Внутренний стеклянный контейнер был заполнен цианистым калием. Ей подарили флакон перед тем, как она покинула Англию, что, казалось, было целую вечность назад, и с тех пор она носила его с собой. Лиля не знала, когда она вошла в полицейский участок, выйдет ли она оттуда когда-нибудь снова. Слишком много вопросов от инспектора, и все, что ей нужно было сделать, это сунуть флакон в рот, откусить, и мерцающая жидкость унесла бы ее жизнь, прежде чем она смогла бы сделать еще один вдох. Но Хуньяди был добр к ней. Возможно, слишком добрый. Она еще не была вне опасности. Возможно, придет время, когда ей придется пустить флакон в ход. Она вставила его в крошечное отверстие в воротнике своей кожаной куртки. Затем она вышла на улицу, где Фегелейн ждал в машине.


"Видишь?" - спросил он с улыбкой, когда она снова заняла свое место за рулем. "Никогда не было повода для беспокойства, не так ли?"


"Нет", - тихо ответила она, заводя машину на передачу. "Все было именно так, как ты сказал, что так и будет".


"Что, черт возьми, все это значит?" - требовательно спросил генерал Хагеманн. Он сидел на заднем сиденье штабной машины СС, когда она мчалась к штаб-квартире Гиммлера.


Тремя часами ранее он находился посреди густого соснового леса, в 20 километрах к востоку от Берлина, разведывая новые районы для развертывания своих мобильных пусковых установок V-2. Затем появилась штабная машина, скользившая по дороге, которая была немногим больше конной колеи, ее глянцевая черная отделка была перекрашена в брызги грязи цвета хаки, разбрызганные из сотен луж, по которым она проехала, чтобы добраться так далеко.


Из машины вышли двое мужчин, одетых в черную форму Альгемайне-СС. Оба мужчины были явно раздражены тем, что покинули относительный комфорт своих казарм. Они грубо приказали генералу Хагеманну сесть в машину.


Хагеманн бросил беспомощный взгляд на людей, которые ему помогали.


Выражение лица сержанта Бера, который был рядом с ним с первых дней проекта "Фау-2", подтвердило наихудшие опасения генерала - что он вряд ли выживет, какое бы путешествие ни ожидало его на заднем сиденье штабной машины СС.


Протестовать было бы бесполезно. Хагеманн просто приказал сержанту Бэру принять командование миссией, забрался на заднее сиденье машины и раскурил трубку. Пока дым клубился вокруг него, генерал попытался взять себя в руки, чтобы, по крайней мере, встретить свой конец с некоторой степенью достоинства.


Когда машина развернулась и начала свой обратный путь в том направлении, откуда появилась, Хагеманн осознал, что, возможно, он никогда не узнает, что он сделал, чтобы заслужить это наказание. Суда не было бы. В те дни не было времени на такие сложные постановки. По всей вероятности, предположил генерал, его просто отвезут в какую-нибудь часть этого мрачного леса, еще более отдаленную, чем та, где он был, когда за ним прибыли люди. Его отводили в лес и заставляли становиться на колени в сухих листьях. Он почти мог чувствовать влагу земли на своей коже, когда она пропитывала ткань его брюк. И тогда его застрелили бы.


Хагеман обнаружил, что ему почти не терпится, чтобы они поскорее приступили к выполнению своей задачи.


Но машина продолжала свой путь.


К тому времени, когда они вышли из леса и свернули на главную магистраль восток-запад, известную как Рейхштрассе I, Хагеманн начал задаваться вопросом, не ошибся ли он в оценке ситуации. В его сознании появился проблеск надежды. Он наклонился вперед и прочистил горло. "Куда, вы сказали, вы меня везете?" - спросил он мужчин.


"Мы этого не делали", - ответил охранник на пассажирском сиденье.


Оптимизм генерала рухнул. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Делая это, он почувствовал форму своего пистолета в кобуре на поясе. Ему пришло в голову, что при условии, что он будет действовать быстро, он сможет выхватить пистолет и застрелиться прежде, чем люди на переднем сиденье смогут его остановить. Это, по крайней мере, лишило бы их извращенного удовольствия, которое они, несомненно, получали при выполнении своих обязанностей, и положило бы конец его страданиям.


Но он быстро отбросил эту идею. Правда была в том, что у него не хватило смелости застрелиться, и он знал, что, вероятно, только все испортил бы, если бы попытался.


Они не поехали в Берлин, а вместо этого поехали по кольцевой дороге, огибая город с севера.


К настоящему времени прошло более часа с тех пор, как Хагеманн сел в машину, и он был совершенно сбит с толку.


Наконец, Хагеманн больше не мог этого выносить. "Что, черт возьми, происходит?" - требовательно спросил он.


"Гиммлер хочет вас видеть", - сказал водитель.


"Вы не слышали этого от нас, " добавил мужчина на пассажирском сиденье, - но я думаю, что он вручает вам медаль".


Услышав это, все тело Хагеманна онемело. "Медаль?" - прошептал он. "От Гиммлера?"


На самом деле он никогда раньше не встречался с рейхсфюрером. В этом Хагеманн считал себя счастливчиком. Немногие люди, независимо от того, насколько высоко они занимали положение, выходили после встреч с Главой СС без шантажа, запугивания или иного способа поставить их на колени. Какое-то время Хагеманн убеждал себя, что он мог бы вообще избежать встречи с Гиммлером, и он бы с радостью обошелся без медали, чтобы продолжить эту полосу везения. Но теперь из этого не было выхода.


Остаток пути Хагеманн сидел молча, медленно восстанавливая самообладание.


Подъехав к комплексу в Хоэнлихене, машина остановилась перед зданием из красного кирпича, которое служило резиденцией Гиммлера.


"Туда", - сказал водитель. "Нет необходимости стучать. Вас ждут."


Хагеманн вышел из машины и направился в здание. Пройдя через парадную дверь, он оказался в элегантно обставленном помещении, которое имело вид приемной высококлассного врача.


На другой стороне комнаты была дверь, но она была закрыта, и Хагеманн, не зная, стоит ли ему стучать, решил подождать здесь.


Он как раз опускался в одно из кожаных кресел, когда дверь открылась и Гиммлер появился из темноты с другой стороны. "Хагеманн!" - воскликнул он с улыбкой. "Я с нетерпением ждал этой встречи в течение долгого времени". Он вошел в комнату и пожал генералу руку, как будто они всегда были друзьями.


Ошеломленный, генерал сумел кивнуть в знак приветствия.


"Сидеть!" - скомандовал Гиммлер.


Хагеманн почувствовал, что у него практически подкашиваются ноги, и опустился на один из стульев.


"Я слышал, что можно поздравить", - сказал Гиммлер, садясь напротив него.


"Это они?" - спросил Хагеманн.


"Да ладно тебе", - засмеялся Гиммлер. "Здесь нет необходимости в ложной скромности". Он наклонился вперед и погрозил генералу пальцем. "Я узнал, что устройство Diamond Stream теперь полностью функционирует. Даже сейчас, я полагаю, наши ракеты обрушиваются на врага с предельной точностью!"


У Хагеманна отвисла челюсть от удивления. "Но это неправда!" - выдохнул он. "Требуются дополнительные тесты. Мы еще не... "


Гиммлер поднял руку, приказывая генералу замолчать. "Я понимаю", - сказал он. "Необходимость в секретности первостепенна, и я уверен, что вы действуете по высочайшему повелению".


"Никакого секрета нет!" - выпалил Хагеманн. "Он еще не готов! Однажды это сработало. Вот и все. Прежде чем мы сможем установить устройства, они должны быть должным образом откалиброваны. Я все еще пытаюсь достать больше компонентов."


Гиммлер пристально смотрел на него. "Ты серьезно?" - спросил он.


"В вашем присутствии, герр рейхсфюрер, я бы не осмелился быть кем-то другим".


Гиммлер медленно кивнул. Он выглядел как человек, выходящий из транса. "Вы будете держать меня в курсе", - сказал он.


Казалось, что встреча закончилась, почти так же быстро, как и началась.


Хагеманн еще раз пожал руку Главе СС, но в тот момент, когда он попытался разжать его хватку, Гиммлер отказался отпускать.


"Важно, чтобы вы понимали серьезность ситуации", - тихо сказал Гиммлер. "Я, как вы знаете, являюсь командующим группой армий "Висла"; единственной силой, которая стоит между Красной Армией и Берлином".


"Да", - ответил Хагеманн, мягко пытаясь высвободиться из хватки Гиммлера. Он начал перегреваться. Капли пота выступили у него на лбу.


"Если бы вы взглянули на нашу мощь на бумаге, " продолжал Гиммлер, " вы бы увидели грозное присутствие. Танки. Пушки. Десятки тысяч боеспособных войск."


"Да". Хагеманн оставил свои попытки высвободиться из мягкой, настойчивой хватки Гиммлера. Он отдал свою руку, как будто она ему больше не принадлежала, и свободной рукой вытер пот, который попал ему в глаза и затуманил зрение, превратив лицо Гиммлера в импрессионистское пятно.


Теперь Гиммлер подошел еще ближе, его бесстрастные серые глаза остановились на лице Хагеманна. "Но если бы вы увидели, что на самом деле происходит на земле, - сказал он, - вы бы поняли, как мало от группы армий "Висла" на самом деле существует. Это легион теней, и тени не остановят врага. Но ваши ракеты могут, по крайней мере, достаточно долго, чтобы позволить нам заключить перемирие с западными союзниками. Американцы, британцы, французы - все они понимают, что мы не являемся настоящим врагом. Враг находится на востоке, генерал, большевистские орды, которые без вашей помощи будут стремиться стереть нас с лица земли. Итак, " он слабо улыбнулся, " я ясно выразился?


Хагеманн, чувствуя соленый привкус пота в уголках рта, смог только кивнуть.


Наконец, Гиммлер освободил его. "Теперь иди", - сказал он.


Хагеманн, пошатываясь, вышел к ожидавшей служебной машине. Через несколько минут они были на пути на юг, к Берлину и унылой лесной дороге, где генерал оставил свой экипаж. Он представил, как они все еще там, сидят под дождем на своих шлемах и ждут его возвращения.


"Без медали?" - спросил водитель.


"Без медали", - сказал Хагеманн. Он уставился на свою руку, как будто хотел заново познакомиться с ней. На потрескавшейся коже генеральских костяшек все еще виднелись следы пальцев Гиммлера.


"Я слышал, там была медаль", - сказал водитель мужчине на пассажирском сиденье.


"Это то, что я тоже слышал", - ответил его друг.


Водитель взглянул в зеркало заднего вида, его глаза встретились с глазами Хагеманна. "Может быть, в следующий раз", - сказал он.


Вернувшись в свою штаб-квартиру, Гиммлер еще не покинул комнату, где состоялась его встреча с генералом. Вместо этого он сердито расхаживал взад-вперед по персидскому ковру, дыша короткими свистящими вдохами через нос. Гиммлер достал из кармана маленький футляр в кожаном переплете, в котором находился Железный крест 1-го класса, который он намеревался вручить генералу Хагеманну. Но отрицание генерала все испортило.


Теперь он задавался вопросом, мог ли Фегелейн, который принес ему новости об оперативной способности "Алмазного потока" непосредственно из бункера Гитлера, каким-то образом неправильно понять. Или, возможно, его ввели в заблуждение. Взбешенный мыслью, что кто-то, возможно, даже сам Гитлер, мог солгать ему, Гиммлер вернулся в свой кабинет и позвонил в бункер.


"Соедините меня с Фегеляйном!" - приказал он.


Ожидание было долгим. Наконец, он услышал голос Фегелейна.


"Herr Reichsfuhrer!" Фегелейн прокричал в трубку. "Я только что вернулся с полуденного собрания. Я подготовлю обычный отчет в течение часа. Был там. . ."


Гиммлер не дал ему закончить. "Слышали вы или нет, как Гитлер сказал, что "Алмазный поток" работает?"


"Да! Я сделал. Абсолютно."


Последовала долгая пауза.


"Это все, герр рейхсфюрер?" - спросил Фегелейн.


Не ответив на вопрос, Гиммлер швырнул трубку на рычаг. Затем подошел к входной двери, открыл ее и выбросил футляр с медалью во двор. Футляр открылся, и Железный Крест, поблескивая серебряными краями, соскользнул в грязь.


В тот день днем в восточном районе Берлина, недалеко от гоночной трассы Карлсхорст, инспектор Хуньяди медленно прогуливался по улице, одетый в забрызганный краской синий комбинезон, потертый на каблуках, и в шляпе, надвинутой на глаза. В одной руке он держал металлический набор инструментов. Проходящим мимо людям он казался усталым электриком или сантехником, идущим пешком на работу, потому что у него больше не было машины или топлива для ее запуска. В Берлине было много таких мужчин, слишком старых, чтобы быть призванными в регулярную армию, и слишком молодых, чтобы быть полностью упущенные из виду, чьи профессии были достаточно ценными, чтобы не носить форму. Большинство из них к настоящему времени были бы на пенсии, но больше некому было выполнять эту работу. И вскоре даже их профессии будут отменены. Власти вызывали их сотнями, им выдавали нарукавные повязки с надписью "Фолькштурм", и после получасовой тренировки по обращению с ручным противотанковым оружием, известным как "Панцерфауст", их сколачивали в самоубийственно примитивные отряды, целью которых была защита Берлина. Тем временем делать было нечего, кроме как бродить по улицам, по возможности пьяным, навещая старых друзей и совершая их последние экскурсии по городу.


Но если бы проходящие мимо люди присмотрелись повнимательнее, они могли бы заметить, как он все время поднимал руку к правой стороне головы, и тонкую проволочку, тянущуюся из его рукава к маленькому наушнику, который он пытался спрятать в ладони.


И они, возможно, также заметили фургон доставки с логотипом несуществующей компании по производству напольной плитки Ender & Sohne, который медленно следовал по улице вслед за Хуньяди. Хотя фургон был покрашен так, чтобы казалось, что его борта сделаны из штампованного металла, на самом деле панели были изготовлены из дерева. Это было сделано для того, чтобы не вызвать каких-либо сбоев в работе радиооборудования, находящегося внутри него, вместе с двумя техниками, которые склонились над устройством пеленгации, известным как Nahfeldpeiler.


С тех пор, как радисты на вершине зенитной станции Zoo tower засекли сигнал передачи союзников в восточной части города, Хуньяди пробирался по каждой улице в районе, медленно приближаясь к оператору.


Хуньяди установил, что эти передачи производились в обычное время, либо около полудня, либо ранним вечером. У него было подозрение, что оператор, кем бы он или она ни были, уходил со своей работы во время обеденного перерыва, чтобы отправить сообщения, или же ждал до часа пик, когда шум автобусов и трамваев на улице становится максимально громким, заглушая любые звуки, издаваемые передатчиком.


Сейчас было время обеда, и аппаратура обнаружения зафиксировала сигнал где-то в районе Лендорфштрассе. Хуньяди пробирался по грязным переулкам между домами в поисках блоков предохранителей, которые по соображениям пожарной безопасности располагались снаружи и обычно близко к земле. Среди мусорных баков, осколков разбитых пивных бутылок и шипящих бездомных кошек Хуньяди присел на корточки, открыл ржавые металлические коробки предохранителей и один за другим отвинтил короткие фарфоровые предохранители.


Вернувшись в фургон доставки, техники слушали, прижав наушники к ушам, в тот момент, когда питание радиопередатчика агента внезапно отключилось из-за снятия предохранителя. Когда и если это произойдет, они пошлют сигнал через Хуньяди, который носил портативную рацию, пристегнутую ремнем к груди.


У Хуньяди ломило кости. Радиоприемник был маленьким, но тяжелым, и от дополнительного веса на груди у него начала болеть спина. Кроме того, многие предохранители проржавели, и, выкручивая их из гнезд, он так сильно натер кончики пальцев, что теперь носил кожаные перчатки для их защиты.


Время от времени он останавливался, прижимая руки к пояснице и тихо постанывая от боли, и бросал взгляд на окна, задаваясь вопросом, принесет ли когда-нибудь результаты этот его план.


Проверив каждый дом на Лендорфе, Хуньяди завернул за угол и начал спускаться по Хайлигенбергерштрассе. Это была узкая, мрачная улица, заполненная многоквартирными домами, некоторые из которых были повреждены бомбами, упавшими на близлежащую станцию Карлсхорст.


