# Идеальные люди

Питер Джеймс

Питер Джеймс


Идеальные люди


1


Поздним апрельским днем, в тридцати морских милях к востоку от Кейп-Код, взволнованная молодая пара с багажом и встревоженными лицами стоит на вертолетной площадке переоборудованного круизного лайнера, держась за поручни.

Оба они знают, что уже слишком поздно для сомнений.

Розе Серендипити сорок лет, ее вмятины, трещины и заклепки запеклись от краски, словно косметика на лице старой проститутки. Когда судно бороздит свежее море, на корме потрескивает удобный панамский флаг, его единственная желтая воронка тянет за собой ленту дыма, которая за секунды развеивается ветром. Делая ровно столько, сколько нужно, чтобы стабилизаторы работали, она никуда не торопится, она не движется ни к какому пункту назначения. Она просто благополучно бродит за пределами двенадцати морских миль территориальных вод Соединенных Штатов. Безопасно за пределами досягаемости федерального закона США.

Джону Клаессону в куртке на флисовой подкладке, брюках чинос и кожаных яхтенных туфлях около тридцати пяти, и в нем больше вид сурового альпиниста или исследователя, чем академика, которым он является. Шесть футов роста, худощавый и сильный, с короткими светлыми волосами и нежными голубыми глазами за маленькими овальными очками, у него красивое, серьезное лицо с решительными нордическими чертами и легким калифорнийским загаром.

Его жена, Наоми, стараясь сохранить равновесие, кутается в длинное верблюжье пальто поверх джемпера, джинсов и черных замшевых ботинок на креповой подошве. Ее светлые волосы уложены в модную воздушную стрижку средней длины, спутанные пряди ниспадают на ее привлекательное лицо, подчеркивая легкий вид сорванца, который у нее есть, хотя ее цвет лица в данный момент значительно бледнее, чем обычно.

В ярдах над их головами парит только что доставивший их вертолет, извергая в безумный воздух маслянистые пары, волоча свою тень по надстройке корабля, как большой пустой мешок. Именно так сейчас себя чувствует Джон; будто его вытащили из мешка. Склонив голову от шума и водоворота, он протягивает руку, поддерживает свою жену, обнимает ее стройную фигуру под мягкостью ее верблюжьей шубы, чувствуя себя рядом с ней, отчаянно близким и защищающим.

И ответственный.

Ветер дует так сильно, что ему приходится дышать прерывистыми глотками, соль запотевает на его очках, пары пересушивают его рот и горло, уже пересохшее от нервов. Пряди волос Наоми хлещут его по лицу, жесткие, как плети. Палуба проваливается под ним, затем через мгновение поднимается, давит на его ноги, как пол лифта, прижимая его живот к грудной клетке.

Сквозь грохот роторов над ним он слышит шорох. Это первый раз, когда он летит на вертолете, и после часа качки и рыскания по атлантической депрессии он не хочет повторять этот опыт; он чувствует тошноту, которую вы получаете от плохой поездки на ярмарке, когда ваш мозг поворачивается в одну сторону вокруг своей оси, а ваши внутренние органы — в другую. Дым тоже не помогает. Ни сильный запах краски и лодочного лака, ни вибрация палубы под его ногами.

Рука Наоми обвивается вокруг его талии, сжимая сквозь толстую подкладку кожаной куртки. У него довольно хорошее представление о том, что творится у нее в голове, потому что это, черт возьми, наверняка происходит и у него. Это неприятное ощущение завершенности. До сих пор все это было просто идеей, от которой они могли отказаться в любой момент. Но не больше. Глядя на нее, он думает: «Я так люблю тебя, дорогая Наоми». Ты такой смелый. Я думаю, иногда ты намного смелее меня.

Вертолет соскальзывает в сторону, рев двигателя усиливается, брюхо слегка подмигивает, затем он резко отклоняется в сторону и с грохотом мчится по воде, резко набирая высоту, оставляя их. Несколько мгновений Джон наблюдает за ним, затем его взгляд падает на пенящийся серый океан, шипящий морскими коньками, простирающийся далеко к неясному горизонту.

'В ПОРЯДКЕ? Следуйте за мной, пожалуйста.'

Впереди вежливый, очень серьезный филиппинец в белом комбинезоне, который вышел поприветствовать их и забрать их сумки, держит дверь открытой.

Перешагнув через край трапа, они следуют за ним внутрь, и дверь захлопывается, натыкаясь на элементы позади них. Во внезапной тишине они видят карту океана в рамке на стене, ощущают внезапное тепло, запах краски и лака здесь еще сильнее. Пол под ними гудит. Наоми сжимает руку Джона. Она паршивая матроска, всегда ею была — она заболевает на лодочных прудах — и сегодня она ничего не может за это взять. Никаких таблеток, никаких лекарств, ей придется пережить это. Джон отжимается, пытаясь утешить ее и пытаясь утешить себя.

Правильно ли мы поступаем?

Этот вопрос он задавал себе тысячу раз. Он будет просить об этом много лет. Все, что он может сделать, это продолжать убеждать Наоми и себя, что да, это правильно. Это все. Делать правильные вещи.

Действительно мы.


2


В рекламном проспекте этой плавучей клиники каюта, которая должна была стать их домом на следующий месяц, была величественно описана как каюта. В нем была большая двуспальная кровать, крошечный диван, два одинаково маленьких кресла и круглый стол, на котором стояла ваза с фруктами, втиснутая в пространство размером с небольшой гостиничный номер. Высоко в одном углу телевизор с сильными помехами показывал новости CNN. Президент Обама говорил, половина его слов была искажена статикой.

Там была отделанная мрамором ванная комната, которая, хотя и была тесной, казалась явно роскошной — или, во всяком случае, была бы такой, подумала Наоми, если бы она перестала шататься и она могла бы стоять в ней, не держась за что-то. Она опустилась на колени, чтобы зачерпнуть содержимое мешка для белья Джона, которое катилось по полу, затем быстро встала, чувствуя головокружительный приступ тошноты.

— Тебе нужна помощь? — спросил Джон.

Она покачала головой. Затем, потеряв равновесие из-за внезапного рывка, она проковыляла по полу и резко села на кровать, едва не задев его компьютер. «Думаю, у меня осталось около четырех минут, чтобы распаковать вещи, пока меня не начало сильно укачивать».

— Меня тоже тошнит, — сказал Джон. Он взглянул на уведомление о безопасности. Там была схема мест сбора и схема, показывающая, как надевать спасательный жилет.

— Почему бы тебе не принять таблетку от морской болезни? она сказала. 'Вам разрешают.'

— Если тебе не разрешат, я не возьму. Я буду страдать вместе с тобой.

'Мученик!' Она повернула голову, наклонилась вперед и поцеловала его в щеку, утешенная его теплой грубой кожей и пьянящим, мускусным запахом его одеколона. Утешенный явной умственной и физической силой, которую он излучал. Когда она смотрела фильмы, в подростковом возрасте ее всегда привлекали сильные, тихие, умные мужчины — такого отца она хотела бы иметь. Когда она впервые увидела Джона восемь лет назад в очереди на горнолыжный подъемник в Джексон-Хоул, штат Вайоминг, он поразил ее тем, что обладал такими же качествами, как привлекательная внешность и внутренняя сила.

Затем она снова поцеловала его. — Я люблю тебя, Джон.

Глядя в ее глаза, то зеленые, то карие, всегда полные блеска и невероятного доверия, сердце его вдруг заныло за нее. — И я обожаю тебя, Наоми. Я обожаю тебя и восхищаюсь тобой».

Она задумчиво улыбнулась. — Я тоже тобой восхищаюсь. Иногда ты даже не представляешь, сколько».

На несколько мгновений между ними повисла уютная тишина. После смерти Галлеи прошло много времени, прежде чем между ними снова наладились отношения, и много раз в течение тех первых двух действительно мрачных лет Наоми боялась, что их браку пришел конец.

Он был сильным ребенком. Они назвали его в честь кометы, потому что Джон сказал, что он особенный, что такие дети, как он, появляются довольно редко, может быть, раз в семьдесят пять лет, а может, и не так часто. Никто из них не знал, что он родился с бомбой замедленного действия внутри себя.

Наоми до сих пор хранила его фотографию в своей сумочке. На нем был изображен трехлетний мальчик в комбинезоне, с непослушными светлыми волосами, спутанными, как будто он только что вылез из сушильной машины, дразня камеру широкой улыбкой, из которой видно, что у него отсутствуют два передних зуба — выбиты. когда он упал с качелей.

В течение долгого времени после смерти Галлея Джон не хотел — или не мог — горевать или говорить об этом, а просто погрузился в свою работу, свои шахматы и свою фотографию, выходя часами напролет и в любую погоду со своим камеру, фотографируя абсолютно все, что он видел, одержимо и бесцельно.

Она пыталась вернуться к работе. Через друга в Лос-Анджелесе ей дали хорошую временную должность в отделе по связям с общественностью, но она уволилась через пару недель, не в силах сосредоточиться. Без Галлея все казалось ей пустым и бессмысленным.

В конце концов они оба отправились на терапию, которую закончили всего несколько месяцев назад.

Джон сказал: «Как ты относишься к…»

— Быть здесь?

'Да. Теперь, когда мы действительно здесь.

Поднос на комоде с бутылкой минеральной воды и двумя стаканами скользнул по поверхности на несколько дюймов и остановился.

«Внезапно это кажется очень реальным. Я чертовски нервничаю. Ты?'

Он нежно гладил ее по волосам. — Если в какой-то момент, дорогая, ты захочешь остановиться…

Они взяли огромный банковский кредит, чтобы профинансировать это, и должны были занять еще сто пятьдесят тысяч долларов вдобавок к тому, что мать Наоми и старшая сестра, Гарриет, настояли на том, чтобы одолжить их в Англии. Деньги, в общей сложности четыреста тысяч долларов, уже были выплачены и не подлежат возврату.

— Мы приняли решение, — сказала она. «Мы должны двигаться дальше. Нам не нужно…

Их прервал стук в дверь и голос, говорящий: «Уборка номеров!»

Дверь открылась, и невысокая симпатичная филиппинская служанка, одетая в белый комбинезон и кеды, улыбнулась им. «Добро пожаловать на борт, доктор и миссис Клаессон. Я Лия, я буду вашей стюардессой. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Нас обоих тошнит, — сказал Джон. — Есть ли что-нибудь, что разрешено брать с собой моей жене?

«Конечно, я приготовлю тебе кое-что прямо сейчас».

'Там есть?' — сказал он удивленно. — Я думал, лекарств нет…

Горничная закрыла дверь, но менее чем через минуту появилась снова с двумя парами браслетов и двумя крошечными заплатками. Сняв манжеты, она показала, что носит такие же повязки, а затем показала им повязку за ухом. «Вы носите это, и вы не заболеете», — сказала она и показала правильное положение для них.

Было ли это психологическим или они действительно работали, Наоми не могла быть уверена, но через несколько минут после того, как горничная ушла, она почувствовала себя немного лучше. По крайней мере, достаточно, чтобы продолжить распаковку. Она встала и какое-то время смотрела в один из двойных иллюминаторов на темнеющий океан. Затем она отвернулась, вид волн вернул ее тошноту.

Джон снова обратил внимание на свой ноутбук. У них было правило, когда они путешествовали вместе: Наоми распаковывала вещи, а Джон держался подальше от дороги. Он был худшим упаковщиком в мире и еще худшим распаковщиком. Наоми в отчаянии уставилась на содержимое его чемодана, разбросанного вокруг него после поисков адаптера. Часть его одежды лежала на покрывале, часть валялась на кресле, часть лежала на полу. Джон пристально вглядывался в свой экран, не обращая внимания на хаос, который он вызвал вокруг себя.

Наоми усмехнулась, схватив связку его галстуков, и покачала головой. Не было никакого смысла злиться.

Джон возился со своими новыми браслетами и дотронулся до пластыря, который прикрепил за ухом, не чувствуя заметного изменения тошноты. Пытаясь не обращать внимания на движение корабля, он сосредоточился на шахматной партии, в которую играл с человеком по имени Гас Сантьяно, с которым познакомился в шахматном чате и жил в Брисбене, Австралия.

Он играл с этим человеком последние пару лет. Они никогда не встречались за пределами киберпространства, и Джон даже не знал, как выглядит его противник. Австралиец плохо играл в шахматы, но в последнее время он делал все больше и больше времени между ходами, затягивая безнадежную позицию, из которой было невозможно вернуться, только по одной причине, а просто из-за сквернословия, и Джон, заскучав, начал думать о поиске нового противника. Теперь мужчина сделал еще один бессмысленный ход.

— Черт бы вас побрал, мистер Сантьяно.

У Джона был шах – он был ферзем, оба слона и ладья вниз, у него не было молитвы – так почему бы, черт возьми, просто не уйти в отставку и не покончить с этим? Он напечатал электронное письмо с предложением об этом, затем подключил свой мобильный телефон к компьютеру, чтобы отправить его. Но несущего сигнала не было.

Он понял, что слишком далеко от моря. У кровати стоял телефон со спутниковой связью с материком, но девять долларов в минуту, судя по табличке с инструкциями, были слишком дорогими. Гасу Сантьяно придется просто ждать в напряжении.

Он закрыл шахматный файл и открыл свой почтовый ящик, чтобы начать работать с десятками сообщений, которые он загрузил сегодня утром, но еще не успел прочитать, чувствуя панику по поводу того, как он будет отправлять и получать почту, если они будут будет оставаться вне зоны действия мобильного телефона в течение следующего месяца. В Университете Южной Калифорнии, где он работал и руководил своей исследовательской лабораторией, он получал в среднем сто пятьдесят электронных писем в день. Сегодняшнее потребление было ближе к двум сотням.

«Это потрясающе, дорогая! Вы помните, что читали это?

Джон поднял взгляд и увидел, что брошюра у нее открыта. — Я собирался перечитать его через минуту.

— У них всего двадцать частных кают для клиентов. Это хороший эвфемизм. Приятно осознавать, что мы клиенты, а не пациенты. Она продолжала читать. «Раньше корабль вмещал пятьсот пассажиров, а теперь две главные палубы, где были каюты, полностью заняты компьютерами. У них на борту пятьсот суперкомпьютеров! Это потрясающе! Зачем им столько вычислительной мощности?

«Генетика требует обработки огромных чисел. Это часть того, за что мы платим. Дайте-ка подумать.'

Она протянула ему брошюру. Он посмотрел на фотографию длинной узкой группы синих компьютерных корпусов, на которой одинокий техник, одетый в белое, что-то проверяет на мониторе. Затем он перешел к началу брошюры и уставился на фотографию, которую сразу же узнал с веб-сайта ученого, из интервью с ним по телевидению и из многочисленных фотографий, появившихся как в научной, так и в популярной прессе. Затем, хотя большую часть уже знал, просмотрел биографию ученого.

Доктор Лео Детторе был вундеркиндом. Получив диплом с отличием по биологии в Массачусетском технологическом институте в шестнадцать лет, он затем защитил докторскую диссертацию в Стэнфордском университете, после чего провел постдокторские исследования в области биотехнологии в Университете Южной Калифорнии, а затем в Институте Пастера во Франции, прежде чем идентифицировать и запатентовать модификацию ключевого фермента, которая позволила эффективно репликация генов с высокой точностью, которая сделала полимеразную цепную реакцию устаревшей и сделала его миллиардером, за которую он стал научным сотрудником Макартура, и предложила Нобелевскую премию, которую он не принял, расстроив научное сообщество, заявив, что он верил все призы были запятнаны политикой.

Генетик-индивидуалист еще больше расстроил медицинский истеблишмент, будучи одним из первых, кто начал патентовать человеческие гены, и активно боролся с законодательством, которое впоследствии отменило патенты на них.

В тот момент Лео Детторе был одним из самых богатых ученых в мире и, возможно, самым противоречивым. Религиозные лидеры Соединенных Штатов и многих других стран пригвоздили к позорному столбу, ему запретили заниматься медициной в Соединенных Штатах после того, как он публично признался в проведении генетических экспериментов над эмбрионами, которые впоследствии созрели, он был непоколебим в своих убеждениях.

И он стучал в дверь их каюты.


3


Наоми открыла дверь, и ее встретил высокий мужчина с конвертом в руках, одетый в белый комбинезон и кеды, которые, казалось, были стандартной корабельной униформой. Мгновенно узнав его, Джон встал.

Он был удивлен тем, насколько внушительным был генетик во плоти, намного выше, чем он себе представлял, на целую голову выше, чем он сам, по крайней мере шесть футов шесть дюймов. Он также узнал голос, обезоруживающий, но настойчивый южно-калифорнийский акцент, из телефонных разговоров, которые они вели в последние месяцы.

— Доктор Клаессон? Миссис Клаессон? Я Лео Детторе. Надеюсь, я не побеспокоил вас, ребята!

Человек, которому они отдали почти каждый цент, который у них был в мире, плюс сто пятьдесят тысяч долларов, которых они не получили, крепко и неторопливо пожал руку Наоми, не сводя с нее глаз своим мягким взглядом. серый цвет, резкий и настороженный и искрящийся теплом. Она улыбнулась в ответ, бросив беглый, испуганный взгляд на беспорядок одежды вокруг Джона, отчаянно жалея, что у нее не было возможности привести себя в порядок. — Нет, ты нам совсем не мешаешь. Входите, — сказала она.

«Просто хотел заскочить, представиться и дать вам кучу материала для чтения». Генетику пришлось наклонить голову, когда он вошел в кабину. — Рад наконец познакомиться с вами лично, доктор Клаессон.

— И вы тоже, доктор Детторе.

Хватка Детторе была крепкой, он взял на себя ответственность за рукопожатие, как он явно взял на себя ответственность за все остальное. Джон почувствовал момент неловкости между ними. Детторе, казалось, что-то сигнализировал своей улыбкой, как будто между двумя мужчинами был какой-то тайный договор. Возможно, подразумеваемое соглашение между двумя учеными, которые понимали, о чем идет речь, гораздо больше, чем могла бы Наоми.

За исключением того, что Джон никогда не хотел, чтобы это было так. Он и Наоми приняли это решение вместе с первого дня, с широко открытыми глазами, равные партнеры. Не было ничего, что он хотел бы скрыть от нее, и ничего, что он мог бы исказить или исказить из того, что он представил ей. Период.

Поджарый и загорелый, с утонченной латинской внешностью, Лео Детторе излучал уверенность и обаяние. У него были идеальные зубы, у него были пышные волосы, темные и роскошные, безукоризненно зачесанные назад и с элегантными серебристыми прядями на висках. И хотя ему было шестьдесят два года, он легко мог бы сойти за человека на десять лет моложе.

Наоми внимательно наблюдала за ним, выискивая любые щели в его фасаде, пытаясь прочесть этого незнакомца, которому они фактически доверили все свое будущее, изучая его лицо, язык его тела. Ее мгновенным впечатлением было разочарование. У него была та аура, которую она заметила в своей работе по связям с общественностью, которая была только у очень богатых и очень успешных; какое-то почти неопределимое качество, которое, казалось, можно было купить только за большое богатство. Он выглядел слишком прилизанным, слишком медиагеничным, слишком похожим на кандидата в Белый дом, мурлыкающего о голосовании, слишком похожего на капитана индустрии, болтающего на собрании акционеров. Но как ни странно, она обнаружила, что чем больше она смотрела на него, тем больше росло ее доверие к нему. Несмотря ни на что, в нем тоже было что-то искреннее.

Она заметила его руки. У него были тонкие пальцы. Не политики, не бизнесмена, а настоящих хирургических пальцев, длинных, волосатых, с безупречными ногтями. Ей также нравился его голос, он находил его искренним и успокаивающим. И было что-то обнадеживающее в его чистом физическом присутствии. Затем она напомнила себе, как часто делала в последние недели, что всего пару месяцев назад под фотографией лица Лео Детторе на обложке журнала «Тайм» был вопрос: «ФРАНКЕНШТЕЙН ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ВЕКА?

— Знаете, — сказал Детторе, — я действительно очень заинтригован вашей работой, доктор Клаессон, — может быть, мы сможем поговорить о ней в ближайшие несколько дней. Я читал ту статью, которую вы опубликовали в Nature несколько месяцев назад — это был февральский номер?

'Да это правильно.'

Гены виртуальной собаки. Увлекательная работа.

«Это был большой эксперимент, — сказал Джон. «Это заняло почти четыре года».

Джон разработал компьютерную симуляцию, показывающую эволюцию собаки на тысячу поколений в будущем, используя набор селекторов.

«И ваш вывод состоял в том, что они стали настолько связаны с людьми, что по мере нашего развития собаки тоже будут развиваться. По сути, они будут становиться умнее по мере усиления господства человека на планете. Мне это понравилось. Я думал, что это было гениальное мышление.

Джон был польщен тем, что такой выдающийся ученый, как Детторе, прочитал его работу, не говоря уже о том, чтобы похвалить ее. «На самом деле это была разработка нескольких ключевых алгоритмов, посвященных тому, как преодоление эпистаза является этапом, ограничивающим скорость адаптации», — скромно ответил он.

— И вы еще не запустили симуляцию того, как человек будет развиваться в течение следующей тысячи поколений?

— Это совершенно новый набор параметров. Помимо сложности создания программы, в USC нет такой вычислительной мощности для академических исследований. Я-'

Прервав его, Детторе сказал: «Я думаю, мы должны поговорить об этом. Я был бы заинтересован в том, чтобы сделать пожертвование, если это подтолкнет его вперед?»

«Я был бы счастлив поговорить об этом», — сказал Джон, взволнованный мыслью, что финансирование от Детторе может изменить его исследовательскую работу, но не желая отвлекаться в данный момент. На этом корабле важна была Наоми, а не его работа.

'Хорошо. У нас будет достаточно времени в течение следующих нескольких недель. Потом Детторе остановился, посмотрев сначала на Джона, потом на Наоми. «Я очень сожалею о том, что случилось с вашим сыном».

Она пожала плечами, чувствуя ту же боль, которую всегда чувствовала, когда говорила об этом. — Спасибо, — прошептала она, и эмоции заглушили ее голос.

'Жесткий призыв.' Устремив в нее свои серые глаза, он сказал: «Люди, которые никогда не сталкивались со смертью ребенка, не могут даже начать понимать».

Наоми кивнула.

Детторе, выглядевший грустным, вдруг взглянул на Джона, как будто хотел включить его. «Мы с бывшей женой потеряли двоих детей — одного в возрасте одного года от наследственного генетического заболевания и одного в шесть лет от менингита».

— Я… я этого не знал. Мне очень жаль, — сказала Наоми, поворачиваясь к Джону. — Ты мне не сказал.

— Я тоже не знал, — сказал он. 'Мне жаль.'