В первом доме ему удалось найти блок предохранителей за ящиком со старыми молочными бутылками. Из бутылок давно вылили молоко, но теперь они были частично заполнены грязной на вид дождевой водой, покрытой зеленоватой пеной из водорослей. Затаив дыхание, Хуньяди осторожно, чтобы не задеть бутылки, поднял ящик и поставил его рядом с собой.


Он продолжал блуждать в своих мыслях. Иногда он думал о своей жене. Он надеялся, что они хорошо с ней обращаются. В другие моменты он думал о своих днях во Флоссенбурге. То, как он это вспоминал, было странно. В его памяти не было ужаса, хотя он часто испытывал ужас. Вместо этого в его заключении была странная окончательность, как будто все, что произошло до его освобождения, принадлежало одной жизни, а все, что произошло после, было частью другой. И в этой его второй жизни каждая крошечная деталь, даже те вещи, которые были неприятны, казались ему чудесными. Как может человек познать ценность своей жизни, думал он, пока он не стоит на грани ее исчезновения?


Мечты Хуньяди наяву оборвались, когда пронзительный вой просверлил его череп из динамика радио, подключенного к уху.


Он замер, его пальцы сомкнулись на круглом стеклянном предохранителе, который он в тот момент отвинчивал. Техники в грузовике сигналили, давая ему знать, что передача, которую они отслеживали, только что была прервана. Он поспешно вставил предохранитель обратно. Сигнал из радиотранслятора грузовика внезапно прекратился.


Хуньяди уставился на номер, написанный черной краской над предохранителем. Это была квартира номер три. В доме было всего три этажа, с одним основным предохранителем на этаж. Теперь он знал, где скрывался агент.


Посмотрев вверх, его взгляд проследовал за металлической лестницей пожарной лестницы, он увидел колыхание занавески в одном из окон на верхнем этаже здания.


Его сердце заколотилось.


Он услышал хлопок дверей, когда один из двух техников вышел из фургона и побежал в переулок. По силуэту мужчины Хуньяди мог видеть, что он уже вытащил свой пистолет.


"Следи за пожарной лестницей", - прошептал Хуньяди.


Мужчина кивнул.


Хуньяди протиснулся мимо него, обходя здание к главному входу, где обнаружил, что дверь в фойе не заперта.


Он вошел и начал подниматься по лестнице. Ступени были голыми и шаткими, и не было никакой возможности двигаться бесшумно. Скорость была важнее сейчас.


В передней части каждой лестничной площадки окно выходило на улицу, и зимний серый свет заливал истертые половицы.


К тому времени, как он добрался до третьего этажа, Хуньяди тяжело дышал.


Там была только одна дверь. Хуньяди не потрудился постучать. Вместо этого он поднял одну ногу в ботинке и полностью вышиб дверь с петель.


Хотя это был первый вражеский агент, которого поймал Хуньяди - такие задания обычно выполнялись секретной государственной полицией, гестапо, - в том, как был произведен этот арест, было жестокое сходство.


Хуньяди потерял счет тому, сколько раз он нападал на преступников, выслеживая их до логовищ в каждом убогом уголке города.


Сразу поняв, что спасения нет, эти преступники отреагировали различными способами. Некоторые сопротивлялись, используя ножи, пистолеты или любой другой предмет, который попадался им под руку. Однажды на Хуньяди напали со скалкой, а в другой раз ему в голову бросили птичью клетку, внутри которой все еще находился кричащий попугай. Он убивал мужчин, а также женщин, но только тогда, когда это стоило бы ему собственной жизни, если бы он этого не сделал. Чаще всего они сдавались без боя.


Ворвавшись в однокомнатную квартиру, Хуньяди увидел невысокого, худощавого мужчину с темными усами и густой шевелюрой. На нем была грязная белая майка и шерстяные брюки в тонкую полоску, подтяжки были натянуты на его узкие плечи.


Мужчина склонился над небольшим камином, пытаясь поджечь пачку документов. Казалось, что он был захвачен врасплох, по крайней мере, до тех пор, пока не отключилось электричество. На каминной полке даже дымилась чашка с горячим чаем. Он использовал деревянные спички, чтобы разжечь костер, но без особого успеха. Несколько спичек уже сгорели, их почерневшие остатки лежали на камине у его босых ног. У него не было времени упаковать свой радиоприемник, и он лежал на столе у окна, его шнур питания змеился к розетке, которая свисала с середины потолка. Чемодан, в котором он хранил радиоприемник, все еще лежал открытым на его кровати. Рядом с ним Хуньяди увидел мелкокалиберный пистолет.


Мужчина взглянул на Хуньяди. Затем он посмотрел на свой пистолет, как бы прикидывая, сможет ли он дотянуться до него до того, как незнакомец убьет его из пистолета в его собственной руке. Понимая, что это безнадежно, он чиркнул другой спичкой, все еще надеясь поджечь документы.


Хуньяди широким шагом пересек комнату, наклоняя пистолет в руке, и ударил мужчину рукояткой по виску.


Мужчина рухнул, незажженная спичка все еще была зажата между его пальцами.


Хуньяди посмотрел на агента сверху вниз. По его опыту, в такие моменты, как этот, кричать и демонстрировать силу не имело смысла. "Вставай", - тихо сказал он. "Тебе нужно пойти со мной".


Мужчина уставился на инспектора, его темные глаза блестели от страха. Пистолет оставил глубокую рану у него на лбу, и кровь стекала по его лицу.


Все еще держа свой пистолет, но больше не целясь из него в мужчину, Хуньяди протянул свободную руку, чтобы помочь агенту подняться на ноги.


Хуньяди знал, что это был опасный момент. Если он не был осторожен, его можно было легко вывести из равновесия, но было важно предложить этот жест - заставить преступника понять, что погоня окончена, что он пойман, и что оказание сопротивления может закончиться только смертью.


Агент взял протянутую руку Хуньяди.


Хуньяди помог мужчине подняться на ноги. Затем он вручил агенту комплект наручников, которые крепились не цепью, а одним тяжелым поворотным болтом. "Надень их", - сказал он.


С кровавыми следами, разветвляющимися от молнии по одной стороне его лица, агент сделал, как ему сказали. По тому, как он обращался с наручниками, Хуньяди показалось, что это, возможно, не первый раз, когда его арестовывают.


Когда руки агента были твердо сцеплены перед ним, Хуньяди положил руку на плечо мужчины и вывел его за дверь.


Агент не сопротивлялся. Как заметил Хуньяди, в том, как этот человек принял поражение, было спокойное достоинство. Надо было дать ему выпить чаю, подумал полицейский. Или принеси его пальто. И, может быть, пару туфель. Заключенный был настолько послушен, когда спускался по лестнице, что Хуньяди счел безопасным ослабить хватку на заключенном.


"Вам следовало использовать автомобильный аккумулятор", - заметил Хуньяди.


Агент повернулся и посмотрел на него с озадаченным выражением на лице.


" Чтобы включить радио, " продолжал Хуньяди. "Таким образом, я бы не поймал тебя, когда выдергивал предохранители".


В глазах мужчины промелькнуло выражение усталой покорности. Он отвернулся и продолжил спускаться по лестнице.


К этому времени они добрались до второго этажа. По окнам на лестничной площадке текли струйки дождя.


В этот момент агент, казалось, споткнулся.


Хуньяди, который был прямо за ним на лестнице, протянул руку, чтобы поддержать его.


Заключенный наклонился вперед, как будто он собирался упасть.


"Осторожно!" - крикнул Хуньяди, внезапно осознав, что если мужчина не восстановит равновесие, он врежется в оконное стекло.


В тот же самый момент Хуньяди понял, что происходит.


Но было слишком поздно.


Агент нырнул головой вперед в окно.


Грохот был почти оглушительным.


Хуньяди увидел мужчину с закрытыми глазами, ужасную белизну разорванной плоти, смешанную с зазубренным градом стеклянных осколков. Он увидел босые ноги агента, грязные подошвы от ходьбы по старым половицам. А потом не было ничего, кроме зияющей дыры на месте окна.


Он услышал звук падения тела на улицу.


Хуньяди бросился к оконному проему.


Мужчина лежал, скрюченный, на земле.


Он врезался головой в тротуар. Его череп был раздроблен, и разорванный скальп с длинными темными волосами лежал, прикрыв лицо мертвеца.


Техник, который охранял пожарную лестницу, выбежал из переулка. Его занесло за углом, и он едва не столкнулся с телом. Мгновение он просто смотрел на труп. Затем он медленно поднял голову и посмотрел в окно.


Сквозь кинжалы разбитых оконных стекол Хуньяди почувствовал, как холодный дождь касается его щек. "Теперь придется чертовски дорого заплатить", - подумал он.


Позже в тот же день Хуньяди сидел за своим столом, уставившись на кипу нераспечатанной почты, вся из которых прибыла к нему домой, пока он был во Флоссенбурге. Счета. Подписки. Напоминания о посещениях врача и дантиста. Он принес их с собой в офис в первый день, намереваясь разобраться во всем этом. Но на это не было времени. Даже сейчас он не сделал ни малейшего движения, чтобы вскрыть десятки конвертов.


Все, о чем мог сейчас думать Хуньяди, это к кому он мог обратиться за помощью.


Сразу после смерти радиста, которого быстро опознали как сотрудника низшего звена в ныне несуществующем венгерском посольстве, при обыске в комнате было обнаружено несколько закодированных сообщений. Эти сообщения были переписаны на рисовой бумаге, которую радист мог бы съесть, если бы смог добраться до них вовремя.


Когда он держал сообщения в руке, вкус марципана затопил мозг Хуньяди. Это напомнило ему о миндальных пирожных, которые он любил в детстве и которые пекли на листах рисовой бумаги. Он помнил, как отрывал тонкие полоски бумаги и съедал их первыми.


Он вообще не мог понять смысла кода, и он знал, что лучше даже не пытаться. Официально единственными людьми в Берлине, которые могли бы помочь ему в таких делах, были сотрудники разведывательной службы СС, но у Хуньяди были серьезные опасения по поводу привлечения их к делу.


Причина нежелания Хуньяди передавать коды СС заключалась в том, что теперь он был убежден, что за этим стоит кто-то из их рядов. Эти зашифрованные сообщения, если бы их только можно было расшифровать, могли бы предоставить все доказательства, в которых он нуждался, но только в том случае, если СС были готовы подтвердить свою собственную причастность к взлому. И это, как заключил про себя Хуньяди, было очень маловероятно.


Шли минуты, и Хуньяди неохотно пришел к выводу, что ему придется обратиться к Фегелейну. Как бы сильно Хуньяди ни недолюбливал этого человека, Фегелейн был единственным человеком в пределах досягаемости, у которого мог быть доступ к кому-то с навыками взлома кодов. Хотя Фегеляйн был высокопоставленным членом СС, недавний разговор Хуньяди с Раттенхубером, начальником службы безопасности бункера, и все остальное, что он слышал об этом человеке, указывало на то, что Фегеляйн поссорился со своими хозяевами. Помощи Фегелейна в поиске источника утечки может оказаться достаточно, чтобы склонить чашу весов обратно в его пользу. С этой точки зрения, Фегелейн нуждался в Хуньяди даже больше, чем Хуньяди нуждался в нем.


Хуньяди полез в карман жилета и достал визитную карточку, на которой Фегелейн написал свой номер телефона.


Держа руку над телефоном, Хуньяди сделал паузу, зная, что этот звонок, каковы бы ни были его результаты, приведет к событиям, которые он больше не сможет контролировать.


Он поднял трубку.


Оператор станции переключился на линию.


"Позвони по этому номеру", - сказал Хуньяди.


Когда зазвонил телефон, Фегелейн стоял на маленьком балкончике квартиры Эльзы Батц на Блайбтройштрассе. Он курил сигарету и смотрел на улицу внизу, где смотритель его дома, старик по имени герр Капплер, подметал тротуар веником из прутьев, который выглядел так, словно на нем должна была ездить ведьма. Успокаивающий ритм веток по бетону был нарушен телефонным звонком.


"Это для тебя", - позвала Эльза из гостиной.


"Кто это?" - спросил он, не оборачиваясь.


"Инспектор Хуньяди", - ответила она.


Фегеляйн щелчком выбросил свою недокуренную сигарету на улицу, едва не задев герра Капплера, и вернулся в квартиру.


Он взял трубку у нее из рук. "Хуньяди?"


"Да. Я звоню, чтобы узнать, все ли еще в силе то предложение о помощи."


"Конечно", - ответил Фегелейн. Затем, видя, что Эльза задержалась в комнате и делает все возможное, чтобы подслушать разговор, он нахмурился и прогнал ее прочь.


Она вздернула нос и побрела на кухню.


"Какого рода помощь вам нужна?" - спросил Фегелейн.


"Я бы предпочел поговорить об этом лично, если вы не возражаете".


"Когда? Сейчас?"


"Да. Как можно скорее."


Фегелейн взглянул на свои часы. "Вы знаете ресторан Хартинга?"


"Да. На Мюлерштрассе. Это практически через дорогу от меня."


"Ты можешь встретиться со мной там через полчаса?"


"Я могу", - подтвердил Хуньяди.


"Я уже в пути", - сказал Фегелейн. "Если доберетесь туда раньше меня, просто скажите менеджеру, что вы мой гость".


Дверь в ресторан Harting's распахнулась, и Леопольд Хуньяди вышел из-под дождя.


К нему подошел старший официант, прижимая меню к груди. "У вас заказан столик, сэр?"


"Я гость группенфюрера Фегеляйна", - ответил Хуньяди.


Мужчина приподнял бровь. "Одну минуту, пожалуйста", - сказал он. Затем он развернулся на каблуках и исчез обратно на кухне.


Пока он ждал, Хуньяди оглядел столы из темного дерева, расположенные в кабинках, разделенных ширмами из матового стекла, на которых были вырезаны сложные цветочные узоры. За исключением того факта, что окна, выходящие на улицу, были заклеены скотчем, чтобы они не разлетелись вдребезги от сотрясения падающих бомб, ресторан не проявлял никаких признаков подготовки к надвигающемуся Армагеддону. Он задавался вопросом, что останется от этого места к тому времени, когда Красная Армия покончит с Берлином.


Теперь появился герр Вальденбух, управляющий, широко распахнув обитые кожей двойные двери, которые вели на кухню. Это был мужчина среднего роста, с щетинистыми усами, маленькими бегающими глазками и круглым животом, ненадежно скрывавшимся под льняным жилетом. Прежде чем заговорить, он сделал паузу, чтобы вытереть пот с лица темно-синим носовым платком. Затем он сунул носовой платок в карман жилета и протянул детективу для пожатия влажную от пота руку. " Вы говорите, друг Германа Фегеляйна?


" Гость, " поправил его Хуньяди.


"Следуйте за мной, пожалуйста", - тихо сказал Вальденбух и провел детектива через кухню, где, как не мог не заметить Хуньяди, персонал старательно игнорировал его, и подвел к одной из нескольких запертых дверей в задней части ресторана. Из связки маленьких медных ключей Вальденбух выбрал тот, который ему был нужен, открыл комнату и жестом пригласил Хуньяди войти.


"Я вас здесь раньше не видел", - заметил герр Вальденбух.


"Ты мог бы это сделать, - подумал Хуньяди, - если бы один прием пищи здесь не стоил такому человеку, как я, его недельной зарплаты". Но он оставил это при себе и только кивнул.


"Группенфюрер часто опаздывает", - доверительно сообщил герр Вальденбух.


"В таком случае, " ответил детектив, " и поскольку он будет оплачивать счет, вы могли бы также принести мне что-нибудь перекусить".


"Что бы вы хотели?" - спросил менеджер.


Хуньяди пожал плечами. "После того, где я был, герр Вальденбух, меня бы устроило все, что угодно".


Вальденбух резко склонил голову и вышел.


Теперь, один в этой душной маленькой комнате, Хуньяди пришло в голову, что все это может быть частью ловушки. Попытка Фегеляйна вновь втереться в доверие к окружению Гитлера, возможно, не имеет ничего общего с оказанием помощи в этом расследовании, а имеет прямое отношение к его аресту по обвинению в заговоре. Если это так, подумал Хуньяди, я буду на обратном пути во Флоссенбург еще до того, как это блюдо появится на столе.