— У тебя не было причин для этого, я не вещаю об этом. Мы приняли решение сохранить это в тайне. Но… Генетик развел ладони. «Это большая часть того, почему я здесь. В жизни происходят определенные вещи, которые не должны происходить — которые не должны происходить — и которые наука теперь может предотвратить. По сути, это то, чем мы занимаемся в этой клинике».

— Вот поэтому мы и здесь, — сказала Наоми.

Детторе улыбнулся. — В любом случае, как прошло ваше путешествие? Ты поймал прошлой ночью красный глаз из Лос-Анджелеса?

«Мы улетели дневным рейсом и провели последнюю ночь в Нью-Йорке — поужинали с друзьями. Нам нравится есть вне дома в Нью-Йорке, — сказал Джон.

Вмешавшись, Наоми сказала: «Одним из интересов моего мужа является еда, за исключением того, что он относится к каждому блюду как к научному эксперименту. Все остальные прекрасно проводят время, но с ним всегда что-то не так». Она ласково улыбнулась Джону.

Джон оборонительно покачал головой, улыбаясь в ответ. «Кулинария — это наука. Я не собираюсь платить за какие-то лабораторные анализы шеф-повара.

«Мне будет интересно, как вы оцениваете здесь еду на борту», — сказал Детторе.

«По тому, как я себя чувствую, — сказала Наоми, — я не выдержу никакой еды».

— Легкая морская болезнь?

'Маленький.'

«Прогноз плохой на ближайшие несколько часов, затем проясняется — завтра должен быть отличный день». Он заколебался, и между ними тремя возник момент неловкости. Корабль внезапно накренился, и он уперся рукой в стену каюты, чтобы не упасть.

— Итак, вот план. Я просто хочу, чтобы вы сегодня вечером расслабились и поужинали в своей каюте. Он протянул конверт. — Мне нужно, чтобы вы заполнили для меня форму истории болезни, Наоми, и форму согласия, которую мне нужно, чтобы вы обе подписали. Вскоре придет медсестра, чтобы взять образцы крови у вас обоих. Мы уже проанализировали образцы, которые вы прислали нам по почте, и нанесли на карту ваши полные геномы; мы начнем смотреть на них утром. Мы встречаемся у меня в кабинете в десять. А пока могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Наоми составила список из миллиона вопросов, которые она хотела бы задать, но в этот момент, когда все ее внутренности крутились от укачивания, у нее была только одна мысль – постараться не вырвать.

Детторе вытащил из кармана небольшой контейнер и протянул его Наоми. — Я бы хотел, чтобы вы принимали один из них два раза в день во время еды. Мы знаем, что они помогут эпигенетически изменить плод в самом начале зачатия». Он улыбнулся, а затем продолжил: — Если есть что-то, о чем вы хотите поговорить, просто возьмите трубку и позвоните на мой добавочный номер. Увидимся утром. Приятного аппетита.

Потом он исчез.

Наоми посмотрела на Джона. «У него отличные гены или он отличный пластический хирург и отличный дантист?»

— Что вы о нем думаете? — сказал Джон. Затем он посмотрел на нее в тревоге; лицо ее поседело, по щекам катился пот.

Она бросила контейнер и бросилась в ванную.


4


дневник Наоми

Вряд ли это можно написать. Два раза уже выкинули. Три часа утра. Рука болит после третьего укола. Три много крови. На кой черт медсестре понадобилось три партии крови? Однако она была о. милой и извиняющейся. Все кажутся добрыми. Джон заказал обильный ужин и оставил его нетронутым, от его запаха его тошнило — и меня тоже!

Кабина вибрирует, потому что двигатели корабля работают. Медсестра – Ивонн – приятная черная женщина, сказала, что в штиль они обычно просто дрейфуют или бросают якорь ночью, но когда неровно, как сейчас, более устойчиво, если запустить двигатели и немного двигаться вперед.

Звонил маме раньше – очень короткий звонок (по 9 долларов в минуту!), чтобы сказать, что мы здесь. Потом позвонила Харриет. Она очень рада за нас. Не знаю, когда мы сможем позволить себе выплатить 150 000 долларов, которые они нам одолжили. У Джона есть шанс получить одну или две научные премии, и он готовит книжный проект для MIT Press, хотя их успехи не очень велики.

Почувствуйте себя беглецом — а я полагаю, что мы и есть. Взвешивая все снова и снова. Пытаясь найти ту точку, где встречаются медицинская этика, приемлемые границы науки, личная ответственность и простой здравый смысл. Это очень неуловимо.

Джон не спит, не может заснуть, как и я. У нас только что была долгая дискуссия о том, что мы делаем и как мы к этому относимся, повторяя старые вещи. И, конечно же, как бы мы себя чувствовали, если бы это не сработало – вероятность неудачи составляет пятьдесят процентов. Мы оба позитивны до сих пор. Но масштабы меня пугают. Думаю, со мной все в порядке, потому что этого еще не произошло, и хотя мы не вернем свои деньги, еще есть время передумать. У нас еще есть пара недель, за которые мы можем это сделать.

Но я не думаю, что мы будем.


5


На большом плоском экране, установленном на стене кабинета доктора Детторе, напротив полукруглого кожаного дивана, на котором они сидели, Джон и Наоми уставились на только что появившийся заголовок.

Клаессон, Наоми. Генетические дефекты. расстройства.

СТРАНИЦА ПЕРВАЯ ИЗ 16…

Детторе, сидевший рядом с Наоми, одетый, как и прежде, в свой белый комбинезон и кеды, постучал по клавиатуре на консоли, установленной на низком столике из матовой стали перед ними, и сразу же появилась первая страница списка.

1. Биполярное расстройство настроения

2. Синдром дефицита внимания с гиперактивностью

3. Маниакальная депрессия

4. Беспокойство

5. Гломерулосклероз

6. Гиперназальность

7. Преждевременное облысение/алопеция

8. Кардиомиопатия

9. Атрофия зрительного нерва

10. Пигментный ретинит

11. Дефицит аль-антитрипсина

12. Синдром Марфана

13. Гипернефрома

14. Остеопетроз

15. Сахарный диабет

16. Лимфома Беркитта

17. Болезнь Крона. Региональный илеит

(Продолжение… стр. 2)

— У меня есть гены всех этих болезней? — сказала потрясенная Наоми.

В голосе Детторе был оттенок юмора. «Да, у вас есть гены, которые предрасполагают вас ко всем из них. Не хочу вас пугать, миссис Клаессон, но есть еще шестнадцать страниц.

«Я никогда не слышал о половине из них». Она посмотрела на Джона, который бесстрастно смотрел на экран. — Вы их знаете?

— Не все, нет.

Наоми уставилась на толстую фигуру, лежавшую на столе перед ней и Джоном. Страницы и страницы маленьких коробочек, которые нуждались в галочке или крестике.

«Поверьте мне, — сказал Детторе, — вы абсолютно не хотите, чтобы что-то из этого передавалось вашим детям».

Наоми снова уставилась на список на экране, с трудом сосредотачиваясь. «Ничто никогда не срабатывало так, как ты себе это представлял», — подумала она, мысленно перебирая мысли в голове, борясь с очередным приступом тошноты. В горле пересохло, во рту был мерзкий привкус. Она выпила одну чашку чая и сумела проглотить всего два глотка сухих тостов с тех пор, как вчера прибыла на корабль. Море этим утром было спокойнее, как и предсказывал доктор Детторе, но движение корабля, похоже, не стало намного лучше.

«Что такое гипернефрома?» спросила она.

— Это почечно-клеточная карцинома — рак почки.

— А остеопетроз?

«На самом деле, я очень рад видеть это».

Она в ужасе уставилась на него. 'Взволнованный? Почему вы рады видеть это?

«Это чрезвычайно редкое врожденное заболевание, известное как болезнь окостенения Бойера, которое вызывает утолщение костей. Раньше было много споров о том, наследственное это или нет, теперь с помощью генетики мы можем убедиться, что это так. Вы знаете, что у кого-нибудь в вашей семье было это?

Она покачала головой. — Диабет, — сказала она. «Я знаю, что это есть в моей семье. Мой дедушка был диабетиком».

Доктор Детторе нажал на клавишу и пролистал следующую страницу, затем следующую. Список привел ее в замешательство. Когда они дошли до последней страницы, она сказала: «У меня в семье рак яичников — моя тетя умерла от него, когда ей было за тридцать. Я не видел этого гена.

Детторе пролистал три страницы назад и указал пальцем.

Она тоже мрачно кивнула, увидев это. — Это значит, что я несу его?

— Ты несешь все, что видишь.

— Почему я еще жив?

«С генами связан большой элемент лотереи, — сказал генетик. «Дрейенс-Шлеммер, который убил вашего сына, могут носить такие люди, как вы и доктор Клаессон, всю свою жизнь, не причиняя вам вреда. Только когда вы производите ребенка, и ребенок наследует ген Дрейенса-Шлеммера от обоих родителей, мы видим болезнь. Другие группы генов болезней, которые вы носите, могут проявляться под воздействием всевозможных факторов, многие из которых мы до сих пор не понимаем. Возраст, курение, окружающая среда, стресс, шок, несчастные случаи — все это может действовать как триггеры для определенных генов. Вполне возможно, что вы могли бы носить с собой все, что видели в этом списке, всю свою жизнь, и не заболеть ни одной из болезней, которые они могут вызвать».

— Но я передам их любому ребенку, который у меня есть?

«Обычно вы прошли бы некоторые, абсолютно. Наверное около половины. Другая половина генов ребенка будет унаследована от вашего мужа — сейчас мы собираемся просмотреть его список.

Наоми попыталась на мгновение сделать шаг назад, отстраниться и мыслить объективно. Шизофрения. Болезнь сердца. Мышечная дистрофия. Рак молочной железы. Рак яичников. «Доктор Детторе, вы идентифицировали все эти гены болезней, которые я ношу, но можете ли вы что-нибудь с ними сделать — я имею в виду — хорошо, вы можете остановить их передачу нашему ребенку, но можете ли вы остановить их воздействие на меня?» – Вы можете избавиться от них из моего генома?

Он покачал головой. 'Не сейчас. Мы работаем над этим — вся биотехнологическая индустрия работает над этим. Возможно, некоторые из них удастся уничтожить за несколько лет, но для других мы можем говорить о многих десятилетиях. Боюсь, вам нужно поблагодарить своих родителей. Это единственное, что вы можете сделать для своего ребенка: родить его или ее без всего этого».

Наоми некоторое время молчала. Это казалось совершенно странным, когда они втроем на этом диване, где-то в Атлантическом океане, собирались начать ставить галочки в маленьких коробках, как будто они участвовали в викторине журнала или отвечали на опрос об удовлетворенности клиентов.

На каждой странице было восемьдесят полей и тридцать пять страниц, почти три тысячи вопросов или вариантов выбора.

Слова расплылись, а квадратики расплылись.

— Миссис Клаессон, — мягко сказал Детторе, — очень важно, чтобы вы действительно были в курсе дела. Последствия того, что вы с Джоном решите здесь, на этом корабле, коснутся не только вас самих, и даже не только вашего ребенка. У вас есть шанс создать ребенка, о котором большинство родителей могут только мечтать, ребенка, который родится свободным от опасных для жизни или изнурительных заболеваний, и, в зависимости от того, что вы выберете, с другими генетическими изменениями, которые будут дайте ему или ей все возможные преимущества в жизни». Он сделал паузу, чтобы дать ему впитаться.

Наоми сглотнула и кивнула.