Чтобы отвлечься от этих мрачных мыслей, Хуньяди изучал картины, висящие на стенах. Они показывали ресторан в прежние дни - мужчины в рубашках с высоким воротником и женщины в сложных шляпах, смотрящие с выбеленными лицами в свете цвета хурмы на старых гравюрах сепией.


Он задавался вопросом, переживут ли эти фотографии предстоящую битву. В последнее время Хуньяди стал болезненно одержим попытками угадать, были ли предметы, которые прошли через его жизнь, обречены погибнуть в пламени, которое поглотит этот город, или их увезут обратно в Россию в качестве сувениров, или, возможно, они останутся здесь, нетронутыми, чтобы украсить стены любого города, восставшего из пепла этой войны.


В этот момент прибыл Фегелейн. Поверх униформы на нем было коричневое кожаное пальто, кожа на плечах потемнела от дождя, который шел снаружи. "Добро пожаловать в мою личную столовую", - сказал Фегеляйн, снимая пальто и вешая его на незанятый стул.


"Твой?" - спросил Хуньяди.


"Есть три вещи, которые нужны джентльмену в жизни", - сказал Фегелейн. "Хороший парикмахер, хороший портной и столик в его любимом ресторане. Я пошел еще дальше и убедился, что к нему прилагается комната." Он устроился в кресле напротив Хуньяди. "Итак, инспектор, что я могу для вас сделать?"


Оба мужчины замолчали, когда вошел герр Вальденбух с тарелками морковно-фенхелевого супа, темно-оранжевый цвет которого, казалось, излучал свой собственный свет в пределах этой комнаты без окон. Он поставил их перед мужчинами, склонил голову и ушел.


Хуньяди задавался вопросом, где, черт возьми, в этом осажденном городе еще можно найти такую еду.


Как только они снова остались одни, Хуньяди полез в карман, достал смятый лист бумаги, на котором было написано зашифрованное сообщение агента, и подтолкнул его через стол к Фегеляйну. "Я надеялся, что ты сможешь разобраться в этом".


Фегелейн взял документ и уставился на него. "Это какой-то военный кодекс".


"Об этом я уже догадался", - сказал Хуньяди.


"И ты также догадался, что это не один из наших?"


"Более или менее".


Фегелейн тихо рассмеялся. "И ты думаешь, я знаю, как это читать?"


"Вероятно, нет, - ответил Хуньяди, - но я полагаю, вы знаете кого-то, кто знает".


" Это как-то связано с вашим расследованием?


"Так и есть".


"Откуда это взялось?"


Хуньяди сделал паузу, чтобы прочистить горло. "На данный момент, герр группенфюрер, помощь, о которой я прошу, должна быть улицей с односторонним движением".


Фегеляйн аккуратно сложил страницу и убрал ее в карман. "Я посмотрю, что я могу сделать".


Издалека донесся вой сирен воздушной тревоги, звук, приглушенный толстыми стенами ресторана. Инстинктивно оба мужчины встали, чтобы уйти, каждый прикидывал расстояние до ближайшего из многочисленных бомбоубежищ города, расположение которых давно запечатлелось в их памяти.


Когда они вышли, то обнаружили, что главный обеденный зал уже пуст. Еда лежала на тарелках недоеденной. Моцарт тихо играл на граммофоне.


Мужчины вышли на улицу. Уже почти стемнело, и сирены здесь были намного громче, нарастающий, затихающий стон пробирал до костей. Люди спешили мимо них, сжимая картонные чемоданы, уже упакованные для тех часов, которые, как они знали, они проведут под землей.


Теперь они могли слышать тяжелый гул бомбардировщиков вдалеке и глухой грохот зенитного огня с окраин города.


"Это должно быть сделано быстро", - настаивал Хуньяди. "Я не думаю, что у нас много времени. И сдержанность, которую ты обещал... "


Фегелейн похлопал по карману, куда он спрятал послание. "Это само собой разумеется, инспектор".


Прибыв в районный полицейский участок Панков, Пеккала отправился на поиски Хуньяди, в то время как Киров оставался вне поля зрения в переулке через дорогу.


Нарастающий, затихающий вой сирен воздушной тревоги заполнил улицы.


Дежурный офицер на стойке регистрации отправил Пеккалу к секретарю на следующий этаж, где находился офис Хуньяди.


"Вам лучше поторопиться", - сказал дежурный офицер. "У вас есть всего около десяти минут до того, как начнут падать бомбы".


В приемной работала пожилая женщина по имени фрау Грайпель. Она много лет работала на этом этаже полицейского управления и считала его своей личной территорией. Мужчины, которые работали здесь, зная, насколько несчастной она могла бы сделать их жизнь, если бы захотела, знали, что лучше не подвергать сомнению ее авторитет.


Как правило, фрау Грайпель не слишком любезно относилась к незнакомцам, и большинство из них спускались по лестнице гораздо быстрее, чем поднимались, особенно если уже начинали звучать сирены воздушной тревоги.


Но она не прогнала Пеккалу. В поведении этого человека было что-то знакомое и странно успокаивающее для нее, как будто он знал дорогу в этом месте, хотя она была уверена, что он никогда здесь раньше не был.


Фрау Грайпель сопроводила Пеккалу в кабинет Хуньяди, постучала в дверь, открыла ее и обнаружила, что комната пуста. "Должно быть, он уже отправился в приют", - сказала она. "Вы хотели бы оставить сообщение?"


"Да", - ответил Пеккала. "Пожалуйста, скажите ему, что я пришел по поводу Алмазного потока".


Вернувшись к своему столу, фрау Грайпель заставила его повторить слова, которые она записывала. "Ты уверен, что он поймет, что это значит?"


"Я полагаю, что да", - сказал Пеккала.


- А ваше имя? - спросил я.


"Pekkala."


Она заставила его произнести это по буквам.


"И что это за название такое?" - спросила она. "Откуда это берется?"


Не получив ответа на свой вопрос, фрау Грайпель подняла глаза и поняла, что мужчина уже ушел.


Как она делала много раз прежде, фрау Грайпель заперла ящик своего стола, положила ключ в карман и, убедившись, что она последняя на этаже, выключила свет и спустилась вниз, направляясь к убежищу через дорогу.


В полумраке затемненного полицейского участка Пеккала появился из кладовки и направился в кабинет инспектора Хуньяди. Оказавшись внутри, он включил настольную лампу и начал искать что-нибудь, что могло бы указать на домашний адрес мужчины. Потребовалось не больше минуты, чтобы найти стопку нераспечатанной почты, адресованной на квартиру Хуньяди на Прадельштрассе.


Сунув один из конвертов в карман пальто, Пеккала вышел из комнаты.


На улице меня ждал Киров. "Ты нашел его?"


"Пока нет, но я знаю, где он".


"Куда?" - спросил Киров.


Прежде чем Пеккала смог ответить, с запада донесся глухой грохот зенитных орудий. Под этим звуком скрывался гул авиационных двигателей - судя по звуку, сотен.


"Пока мы следуем за ними", - ответил Пеккала, кивая в сторону потока людей, спускающихся по бетонной лестнице, над которой большими белыми буквами можно было прочесть слово "Luftschutzraum".


Выйдя из ресторана Harting's, Хуньяди спустился по лестнице общественного бомбоубежища на углу Копеникер и Мантейфельштрассе.


Он бывал здесь много раз прежде, так как убежище было ближе всего к его офису. У каждого приюта был свой характер. Некоторые из них, казалось, всегда были заполнены плачущими младенцами. На других концертах звучала музыка, исполняемая на скрипках и аккордеонах. Несколько поданных блюд. Это убежище было относительно тихим местом, возможно, из-за того, что оно поглощало все население полицейского участка каждый раз, когда происходил рейд. Хуньяди узнал многих обычных жителей, некоторых из которых он видел только в приюте. Берлин стал местом, где у каждого человека было два района: один над землей и один под ней.


Теперь, когда Хуньяди спускался по ступенькам среди десятков других людей, ищущих убежища от приближающегося налета, он заметил перед собой двух мужчин, ни одного из которых он никогда раньше не видел. Один из них был высоким и широкоплечим и носил тяжелое пальто до бедер. Другой был худым, с узкими плечами и розовыми щеками. Ни один из мужчин не заговорил с другим, хотя Хуньяди казалось очевидным, что они путешествовали вместе. Еще одна вещь, которую он заметил, судя по особому смятию их пальто под мышками, заключалась в том, что оба мужчины, похоже, были вооружены. Мужчины такого возраста, которые не были в военной форме и не носили оружие в придачу, могли означать только одно, подумал Хуньяди. Тайная государственная полиция. Гестапо. Он задавался вопросом, пришли ли они произвести арест или направлялись куда-то еще и были пойманы в этой части города, когда сработали сирены. Каким бы ни был ответ, Хуньяди знал, что лучше не спрашивать.


Фегелейн не пошел в приют.


Когда на западных окраинах города начали падать первые бомбы, он направился в клуб Salon Kitty. Заведение только что открыло свои двери на вечер, когда сирены заставили танцовщиц и их клиентуру из высокопоставленных офицеров поспешить в укрытие, за исключением Фегеляйна и одной одинокой фигуры, сидящей в баре и потягивающей бокал пива.


Незнакомца звали Томас Хауэр, и он был бывшим агентом немецкого шпионского агентства, известного как абвер. Его бывший босс, адмирал Канарис, который когда-то контролировал это мощное подразделение немецкой военной разведки, в тот момент был заключенным в той же камере тюрьмы Флоссенбург, которую сам Хуньяди занимал всего несколько дней назад.


Путь, который привел Канариса во Флоссенбург, был далеко не таким прямым, как путь Хуньяди.


Немецкий разведывательный аппарат когда-то состоял из двух отделений, одним из которых был абвер, управляемый адмиралом Канарисом, другим - конкурирующая служба, известная как Sicherheitsdienst, управляемая СС Генриха Гиммлера.


Поскольку эти конкурирующие службы соперничали друг с другом за контроль, Гиммлер лично намеревался уничтожить абвер. К 1944 году Гиммлер, наконец, добился успеха.


Морозным февральским днем фельдмаршал Кейтель и генерал Йодль прибыли в штаб-квартиру абвера, расположенную в зоне безопасности II военного комплекса Цоссен за пределами Берлина. Два высокопоставленных офицера направились к замаскированному бункеру, расположенному среди высоких сосен. Там они проинформировали Канариса о решении Гитлера объединить абвер и Sicherheitsdienst. Тем временем Канарис должен был "держать себя в готовности" в отдаленном замке, известном как Бург Лауэнштайн, в горном регионе южной Германии, известном как Франкенвальд.


Несмотря на завуалированные формулировки, Канарис не питал иллюзий относительно того факта, что на самом деле его поместили под домашний арест. Обвинения против Канариса проистекали из его предполагаемых контактов с британскими агентами, а также из предоставления информации официальным лицам Ватикана, но настоящая причина его отстранения была больше связана с интригами Генриха Гиммлера.


Через несколько часов Канарис покинул свой офис и отбыл на юг в служебном автомобиле Mercedes, которым управлял его верный шофер Людеке.


В ближайшие недели Канариса оставили прогуливаться по территории замка в компании двух его такс. Он почти не получал информации о том, что происходит во внешнем мире, и его просто оставили размышлять о своей гибели.


В конце июня того же года, к удивлению Канариса, его внезапно освободили и позволили вернуться в его дом на Бетазайле, 14 в Берлине, где он вскоре понял, насколько заняты были его противники во время его пребывания в Бург-Лауэнштайне. К тому времени, когда Канарис вышел из своего мягкого заключения, сеть, которую он с таким трудом собрал, была фактически демонтирована. Все отделы абвера были поглощены их коллегами из СС, и полевые агенты Абвера были отозваны, переназначены или уволены в зависимости от их значимости в будущих начинаниях Гиммлера.


Окончательный удар по Канарису был нанесен несколько месяцев спустя, когда в комплексе Цоссен был обнаружен сейф, в котором содержались неопровержимые доказательства того, что Канарис был осведомлен о заговоре с целью убийства Гитлера в июле 1944 года. Попытка закончилась неудачей и привела к казни многочисленных высокопоставленных немецких офицеров.


Осужденный за государственную измену, Канарис был отправлен в тюрьму в ожидании своей казни. В отличие от Хуньяди, он никогда бы не покинул Флоссенбург живым.


Когда Канарис все еще бродил по территории замка Лауенберг, Гиммлер дал Фегелейну задание назначить всех оставшихся агентов абвера на должности в недавно созданной разведывательной службе Рейха.


В ходе выполнения этого задания, роясь в личных бумагах адмирала в надежде найти что-нибудь, что он мог бы использовать в качестве шантажа против какого-нибудь высокопоставленного чиновника, Фегелейн обнаружил список, содержащий имена дюжины агентов, которых Канарис никогда не регистрировал в абвере. Эти молодые мужчины и женщины, прошедшие подготовку у самого Канариса, оставались в резерве для миссий, которые по той или иной причине лучше было не афишировать.


Вместо того, чтобы просто передать список Гиммлеру, Фегелейн самостоятельно разыскал этих агентов, почувствовав возможность более прибыльную, чем половинчатая благодарность его работодателя. Было известно, что из дюжины агентов некоторые были мертвы, другие так и не вернулись с заданий и считались потерянными, а двое покончили с собой, когда узнали, что Фегелейн идет по их следу. Только один человек, Томас Хауэр, оказался достаточно практичным, чтобы остаться в живых. И Фегелейн заверил его, что он может оставаться таким и даже преуспевать благодаря этому, при условии, что он сможет доказать свою ценность. За то короткое время, что они знали друг друга, Хауэр делал это много раз.


Теперь бывший агент оглянулся, когда Фегелейн вошел в комнату. "Мило с их стороны предоставить нам это место для самих себя", - сказал он. "Любой бы подумал, что ты спланировал воздушный налет".


"Мне не нужно было", - ответил Фегеляйн, проходя за барную стойку и просматривая бутылки, пока не нашел ту, которую хотел. "Королевские военно-воздушные силы наносят удары по нам почти каждую ночь в течение месяца, и они удивительно пунктуальны". С этими словами он налил себе стакан Перно. "Я пристрастился к этому напитку в Париже", - сказал он, поднимая напиток медового цвета, как будто для того, чтобы оценить его прозрачность. Затем он добавил немного воды из кувшина на стойке, и перно приобрело мутно-желтый цвет.


"Пахнет лакрицей", - заметил Хауэр.


"Дальний родственник абсента", - сказал Фегелейн. "Говорят, что это открывает разум". Он сделал глоток.


"Это то, что это делает с тобой?"


"К сожалению, недостаточно, чтобы помочь мне перевести это". Фегелейн бросил страницу с кодом на стойку.


Не обращая внимания на грохот бомб, которые теперь начали взрываться в центре Берлина, Хауэр взял страницу и развернул ее перед собой, прикрепив большими и указательными пальцами к столу по углам. "Почему вы пришли ко мне с этим?" - спросил он, изучая страницу, пока говорил. "Почему бы не передать это в разведывательную службу Рейха?"


"Потому что у меня есть неприятное подозрение, что они, возможно, уже знают, что там написано".


"Тогда это внутреннее расследование".


"Это хороший способ описать это".


"Что ж, " сказал Хауэр, - на первый взгляд я бы сказал, что это шифр Голиафа".


"Голиаф?"


Хауэр откинулся на спинку стула, ослабив давление пальцев на страницу. Когда он это сделал, бумага, казалось, вздрогнула, как будто ей было больно. "Как много вы знаете о криптографии?"


"Достаточно, чтобы знать, когда мне понадобится твоя помощь".


"Шифр "Голиаф" - это один из нескольких кодов, используемых союзниками", - объяснил Хауэр. "Он был разработан британцами в первые годы войны. В настоящее время он считается несколько устаревшим, хотя по-прежнему надежен и часто используется агентами, которые долгое время работали на местах. Каждое сообщение обладает собственным кодом ответвления, без которого расшифровать сообщение практически невозможно."


"Хорошо, а где они хранят код филиала?" - спросил Фегелейн.


"На кусочке шелка", - ответил Хауэр. "Это примерно размером с носовой платок, и его можно сложить или скомкать во что-то размером с ваш мизинец. На шелке напечатаны десятки маленьких квадратиков, каждый из которых содержит цифры для отдельного кода филиала. По мере использования каждого из них радист просто вырезает его из носового платка и уничтожает спичкой. Или же весь лоскут шелка можно просто растворить в смеси уксуса и горячей воды."