«Ничто из того, что вы делаете, ничего не будет значить, если вы не любите своего ребенка. И если вас не устраивают все решения, которые вы принимаете, позже у вас могут возникнуть большие проблемы, потому что вам придется жить с этими решениями. Я отказывал многим родителям — иногда возвращал им их деньги в последнюю минуту — когда я понимал, что либо они не смогут подняться до стандартов, которые понадобятся их ребенку, либо что их мотивы неверны. '

Наоми высвободила свою руку из руки Джона, встала и неуверенно подошла к окну.

'Дорогой, давай сделаем перерыв. Доктор Детторе прав.

'Все хорошо.' Она улыбнулась ему. — Я буду в порядке, правда. Просто пара вещей, которые я пытаюсь понять.

Она прочла каждое слово из сотен страниц литературы из клиники Детторе за последние месяцы, изучила веб-сайт — и все остальные веб-сайты, посвященные этой теме, которые смогла найти — и просмотрела несколько его опубликованных статей, хотя, как и статьи Джона, они, как правило, были настолько техническими, что она могла понимать только очень небольшие суммы. Но ее тошнота мешала ей сосредоточиться.

Медсестра, Ивонн, сказала ей, что лучшее, что можно сделать, если она почувствует себя плохо, — это посмотреть в фиксированную точку. Поэтому теперь она смотрела вперед, а затем на мгновение взглянула на чайку, которая, казалось, парила в воздухе над ними.

«Доктор Детторе…»

— Лео, — сказал он. «Пожалуйста, зовите меня Лео».

'В ПОРЯДКЕ. Лео.' Она на мгновение заколебалась, собираясь с мыслями и храбростью. «Лео, почему ты так непопулярен в прессе и среди многих твоих коллег-ученых? Я подумал, что недавняя статья в «Тайме» была довольно резкой.

— Ты знакома с учением Чжуан-Цзы, Наоми?

'Нет?'

«Чуан-цзы писал: то, что гусеница называет концом света, мастер называет бабочкой».

«Мы видим превращение гусеницы в бабочку как переход необычайной красоты, дорогая», — сказал Джон. «Но для гусеницы это травматический опыт — она думает, что умирает».

Детторе улыбнулся. «В прежние времена либо политики, либо Папа Римский бросали ученых в тюрьму, если им не нравилось то, чем они занимаются. Немного позорного столба со стороны прессы — это нормально, я могу с этим справиться. Вопрос, который я еще не задал вам обоим: зачем вы это делаете? Я мог бы просто выбить плохую группу генов для болезни Дрейенса-Шлеммера, и твой следующий ребенок был бы в порядке. Почему вы, ребята, хотите взять верх у природы и встроить в своего ребенка другие преимущества?

«Мы хотим, чтобы убрали только плохие вещи», — сказала Наоми. — Как вы понимаете, боль никогда не проходит. Мы не могли пройти через это снова».

— Это очень просто, — сказал Джон. «Наоми и я небогаты; и мы не имеем высокого мнения о себе. Мы не думаем, что мы доктор и миссис Красавица или доктор и миссис Гениус, мы люди, которые чувствуют, что обязаны сделать для нашего ребенка все, что в наших силах, для него или для нее». Он взглянул на Наоми, и после минутного колебания она кивнула.

Оглянувшись на Детторе, он продолжил: «Ты — доказательство того, что джин выпущен из бутылки. Вы оказываете эту услугу, и скоро появятся и другие клиники. Мы не хотим, чтобы у нашего ребенка развился рак, или диабет, или шизофрения, или что-то еще, что есть у нас с Наоми в семейном анамнезе. Мы не хотим, чтобы он или она сказали нам через сорок лет, что я был ученым, я знал, что возможно, что у нас была возможность дать этому ребенку действительно сказочный шанс в жизни, и мы не воспользовались им. потому что мы были слишком скупы, чтобы тратить деньги».

Детторе улыбнулся. «У меня есть список ожидания, который растет так быстро, что теперь он длится три года. Я не могу назвать вам имена, но несколько самых влиятельных людей Америки были в этой клинике. Кто-то завидует, кто-то боится, потому что не понимает. Мир меняется, а люди не любят перемен. Не многие люди могут даже видеть слишком далеко вперед. Хороший шахматист видит на пять, а то и на десять ходов вперед. Но как далеко простираются представления большинства людей? Мы не очень хорошо умеем заглядывать в будущее. Намного легче оглянуться на прошлое. Мы можем отредактировать то, что нам не нравится, заново изобрести себя. Но в будущем мы ничего не можем изменить или изобрести. Большинство людей являются пленниками будущего точно так же, как и пленниками своих генов. Только люди, которые приходят в мою клинику, знают, что могут это изменить».

Наоми подошла к дивану и снова села, впитывая то, что он говорил. Она почувствовала небольшой приступ голода, что было хорошим знаком. Начинаю чувствовать себя лучше. «Эта пятидесятипроцентная вероятность отказа — если это произойдет, как скоро мы сможем попробовать еще раз? Или если у меня случится выкидыш позже?

«Шесть месяцев — столько времени нужно телу, чтобы снова окрепнуть после лекарств, которые мы дали».

— А сколько мы заплатили — это позволяет нам три попытки — три визита сюда? И кроме того, нам придется платить снова?

— Уверен, до этого не дойдет. Детторе улыбнулся.

«Одна вещь, о которой мы вас не спросили, — сказала Наоми, — возможные побочные эффекты для нашего ребенка».

Детторе нахмурился. 'Побочные эффекты?'

«В жизни всегда есть компромисс, — сказала она. «Что вы делаете с генами — есть ли в результате какие-то негативные последствия?»

Он колебался; мельчайшая вспышка сомнения пробежала по его лицу, как тень пролетающей птицы. «Единственное, что является негативным, если это можно так назвать, это то, что у вашего ребенка будет ускоренный рост и зрелость. Он или она будут расти быстрее, чем другие дети, умственно и физически».

— Намного быстрее?

Детторе покачал головой. — Но это будет важно.

«Можете ли вы сказать мне немного, чтобы успокоить Наоми — и мой собственный разум — относительно законности того, что мы делаем?» — спросил Джон. — Мы знаем, что здесь все в порядке, потому что этот корабль не подпадает под действие федерального закона Соединенных Штатов, — но что насчет того, когда мы вернемся?

«Правила постоянно меняются, поскольку разные страны пытаются разобраться во всем этом, а научные и религиозные аргументы в отношении этики различаются. Вот почему я управляю этим офшором и останусь там, пока не уляжется пыль. Вы не нарушаете никакого закона, находясь здесь и зачав здесь своего ребенка.

— И мы можем свободно вернуться в США? — спросила Наоми.

«Вы можете свободно отправиться в любую точку мира», — сказал Детторе. «Но мой главный совет — помалкивать об этом и не ввязываться в полемику».

— Спасибо, — сказала она, еще раз взглянув на список своих плохих генов на экране на стене. Одна крошечная яйцеклетка содержала около двадцати тысяч генов, но это лишь малая часть всей ДНК. Остальные? Раньше ее называли мусорной ДНК, но теперь стало известно, что большая ее часть, по-видимому, играет роль в том, как экспрессируются эти двадцать тысяч генов. Некоторые из них могут даже сделать вас тем человеком, которым вы были. Каждая человеческая клетка содержала кластеры генов — цвета ваших глаз, длины ваших рук, скорости, с которой вы что-то изучаете, болезней, которые могут вас убить.

А за то, как ты себя вел?

Внезапно улыбнувшись, чувствуя потребность немного разрядить обстановку, она сказала: «Скажите мне, доктор Деттер, Лео, — сказала она. «В этом списке со всеми ящиками, которые вы хотите, чтобы мы прочитали, — и теперь она многозначительно посмотрела на Джона, — есть ли ген опрятности?»


6


дневник Наоми

Я только мельком увидел двух других пассажиров, мужчину и женщину — он немного похож на молодого Джорджа Клуни, а она похожа на Анджелину Джоли — одну из тех естественно красивых женщин, которые всегда заставляют меня чувствовать себя чертовски неполноценным; что это о них? Джон спросил доктора Детторе, сколько еще пар – пациентов – находится на этом корабле, но он не ответил. Доктор Детторе говорит, что не может говорить ни о ком другом – полная конфиденциальность пациента. Но мне любопытно. Как и Джон.

Судя по всему, все уже на борту этого странного круиза, и мы отправляемся на юг, в сторону Карибского моря, к теплу и паре ночей у причала на Кубе. Доктор Детторе говорит, что Куба не подписала ни один из договоров о человеческих эмбрионах, поэтому поехать туда не проблема. Он также говорит, что там у Джона будет хороший сигнал мобильного телефона. Но мы не сможем сойти на берег, а это позор. Я хотел бы увидеть немного Кубы.

Наконец-то сегодня нормально поели, немного салата и рыбы. У Джона были срочные электронные письма, которые не могли ждать, поэтому он воспользовался спутниковым телефоном – девять минут – 81 доллар! Я оставил его работать над ними и пошел прогуляться по палубе — слишком продуваемой — а затем вниз. Действительно жутковато – просто бесконечные длинные, узкие, тихие коридоры с дверями вдоль них. Иногда это может быть корабль-призрак. Просто уносит нас. Мне нужна была прогулка, чтобы попытаться очистить голову. Вся концентрация сегодня. Все эти поля, все эти группы генов — кластеры — вы можете удалить или улучшить, если хотите — все, что вам нужно сделать, это поставить галочку. Грандиозность выбора и решений заставляет меня понять, что такое лотерея — человеческая жизнь. Бедный маленький Хэлли получил дерьмовую сделку.

Для новорожденного все будет по-другому. Наш первый выбор - секс. Мы сказали доктору Детторе, что хотим мальчика, и на данном этапе это может звучать глупо, но мы с Джоном обсуждали имена. Лука наш любимчик. Мы еще не окончательно определились с этим именем, но Джон очень хочет, и это меня привлекает. Люк. Рядом с Удачей.

Он нам повезет.


7


«Существует целая наука о том, как метаболизм, энергетика и сон интегрируются циркадными ритмами, и это оказывает глубокое влияние на успех детей в жизни, Наоми», — сказал Лео Детторе. «Вы когда-нибудь задумывались, как, например, генеральные директора компаний и высокопоставленные политики могут справиться со своей рабочей нагрузкой только потому, что они могут выжить при меньшем количестве сна, чем большинство из нас? То, что мы сейчас рассматриваем в списке, — это группа генов, ответственных за наши циркадные ритмы. У нас есть возможность перенастроить их архитектуру в так называемых «нейронах кардиостимулятора», которые поддерживают синхронизацию тела в целом. Изменяя эти гены, мы можем снизить риск сердечных заболеваний, накопления жира, воспалений, диабета и даже сократить потребность во сне до двух часов в сутки».

Наоми посмотрела на список. В квадратиках были поставлены галочки напротив двенадцати из двухсот или около того вариантов, которые они рассмотрели до сих пор. Это было их второе утро на корабле и третья сессия с доктором Детторе. Море было спокойным, и ее морская болезнь почти прошла. Сегодня она смогла лучше сконцентрироваться.

На улице было жарко, но кондиционер в этом офисе, казалось, был включен сильнее, чем вчера, и, одев сегодня только легкий хлопковый топ поверх джинсов, Наоми было холодно. Ее дискомфорт усугублялся постоянной тупой болью в правом бедре, где сегодня утром медсестра сделала ей первую из пятнадцати ежедневных инъекций повышающих фертильность с помощью иглы, которая выглядела так, как будто она была предназначена для анестезии слонов.