"Итак, " пробормотал Фегелейн со вздохом, " без шелка ничего нельзя сделать".


Бомба взорвалась в двух кварталах от нас. Огни замерцали.


"Не обязательно", - ответил Хауэр.


"Что ты имеешь в виду?"


"За время войны абвер собрал целую коллекцию этих шелковых простыней, либо захваченных у агентов, у которых не было времени уничтожить их до ареста, либо из контейнеров с припасами, сброшенных союзниками над нашей территорией, куда мы добрались раньше агентов. Мы обнаружили, что некоторые из этих кодов ответвлений повторяются, и, экспериментируя с различными алгоритмами, мы смогли применить различные коды ответвлений к перехваченным сообщениям. Это не всегда срабатывает, но мы добились определенного успеха."


"И у вас есть эти алгоритмы? Вы в состоянии расшифровать это?"


"Ответ на оба вопроса - возможно".


"Они у тебя есть, не так ли?"


"Давайте сформулируем это так, герр группенфюрер. Адмирал Канарис не был настолько наивен, чтобы думать, что, хотя его штаб-квартира может быть в безопасности от вражеских воздушных налетов, это было доказательством против интриг СС."


"Вы имеете в виду, что где-то там все еще хранятся досье Абвера?"


"Да, " подтвердил Хауэр, " хотя вы никогда их не найдете, и если вам понадобится моя помощь с этим, вы даже не будете утруждать себя поисками".


"Прекрасно!" Раздраженно воскликнул Фегелейн. "В любом случае, у меня сейчас нет на это времени". Он протянул руку и постучал пальцем по странице. Расшифровка - это все, что имеет значение, и это должно быть сделано сейчас. Сегодня вечером."


Хауэр взял один из картонных ковриков для пива, разбросанных по стойке, перевернул его и скопировал сообщение огрызком карандаша, который выудил из кармана.


"Зачем вы это делаете?" - спросил Фегелейн.


"Это стандартная мера предосторожности", - ответил Хауэр. "Если со мной что-то случится, ты потеряешь не сообщение, а только посыльного".


"Логика абвера", - пробормотал Фегелейн.


Хауэр сделал паузу. "Если тебе это не нравится, тогда ты можешь найти кого-нибудь другого".


"Нет, " сказал Фегелейн, - вы можете делать это, как хотите. Просто сделай это."


"Я не сказал наверняка, что смогу это сделать".


"Я очень уверен, что вы это сделаете, " сказал Фегелейн, - потому что вы знаете, что я заплачу вам щедро, и не в немецкой валюте, которая вот-вот обесценится".


Теперь, когда Хауэр скопировал сообщение, Фегелейн взял оригинал, сложил его и засунул в нагрудный карман.


"Я знаю, что вы будете платить мне, " спокойно ответил Хауэр, " вплоть до того дня, когда я вам больше не понадоблюсь. И тогда я буду мертв."


Фегелайн поднял свой бокал с перно и чокнулся с бокалом Хауэра. "Мы оба попадем в ад, мой старый друг", - сказал он. "Вопрос только в том, когда".


Когда налет закончился, Хуньяди вернулся на станцию и был рад обнаружить, что она все еще цела, хотя от сотрясения выбило несколько окон. Мужчины подметали зазубренные осколки, и Хуньяди, проходя мимо, обошел стороной их метлы.


Сразу за дверью его кабинета фрау Грайпель сидела за своим столом, точно так же, как она была до того, как он ушел на встречу с Фегеляйном. Хуньяди задался вопросом, выходила ли она вообще из здания во время налета.


"У вас был посетитель", - сказала она детективу.


"Я думаю, у всех нас были гости, " ответил Хуньяди, - хотя, были ли это Королевские военно-воздушные силы или американцы, я не остановился, чтобы выяснить".


"Нет, инспектор", - сказала фрау Грайпель. "Я имею в виду, что кто-то был здесь, чтобы увидеть тебя, мужчина в старомодном пальто, как раз перед тем, как завыли сирены".


"Чего он хотел?"


"Я это записала", - пробормотала она, глядя в блокнот на своем столе. "Он сказал, что это как-то связано с потоком алмазов, или алмазный ручей. Я не уверен, какой именно, или даже что он имел в виду."


На мгновение Хуньяди перестал дышать. "Кем он был?"


"Я не знаю", - ответила она. "Я никогда не видел его раньше. У него был иностранный акцент. Я его не узнал."


"Он назвал себя?" - спросил Хуньяди, его голос становился все более настойчивым.


"Да", - сказала она ему. "Он сказал, что его зовут Пеккала".


Глаза Хуньяди сузились, когда он пытался вспомнить кого-нибудь, кого он мог знать под этим именем. Был только один человек, о котором он когда-либо слышал, по имени Пеккала, но Хуньяди, казалось, помнил, что он умер много лет назад, поглощенный кровавой баней революции. "Каким он был?" - спросил Хуньяди.


Фрау Грайпель описала его так хорошо, как только могла. Она хотела рассказать Хуньяди о странном чувстве, которое она испытала, когда мужчина стоял перед ней, прямо там, где сейчас стоял Хуньяди. Но она не могла найти слов, чтобы выразить себя, и в любом случае, сейчас все это казалось ей расплывчатым, как будто это было частью сна. Фрау Грайпель много лет работала с инспектором Хуньяди и знала, что он не из тех людей, которые занимаются капризами и мечтами. Что порадовало Хуньяди, так это конкретика, которой ей нечего было предложить, кроме нескольких деталей физического присутствия Пеккалы.


"Он сказал, где я могу с ним связаться?"


На это фрау Грайпель только покачала головой.


"А когда он ушел, - спросил Хуньяди, - вы видели, куда он пошел?" Пожалуйста, фрау Грайпель, это может быть чрезвычайно важно."


"Завыли сирены. Все направлялись в убежища. Я думаю, он тоже туда ходил."


Хуньяди старался не выказывать своего разочарования. Вместо этого он глубоко вздохнул и потер руками лицо, чувствуя щетину на щеках. "Фрау Грайпель, " сказал он, - я думаю, мы оба сделали достаточно на сегодня".


"Да, инспектор Хуньяди", - ответила она. "Я действительно верю, что ты прав".


После раннего ужина Фегелейн и Эльза Батц только задремали, когда рядом с их кроватью зазвонил телефон.


Эльза села, мгновенно проснувшись. Никто никогда не звонит с хорошими новостями после ужина, подумала она. Она посмотрела на Фегеляйна, который спал рядом с ней, прикрыв лицо подушкой, как будто пытался задушить себя.


Телефон зазвонил снова.


"Эй", - сказала Эльза, подталкивая ногой Фегеляйна.


Он хрюкнул и перевернулся на бок.


"Это, наверное, для тебя", - сказала она ему, повысив голос.


Фегелейн снова перевернулся на спину, отбросив подушку в сторону. "Тогда подними это!" - резко сказал он ей. "Телефон на твоей стороне кровати".


Выругавшись себе под нос, она сняла трубку и протянула ее ему. "Я полагаю, ты тоже не хочешь, чтобы я присутствовала на этом разговоре", - отрезала она.


"Откуда, черт возьми, мне знать?" - ответил он. "Я даже не знаю, кто звонит".


Эльза отодвинула в сторону черный шнур, соединявший трубку с телефоном, и выскользнула из кровати. Затем она удалилась на кухню, закрыв за собой дверь.


Это был Хауэр по телефону. "Я добился некоторого успеха", - сказал он Фегеляйну.


"Немного?" - рявкнул Фегелейн, все еще полусонный. " Что значит "немного"? - спросил я.


"Используя один из отраслевых кодов из файлов абвера, я смог получить частичный перевод документа, который составлял примерно пятую часть слов. Код филиала был не совсем таким, но, похоже, в некоторых местах он перекрывается."


"Что там было написано?" - требовательно спросил Фегелейн.


"Мне удалось перевести слова "прибытие", "местоположение", "Кристоф" и "даймонд" именно в таком порядке".


"Бриллиант?"


"Правильно", - ответил Хауэр. "Это тебе о чем-нибудь говорит?"


"Да. Может быть. Неважно. Но что, черт возьми, такое Кристоф?"


"Вы платите мне за расшифровку сообщения, " ответил Хауэр, - а не за интерпретацию того, что оно означает".


"Ты уверен, что это то, что там было написано?"


"Если бы кодирующая последовательность не сработала, - объяснил Хауэр, " она вообще ничего бы не сказала".


"Прекрасно". Фегелейн швырнул трубку.


Дверь кухни открылась, и Эльза высунула голову. "Хочешь чаю?"


"Нет!" - крикнул он, и за этим последовала череда непристойностей.


"Ты сумасшедший", - сказала ему Эльза. Затем она захлопнула дверь.


Фегелейн сел на кровать, пытаясь осознать то, что ему только что сказали. Слова, которые Хауэр вычленил из зашифрованного сообщения, казалось, подтверждали, что утечка из бункера была реальной, а не, как он подозревал, просто результатом все более параноидального настроения Гитлера. Но чем больше Фегелейн думал об этом, тем меньше он был уверен, что это была та же самая утечка.


Информация, на которую Гитлер указал, что она была контрабандой вывезена из бункера, была всего лишь сплетней. Там не было ничего, представляющего какую-либо военную ценность. Все, что союзники могли сделать с этими обрывками разговоров, это вернуть их туда, откуда они пришли, с единственной целью - просто смутить тех, кто это слышал. Если бы союзники только могли знать, насколько удачно разыгралась эта маленькая игра, сказал себе Фегелейн, они были бы более чем удовлетворены.


Но послание, скрытое в этом шифре Голиафа, было другим. Программа "Алмазный поток" была ценным военным секретом.


В тот момент Фегелейн пришел к выводу, который был настолько простым и, теперь, когда он подумал об этом, настолько очевидным, что он немедленно принял его как истину. Этот секрет, думал Фегелейн, не имел ничего общего со слухами, распространяемыми Der Chef по радио союзников. В поисках утечки информации Хуньяди наткнулся на совершенно отдельную операцию.


Кроме него самого, было только три человека, которые изучали чертежи устройства Diamond Stream, которое Хагеманн принес в бункер.


Одним был Гитлер, другим был его собственный босс, Генрих Гиммлер, и последним человеком был человек, который привлек их в первую очередь - генерал Хагеманн.


Он мог спокойно исключить любого другого. Самые разные высокопоставленные чиновники видели, как профессор Хагеманн выкладывал эти планы на стол Гитлера для брифинга, но никто из них не смог бы расшифровать, что они имели в виду, достаточно хорошо, чтобы передать информацию союзникам. И никто из них даже не прикоснулся к планам, не говоря уже о том, что у них было время нарисовать или сфотографировать их.


Фегелейн мог бы сразу исключить Гитлера и Гиммлера. Остался только Хагеманн.


Это казалось Фегелейну настолько совершенно ясным, что он удивился, почему он не заподозрил этого с самого начала, даже без расшифрованного сообщения.


Полагая, что война проиграна, профессор Хагеманн пытался втереться в доверие к врагу, чтобы обеспечить себе лучшее обращение, когда прозвучат последние выстрелы, а также иметь возможность продолжить свою работу. В конце концов, Хагеманн был ученым. У этих людей не было морального руководства. Для них их работа была всем. Им было все равно, на кого они работали, до тех пор, пока их оставляли в покое, чтобы заниматься своими расчетами.


Фегелейн решил, что он должен поговорить с Гитлером напрямую. Он расскажет фюреру все, что знает, прежде чем инспектор Хуньяди сам во всем разберется. Обнародование новостей и, возможно, даже предотвращение Хагеманна от совершения этого акта предательства, подняло бы Фегеляйна до того положения, которого он всегда жаждал среди правителей этой страны. Все предыдущие грехи были бы прощены.


Фегеляйн поднял телефонную трубку, готовый позвонить на коммутатор бункера. Но затем он сделал паузу, поскольку идея, которая казалась такой блестящей всего мгновение назад, теперь начала разваливаться.


Как бы он объяснил способ, которым он расшифровал сообщение? Никто бы ему не поверил, если бы он сказал, что сделал это сам. Тогда было бы только вопросом времени, когда выяснилось бы, что он не передал список резервных агентов абвера соответствующим властям. Эсэсовцам не потребуется много времени, чтобы выследить Хауэра, и Фегеляйн не сомневался, что ублюдок скажет им все, что они захотят услышать, если это будет означать спасение его собственной шкуры.


Даже если бы СС арестовали генерала Хагеманна, они повесили бы Фегелейна на той же петле.


Фегелейн вернул телефонную трубку на место. Оставался только один вариант действий, и это ничего не говорить Хуньяди. В лучшем случае, это дало бы ему некоторое время, прежде чем Хуньяди самостоятельно найдет источник утечки и месть Гитлера осуществится. Фегелейн собственными глазами видел, что стало с заговорщиками при попытке покушения на Гитлера в июле прошлого года. Были сняты фильмы о мужчинах, медленно подвешиваемых к смерти на мясных крюках. Какое-то время казалось, что бойня никогда не закончится. Фегелейн знал, что в конечном итоге его привлекут, был ли он виновен или нет. Его предложения помочь инспектору было бы более чем достаточно, чтобы решить его судьбу.


Для Фегелейна пришло время привести в действие план, над которым он работал месяцами. В квартире своей любовницы он спрятал два поддельных швейцарских паспорта - один на свое имя, а другой на имя Лилии Симоновой - вместе с разрешениями на поездки в Женеву и достаточным количеством наличных и драгоценностей, чтобы начать новую жизнь с Лилей.


Мысль о побеге со своей женой никогда не приходила Фегелейну в голову. А что касается Эльзы, он был уверен, что она поймет. Она приняла свою роль его любовницы именно за то, чем она была, и не более того - за деловую сделку. Фегелейн не любил Эльзу и, насколько он знал, она никогда не ожидала от него этого.


Но Фегелейн глубоко и надолго влюбился в Лилю Симонову. Он никогда не говорил ей этого, не так многословно, потому что боялся, что она неправильно поймет его истинные чувства и подумает, что он просто пытается добавить ее к тому, что при данных обстоятельствах было возмутительно длинным списком завоеваний.


В дополнение к тому, что Фегелейн не признался в своей любви, он также забыл сказать Лиле, что планирует сбежать с ней в Швейцарию. Фегелейн молчал об этом, потому что знал, что если он не выберет точно подходящий момент, она из принципа откажется сопровождать его. Но теперь обстоятельства изменились, и Лиле придется осознать, что если его арестуют по обвинению в государственной измене, то она почти наверняка будет следующей.


С этого момента на счету каждая минута.


Фегелейн встал и застегнул китель. "Я ухожу!" - крикнул он в сторону кухонной двери, за которой укрылась Эльза Батц.


Ответа не было.


Две минуты спустя Фегелайн шагал по середине пустой улицы, которая все еще была усеяна кусками штукатурки и обломками каменной кладки после последнего воздушного налета, направляясь поделиться своими чувствами с Лилей Симоновой.


Когда гудящие сирены "все чисто" достигли их в недрах убежища, Киров и Пеккала поднялись по лестнице вместе со всеми остальными, оказавшись в ночи, в которой воздух был наполнен пылью и запахом горелой электропроводки из-за сверхионизированного воздуха, вызванного детонацией взрывчатки.


Уличные фонари не были зажжены, и люди ходили с факелами, прикрываясь руками от лучей, так что их пальцы светились, как тлеющие угли.


Дороги, поврежденные бомбами по пути следования, некоторые из которых были оцеплены гражданскими добровольцами, участвовавшими в воздушных налетах, вынудили их несколько раз делать крюк, прежде чем они прибыли к месту назначения.


Трехэтажному зданию Хуньяди был нанесен некоторый ущерб, вызванный, по-видимому, одной огромной бомбой, которая упала на соседней улице, оставив на дороге кратер глубиной около 20 футов. Дома по обе стороны от него снова пришли в себя, обнажив комнаты, где кровати ненадежно торчали на краю обломков половиц, а на стенах все еще висели часы.


Жилой дом Хуньяди выглядел конструктивно прочным, хотя некоторые окна верхнего этажа были разбиты, а главные двери сорваны с петель.