«Ребенок, который спит всего два часа в сутки, был бы кошмаром», — сказала она. — У вас были дети — вы наверняка…?

Детторе, сидевший рядом с ней на диване, поднял руку. 'Абсолютно! Это был бы полный кошмар, Наоми, я полностью согласен. Но это не будет проблемой, о которой вам как родителю придется беспокоиться. Ваш ребенок будет иметь нормальный режим сна до подросткового возраста, затем это будет постепенный процесс с пятнадцати до восемнадцати лет. Вся его система сна начнет приносить ему пользу в решающий период учебы, позволяя ему попадать в реальный мир с максимальным преимуществом перед своими сверстниками».

Наоми некоторое время осматривала каюту, размышляя, играя с ремешком на часах. Без десяти одиннадцать. При том темпе, с которым они продвигались, им потребовались бы месяцы, чтобы пройти весь список. «Не опасно ли вмешиваться в ритмы сна людей? Как вы можете быть уверены, что не создадите ему психологических проблем?» спросила она.

«Конечно, недосыпание может привести к психологическим проблемам, Наоми. Другое дело – два часа сна для вашего сына были бы эквивалентны восьми часам для любого другого. Теперь, если вы произведете расчеты, скажем, в сравнении с кем-то, кто регулярно нуждается в восьмичасовом сне, за нормальную человеческую продолжительность жизни вы фактически получите своему сыну дополнительные пятнадцать лет сознательного существования. Это настоящий подарок для родителей, чтобы дать ребенку. Подумайте, сколько еще он сможет прочитать, выучить, сделать».

Наоми взглянула на Джона, но ничего не смогла понять по выражению его лица. Потом снова обратилась к генетику. «Ничто из того, что мы отметили до сих пор, не сделает его уродом. Мы приняли решение о его росте в надежде, что он будет шести футов ростом, как Джон, а не коротышка, как я, потому что для мужчины высокий рост дает определенные преимущества. Кроме этого, все, что мы сделали, это попытались уничтожить гены ужасных болезней. Мы не заинтересованы в разработке формы его носа, цвета глаз или волос. Мы рады оставить такие вещи на волю случая».

Джон, делая пометку в своем блокноте BlackBerry, кивнул.

Детторе налил в свой стакан минеральной воды. — Оставьте пока вопрос сна — мы вернемся к нему позже. Мы перейдем к следующей группе в списке — они относятся к кластерам мышечных, скелетных и нервных генов, которые будут влиять на его спортивные способности. Мы можем изменить дизайн некоторых из этих групп, чтобы улучшить зрительно-моторную координацию вашего сына. Это поможет ему в таких видах спорта, как теннис, сквош, бейсбол и гольф».

Джон повернулся к Наоми. — Я думаю, это интересно. Это не то, что может причинить ему вред.

— Нет, — сказала она. «Меня это совсем не устраивает. Почему вы хотите это сделать?'

«Никто из нас не особенно хорош в спорте, — сказал Джон. — Почему бы не помочь ему? Это было бы все равно, что тренировать его до того, как он родился.

— Прежде чем он зачал, — едко поправила она его. «Я скажу вам, в чем моя проблема: если мы сделаем его абсолютным гением в этих видах спорта, он может оказаться настолько лучше всех своих друзей, что ему не с кем будет играть. Я не заинтересован в создании какого-то спортивного супермена — я просто хочу, чтобы мой сын был здоровым и нормальным».

Через несколько мгновений Джон признал: «Вы правы, я не видел этого таким образом».

Она сжала руки отчасти для тепла, а отчасти от волнения. «Теперь, — сказала она генетику, — меня интересует следующая группа, к которой мы подошли, — мы. Мы с Джоном прочитали всю литературу, которую вы нам дали вчера вечером. Все гены, связанные с энергетическими уровнями тела?

Джон сказал: «Вы можете повысить эффективность преобразования кислорода и изменить схему метаболизма? Что это означает, если мы правильно понимаем, что наш сын сможет преобразовывать больше энергии из меньшего количества пищи, чем нормальные люди, и дольше питаться этой пищей?

— По сути, да, — сказал Детторе. «Лучшее максимальное использование питательных веществ, более эффективное преобразование крахмалов, сахаров, белков, лучшие механизмы хранения и высвобождения, более элегантные средства контроля инсулина, но без какого-либо дополнительного аппетита».

Наоми кивнула. «Это хорошие вещи — они означают, что он легко остается в форме, и у него не будет проблем с весом». Она помолчала какое-то время, а затем сказала: «Мне это удобно, и я не собираюсь вмешиваться в его режим сна».

Джон наклонился вперед и, ухмыляясь, налил себе еще кофе из металлического чайника на столе. — Ты слишком много спишь, дорогой.

'Мусор! Мне нужен сон.

«Именно моя точка зрения. Если вас не разбудить, вы легко можете проспать девять часов, даже десять. Доктор Детторе прав в одном смысле — это тратит впустую так много вашей жизни.

«Мне нравится мой сон!»

— И если бы твои гены были запрограммированы так, что тебе нужно всего два часа сна, дорогая, тебе бы не меньше этих часов хотелось поспать.

— Я так не думаю. Затем она отвернулась, выглянула в окно. Вдалеке виднелся контейнеровоз, сидевший высоко на горизонте и выглядевший таким приподнятым, словно был установлен на постаменте. — Вы должны понять, откуда я берусь во всем этом, доктор… э… Лео. Я просто хочу, чтобы мой ребенок был свободен от любого риска болезни, которая убила нашего сына. Замечательно, что вы также можете устранить другие плохие гены, которые несут Джон и я, рак простаты, рак поджелудочной железы, депрессию, диабет. Я хочу дать нашему ребенку преимущества в жизни, конечно, чего бы не сделал ни один родитель, но я не хочу, чтобы он слишком отличался от других людей, понимаете? Я не хочу, чтобы он был уродом.

Детторе сел прямо, скрестил руки на груди и несколько раз покачался взад-вперед, как большой ребенок. — Наоми, я слышу, что ты говоришь. Вы же хотите, чтобы ваш ребенок был обычным парнем с талантом и временами гениальностью, верно?

— Я… я полагаю, да. Точно.'

— Я бы согласился с этим, за исключением того, что ты должен принять во внимание одну вещь. Вы должны сравнить модель сегодняшнего мира с моделью того, каким будет мир, когда ваш сын станет взрослым. Вам двадцать восемь лет, и мир не сильно отличается от того, когда вы были маленькой девочкой. Но через двадцать восемь лет? Он широко раскрыл объятия. — Я говорю вам, что через двадцать восемь лет мир будет другим. Будет генетический низший класс, который создаст больший разрыв, чем вы можете себе представить. Вы сравните свои знания, навыки, преимущества перед какой-нибудь бедной молодой женщиной вашего возраста, выросшей в третьем мире, работающей на рисовом поле в Китае или, может быть, в лесу в Анголе.

Детторе встал, подошел к своему столу и некоторое время постукивал по клавиатуре компьютера. На большом настенном экране напротив них появилась карта мира. Были розовые пятна, но в основном страны были белыми.

«В мире семь миллиардов человек. Ты знаешь, сколько из них умеют читать или писать? Он посмотрел на Джона, затем на Наоми.

— Нет, — сказала она. 'Я не.'

«Если я скажу вам, что двадцать три процента взрослого населения Соединенных Штатов, самой технологически развитой страны в мире, неграмотны, даст ли это вам какую-нибудь подсказку? Ради бога, сорок четыре миллиона не умеющих читать в Соединенных Штатах! Во всем мире меньше миллиарда тех, кто может. Меньше двадцати процентов. Только эти розовые области на карте. Средний сельский житель третьего мира за всю свою жизнь получает меньше информации, чем содержится в одном номере LA Times. '

Зазвонил телефон; он взглянул на него, затем проигнорировал, и через несколько мгновений он остановился. — Наоми, — мягко сказал он, — возможно, тебе не нравится этот факт, но ты уже принадлежишь к расе господ. Я не думаю, что вы захотите поменяться местами со слишком многими другими людьми на этой планете. Я не думаю, что вы хотели бы, чтобы ваш ребенок вырос в русских степях, или на плантации гималайского чая, или в каком-нибудь поселении в пустыне Гоби. Я прав?'

'Конечно.'

— Но вы были бы готовы рискнуть тем, что ваш сын окажется в каком-то интеллектуальном третьем мире?

Она посмотрела на него и ничего не сказала.

— Это первые дни, — сказал Детторе. «Через тридцать лет все дети из семей или стран, которые могут себе это позволить, будут генетически улучшены. Вы видите варианты, которые у вас есть в списке, над которым мы работаем? На данный момент это всего лишь варианты, но когда вы начнете жить в мире, где каждая будущая мать отмечает свой путь по одному и тому же списку, вы собираетесь оставить все поля пустыми? Ни за что! Нет, если только вы не хотите иметь полностью обездоленного ребенка — такого, который не сможет идти в ногу или конкурировать в мире».

«Я скажу вам, что меня действительно беспокоит во всем этом — и я знаю, что это беспокоит и Джона, потому что мы бесконечно обсуждали это в течение последних месяцев, с тех пор как вы нас приняли, и вот что, — она пожала плечами, — вся эта евгеника. У него плохая история, плохие ассоциации».

Детторе присел на край своего стола и наклонился к Наоми. «Если мы, люди, никогда не попытаемся улучшить гены наших потомков, потому что восемьдесят лет назад это пытался сделать сумасшедший по имени Гитлер, то, по моему мнению, мы, возможно, выиграли Вторую мировую войну, но мистер Гитлер выиграл мир, который последовал. Он выглядел очень торжественно. «Эдвард Гиббон писал: «Все человеческое должно отступить, если оно не движется вперед». Он был прав. Любая цивилизация, любое поколение, которые не развиваются, рано или поздно приходят в упадок».

«А разве Эйнштейн не говорил, что если бы он знал, что последствия его работы приведут к созданию атомной бомбы, он стал бы вместо этого часовщиком?» — сказала Наоми.

— Конечно, — сказал Детторе. «И если бы Эйнштейн стал часовщиком, мы могли бы сегодня жить в мире, где гитлеровская евгеника была нашим будущим».

— Вместо твоего? — сказала Наоми. Она тут же пожалела об этом замечании. — Мне очень жаль, — сказала она. — Я не имел в виду…

«Я думаю, она имеет в виду, что одна точка зрения противоречит другой», — быстро вмешался Джон.

«Все в порядке, это правильное замечание, — сказал Детторе. «Многие сравнивали. Меня называли Антихристом, неонацистом, доктором Франкенштейном и так далее. Я просто надеюсь, что у меня больше человечности, чем у г-на Гитлера. И, может быть, немного больше смирения».

Он так кротко и обезоруживающе улыбнулся, что Наоми стало жаль, что обидела его. «Честно говоря, я не хотел делать такую грубую…»

Генетик вскочил на ноги, подошел, нежно взял ее за руку. «Наоми, ты, должно быть, побывала в аду, потеряв Галлея. Сейчас вы переживаете еще одно невероятно тяжелое время. Эти четыре недели на этом корабле будут тяжелыми для вас как физически, так и морально. Очень важно, чтобы вы всегда говорили то, что чувствуете, и чтобы вы понимали, достигли ли вы того момента, когда передумали и хотите уйти. Мы должны быть честными друг с другом, хорошо?

— Спасибо, — сказала она.

Он отпустил ее руку, но продолжал смотреть ей в глаза. «Мир меняется, Наоми, поэтому вы с Джоном здесь. Потому что ты достаточно умен, чтобы понять это.