Пеккала смотрел на небольшое количество почтовых ящиков, расположенных сразу за дверью, пока не нашел имя Хуньяди и номер квартиры. Когда он и Киров пробирались внутрь, некоторые жители бросали на них подозрительные взгляды, но никто с ними не заговаривал. Как и Хуньяди у входа в бомбоубежище, жильцы быстро пришли к выводу, что двое мужчин в штатском, бродящих по коридорам их здания, могут быть только сотрудниками тайной полиции.


Комната Хуньяди находилась в конце коридора на втором этаже.


Пеккала тихо постучал в дверь, но ответа не последовало.


Подождав, пока коридор опустеет, Киров взломал замок, и двое мужчин, войдя в квартиру, достали пистолеты.


В номере было чисто, но вся мебель знавала лучшие дни. В крошечной кухне на единственной газовой конфорке на плите стоял кофейник с холодным эрзац-кофе, черным как деготь и пахнущим корнем цикория. Одна эмалированная чашка кремового цвета и миска в тон с синим ободком, облупившимся по краям, стояли на деревянной сушилке рядом с раковиной. За исключением нескольких фотографий, которые он видел висящими на стене, на которых Хуньяди был запечатлен на различных полицейских собраниях, каждое из которых датировалось 1920-ми - концом 1930-х годов, Пеккала понял, что квартира была обставлена почти так же по-спартански, как его собственное жилище в Москве.


Киров думал о том же самом. "По крайней мере, похоже, что он спит в кровати, - заметил он, - вместо того, чтобы лежать на полу".


Пеккала взглянул на кровать. Предназначенный для одного человека, он был чуть шире армейской койки и, как и армейская раскладушка, был сделан должным образом: углы подвернуты по-больничному, а нижняя простыня поверх одеяла сложена ровно на ширину ладони.


Затем Пеккала заметил на прикроватном столике маленькую черно-белую фотографию в рамке. Это была единственная фотография в комнате, где Хуньяди появился не в форме. Рядом с ним стояла женщина с узким лицом и длинными темными волосами. Хуньяди обнял ее за талию. Они стояли на балконе с видом на океан. Форма арки в углу фотографии выглядела средиземноморской - греческой, итальянской, он не был уверен. На заднем плане Пеккала мог разглядеть парусную лодку, стоящую на якоре на тускло-сером ковре воды, и он пожалел, что не мог увидеть, каким синим оно было на самом деле.


Фотография застала его врасплох. Это казалось таким несоответствующим всему остальному в комнате. Хуньяди жил один. Это было совершенно ясно. Так эта женщина была просто моей нынешней девушкой? Учитывая, что фотография, по-видимому, была сделана некоторое время назад - все средиземноморское побережье было зоной военных действий в течение последних пяти лет - и поскольку в квартире не было никаких других следов ее присутствия, это казалось маловероятным. Это был родственник? Пеккала отклонил и это, основываясь на отсутствии физического сходства и на том, как пара стояла, бедро к бедру, его рука обнимала ее за талию. Бывшая жена? Это казалось наименее вероятным из всех, не только из-за существования фотографии, но и из-за того, где он ее разместил. Или она была мертва? Тумблеры в голове Пеккалы со щелчком встали на свои места. Это должно было быть ответом.


Пеккала почувствовал внезапное и непроизвольное сострадание к Хуньяди. Он попытался выбросить это из головы, но идея не поддавалась. Еще до того, как он вошел в эту комнату, Пеккала уже оценил сходство между своей собственной жизнью и жизнью Хуньяди. Оба были вовлечены в один и тот же вид работы. Оба были на службе у людей, которые будут отвечать за свои поступки всю вечность. Оба человека прошли тонкую, как бритва, грань между попытками творить добро на земле, которой управляло зло, и тем, что сами стали этим злом.


Вид атрибутов жизни Хуньяди только усилил сочувствие Пеккалы. Для тех, кто не знал лучше, жизнь, урезанная до такого изношенного минимума, могла показаться отрицанием собственного существования. Но это была всего лишь иллюзия. Содержимое этой комнаты принадлежало человеку, который знал, что в один прекрасный день он может потерять все. И единственным способом продолжать было не слишком беспокоиться. За годы, проведенные в Сибири, Пеккала понял, что чем крепче вы цепляетесь за все, что цените в мире, тем менее ценным оно на самом деле становится. Где-то по пути, подумал Пеккала, Хуньяди сформировал в уме такое же уравнение.


Но эта фотография поразила Пеккалу сильнее всего. Если ему не удастся найти Лилю и благополучно вывести ее из берлинского котла, у нее почти не будет шансов выжить. И тогда эта мятая фотография, которую он хранил все эти годы, превратилась бы в символ памяти, а не надежды, как сейчас.


Пеккала начал закалять себя для того, что ему, возможно, вскоре придется сделать.


Если Хуньяди откажется помочь, у них не будет другого выбора, кроме как прекратить поиски и убраться из Берлина как можно быстрее. Им также пришлось бы убить Хуньяди. Просто связать его и оставить здесь, в его квартире, на то, чтобы его обнаружили в считанные часы любознательные жильцы этого здания, не дало бы достаточно времени для побега. И это был не просто вопрос того, чтобы выбраться из Берлина. Им пришлось проделать обратный путь до русских позиций, через сельскую местность, кишащую карательными отрядами.


Как раз в этот момент они услышали скрежет ключа в двери.


Когда Фегелайн прибыл в пансионат на Экертштрассе, где Лиля Симонова снимала комнату, он обнаружил ночного сторожа спящим, положив голову на сложенные руки.


Это было мрачное место, его стены остро нуждались в перекраске, а половицы истерлись в щепки.


Не разбудив старика за стойкой регистрации, Фегеляйн поднялся на третий этаж. Хотя он никогда раньше не заходил внутрь здания, он точно знал, где она жила. Он даже знал, какая комната принадлежит ей, глядя с улицы. Много раз он проезжал мимо этого пансионата, иногда с Эльзой в машине, и поглядывал на окно Лилии, надеясь мельком увидеть ее.


Резко контрастируя с роскошной обстановкой квартиры Эльзы на Блайбтройштрассе, он обнаружил, что прихожая загромождена предметами сломанной мебели, а на потолке были коричневые пятна, через которые просочилась вода из протекающих труб. Пахло кислым молоком и сигаретами.


Фегелейн почувствовал внезапный укол вины за то, что Лилю заставили так жить. Конечно, она не смогла бы позволить себе ничего лучшего на свою зарплату, но он легко мог бы подыскать ей место получше. Однако, поступив так, она получила бы неверное сообщение. Он не хотел просто подкупить ее. Он также не хотел, чтобы она была его любовницей. У него уже был один такой, и одного было вполне достаточно. Чего он хотел уже давно, настолько, насколько это вообще было возможно, так это узнать ее на равных.


И теперь он бы это сделал, если бы только смог убедить ее пойти с ним.


Костяшками пальцев, выступающими из кулака, Фегелейн тихо постучал в дверь. Он подождал, а затем постучал снова.


Зажегся свет, разбрызгивая свое сияние, как жидкость, под дверью и на лестничной площадке, едва касаясь кончиков его ботинок.


"Кто это?" Спросила Лиля хриплым со сна голосом.


"Это Германн", - тихо сказал он. Это был первый раз, когда он назвал ее по имени.


Засов с лязгом отодвинулся, и Лиля открыла дверь. На ней был синий шерстяной халат, прижатый к телу скрещенными руками. Светлые волосы спадали ей на лицо. Ее босым ступням было холодно на полу, и она стояла, балансируя носками одной ноги на своде другой, как длинноногая водоплавающая птица.


Для Фегеляйна она никогда не выглядела более красивой.


"Что это?" - спросила она.


"Могу я войти?" - спросил он, внезапно занервничав так, как никогда не чувствовал себя в ее присутствии.


" Что происходит? " настаивала она.


"Я расскажу вам все, " сказал Фегелейн, " но я не хочу делать это здесь".


Она отступила, чтобы дать ему пройти. "Я сожалею о беспорядке", - сказала она.


Но беспорядка не было, по крайней мере, насколько он мог судить. Несколько книг были разбросаны на кофейном столике, а два разномастных стула стояли по бокам небольшого камина, который выглядел так, словно им давно не пользовались.


Лиля указала на один из стульев и села на другой.


Фегелейн занял свое место. "Я сожалею, что пришел к вам посреди ночи, " сказал он, - но есть кое-что, что я должен вам сказать. То, что не может ждать."


Все еще прижимая руки к груди, Лиля ждала, когда он объяснит.


"Война почти закончилась, " сказал Фегелейн, " и мы с вами оба знаем, чем это закончится".


"Зачем ты мне это рассказываешь?" - спросила она.


"Потому что пришло время, когда мы должны начать заботиться о себе сами. Мы должны смотреть в будущее. Какая бы преданность у нас ни была до сих пор, она осталась в прошлом. Ты понимаешь, о чем я говорю, Лиля?"


"Думаю, да", - осторожно ответила она.


Фегелейн потер рукой лоб. Это уже было сложнее, чем он ожидал. "Нам нужно уходить", - сказал он.


"Мы"?


Теперь он посмотрел ей в глаза. "Да. Мы".


"Но как насчет ... ?"


Он резко поднял руку, приказывая ей замолчать, как будто ему было невыносимо слышать, как она произносит имена тех других женщин. "Я сделал свой выбор, " сказал он, " и это ты".


"Но куда уехать?" - спросила она.


"Швейцария, " сказал он ей, " по крайней мере, для начала. После этого, может быть, Южная Америка. Но ничего из этого не может произойти, если мы просто будем сидеть сложа руки и ждать развития событий. Любая задержка, и может быть слишком поздно. Тогда все планы, которые я строил... "


Теперь это она его оборвала. "Какие планы?" - спросила она.


"Паспорта. Транзитные документы. Деньги. Вы не должны волноваться. Я подумал обо всем." Фегелейн неуверенно потянулся, чтобы взять ее руки в свои.


Но ее руки оставались сложенными.


"Я испытываю к тебе огромную привязанность, Лиля", - начал Фегелейн, но он едва мог набрать воздуха в легкие, чтобы продолжить говорить. "Конечно, ты уже должен это знать", - выдохнул он. "Я пытаюсь спасти тебя".


"И почему меня нужно спасать?" - требовательно спросила она.


"Если вы останетесь здесь, в этом городе, " ответил он, - вы почти наверняка будете убиты русскими, когда они доберутся сюда, а если не ими, то нашей собственной тайной полицией".


"Тайная полиция?" - спросила она. "Что им от меня нужно?


"Пройдет совсем немного времени, прежде чем они начнут искать любого, кто имел дело со мной".


"Но почему?"


"Из-за того, что я натворил, - сказал он категорично, - и что это такое, тебе лучше пока не знать. Я буду рад обсудить все это с вами, как только мы благополучно прибудем в Женеву, но прямо сейчас вы должны понять, что я - ваш единственный шанс."


"Когда ты планируешь поехать?" - спросила она.


По крайней мере, подумал Фегелейн, она не пытается отговорить меня от ухода. Он ухватился за это как за знак того, что она действительно может пойти с ним. "Первым делом с утра", - сказал он ей. "Мы поедем на машине до станции Шарлоттенбург. Затем мы садимся в поезд, какой бы он там ни был, при условии, что он отправляется из Берлина. Так или иначе, мы пробьемся в Швейцарию. У меня есть деньги. Более чем достаточно. И у меня есть документы, которые гарантируют, что нас не остановят."


Она открыла рот, чтобы заговорить.


Но Фегелейн не мог ждать. "Ради любви к Богу, скажи "да"!" - выпалил он.


"Мне нужно упаковать несколько вещей", - сказала ему Лиля.


"Конечно!" - воскликнул Фегелейн, ошеломленный тем, что она наконец согласилась. "Хотя, один чемодан. Вот и все. Ты понимаешь?"


Она кивнула.


Они подошли к двери.


"Я вернусь за тобой в 9 утра", - сказал Фегелейн. "Ты должен быть готов".


Ее губы дрогнули, что Фегелейн принял за улыбку.


Он наклонился, нежно взял ее за плечи и поцеловал в щеку. "Увидимся очень скоро", - сказал он.


Как только Фегелейн ушел, Лиля разжала руки, которые теперь были так сведены судорогой, что поначалу она едва могла ими двигать. В рукаве ее халата был засунут нож-стилет, который она всегда носила с собой и который она чуть не использовала против Фегелейна в тот момент, когда увидела его в дверях.


Теперь Лиля оделась и поспешно начала собирать чемодан. Она бросила туда нижнее белье, пару туфель, расческу и неуклюжую динамо-машину, изготовленную компанией Electro-Automate, которую она привезла с собой из Парижа. Динамо-машина приводится в действие многократным нажатием рычага, прикрепленного к боковой части фонаря, что устраняет необходимость в дорогих и все более труднодоступных батарейках. Хриплый скрежет этих динамо-машин был обычным звуком, когда люди пробирались в темноте. Почти все несли факелы того или иного вида, поскольку ночью в городе не зажигали уличных фонарей на случай, если их заметят бомбардировщики над головой.


Из всех вещей, которые она запихнула в чемодан, важен был только фонарик, но это не имело ничего общего со светом, который он отбрасывал на потрескавшиеся брусчатки Берлина.


В факеле находился рулон пленки, содержащий изображения схем Алмазного потока. Лиля сфотографировала чертежи в тот же день, когда Фегелейн позаимствовал их у генерала Хагеманна, оставив их в машине, когда он наносил визит своей любовнице.


Чтобы сохранить фильм, динамо-машина, находящаяся внутри факела, была заменена техническими специалистами в доме Болье, где Лиля проходила свое обучение в Англии. Новое динамическое устройство было вдвое меньше оригинального, что позволило разместить пленку на оставшемся пространстве.


Она взяла электроавтоматику с собой, когда вернулась во Францию, еще летом 1940 года. Хотя с тех пор ее сумки обыскивали много раз, как во Франции, так и в Германии, того факта, что фонарик все еще работал, всегда было достаточно, чтобы удовлетворить инспекторов.


К тому времени, как Лиля закончила, до возвращения Фегеляйна оставалось чуть больше шести часов. К тому времени, она знала, что ей придется надолго уехать отсюда. Хотя Лиля не должна была прибыть до полудня на конспиративную квартиру, где она встретится с агентами союзников, посланными для ее эвакуации из Берлина, у нее не было другого выбора, кроме как отправиться туда сейчас и надеяться, что там будут ее контакты.


Хуньяди медленно открыл глаза.


Глубокая, ошеломляющая боль ритмично пульсировала в его правом виске.


Изо всех сил пытаясь сосредоточиться, он понял, что находится в своей квартире и что ему в рот засунули носовой платок.


Хуньяди подошел, чтобы снять его, но его руки были привязаны шнурками от его собственных ботинок к подлокотникам кресла, в котором он сидел. Его брючный ремень также использовался, чтобы связать его ноги вместе в лодыжках.


Последнее, что он помнил, это как открыл дверь в свою квартиру.


Все, что было между тем моментом и этим, было пустым местом.


И вот перед ним появился мужчина. Его волосы поседели на висках, а старые шрамы избороздили его обветренную кожу. Из описания фрау Грайпель Хуньяди понял, что это, должно быть, тот человек, который искал его на вокзале.


Хотя Хуньяди был беспомощен, он не был напуган. Если бы этот незнакомец намеревался убить его, он, несомненно, сделал бы это к настоящему времени.


"Ты собираешься вести себя тихо?" - спросил мужчина.


Хуньяди медленно кивнул.


От его рта убрали носовой платок.


"Ты Пеккала", - сказал Хуньяди.


"Это верно", - ответил мужчина.


Хуньяди прислушался к голосу незнакомца, пытаясь определить его акцент. Хотя он хорошо говорил по-немецки, этот человек не был носителем языка. Его первое предположение было русским, но акцент был наслоен чем-то другим, отрывистым и резким, что он не смог сразу определить. "Фрау Грайпель сказала, что вы хотели поговорить со мной".


"Да".


"Тогда ты должен понимать, что есть более простые способы, чем этот".


"При данных обстоятельствах, " ответил Пеккала, " я склонен не согласиться".


Кто ты? подумал Хуньяди. Почему вы рискнули приехать сюда? Но он оставил свои вопросы при себе.


"Вы кого-то ищете", - сказал Пеккала.


"Да", - подтвердил Хуньяди. "Вот так я зарабатываю себе на жизнь, более или менее".


"И ты нашел того, кого ищешь?"


"Пока нет", - признался Хуньяди.


"Но, возможно, близко".


"Если вы проводите меня обратно на станцию Панков, я был бы рад поделиться с вами результатами моего расследования".


"Я говорил тебе, что это не сработает", - произнес голос, стоящий прямо у него за спиной.


Хуньяди был поражен, не только обнаружив, что в комнате был еще один человек, но и услышав, что мужчина говорит по-русски. До этого момента Хуньяди оставался относительно спокойным, но теперь его пульс начал учащенно биться на шее.


Русский вышел из-за спины Хуньяди. Он держал пистолет венгерского производства и пристально смотрел на Хуньяди. "Ты понял меня, не так ли?"


"Да", - ответил Хуньяди. Не было смысла отрицать это.


Киров наклонился, так что двое мужчин смотрели друг другу прямо в глаза. "Послушай", - тихо сказал он. "Этот человек, которого вы ищете, мы его тоже ищем, и мы думаем, вы можете знать, где они".


"Что навело вас на эту мысль?" - ответил Хуньяди, говоря на языке незнакомца, хотя прошло много лет с тех пор, как он мог практиковаться в русском.


Теперь заговорил Пеккала. "Потому что вы Леопольд Хуньяди, и вас бы не выбрали для этой работы, если бы вы не были лучшим кандидатом для этой работы".


"Мне жаль разочаровывать вас, " сказал Хуньяди, " но я их еще не нашел. И даже если бы я это сделал, что, черт возьми, заставляет тебя думать, что я стал бы тебе помогать?"


"Потому что это может спасти вашу жизнь, " ответил Киров, " и, конечно, не поможет нам".


Хуньяди закашлялся от смеха. "Я не думаю, что вы понимаете ситуацию", - сказал он двум мужчинам. "Гитлер сам поручил мне это дело. Если я не решу это, он сделает хуже, чем все, что вы, ребята, можете в меня бросить. Так что давай, стреляй, ты, большевистский бандит."


Киров взглянул на Пеккалу. "Мы просто теряем здесь время, инспектор". Он приставил пистолет к основанию черепа Хуньяди.


" Инспектор? " переспросил Хуньяди.


"Правильно", - сказал Пеккала, поднимая руку, чтобы показать Кирову, что он должен подождать, прежде чем нажать на курок. "Я инспектор Пеккала из Бюро специальных операций в Москве. Человек с пистолетом у твоей головы - майор Киров."


"Вы случайно не родственник человека, которого они называли Изумрудный глаз?" - спросил Хуньяди.


"Родственник?" Теперь настала очередь Кирова смеяться. "Он - Изумрудный Глаз!"


Хуньяди растерянно моргнул. "Но я слышал, что он был мертв".


"Я слышал те же самые слухи, " сказал Пеккала, - и были времена, когда они почти сбывались". Теперь он поднял воротник своего пальто, обнажив значок, который давным-давно подарил ему царь.


Пораженный, Хуньяди уставился на изумруд. Когда на него падал свет, драгоценный камень, казалось, мерцал, как бы отражая моргание его глаз.


"Мы пришли сюда не для того, чтобы лишить тебя жизни", - сказал ему Пеккала. "Мы пришли сюда, чтобы спасти кого-то другого. Если бы то, что вы знаете, и то, что знаем мы, можно было бы объединить, такое все еще было бы возможно. И в обмен я предлагаю вам гарантию помощи в побеге с поля битвы, которым вот-вот станет этот город."


"Этот город - мой дом, " ответил Хуньяди, " и нет смысла просить меня покинуть его, даже если это означает, что я умру здесь".


"Я понимаю, что ты, возможно, недостаточно дорожишь своим существованием, чтобы вообще что-то нам рассказывать", - продолжил Пеккала, - "а что касается того, почему ты помогаешь спасать кого-то, кто участвовал в заговоре против твоего хозяина, я даже не могу представить причину". Теперь Пеккала указал на фотографию Хуньяди и женщины. "Но что насчет ее жизни?" - спросил он. "Вы подумали о том, что с ней может случиться, когда прибудет Красная Армия?"


"Конечно, я обдумывал это!" - крикнул Хуньяди. "Ты думаешь, я делаю это для Гитлера? Он приговорил меня к смерти во Флоссенбурге за то, что я женился на женщине с той фотографии."


"Тогда почему ты все еще жив?" - спросил Киров.


"Чтобы я мог найти источник утечки информации из штаб-квартиры", - ответил Хуньяди. "Другой причины нет".


"Где сейчас твоя жена?" - спросил Пеккала.


"В Испании, - ответил Хуньяди, - где я был достаточно глуп, чтобы думать, что она будет в безопасности. Но даже сейчас, когда мы разговариваем, ее удерживают в качестве выкупа, чтобы убедиться, что я выполню приказ Гитлера."


"А когда ты появишься перед ним с пустыми руками, что тогда?" - спросил Пеккала.


"Я все еще могу добиться успеха".


"Возможно", - согласился Пеккала, - "но готов ли ты воспользоваться этим шансом?"


"У меня нет выбора".


"Теперь знаешь", - сказал ему Пеккала. "У нас тоже есть люди в Испании, и я могу позаботиться о том, чтобы вы оба были спасены".


"Даже если это правда, " сказал Хуньяди, - почему я должен доверять тебе больше, чем ему?"


"Потому что за меня тоже требуют выкуп", - ответил Пеккала. "Я приехал в Берлин не из преданности какому-либо делу, не больше, чем вы здесь из-за одного". Сунув руку в карман пальто, он достал смятую фотографию себя с Лилей и протянул ее Хуньяди, чтобы тот посмотрел. "Женщина на этой фотографии - та, кого я пытаюсь спасти, и она значит для меня ничуть не меньше, чем твоя жена для тебя".


"Теперь вы поможете нам или нет?" - потребовал Киров.


Некоторое время Хуньяди ничего не говорил. Он просто уставился в пол, медленно вдыхая и выдыхая. Наконец, он заговорил. " Развяжи меня, " тихо сказал он.


"Делай, как он говорит", - приказал Пеккала.


" Инспектор, " нервно пробормотал Киров.


"Сейчас".


Киров вздохнул. Затем он убрал пистолет в кобуру и освободил Хуньяди от пут.


Хуньяди медленно поднялся на ноги. "Два дня назад, " сказал он им, " я обнаружил передатчик в доме венгерского дипломата. Я думаю, это как-то связано с утечкой информации из бункера."


"Вы говорите, венгр?" - спросил Киров.


"Это верно", - сказал Хуньяди. "Он как раз собирался передать сообщение, когда я ворвался в комнату".


"И вы восстановили это сообщение?"


"Я сделал, но это было зашифровано".


"Где это сейчас?"


"Я отдал это кое-кому, кто предложил помочь мне расшифровать это, не ставя в известность власти. Видите ли, эта утечка может исходить откуда угодно, и я не знаю, кому доверять."


"Но вы доверяете этому человеку?"


"Вовсе нет, " ответил Хуньяди, " но мне больше не к кому было обратиться".


"И это было сделано?"


" Пока нет. Нет, насколько я знаю. Мужчина сказал, что свяжется со мной, как только у него что-нибудь появится, но я ничего от него не слышал."


"А венгр?" - спросил Пеккала. " Где он? - спросил я.


"В морге Копеницкой полицейской казармы", - ответил Хуньяди. "Он покончил с собой до того, как я успел его допросить".


"А кто сейчас находится в доме венгра?"


"Никто. Он пуст."


"Ты можешь отвезти нас туда?"


Хуньяди оглядел комнату. Казалось, он составлял в уме опись всех своих скудных пожитков. Затем он подошел к прикроватному столику и взял дешевую деревянную рамку, в которой была фотография его жены. Взявшись за клапан, который помогал ей стоять на столе, он оторвал картонную подложку рамки. Затем он убрал фотографию и засунул ее во внутренний карман своего пальто. Наконец, он повернулся к Кирову и Пеккале. "Следуйте за мной", - сказал он.


Когда Фегелайн вернулся в квартиру на Блайбтройштрассе, он обнаружил Эльзу крепко спящей, растянувшейся поперек матраса, все еще в прозрачной ночной рубашке.


Вместо того, чтобы освободить для себя место на кровати, что почти наверняка снова разбудило бы ее, Фегелейн присел отдохнуть в желтое кресло у телефонной стойки.


Он сказал себе, что не уснет, но все равно задремал, опустив подбородок на грудь.


Четыре часа спустя он проснулся от звуков работы сторожа, подметающего тротуар своей ведьминой метлой.


Сначала Фегелейн был поражен, обнаружив себя в кресле, и ему потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, почему он там оказался. Он взглянул на свои часы, задыхаясь, когда увидел время. Было 9.30. Он должен был быть у Лилии полчаса назад.


Эльза все еще спала, что не удивило Фегелейна. Она регулярно оставалась в постели до полудня.


Так тихо, как только мог, Фегелейн встал со стула и направился к книжной полке, встроенной в стену на другой стороне комнаты. За собранием сочинений Гете, которое он на самом деле никогда не читал, была панель, которая приводилась в действие подпружиненной защелкой, открывающейся при нажатии. Стиснув зубы, он положил руку на панель и нажимал до тех пор, пока панель со щелчком не открылась. Он оглянулся, чтобы посмотреть, не разбудил ли Эльзу шум.


Она не двигалась. Ее дыхание было медленным и глубоким.


За панелью был небольшой портфель, содержащий драгоценности и проездные документы, которые понадобятся ему и Лиле для побега. Портфель был подарком его жены, которая приказала выбить на нем его полные инициалы и фамилию - Х.Г.О.Х. Фегелейн, и предложила ему использовать его для ежедневных встреч с Высшим командованием. Однако в первый день, когда Гитлер принес его, он заметил, что золотые инициалы выглядят "кричащими". Это, конечно, означало, что Фегелейн никогда не сможет использовать портфель по назначению, но он обнаружил, что это всего лишь подходящий размер для хранения украшений и паспортов. Достав портфель из тайника, Фегелейн собирался вернуть панель на место, когда остановился. Первый щелчок не разбудил Эльзу, но второй, вероятно, разбудил бы. Итак, он лишь наполовину закрыл панель, а затем аккуратно поставил книги на место. Стоя в стороне, он осмотрел свою работу, чтобы посмотреть, пройдет ли она проверку. Это было едва заметно, и Фегелейн засомневался, смотрела ли Эльза вообще на книжный шкаф.


Не было времени собрать сумку. Он просто снял свое кожаное пальто с крючка у входа, открыл дверь так тихо, как только мог, и вышел в холл.


Прежде чем закрыть за собой дверь, Фегелейн оглянулся на Эльзу. Он давно знал, что этот день настанет. На самом деле, он столько раз репетировал это в своей голове, что сумел убедить себя, что ничего не почувствует, когда этот момент наконец настанет. Но теперь, когда он действительно уезжал, не сказав ни слова на прощание, ему все еще было плохо из-за этого.


Он закрыл дверь и спустился по лестнице, придерживаясь внешнего края ступенек, чтобы они не скрипели. К тому времени, как он вышел на улицу, Фегелейн больше не был озабочен тем, чтобы оставить Эльзу позади. Вместо этого его мысли обратились к будущему и прекрасной жизни, которая у него была бы в объятиях Лили Симоновой.


Как только Лиля Симонова потянулась к ручке, дверь, казалось, открылась сама по себе.


Конспиративную квартиру на Хайлигенбергерштрассе было нетрудно найти, и она ни с кем не столкнулась, когда поднималась по лестнице. Остановившись, чтобы осмотреть недавно замененное окно на втором этаже, она выглянула на улицу, чтобы убедиться, что за ней не следили.


Хотя Лиля никогда на самом деле не встречалась с агентом, с которым у нее была назначена встреча в тот день, она знала его в лицо, поскольку они не раз пересекались в парке Хазенхайде, где в выдолбленной ножке скамейки были оставлены записки. Первый раз это было, когда она выходила из парка, идеально рассчитав время своего выхода, чтобы совпасть с прибытием трамвая на станцию Гард-Пионер, на котором она отправится домой.


Мужчина с густыми усами был невысоким и хрупким, в мятой одежде, которая выглядела так, словно ее нужно было почистить. Он выглядел одиноким, грустным и озабоченным. Мужчина привлек ее внимание тем, как он взглянул на нее, когда она проходила мимо. Это не был случайный волчий взгляд, который она часто получала от мужчин, когда гуляла одна. Этот взгляд был украдкой и подозрительным, как у человека, который знал больше, чем мог сказать.


Испугавшись, что его могли послать следить за ней, Лиля Симонова села в трамвай, а затем сразу же вышла через дверь с другой стороны. Она вернулась по своим следам, следуя за мужчиной через парк.


Он сел на скамейку, достал из кармана пальто газету и начал читать. Только через несколько минут он наклонился, достал сообщение, оставленное Лилей, и направился к выходу из парка.


На этот раз она не последовала за ним.


Когда бы их пути снова не пересекались, хотя она чувствовала на себе его пристальный взгляд, подобный теплу от лампы, которую держали слишком близко, Лиля никогда не смотрела ему в глаза.


Теперь она задавалась вопросом, что бы она ему сказала.


Но мужчина, который стоял перед ней в дверях, был не тем человеком, с которым она столкнулась в парке Хазенхайде.


Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что она знает, кто он такой.


Ее сердце забилось в груди с такой силой, как будто ее отбросило к стене.


Но его присутствие здесь было таким неожиданным, казалось таким невозможным, что она заставила себя думать, что ошиблась.


Он произнес ее имя так тихо, что она едва расслышала его.


В тот момент, когда она услышала голос Пеккалы, Лиля снова оказалась на переполненной железнодорожной платформе Николаевского вокзала в Петрограде, как раз собираясь сесть в поезд, в тот последний раз, когда она держала его в своих объятиях.


Затем все годы между тем днем и этим отступили во тьму, как бабочка, складывающая крылья.


Пеккала потянулся, чтобы взять ее за руку. "Заходи внутрь, - сказал он, - и я тебе все расскажу".


Он провел ее в квартиру и осторожно закрыл дверь.


Там ждали еще двое мужчин, в одном из которых она узнала полицейского, допрашивавшего ее два дня назад. Этот мужчина выглядел таким же удивленным, увидев ее стоящей там, как и она была удивлена, увидев его.


С шоком, все еще потрескивающим, как искры, вдоль ответвлений ее нервов, она села на кровать.


Пеккала опустился перед ней на колени и объяснил ситуацию, в которой они оказались. Но он сделал паузу, не закончив, неуверенный, услышала ли она хоть одно его слово. "Лиля?" - спросил он.


"Никогда больше не покидай меня", - сказала она ему.


Он резко вдохнул, как будто ему в лицо плеснули пылью. "Я клянусь, что все дни, которые у нас остались, я проведу с тобой, - сказал он, - но что мы должны сделать сейчас, так это покинуть это место. Весь ад вот-вот вырвется на свободу."


Хуньяди сидел в кресле у пустого камина, просто уставившись на Лилию Симонову. "Но ты никогда не был в бункере!" - внезапно выпалил он, как будто разговор все это время проигрывался у него в голове и только сейчас трансформировался в слова.


Лиля взглянула на Хуньяди, затем снова повернулась к Пеккале с вопросительным выражением на лице.


"Все в порядке", - сказал ей Пеккала. "Сейчас это не имеет значения. Ты можешь рассказать ему, если есть что рассказать."


"Всему, чему я научилась, я научилась у Фегеляйна", - сказала она.


"Он был утечкой информации, и он понятия не имел", - пробормотал Хуньяди. "Бедный дурак охотился за самим собой!"


Киров положил руку на плечо Хуньяди. "Пора уходить", - сказал он.


Хуньяди неуклюже поднялся на ноги. "Благодарю вас, джентльмены, " сказал он им, " но после того, что я только что услышал, я полагаю, что нашел способ раскрыть это дело, даже не упоминая имени Лилии Симоновой. Гитлер будет удовлетворен, и он даже никогда не узнает, что вы были здесь."


"Выбор за вами, - сказал Пеккала, " но как насчет вашей жены в Испании?" Что с ней будет?"


"Она будет освобождена", - ответил Хуньяди. "А что касается меня, хотя я всегда хотел увидеть Москву, я верю, что воспользуюсь своим шансом в Берлине".