Наступило долгое молчание. Наоми смотрела в окно на бескрайние просторы плоской голубой воды и на контейнеровоз, все еще видневшийся на горизонте. Она посмотрела на мужа, потом на генетика, потом на форму, думая о Галлее, вспоминая, почему они здесь.

Болезнь Дрейенса-Шлеммера влияет на иммунную систему организма аналогичным, но гораздо более агрессивным образом, чем волчанка. Он постепенно вызывает устойчивый врожденный иммунный ответ. Словно он превратил первую линию защиты Галлея в едкую кислоту, буквально разъедающую его внутренние органы. Он умер после того, как в течение двух дней безостановочно кричал, чтобы боль прекратилась, никакие лекарства не могли ему помочь, из-за кровотечения изо рта, носа, ушей и прямой кишки.

Болезнь Дрейенса-Шлеммера была выявлена в 1978 году двумя учеными из Гейдельбергского университета в Германии. Поскольку это было так редко, затрагивая менее ста детей в мире в любой момент времени, их открытие имело в основном только академическую ценность. Фармацевтические компании не заинтересованы, потому что затраты на их исследования никогда не окупятся. Единственный способ победить болезнь Дрейенса-Шлеммера — это долгий и медленный процесс ее ликвидации путем выведения ее из человеческого вида.

У большинства людей, носивших относительно редкий ген, были совершенно здоровые дети без каких-либо проблем. Проблема могла возникнуть только в крайнем случае, когда два невольных носителя рецессивного гена совместно произвели на свет ребенка.

Насколько им было известно, ни у Джона, ни у Наоми не было предыдущей семейной истории Дрейенс-Шлеммер. Но после рождения Галлея — к тому времени уже слишком поздно — они обнаружили, что оба являются носителями этого гена. Это означало, что вероятность того, что любой их ребенок пострадает, составляла один к четвертому.

Наоми снова посмотрела на Детторе. — Ты ошибаешься, — сказала она. «Мир может меняться, но я недостаточно умен, чтобы понять, как это сделать. Может быть, я даже не хочу понимать. Это пугает меня.'


8


В заброшенном спортзале ботинки Джона стучали по беговой дорожке беговой дорожки; было без десяти семь утра. Пот стекал по его лицу и телу; Капли воды блестели на его очках, из-за чего было трудно читать на телевизионном мониторе, который был настроен на деловые новости CNN и отображал списки цен закрытия NASDAQ предыдущего дня.

С самого раннего детства, насколько Джон себя помнил, им двигала жажда знаний. Он любил собирать головастиков весной, наблюдать, как у них вырастают ноги, они теряют хвосты и превращаются в крошечных лягушек. Каждые школьные каникулы он уговаривал мать отвезти его из их родного города Оребро в центральной Швеции в Стокгольм, в Музей естественной истории и Национальный музей науки и техники. Когда ему было восемнадцать, он поехал в Лондон в летнюю школу, чтобы улучшить свой английский, и почти все три месяца провел в Музее науки, естественной истории и Британском музее.

Иоанн особенно восхищался великими учеными прошлых эпох. Такие люди, как Архимед, Коперник, Галилей, Ньютон, Пастер, чьи работы, по его мнению, сформировали наш современный мир. И точно так же он восхищался крупными физиками и математиками двадцатого века, такими как Эйнштейн, Ферми, Оппенгеймер, фон Нейман, Фейнман, Шредингер, Тьюринг, чьи работы, как он считал, определят наше будущее. Все они были людьми, которые сильно рисковали своим временем и своей репутацией.

Если бы Джона спросили, каковы его амбиции, он бы ответил, что не заинтересован в том, чтобы разбогатеть, но он хотел бы, чтобы однажды его собственное имя появилось среди больших людей науки. Однажды, когда ему было десять лет, через несколько недель после того, как его отец, мечтатель и неудавшийся бизнесмен, умер в долгах, он составил список того, чего хотел добиться в жизни:

а) Быть уважаемым ученым.

(b) Оставить мир лучше, чем когда я родился.

в) увеличить продолжительность жизни человека.

г) заботиться о маме.

(e) Чтобы остановить боль в мире.

е) быть хорошим отцом.

Всякий раз, когда Джон чувствовал себя подавленным, он просматривал список. Когда-то, будучи подростком, он перенес его из своей маленькой красной записной книжки на свой компьютер, а затем с компьютера на компьютер. Чтение этого всегда вызывало у него улыбку; но и ему стало грустно.

Мне тридцать шесть, и я еще не добился ни одной чертовой вещи из этого списка.

Особенно он чувствовал себя плохо из-за того, что пренебрегал своей матерью. Будучи единственным ребенком, он чувствовал за нее большую ответственность. Она снова вышла замуж, когда ему было восемнадцать, незадолго до того, как он поступил в Упсальский университет, за вдовца, школьного инспектора, который посещал хогста-диет – старшую школу, – где она преподавала математику. Тихий, но порядочный человек, он почти во всем был полной противоположностью собственному отцу Джона. Пять лет спустя он умер от сердечного приступа, и с тех пор его мать жила одна, отчаянно независимая, несмотря на то, что теряла зрение из-за дегенерации желтого пятна.

В детстве Джон был заядлым читателем научной фантастики, его голова была полна теорий и вопросов. Теории о том, почему мы существуем, о том, как некоторые животные и насекомые приобрели свои характеристики. Вопросы о том, почему некоторые существа, такие как обыкновенный муравей и таракан, казалось бы, перестали развиваться миллион лет назад, а другие, такие как люди, продолжаются. Почему мозг некоторых животных перестал расти сотни тысяч лет назад? Было ли это потому, что слишком умный мозг был помехой для выживания, а не преимуществом? Уничтожат ли люди в конце концов себя именно потому, что эволюция сделала их слишком умными для их же блага?

Или, как он исследовал в своей работе, люди рискуют разрушить себя, потому что они разрабатывают технологии более быстрыми темпами, чем развивается их мозг? И нуждались ли они в серьезном эволюционном скачке, чтобы наверстать упущенное?

Корабль внезапно накренился, выведя его из равновесия, и ему пришлось схватиться за поручни, чтобы не упасть вбок с ленты беговой дорожки. Через открытую дверь было слышно, как плещется вода в бассейне. Ему не было так плохо, как Наоми, но он еще не полностью привык к движению.

Прошлой ночью ни он, ни Наоми снова много не спали. Те же самые вопросы крутились в его голове теперь, когда они обсуждали снова и снова. Да, они оба согласились, что хотят дать своему сыну все те преимущества, которые, по их мнению, должны были дать им их собственные родители. Но они не хотели, чтобы он был слишком другим и не мог общаться или общаться с людьми.

И это было настоящей проблемой. Детторе все время подталкивал их к поиску большего количества вариантов, чтобы улучшить своего сына способами, которые даже Джон не осознавал, что они уже возможны с научной точки зрения. И некоторые из этих вариантов были заманчивыми. Боже мой, если бы они захотели, они действительно могли бы сделать Люка невероятным человеком!

Но нет, спасибо.

Люк не собирался быть какой-то лабораторной крысой, которую они могли бы просто гуманно убить иглой, если бы он вышел не таким, как они ожидали.

Он не хотел рисковать жизнью своего сына. И все же то, что преследовало его по ночам, было сознание того, что любой ребенок был всего лишь азартной игрой, случайным броском генетических костей. То, что предлагал Детторе, было способом уменьшить шансы, а не увеличить их. Не осудят ли они своего сына на посредственную жизнь, играя осторожно?

Аппарат запищал и на дисплее замигало, что прошла еще минута. На этом корабле он работал даже усерднее, чем дома. Приводит себя в какую-то супер-подтянутую форму. Осознает свою истинную причину поступка, но с трудом признается в этом самому себе.

Я хочу, чтобы мой ребенок гордился мной. Я хочу, чтобы его отец был подходящим мужчиной, а не каким-то хриплым старым пердуном.

Здесь, на палубе G, глубоко в недрах корабля, было совершенно безлюдно.

Его единственным спутником было его собственное отражение, прыгавшее вверх и вниз по всем четырем зеркальным стенам, отражение высокого стройного мужчины в белой футболке, синих шортах и кроссовках. Высокий, худощавый мужчина с усталым, напряженным лицом и мешками, похожими на черные пятна, под глазами.

Юноши видят видения, старики видят сны.

Проклятая строчка крутилась в его голове в такт стуку его ног, словно мантра. «Возможно, я пришел сюда как человек с видением», — подумал он. Но теперь я больше чувствую себя священником, который начинает сомневаться в своей вере.

Но если мы снизим тон Люку, лишив его шанса сделать из него что-то действительно особенное, буду ли я сожалеть об этом? Не закончу ли я стариком, мечтающим о том, что могло бы быть, если бы у меня хватило смелости?


9


Дневник Наоми

Если вы не прошли через это, вы не представляете, что такое боль. Эта инъекция, которую медсестра делает мне каждое утро, чтобы увеличить производство яйцеклеток, ощущается как шип, вбитый в мою бедренную кость. Я снова попытался разговорить Ивонн о других пациентах, но она тут же замолкает, как будто боится открыть рот.

Джон замечательный, очень любящий и совсем не давит на меня. На самом деле, с точки зрения открытости между нами, это лучшее, что было с тех пор, как не появился бедняга Хэлли. Я обнимаю его по ночам, отчаянно желая заняться с ним любовью, но это запрещено — нам было запрещено заниматься любовью в течение двух недель до того, как мы приехали сюда — и мы не сможем этого сделать еще несколько недель после. Это сложно. Нам нужна эта близость.

Я нахожу это место незнакомцем с каждым днем. Атмосфера на этом корабле действительно странная – мы ходим, и нет ни души, кроме случайного чистильщика, полирующего перила. Где, черт возьми, все? Неужели все остальные пациенты такие застенчивые? Сколько здесь? Я бы хотел поговорить с кем-нибудь еще, еще с одной парой, обменяться мнениями.

Четыреста тысяч долларов! Я думаю обо всех этих деньгах. Не эгоистичны ли мы, тратя их на нашего будущего ребенка? Должны ли мы были отдать их на помощь нуждающимся детям, нуждающимся людям или медицинским исследованиям, а не растрачивать их на то, чтобы привести в мир одного нового человека?

В такие моменты мне хочется молиться о руководстве. Но я разочаровался в Боге, когда он забрал Галлея, и сказал ему об этом.

Как дела, Хэлли, дорогая? С тобой все в порядке? Ты тот, кто действительно должен дать нам руководство, ты был таким умным ребенком. Самый умный ребенок, которого я когда-либо знал.

Я думаю о тебе, что держит меня здесь. Я думаю о твоем лице, когда вонзается игла, и я кусаю свой носовой платок. Все те страдания, через которые ты прошел. Мы снова хотим иметь сына, который будет достаточно умен, может быть, чтобы сделать что-то действительно хорошее в этом мире.

Люк.

Мы надеемся, что Люк сделает новые великие научные открытия, мы надеемся, что он будет достаточно умен, чтобы что-то изменить. Чтобы в будущем ни одному ребенку не пришлось умереть так, как умер ты.

Сегодня мы разобрались с генами домашнего хозяйства. Забавное описание! Группа «Домашнее хозяйство» относится к таким вещам, как эффективность каждой клетки в репликации своей ДНК или синтезе белков. Там особо не о чем беспокоиться. Люк должен быстрее и лучше исцеляться от любых травм, и это должно быть хорошо.

Но самая умная работа доктора Детторе в этой группе связана с реакцией на адреналин. Он указал, насколько плохо эволюция поспевает за современной жизнью: когда мы нервничаем, в нас вливается адреналин, который дает нам заряд энергии, помогающий убежать от нападавшего. — Хорошо в те дни, когда саблезубый тигр появлялся в устье твоей пещеры, — объяснил он. Но вы точно не хотите вспотеть и трястись в противостоянии с налоговым инспектором, да и с кем-либо еще в нашем современном мире — вы хотите оставаться спокойным, чувствовать себя расслабленным, сохраняя свой мозг максимально ясным.

Другими словами, сохраняйте хладнокровие. Это вариант, который меня соблазняет, потому что в нем так много смысла. Но мы не согласились на это, во всяком случае, пока, потому что мы оба беспокоимся о воздействии на такую важную часть защитного механизма тела Люка.

Я уже думаю о нем как о Люке. По крайней мере, это то, в чем мы оба согласны. Но теперь есть еще одна проблема – кое-что, что действительно беспокоит.


10


— Сострадание, — сказал Джон.

Наоми, глубоко задумавшись, сидела на скамейке на Променадной палубе и писала от руки ежедневную запись в своем айфоне, но хранила молчание.

— Сострадание, — повторил Джон, словно размышляя вслух. ' Сострадание. Как вы это определяете? Как кто-нибудь?

Они более часа обсуждали гены, связанные с состраданием, на сегодняшней утренней встрече с доктором Детторе, и теперь, в свободное время до дневной сессии, Джон и Наоми продолжали играть на эту тему.

Когда корабль направился на юг, погода заметно улучшилась. Воздух показался Наоми восхитительно теплым, а море было самым плоским из всех, что она когда-либо видела. Они должны были быть у причала в Гаване, Куба, сегодня в семь вечера, но Детторе не хотел, чтобы они сошли на берег. Это была только остановка для заправки и снабжения. В течение следующего месяца для Наоми было крайне важно быть как можно более здоровой; нет смысла рисковать подцепить жука в такси, магазине или баре, он уже сказал им.

Джон встал. «Погуляем немного, милый, разомнем ноги. Медсестра сказала, что упражнения помогут вам облегчить боль.

'Я попытаюсь.' Она сунула телефон в сумочку и встала. — Как вы думаете, что имел в виду Детторе, говоря, что наш ребенок будет расти быстрее, чем обычные дети?

— Думаю, он намекает, что у него будет дополнительный интеллект.

— Я не думаю, что мы должны что-то угадывать, Джон. Мы должны быть уверены во всем. Он говорил об ускоренном росте и зрелости. Мы не хотим, чтобы он настолько отличался от других детей, что у него не было друзей».

«Мы все проверим, прежде чем что-то доработать».

— Я тщательно просматриваю эти документы.

С ветерком на лицах. они прошли по тиковому настилу, мимо места сбора и оранжевого спасательного пояса с напечатанным названием корабля. Наоми хромала, ее нога ужасно болела после утренней инъекции. Сегодня она чувствовала себя подавленной и очень уязвимой. Скользнув своей рукой в руку Джона, в его сильную, успокаивающую хватку, она почувствовала себя немного лучше. Она сжалась и почувствовала, как он сжался в ответ.

Они прошли мимо ряда иллюминаторов, и она по очереди вглядывалась в каждый из них, пытаясь заглянуть внутрь. Но стекло было зеркальное, как и любой другой иллюминатор на корабле, и все, что она могла видеть, было ее собственное отражение, ее бледное лицо, ее волосы, спутанные ветром.

«Эта секретность действительно задевает меня, — сказала она.

«Думаю, если бы мы были в какой-нибудь клинике на суше, там было бы много уединения. Кроме того, просто кажется, что он должен быть другим, потому что это корабль.

'Я предполагаю. Я просто думаю, что было бы интересно встретиться с одной или двумя другими парами и обменяться мнениями».

— Это очень личное. Может быть, другие люди не хотят говорить — возможно, нам тоже было бы трудно говорить, если бы мы с кем-нибудь встретились.

До сих пор единственными людьми, которых они встретили на корабле, помимо Детторе, был доктор по имени Том Леу, приятный, красивый американец китайского происхождения лет тридцати пяти, которого Детторе представил как своего старшего фельдшера; медсестра Ивонн; их горничная; и несколько филиппинских сотрудников.

Не было никаких признаков капитана или кого-либо из других офицеров, кроме голоса через таннойную систему в девять утра, заблаговременно уведомляющего о тренировке экипажа по технике безопасности. Все входные двери и ворота на мостик, посты и помещения экипажа были навсегда заперты. Кроме мимолетной встречи с красивой парой, которую они в шутку называли Джорджем и Анджелиной, никаких других клиентов у них не было.

Прогуливаясь вчера ближе к вечеру, они увидели, как прилетел вертолет, а через некоторое время улетел. Он завис в воздухе несколько мгновений после взлета, и Джон только что смог разглядеть женское лицо через затемненное оконное стекло. Они предположили, что забрали пару, которая передумала.

— Ты хочешь обедать? — спросила Наоми.

Джон покачал головой. Он не был голоден, но это не было связано с движением корабля; это был стресс от постоянного беспокойства о том, чтобы поступать правильно. Принятие правильных решений.

'И я нет. Почему бы нам не посидеть немного — достаточно тепло, чтобы загорать, — сказала Наоми. — И искупаться? И попробуй поговорить об этом сочувствии?

'Конечно.'

Через несколько минут, закутавшись в белые махровые халаты клиники и намазавшись лосьоном для загара, они вышли наружу и повернули на корму. Наоми схватилась за поручни, чтобы спуститься к площадке у бассейна, затем внезапно остановилась и повернулась к Джону.

Джордж и Анджелина лежали на шезлонгах у пустынного бассейна. Загорелые и красивые, в стильных купальниках и классных солнцезащитных очках, они обе читали книги в мягкой обложке.

Через несколько мгновений Наоми услышала щелчок. Ее глаза метнулись к Джону, который тайком засовывал что-то в карман халата.

— Вы не фотографировали?

Он подмигнул.

'Плохо. Вы не должны, вы знаете правила. Нас могут вышвырнуть, если ты…

«Я выстрелил от бедра. Никто не видел.

«Пожалуйста, не принимайте больше».

Они подошли к паре шезлонгов рядом с ними. 'Привет!' Джон весело загудел. 'Добрый день!'

Несколько мгновений ни от кого из них не было никакой реакции. Затем очень медленно человек, которого они прозвали Джорджем, опустил свою книгу в мягкой обложке на несколько дюймов, а затем так же медленно склонил голову, словно подтверждая источник приветствия. Выражение его лица не изменилось, и он вернулся к своей книге, больше не подтверждая их. Женщина не шевельнула ни мышцей.

Наоми пожала плечами. Он открыл рот, словно собираясь сказать что-то еще, затем, видимо, передумав, снял халат, подошел к краю бассейна и окунул в него ногу.

К нему присоединилась Наоми. — Дружелюбные, не так ли? — прошипела она.

— Может быть, они глухие.

Она хихикнула. Джон спустился в воду и начал плыть.

— Как вода? спросила она.

«Как в сауне!»

Наоми осторожно проверила его ногой, вспомнив, что Джон привык к замерзшим озерам в Швеции. Его представление о тепле было всем, в чем не плавает лед.

Десять минут спустя, когда они вышли, Джорджа и Анджелины уже не было.

Наоми лежала на шезлонге, откидывая волосы назад и выжимая воду, позволяя теплу солнца и теплому воздуху высушить ее тело. «Я думаю, что это было невероятно грубо», — сказала она.

Вытирая голову полотенцем, Джон сказал: — Может быть, Детторе следует внедрить в их ребенка ген вежливости. Затем, присев на край стула Наоми, он сказал: «Хорошо, нам нужно подумать о сострадании — мы должны решить эту проблему к трем часам — у нас есть полтора часа». Он погладил ее ногу, затем импульсивно наклонил голову и поцеловал ее в голень. — Ты давно не сосал мои пальцы на ногах — помнишь, ты делал это раньше?

«Ты тоже когда-то сосал мой», — усмехнулась она.

«Мы становимся слишком взрослыми!»

Затем, немного задумчиво посмотрев на него, она спросила: «Ты все еще любишь меня, как раньше?»

С намеком погладив ее пупок, Джон сказал: — Еще. Это правда. Мне нравится, как ты выглядишь, как ты пахнешь, как ты себя чувствуешь, когда я обнимаю тебя. Когда я вдали от тебя, если я просто думаю о тебе, я возбуждаюсь».

Она подняла его руку и поцеловала каждый палец по очереди. — Я тоже так к тебе отношусь. С тобой с каждым разом становится только лучше.

— Давайте сосредоточимся, — сказал он. ' Сострадание.'

«И часть чувствительности тоже», — сказала она. — Слушай, я только что подумал в бассейне…

'Ага?'

Этим утром Детторе представил им модификации, которые можно было внести в группу генов, ответственных за сострадание и чувствительность. Джон рассматривал сострадание как математическое уравнение. Вам нужно было найти баланс между тем, где сострадание было важнейшей частью вашей человечности, и где из-за чрезмерности оно могло угрожать вашему выживанию. Он сказал Детторе, что пытаться что-то изменить в этой сфере опасно. Генетик был категорически против.

Тщательно собрав свои мысли, Наоми сказала: «Если бы вы и еще один солдат путешествовали по джунглям, преследуемый врагом, и ваш приятель был бы внезапно ранен, слишком тяжело, чтобы продолжать идти, что бы вы сделали?»

— Я бы понес его.

'Правильно. Но вы не смогли бы унести его далеко, так что же тогда делать? Если вы оставите его, враг схватит его и убьет. Если вы останетесь с ним, враг убьет вас обоих.

Джону вдруг захотелось сигареты. Он ушел, когда ушла Наоми, после того, как она забеременела Хэлли, а затем снова занялся этим на короткое время после смерти Галлея. У него не было его уже восемнадцать месяцев, но всякий раз, когда он чувствовал стресс, именно тогда он действительно хотел его.

«Дарвинистское решение, я полагаю, состояло бы в том, чтобы оставить моего друга и продолжить», — ответил он.

— Разве весь смысл этого, вся причина нашего пребывания здесь не в том, чтобы самим взять на себя ответственность за будущее нашего ребенка, не дать ему стать пленником случайного случайного отбора? Если бы мы согласились, не дай бог, возиться с генами его мозга, как продолжает нас подбадривать доктор Детторе, и нам удалось создать более умного человека, разве он не лучше нас справлялся бы с решением проблем? Разве он не знает ответа на этот вопрос?

«Мы пытаемся сделать более здорового человека, у которого будет несколько дополнительных преимуществ — это все, что мы с вами можем сделать», — сказал Джон. «Мы не можем сделать мир лучше».

— А если бы вы собирались возиться с его мозгами, вы бы проголосовали за то, чтобы поставить галочку за те гены, которые заставят этого привилегированного человека бросить своего друга врагу и двигаться дальше?

«Если бы мы серьезно хотели, чтобы он был успешным, он должен был бы быть в состоянии принимать такие трудные решения и жить с ними».

Наоми коснулась его руки и посмотрела на него, изучая его лицо. — Я думаю, это ужасно.

— Так каково ваше решение?

«Если бы мы действительно собирались перестроить разум нашего ребенка, я бы хотел, чтобы он рос с системой ценностей, которая имеет гораздо больше уважения, чем все, что мы способны понять в настоящее время. Разве это не был бы действительно лучший человек?»