"Фегеляйн?" Голос Гитлера звучал хрипло и слабо. Его затрудненное дыхание то появлялось, то исчезало из-за помех на телефонной линии. "Фегелейн - это утечка?"


"Это верно", - ответил Хуньяди. По договоренности с Пеккалой, он подождал несколько часов, прежде чем позвонить в бункер. К тому времени, когда Хуньяди позвонил, остальные уже покинули город.


"И вы можете это доказать?" - потребовал Гитлер.


"Вы должны быть в состоянии сопоставить каждую информацию, переданную по радиосети союзников, со временем, когда Фегелейн присутствовал в бункере".


"Мне могут потребоваться дополнительные доказательства этого, Хуньяди. В конце концов, он связной Гиммлера."


"Если вы задержите Фегеляйна и больше не будет утечек, тогда вы будете знать, что у вас есть нужный человек".


Наступило долгое молчание. "Очень хорошо", - сказал наконец Гитлер. "Я пришлю Раттенхубера забрать его".


"Я подозреваю, что он будет в доме своей любовницы, Эльзы Батц".


"Его любовница?" Голос Гитлера внезапно повысился от гнева. "У этого мужчины есть любовница?"


"Да, я думал, ты знаешь".


"Конечно, я не знал!" - закричал Гитлер. "Этот ублюдок женат на Гретл Браун! Между нами, Хуньяди, есть хороший шанс, что вскоре он может стать моим шурином!" К этому времени его голос поднялся до рева. "Как, черт возьми, я собираюсь объяснить это Еве?" Как, еще раз, зовут эту женщину?"


" Эльза Батц, " повторил Хуньяди. " Она живет в доме номер семнадцать по Блайбтройштрассе.


"Я немедленно пришлю Раттенхубера. И спасибо тебе, Хуньяди, за все, что ты сделал."


"Моя жена", - сказал Хуньяди.


"Она будет освобождена в течение часа, и ты можешь присоединиться к ней, мой старый друг".


Когда Фегелайн приехал в квартиру Лили, он обнаружил дверь незапертой, а комнату пустой.


Должно быть, она запаниковала, подумал Фегелейн. В конце концов, я опаздываю почти на час. Но куда она могла пойти?


Единственным местом, которое имело для него хоть какой-то смысл в тот момент, был ресторан Эльзы. Лиля, должно быть, направлялась туда в то же время, когда я направлялся сюда. Не имея другого способа объяснить свое отсутствие, Фегелейн поспешила обратно в квартиру на Блайбтройштрассе. Внутри здания он спрятал портфель в маленьком чулане под главной лестницей, где смотритель, герр Капплер, хранил ведьмин веник, которым он подметал тротуар.


Фегелейн вошел в квартиру как раз в тот момент, когда Эльза вставала с постели. Как всегда, первое, что она сделала, это подошла к своей сумочке на приставном столике и достала губную помаду. Затем, посмотревшись в маленькое зеркальце, висевшее у двери, она подкрасила губы маково-красным.


Фегелейн никогда не понимала, зачем она это сделала. Помада была изготовлена французской компанией Guerlain и была из последнего оставшегося запаса в Берлине, что делало ее смехотворно дорогой. Большая часть его попала на край ее кофейной чашки, и ей пришлось нанести его снова, как только она закончила есть. Но сейчас не было времени думать об этом.


"Куда ты ходил?" - спросила она, все еще глядя на свое отражение в зеркале.


Обычно Фегелейн мог бы солгать так же быстро, как и сказать правду, но он был так расстроен тем, что не нашел Лилю, что в голове у него просто помутилось. "Я решил прогуляться", - пробормотал он.


Она тихо рассмеялась. "Это впервые".


Ему было все равно, верит она ему или нет. " Кто-нибудь был здесь с тех пор, как я ушел? " требовательно спросил он.


Она обернулась. "Зачем кому-то приходить сюда в этот утренний час?"


Фегелейн только покачал головой. "Это не имеет значения", - сказал он, направляясь на кухню. Он совсем не завтракал, и его желудок был болезненно пуст.


"Что с тобой сегодня не так?" - спросила она.


"Ничего", - отрезал он. "Оставь меня в покое".


Как раз в этот момент раздался стук в дверь.


Желудок Фегеляйна перевернулся. Лиля здесь, подумал он. Но теперь он понятия не имел, как объяснить, что она будет делать в квартире. Хотя Лиля часто останавливалась здесь, чтобы забрать его на машине, она всегда звонила герру Капплеру с телефона на стойке регистрации. Он боялся сцены, которую Эльза устроит перед Лилей, когда она поймет, что он оставляет ее.


Я скажу, что в бункере рейхсканцелярии назначена важная встреча, подумал Фегелейн про себя. Я скажу, что телефон внизу не работает. Вот почему ей пришлось подниматься по лестнице. Если Лиля просто подыграет мне пару минут, мы сможем покинуть это место, не поднимая шума из-за Эльзы. Конечно, она достаточно скоро все поймет, но к тому времени нас с Лилей уже не будет.


Стук раздался снова.


"Я открою!" - сказал Фегелейн, шагая через комнату к двери.


Но Эльза стояла прямо там, и прежде чем Фегелейн смог что-либо с этим поделать, она уже открыла дверь.


Фегелейн остановился как вкопанный.


Это была не Лиля.


Вместо этого герр Капплер подошел к двери, сутулясь, улыбаясь и протягивая портфель Фегелейна. Позолоченные буквы имени Фегеляйна блестели в утреннем свете. "Нашел это под лестницей", - объявил он. "Подумал, что герр Фегеляйн, возможно, захочет его вернуть". Капплер передал портфель Эльзе, быстрым покачивающимся движением склонил голову и направился обратно вниз.


Когда они снова остались одни, Эльза повернулась к Фегеляйну. "Что это?" - спросила она, протягивая портфель. - Что у тебя здесь? - спросил я.


"Ничего!" Фегелейн выпалил.


"Это не похоже ни на что". Она поставила его на столик у двери и щелкнула замком.


"Не открывай это!" - приказал он.


Но было слишком поздно. Она подняла крышку портфеля и уставилась на переплетение золотых цепочек, колец с бриллиантами и брошей, усыпанных драгоценными камнями. Она запустила руку в копилку и достала два швейцарских паспорта, которые были скреплены резинкой.


"Пожалуйста", - сказал Фегелейн.


Но она, казалось, не слышала его.


Она сняла резинку и открыла каждый паспорт по очереди. Затем она бросила их обратно в портфель. "Ты собирался уехать с ней", - прошептала она.


"Да", - признал Фегелейн. Больше не было смысла лгать.


"И ты бросал меня здесь". Это был не вопрос. Она уже знала ответ.


"Эльза", - начал он, но затем его голос затих.


Пока Фегелейн размышлял, пытаясь придумать, что сказать дальше, Эльза Батц полезла в свою открытую сумку и достала автоматический пистолет "Вальтер", который дал ей Фегелейн. Она подняла пистолет и прицелилась в другой конец комнаты. Тот день их первой прогулки снова всплыл в ее памяти. Цветочные горшки, расставленные вдоль стены. Первый выстрел отскочил от стены, а остальные улетели в космос. Она снова услышала шипящий звук его смеха со сжатыми челюстями.


Первый выстрел попал Фегелейну в горло. Он упал на колени как раз в тот момент, когда второй выстрел попал ему в грудь. К тому времени, когда третий выстрел оторвал ему правое ухо, Фегелейн был уже мертв.


Он опрокинулся лицом вниз на пол.


Она подумала, как странно пахнет пороховой дым, когда он смешивается с ароматом ее духов.


Две минуты спустя в комнату вошел генерал Раттенхубер, за которым следовал охранник из канцелярии, у которого был автомат.


Эльза едва подняла взгляд, когда они вошли. Она села в желтое кресло и все еще держала в руке автоматический "Вальтер".


Раттенхубер узнал эту женщину по тем временам, когда она была танцовщицей в клубе Salon Kitty. "Ты любовница Фегелейна", - сказал он.


Она устало кивнула.


"И ты планируешь использовать это снова?" - спросил Раттенхубер, кивая на пистолет в ее руке.


Эльза покачала головой.


"Тогда, будьте любезны, бросьте это на пол", - сказал генерал.


Она выпустила пистолет из рук.


Раттенхубер подошел к Фегеляйну, ткнул носком ботинка в грудь мертвеца и перевернул его. "Я вижу, ты ничего не оставляла на волю случая", - заметил он Эльзе Батц.


В этот момент охранник Раттенхубера окликнул его. "Вы должны увидеть это", - сказал он, указывая на открытый портфель на столе у двери.


Раттенхубер подошел к столу, взял горсть украшений и позволил им снова просеяться сквозь пальцы. Затем он изучил швейцарские паспорта. При виде имени Фегеляйна он издал небольшой сдавленный звук. "А это кто?" - требовательно спросил он, показывая другой паспорт.


"Его секретарша", - ответила Эльза. "Лиля Симонова".


" И где она сейчас? - спросил я.


"Бог знает", - сказала Эльза Батц.


Раттенхубер повернулся к охраннику. " Обыщите тело, " приказал он.


Охранник положил свой автомат на кровать, опустился на колени и начал обыскивать карманы Фегелейна. Вскоре он обнаружил скомканный лист бумаги, на котором был зашифрованный ряд чисел, расположенных в последовательности по пять.


"Дайте-ка мне взглянуть на это", - сказал Раттенхубер.


Охранник поднял бумагу, и генерал выхватил ее у него из рук. "Сукин сын", - пробормотал он.


"Что это?" - спросил охранник.


"Код, используемый союзниками, называется "Голиаф".


"Что теперь со мной будет?" - спросила Эльза Батц. Она говорила наполовину одурманенным голосом, таким, каким люди разговаривают во сне.


"Теперь вы пойдете с нами", - ответил генерал.


"Если ты собираешься застрелить меня, " сказала Эльза, - я бы предпочла, чтобы ты просто сделал это здесь".


"Застрелить тебя?" - фыркнул Раттенхубер. "Насколько я понимаю, фрейлейн Батц, вы только что помешали предателю скрыться от правосудия. Я думаю, что более вероятно, что сам Гитлер приколет медаль вам на грудь."


Генрих Гиммлер сидел в своем кабинете в Хоэнлихене, прижимая телефонную трубку к уху. "Вы уверены, Раттенхубер?" - спросил он. "Вы абсолютно уверены, что именно Фегелейн допустил утечку информации из бункера?"


"Я не понимаю, как могло быть иначе", - ответил Раттенхубер. "Мы нашли у него в кармане послание, которое было написано кодом, используемым союзниками".


"И вам удалось это перевести?" - спросил я.


"Кое-что из этого", - подтвердил Раттенхубер.


"Что там было написано?" - требовательно спросил Гиммлер.


- Там упоминался проект "Алмазный поток".


На другом конце провода воцарилось долгое молчание.


"Герр рейхсфюрер?" - спросил Раттенхубер, гадая, не перерезали ли линию.


"Да", - наконец сказал Гиммлер. "Это зашифрованное сообщение, вы знаете, было ли оно отправлено?" Или его вовремя перехватили?"


"Это невозможно сказать, " ответил Раттенхубер, - но я должен спросить вас, были ли у Фегелейна когда-либо схемы Алмазного потока".


"Да", - вздохнул Гиммлер.


"И как это произошло?"


"Я попросил его позаимствовать чертежи у профессора Хагеманна, чтобы я мог взглянуть на них сам".


"Тогда мы должны предполагать худшее", - сказал Раттенхубер.


"И Гитлер знает обо всем этом?"


"Он знает".


"Боже мой", - прошептал Гиммлер.


"Небольшой совет, герр рейхсфюрер".


"Да? Да? Что это?" - С тревогой спросил Гиммлер.


"Вы должны немедленно дистанцироваться от Фегелейна, а также от всего, что связано с проектом Diamond Stream. Удалите все следы вашего участия. Ты понимаешь, о чем я говорю?"


"Я знаю, " ответил Гиммлер, " и немедленно прослежу за этим, Раттенхубер".


Профессор Хагеманн сидел в подвале разрушенного дома, в лесу к западу от Берлина. Его верный сержант Бер только что доставил ему жестянку, полную жирного на вид рагу. Снаружи техники собирали мобильную стартовую площадку для одной из немногих оставшихся Фау-2 в немецком ракетном арсенале.


Запланированное производство сотен Фау-2, о котором Гитлер потребовал на последней встрече, так и не осуществилось. Завод по производству деталей для двигателей, расположенный в горах Австрии, только что был захвачен американской армией. Недавно изготовленные матрицы для компонентов наведения Diamond Stream, которые должны были быть установлены в новых ракетах, так и не были введены в эксплуатацию. В дополнение к этому, поезд с последними запасами ракетного топлива, направлявшийся на другую сборочную площадку рядом со старым исследовательским центром в Пенемюнде, был уничтожен британскими истребителями-бомбардировщиками Mosquito еще до того, как он достиг места назначения.


В действии оставались только шесть пусковых групп "Фау-2", одной из которых была группа генерала Хагеманна. Они были разбросаны в различных местах в радиусе 10 километров. В течение двадцати четырех часов должна была быть выпущена последняя из действующих ракет, после чего Хагеманн дал указание командирам группы запуска возвращаться в Берлин. Там эти высококвалифицированные техники были вооружены любым доступным устаревшим оружием и включены во временные отряды, которым было поручено защищать город от огромной огневой мощи Красной Армии.


По собственной оценке Хагеманна, их шансы на выживание были равны нулю.


Тем временем Хагеманн и его команда продолжали выполнять свои обязанности, но в состоянии, подобном трансу тех, кто больше не мог найти причину продолжать, но все равно продолжал.


Теперь профессор достал из ботинка помятую алюминиевую ложку и размешал ею содержимое столовой посуды. Он зачерпнул немного маслянистой смеси, в которой ощетинились рыбьи кости, а также несколько сосновых иголок, упавших в кастрюлю для варки. Он как раз собирался сделать глоток, когда на верхней ступеньке подвальной лестницы появился Бер.


"Вас вызывают по полевой рации", - сказал он. "Это из Хоэнлихена".


"Гиммлер?"


Бер мрачно кивнул.


Хагеманн опустил ложку обратно в свой суп. "Какого черта ему теперь нужно?"


"Он не сказал", - ответил Бер. "Он просто сказал мне, что это срочно".


Со вздохом Хагеманн положил свой набор для столовой на пол, поднялся по лестнице и вышел к грузовику с радиостанцией, один из которых сопровождал каждую команду запуска V-2.


"Хагеманн!" Голос Гиммлера прорвался сквозь наждачный шум радиопомех. "Я с нетерпением ждал возможности поговорить с вами!"


"Чем я могу быть полезен, герр рейхсфюрер?" - спросил он.


"Я хочу, чтобы ты поднялся в мою штаб-квартиру".


"Когда?"


"Немедленно! Нам нужно многое обсудить."


"Мы делаем?" - спросил Хагеманн.


"Да", - сказал Гиммлер. "Я хочу, чтобы ты познакомился с некоторыми моими друзьями, чтобы мы могли поговорить о твоем будущем".


В этот момент Хагеманн вернулся во времени к тому дню, когда он прибыл в Берлин, вызванный Гитлером для объяснения исчезновения испытательной ракеты "Фау-2". И впоследствии, когда Фегелейн последовал за ним из бункера, что именно он сказал? Что в общении с Гиммлером Хагеманну не из-за чего было нервничать, если только Гиммлер не попросил его встретиться со своими друзьями. Когда Хагеманн спросил, что в этом плохого, Фегелейн ответил - потому что у рейхсфюрера нет друзей.


В то время Хагеманн не уловил смысла замечания Фегелейна. Но теперь он понял. Если бы Хагеманн пошел на эту встречу, это было бы последним, что он когда-либо сделал. Эти так называемые друзья пустили бы пулю ему в голову.


"Я был бы рад встретиться с вами!" - солгал Хагеманн. "Я немедленно отправляюсь в Хоэнлихен. Нет необходимости посылать машину."


"Мои друзья и я будем ждать вас", - ответил Гиммлер, а затем, как обычно, повесил трубку, не попрощавшись.


Хагеманн повернулся к своим людям. "Все дальнейшие запуски были отменены", - сказал он.


"Что?" - Недоверчиво спросил Бер. "Но что нам делать с ракетами?"


"Уничтожьте их", - сказал Хагеманн.


"И что тогда?"


"Тогда вам нужно будет довериться мне, сержант Бер, " сказал Хагеманн, " если вы хотите выбраться отсюда живым".


Танк "Шерман", приданный бронетанковому подразделению 44-й пехотной дивизии США, медленно продвигался по грязной дороге к северу от Ройтте в Австрийских Альпах.


Танк назывался Glory B, название, придуманное его командиром, двадцатидвухлетним лейтенантом Сайласом Худом из Джеймстауна, штат Род-Айленд.


Худу было приказано патрулировать дороги к северу от Ройтте. Для этого он запросил поддержку пехоты, но таковой не было, поэтому танк самостоятельно двинулся по лесным дорогам.


Немецкое сопротивление в этом районе практически распалось, но люди продолжали гибнуть на минах, некоторые из которых были заложены в землю несколько месяцев назад.


Стоя в башне, Худ наблюдал за дорогой перед собой в бинокль, выискивая любые характерные изменения в грунте, которые могли бы сигнализировать о присутствии мины. Существовало несколько различных видов мин, используемых немцами. Первым было противопехотное устройство, известное как Шу-мина. Если на него наступить, маленькая канистра размером с кофейную банку взлетит в воздух и взорвется, разбрызгивая вокруг себя шарикоподшипники. Вторым видом была стеклянная мина, в которой не было металлических деталей, которые можно было бы обнаружить металлоискателем. Они вырывались из земли дождем зазубренных осколков, нанося ужасные увечья всем, кто стоял поблизости, но не причиняя особого беспокойства экипажу внутри танка. Третий сорт был известен как кассовая мина. Это был большой круглый диск толщиной примерно с человеческую вытянутую руку, содержащий кумулятивный заряд из 1 килограмма аммонитовой взрывчатки, который мог пробить гусеницу танка "Шерман", разбив колесные опоры и сделав машину беспомощной. Если не повезет, заряд может пробить нижнюю часть, и в этом случае экипаж будет разорван на куски рикошетирующими кусками металла.


"Помедленнее", - крикнул Худ водителю. Он навел бинокль на дорогу в пятидесяти футах перед танком. "Медленно", - снова крикнул он вниз. Начался мелкий дождь, и Худ достал носовой платок, чтобы вытереть влагу с линз бинокля.


Затем танк внезапно остановился.


"Не так медленно!" - рявкнул Худ.


"Лейтенант", - позвал голос снизу. Это был водитель, Элмер Хойт. "Там на дороге стоит парень".


Худ снова поднял бинокль, и внезапно в поле зрения появился немецкий офицер. Это был высокий, достойно выглядящий пожилой мужчина, одетый в длинное зеленовато-серое пальто с красными вставками на лацканах. Козырек на его фуражке был золотым. В одной руке он сжимал белую наволочку. В другой руке он держал кожаную трубку длиной и толщиной с его руку. Мужчина выглядел усталым, как будто он долго ждал, когда кто-нибудь появится. Но он не выглядел испуганным.


"Сукин сын", - сказал Худ. "Я думаю, что это генерал".


"Что, черт возьми, он делает?" - спросил Хойт.


"Я полагаю, он пытается сдаться". Худ махнул мужчине, чтобы тот вышел вперед.


Генерал неторопливо направился к танку, его руки были раскинуты в стороны, и белая наволочка безвольно повисла во влажном воздухе. В нескольких шагах от железного монстра он остановился. "Меня зовут генерал Хагеманн, " сказал он, " и я хочу сдаться вместе со своими людьми".


Внутри танка Хойт рассмеялся. "Похоже, его люди сами решили, что делать".


"Что это у тебя с собой?" - спросил Худ, кивая в сторону кожаного тюбика. "Это что, какое-то оружие?"


"Документы, - ответил Хагеманн, - которые, я полагаю, заинтересуют ваше начальство".


"А что насчет этих ваших людей?"


"С вашего разрешения", - сказал Хагеманн. Затем он повернулся и кивнул в сторону леса. "Выходи!"


Лес начал шевелиться, как будто деревья вырывались из своих корней. Мгновение спустя первый из техников Хагеманна появился из тени с поднятыми руками. Затем появился еще один и еще, и вскоре их было почти пятьдесят человек, стоящих с поднятыми руками на дороге.


Худ наблюдал за этим в изумлении. От него не ускользнуло, насколько иначе мог бы сложиться его день, если бы эти солдаты решили сражаться. "Разверни нас", - крикнул он Хойту.


Так же медленно, как и раньше, Слава B возвращалась к Ройтте, а генерал Хагеманн и его измученные товарищи плелись позади.


Киров проснулся в то утро от раскатов грома.


По крайней мере, он так думал, что это было.


Покинув Берлин два дня назад, они держались проселочных дорог, избегая шоссе и сворачивая на север, где местность была покрыта лесом и предлагала им большую защиту.


Все это время воздух был наполнен отдаленным грохотом артиллерии. Но это было по-другому. Когда сон покинул его кости, Киров понял, что это, в конце концов, был не гром, а скорее шум машин. Танки. Судя по звуку, их сотни. Он мог чувствовать вибрацию их двигателей через землю, на которой он лежал.


Киров приподнялся на одном локте и оглядел поляну. Небольшой костер, который они разожгли прошлой ночью, сгорел дотла, превратившись в кучку порошкообразного серого пепла.


Пеккала и Лиля ушли. За исключением чемодана Лили, который остался там, где она его оставила, и следов на земле, где они оба расположились у костра, от них вообще не осталось никаких следов.


Киров не придал этому особого значения, предположив, что они просто проснулись раньше него и теперь, возможно, собирают хворост, чтобы разжечь походный костер, на котором они могли бы приготовить завтрак из своих скудных запасов еды.


Когда Киров протирал глаза, прогоняя сон, он вспомнил момент из прошлой ночи, когда его разбудил треск горящей ветки.


При медном свете пламени он увидел, что его товарищи еще не легли спать. Они сидели на земле, скрестив ноги, их лица почти соприкасались, когда они говорили голосами, слишком слабыми, чтобы Киров мог их услышать.


Пеккала, должно быть, почувствовал, что за ним наблюдают. Внезапно он повернулся и уставился на Кирова, так быстро, что не было времени отвести взгляд.


Пристыженный тем, что подслушивал, Киров открыл рот, готовый извиниться.


Но Пеккала улыбнулся ему, чтобы показать, что прощать нечего.


Еще секунду двое мужчин смотрели друг на друга, между ними лениво поднимались клубы дыма.


Затем Киров закрыл глаза и снова уснул.


Теперь он поднялся на ноги и натянул скомканное пальто, которое ночью служило ему подстилкой. Грохот танков стал постоянным в его ушах. Казалось, что они наступали с востока и направлялись к Берлину, но они с таким же успехом могли быть отступающими немецкими войсками, как и передовыми подразделениями Красной Армии, поэтому он решил оставаться там, где был, спрятавшись от дороги, пока не узнает тот или иной путь.


Надеясь выследить Пеккалу, Киров отважился отойти от каменного кольца костра и начал бродить по лесу. Утренний солнечный свет, пробиваясь сквозь первые весенние листья, покрывал пятнами землю, по которой он ступал. Карабкаясь по бездорожью, Киров вспомнил тот день в Сибири, когда он припарковал свою машину в конце грунтовой дороги для лесозаготовок и отправился на поиски легендарного Инспектора, чтобы сказать ему, что он снова нужен. Теперь это казалось таким далеким, как воспоминания, украденные у человека, который жил задолго до него.


В конце концов, Киров вернулся к лагерному костру, надеясь, что они, возможно, вернулись. Но, кроме чемодана, по-прежнему не было никаких признаков ни Инспектора, ни Лили.


Сильное беспокойство начало распространяться в его сознании.


Звук танков теперь был громче. Киров мог различить гул отдельных двигателей и чудовищный скрипучий перестук гусениц.


Возможно, они в дороге, подумал Киров, и он посмотрел вниз на чемодан, думая, что ему следует забрать его и присоединиться к ним. Он взял футляр, поднял его и был поражен тем фактом, что он казался пустым, за исключением одного предмета, дребезжащего внутри. Киров опустился на одно колено и открыл футляр. В нем была только неуклюжая динамо-горелка с выгравированными на ней словами "Electro-Automate".


Теперь его взгляд был прикован к огню, где что-то лежало среди пепла. Запустив руку в серую пыль, он вытащил это и увидел, что это остатки Лилиной расчески для волос. Весь лак на щетке был сожжен, и от того места, где были закреплены щетинки, остались только аккуратные линии отверстий. Но это было не единственное. Теперь, когда он посмотрел, он мог видеть хрупкие зубцы молнии, искривленные пламенем, и стеклянные пуговицы, расплавленные в форме крошечных ушей. Он понял, что все это принадлежало одежде, которую она везла с собой в чемодане.


"Зачем ей это делать?" Киров размышлял вслух, все еще глядя на костер, как будто обугленные останки всех этих вещей могли каким-то образом воззвать к нему в ответ.


Сунув фонарик в карман, Киров вышел на дорогу, надеясь найти их следы в грязи до того, как быстро приближающиеся танки уничтожат все следы движения на их пути. Но не было ничего, что могло бы подсказать ему, в какую сторону они могли пойти.


Пытаясь собраться с мыслями, Киров прижал руки к лицу. Когда он это делал, его пальцы наткнулись на какой-то неожиданный предмет, приколотый под воротником его пальто. Пошарив, он расстегнул застежку и снял то, что было там закреплено.


Это был изумрудный глаз.


"Матерь Божья", - прошептал Киров, когда он, наконец, понял, о чем нашептывали ему его страхи.


Ошеломленный, он даже не нырнул в укрытие, когда в поле зрения с грохотом появился первый танк.


Это был советский Т-34. Солдаты Красной Армии цеплялись за характерную наклонную броню, их лица, оружие и униформа были покрыты слоем грязи. Люди смотрели на Кирова, когда танки проезжали мимо. Один из них рассек его покрытое коркой земли лицо, обнажив ряд сломанных зубов.


За ним последовало еще больше танков, поднимая пыль, пока Киров едва мог видеть железных монстров, хотя он почти мог протянуть руку и коснуться их.


Когда колонна, наконец, прошла, он вышел на середину дороги.


"Пеккала!" - крикнул Киров в лес.


Затем он подождал, считая секунды, но до него не донеслось ни звука, кроме шелеста ветра в листьях.


Наконец, он повернул на восток и начал идти.


Неделю спустя Киров стоял перед своим хозяином в Кремле.


На столе Сталина лежал динамо-факел, который Лиля оставила в чемодане. За день до этого, как только Киров прибыл в город, он передал его в оружейную палату на Лубянке вместе с выданным ему венгерским пистолетом.


"Что это здесь делает?" - спросил Киров.


"Мы нашли внутри рулон пленки".


Киров подумал о том, сколько раз он чуть не выбросил его по пути обратно в Москву. Хотя это почти не работало, он сохранил его, потому что это было лучше, чем ничего, и потому что правила требовали от него не бросать никакого полезного оборудования, приобретенного на вражеской территории.


Теперь Сталин подтолкнул через стол стопку только что отпечатанных фотографий. "Продолжай", - сказал он. "Смотри".


Киров пролистал изображения перед ним, но все, что он мог разобрать, это путаницу линий, образующих фигуры, которые не имели смысла, и немецкие слова, все из которых казались сокращенными, значения которых были полностью потеряны для него.


"То, что вы видите там, " объяснил Сталин, - это детали системы наведения ракет, которая могла бы выиграть Германии войну, если бы им удалось построить ее вовремя. Если бы только это могло быть нашим."


"Но, конечно, теперь это так", - сказал Киров.


"И да, и нет", - ответил Сталин.


"Что вы имеете в виду, товарищ Сталин? Являются ли детали неполными?"


"О, нет, майор Киров. Все это есть. К сожалению, мы только что узнали, что некий генерал Хагеманн был недавно захвачен американскими войсками в Австрии, и у него был идентичный набор планов, которые он быстро передал своим похитителям. Поскольку наш брак по расчету с союзниками скоро подойдет к концу, тот факт, что мы оба теперь обладаем одной и той же технологией, более или менее все сводит на нет. Тем не менее, вас следует поздравить с возвращением с такой ценной информацией, - а затем он добавил: " даже если это было случайно.


Киров почувствовал, как у него упало сердце.


"Однако по пути вы, похоже, потеряли кое-что очень ценное для меня".


Сталину не было необходимости вдаваться в подробности.


Киров хотел объяснить, как Пеккала и Лиля просто исчезли, пока он спал, и даже если это могло быть правдой, это никогда бы не сошло за оправдание. "Я мог бы попытаться найти его", - слабо предложил он. "Если вы дадите мне немного времени, товарищ Сталин... "


Сталин засмеялся. "Ты знаешь, сколько жизней на это ушло бы? Если мы когда-нибудь снова увидим Пеккалу, это будет в то время и в том месте, которые он сам выберет, а не мы."


Киров склонил голову, зная, что Сталин был прав. Он догадывался, как все теперь обернется. Поездка на Лубянку в кузове грузовика без окон. Прогулка в подвал вниз по винтовой каменной лестнице к куполообразным камерам, до которых он никогда не доберется, потому что сопровождающий его охранник пустит пулю ему в затылок, как только он достигнет подножия лестницы. Киров склонил голову и ждал вынесения приговора.


Как раз в этот момент он услышал шуршащий звук.


Подняв глаза, Киров увидел, что Сталин протягивает ему единственный лист бумаги. Он был старым, выцветшим и с загнутыми уголками, как будто прошел через множество рук, прежде чем попасть на стол хозяина.


В верхнем левом углу, аккуратно напечатанный синими чернилами, был герб Советского Союза с серпом и молотом, окруженный двумя снопами пшеницы, как руки в молитве. Документ, датированный июнем 1929 года, был издан Центральным комитетом труда заключенных для региона Восточной Сибири. В нем говорилось, что заключенный 4745, разметчик деревьев в долине Красноголяна, предположительно, умер от естественных причин зимой 1928 года. Его тело не было найдено. Оно было подписано неким Кленовкиным, комендантом лагеря в Бородке.


"Вам известна личность заключенного 4745?" - спросил Сталин.


Киров покачал головой.


"Это был Пеккала".


"Но я не понимаю", - сказал Киров. "Здесь написано, что он умер семнадцать лет назад!"


"Этот документ был подготовлен как часть моего соглашения с Инспектором, когда он впервые согласился работать со мной. Сделка, которую я заключил, заключалась не просто в том, чтобы освободить его, как только он раскроет свое первое дело, но и в том, чтобы стереть его из памяти этой страны, как будто его никогда здесь не было. Итак, вы видите, майор Киров, я вряд ли могу наказать вас за то, что вы не вернулись в Москву с человеком, которого вы никогда не видели."


Киров открыл рот, но не издал ни звука.


"Считайте, что вам повезло, - сказал Сталин, - и я предлагаю вам первым делом с утра вернуться к работе, прежде чем закончится эта полоса везения".


Ошеломленный, Киров повернулся, чтобы уйти.


Но Сталин еще не закончил. "Ты когда-нибудь простишь его за то, что он ушел?" - спросил он.


"Здесь нечего прощать", - ответил Киров.


Когда Сталин снова остался один, он встал из-за стола и подошел к окну. Стоя в стороне, чтобы его не мог увидеть никто, смотрящий снизу, он смотрел поверх крыш города. Солнце село, и пыльные фиолетовые сумерки веером разлились по небу. Долгое время он стоял там, как будто ожидая, что что-то появится. Затем он протянул обе руки и задернул кроваво-красные шторы.


Выйдя из Кремля, Киров направился по темнеющим улицам к крошечной квартирке, где, как он знал, его будет ждать жена. Шагая по улице, Киров сунул руку в карман и обхватил золотой овальный диск, чувствуя, как изумруд прижимается к центру его ладони. Киров не знал, как долго ему придется ждать, прежде чем вернется его настоящий владелец, но он тихо поклялся хранить его в безопасности, пока этот день, наконец, не наступит.


В тот же самый момент, далеко на севере, в дикой местности Финляндии, Ходящий по лесам улегся спать. Рядом с ним лежала его жена, ее волосы мягко светились в лунном свете.