Джон смотрел через пустые шезлонги на перила палубы и океан за ними. «Что бы сделал твой лучший человек?»

«Он остался бы со своим другом и был бы доволен своим решением — зная, что он никогда не смог бы жить с самим собой, если бы ушел один».

— Хороший способ думать, — сказал Джон. «Но у ребенка, запрограммированного таким образом, не будет будущего в реальном мире».

«Именно поэтому мы правы, что вообще не вмешиваемся в гены сострадания и чувствительности. Мы должны просто позволить Люку унаследовать то, что у нас есть, наугад. Мы оба заботливые люди — он ведь не может ошибаться, имея наши гены для этих вещей, не так ли?

Мимо них прошел матрос с ящиком для инструментов, на белом комбинезоне были масляные пятна. Генетический низший класс. Слова Детторе эхом отозвались в его голове. В «О дивном новом мире» Хаксли они выращивали рабочих дронов для выполнения черной работы. Вот кем суждено было стать детям будущего, если бы их родители не додумались изменить свои гены.

И мужество принимать трудные решения, когда они это делали.


11


Дневник Наоми

Мы отплыли с Кубы сегодня вечером. Джон любит изредка выкурить сигару и был недоволен тем, что ему не разрешили купить ни одной на берегу. Доктор Детторе, из которого, я уверен, получился бы великий политик, пригласил нас отобедать с ним сегодня вечером в его частной столовой. У меня сложилось впечатление, что это честь, которую все «пациенты» получают один раз. Серьезная болтовня. Джон был впечатлен едой, а произвести впечатление на него нелегко.

Сегодня доктор Детторе спросил Джона и меня, как мы познакомились. На самом деле, более того, он спросил, как я отношусь к Джону, когда мы впервые встретились. Это было в Джексон-Хоул, штат Вайоминг. Я сказал ему, что хоть и люблю кататься на лыжах, но всегда боялся высоты, но, как ни странно, меня не пугал Джон. Мы встретились в очереди к подъемнику и вместе сели в кресло. Мы просто очень хорошо ладили. Затем окровавленный стул остановился на самом крутом месте; на полпути вверх по скале с двухтысячефутовым отвесным обрывом под нами, безумно покачивающимся. Если бы я был один, я бы испугался до беспамятства. Но Джон меня рассмешил. Он заставил меня почувствовать, что я могу летать, что я могу делать что угодно.

Я сказал об этом доктору Детторе. Но я не сказал ему об остальном.

Я не сказал ему, что только после смерти Галлея я впервые осознал, что у Джона есть ограничения, как и у всех нас. Что какое-то время я ненавидел его. Он заставил меня поверить в то, что он бог, но когда фишки пали, у него не было никакого чуда, только слезы, как у нас с тобой. Все та же проклятая беспомощность, которая есть у всех нас. Сейчас я все еще люблю его, но по-другому. Я до сих пор нахожу его чрезвычайно привлекательным. Я чувствую себя в безопасности с ним. Я доверяю ему. Но он больше не заставляет меня чувствовать, что я могу летать.

Интересно, все ли длительные отношения в конце концов достигают этой же точки. Место, где вам комфортно друг с другом. Где ваши мечты превращаются в реальность, где вы понимаете, что секрет жизни в том, чтобы знать, когда она хороша.

И что тебе чертовски повезло.

У меня такое чувство, что доктор Детторе стремится к чему-то большему. Что за всем его обаянием скрывается беспокойство, неудовлетворенность. Обычно я очень хорошо нахожу общий язык с людьми, но, хотя он очень приветлив, мне трудно с ним связаться. Иногда мне кажется, что он презирает обычные человеческие эмоции. Что он чувствует, что мы должны быть выше этого и на каком-то более высоком уровне.

Что у него есть какие-то скрытые планы.


12


Дневник Наоми

Довольно странно. На этом корабле мы окружены технологиями на миллионы долларов. Но сегодня бедному Джону пришлось сидеть в кабинке рядом с одной из лабораторий с пластиковой банкой, коробкой бумажных салфеток и набором порнографических видеокассет. Я надеюсь, что Люк никогда не увидит этот дневник, я бы хотел, чтобы у него были какие-то романтические представления о его происхождении. Ему приятно знать, что он был зачат в круизе по Карибскому морю. Не так приятно обнаружить, что его отец сидел со штанами на лодыжках и смотрел, как грудастые красотки встречают большого мальчика.

У доктора Д. было милое слово для этого. Сбор урожая. Он сказал Джону: «Просто нужно собрать немного твоей спермы».

Мы оба привержены этому делу. Но я продолжаю думать, что, может быть, нам стоит забыть об этом, вернуться домой, может быть, попытаться найти какой-то другой способ обойти нашу проблему. Усыновить или родить суррогатного ребенка, или забеременеть от донорской спермы. Или вообще забыть о детях. У многих пар нет детей.

Я думаю, может быть, доктор Д. злится, что мы выбрали так мало его вариантов. Не более нескольких десятков тиков из почти трех тысяч. Все, что мы сделали, это согласились на удаление генов плохих болезней, гарантировали, что Люк будет шести футов ростом, и немного улучшили его метаболизм, что поможет ему оставаться в форме и быть здоровым. Если бы мы позволили Детторе завладеть его головой, мы бы в итоге согласились создать какого-нибудь сверхчеловека. Нет, спасибо!

Но одно скажу о докторе Д., он хорошо объясняет. Хотя у него есть метод разделения высококачественной спермы, которого не понимал даже Джон.

Сегодня был настоящий урожай. Сперма Джона и мои яйцеклетки. Доктор Д был в восторге от урожая – всего двенадцать штук. Он сказал мне, что это стоило всей боли от уколов (для него это было легко – у него их не было).

Сейчас он анализирует весь генетический код каждого эмбриона. Будут выбраны клетки из самого сильного. Насколько я понимаю, некоторые гены болезней будут удалены или отключены. У женщин две Х-хромосомы. У мужчин есть один X и один Y. Отделив сперматозоиды с Y-хромосомой от сперматозоидов с X-хромосомой, доктор D гарантирует, что ребенок будет мальчиком.

Звучит не очень романтично, не так ли?

Через две недели, если все пойдет по плану, мы будем дома. И я буду беременна.

Интересно, как я буду себя чувствовать.


13


Наоми никогда не была алчна к богатству. Сидя в стареющем «Вольво» Джона на 405-й дороге домой из аэропорта, она погрузилась в свои мысли. Ее ноги устроились среди кучи бумаг в нише для ног; фотокопии документов, брошюры, афиша, обертки от жевательных резинок и шоколадных батончиков, квитанции за бензин, парковочные талоны; салон его машины был наполовину шкафом для документов и наполовину мусорным баком. Джон, казалось, не заботился о беспорядке. Это был совет; это выглядело так, как будто его недавно освободили куры.

Пока он вел машину, он разговаривал по громкой связи с коллегой по работе. Под ней шины грохотали по участку рифленого дорожного покрытия; она не обращала внимания ни на одну из машин на дороге; она не мечтала о Порше, открытом Мерседесе или нестандартном Эксплорере. Машины были для нее просто транспортом. Тем не менее, глядя сквозь предвечернюю дымку на Голливудские холмы, она поняла, что семь лет, проведенных в Лос-Анджелесе, изменили ее так, как, как она заметила, изменило большинство людей, приезжавших сюда.

Лос-Анджелес заставил тебя хотеть денег. Вы не могли помочь себе; вы вдруг обнаружили, что хотите того, чего раньше никогда не хотели. И чувствуя эмоции, которые вы никогда не испытывали раньше. Например, зависть.

Ей нравился их скромный одноэтажный дом к югу от Пико. У него была терраса на крыше и апельсиновое дерево на заднем дворе, которое раз в год давало урожай восхитительно сладких фруктов, а внутри было легко и воздушно. Это был их дом, их убежище. И все же, иногда, когда она видела шикарные дома высоко на голливудских холмах или недалеко от океана в Малибу, она не могла не думать, что один из них был бы прекрасным местом для воспитания ребенка.

Она прижала руку к животу. Люк был всего лишь песчинкой внутри нее, ему всего две недели отроду, и через несколько лет он пойдет в школу. Для меня ты теперь личность, Люк. Как вы к этому относитесь? Хорошо? Я тоже.

После рождения Хэлли все говорили ей, что лучшие школы находятся в Беверли-Хиллз, и это были единственные школы, о которых заинтересованный родитель мог серьезно подумать — если, конечно, вы не особенно хотели, чтобы ваш сын вырос крутым шутником с пистолетом. дилер. Но как они смогут позволить себе дом в Беверли-Хиллз?

Заработок Джона был очень ограничен. Он работал над книгой о своей области, и, конечно, некоторые непонятные научные книги стали бестселлерами, но его последняя книга, хотя и получила хорошие отзывы в академической прессе, разошлась тиражом менее двух тысяч экземпляров — и он был доволен — он даже не ожидал, что продаст столько!

Она решила, что ей придется полностью вернуться к своей карьере. После смерти Хэлли она работала фрилансером, время от времени соглашаясь на работу по связям с общественностью, когда чувствовала себя достаточно сильной, чтобы справляться. На следующей неделе ей предстояло два месяца работы над промоушеном нового фильма Оливера Стоуна, но больше ничего. Пришло время всерьез заняться поиском работы, обзвонить все ее контакты в студиях, сетях и независимых компаниях, возможно, занять постоянную должность после рождения Люка. Что-то с возможностями карьерного роста, может быть, Showtime, или HBO, или MTV, или Comedy Central, где у нее был шанс стать продюсером и начать зарабатывать серьезные деньги.

Достаточно денег, чтобы переехать в Беверли-Хиллз.

Какая-то надежда, в самый разгар этого спада.

Конечно, даже не было уверенности, что они останутся в Лос-Анджелесе. Джон был кандидатом на пост в Университете Южной Калифорнии в следующем году, и он действительно не знал, получит ли он его. Если бы он это сделал, они были бы намерены остаться в Лос-Анджелесе на долгое время, возможно, до конца его карьеры, но если нет, им, возможно, пришлось бы переехать в другой город, может быть, даже в другую страну. Хотя ей нравились Штаты, ее мечтой было однажды снова жить в Англии, быть где-то рядом с матерью и старшей сестрой Харриет.

Было странно вернуться. Ни один из них не говорил много в самолете; она пыталась посмотреть фильм, но в итоге переключала каналы, не в силах сосредоточиться. Она также не могла залезть в книгу, которую купила в аэропорту перед посадкой в самолет, под названием «Нерожденный ребенок — уход за своим плодом».

Они оба пережили проверку реальностью. После четырех недель в коконе корабля они снова возвращались в нормальный мир. до девяти месяцев беременности; молчать со своими друзьями. Чтобы быть осторожным с каждой копейкой. К тысяче вещей, которые нужно было сделать и организовать.

Ее беременность с Галлеем прошла нормально, но не особенно хорошо. Некоторые из ее друзей, казалось, проплыли через свои условия; другие боролись. Она то поднималась, то опускалась, ее тошнило по утрам, и она очень устала в последние месяцы, чему не помогла невероятная жара, которая длилась с начала июня по август. Она читала в каком-то журнале, что второй ребенок должен быть намного легче. Она на это надеялась.

Джон закончил разговор.

'Все отлично?' спросила она.

— Да, вот-вот, я думаю. Какой-то программный сбой в моей программе эволюции человека никто не может исправить. Мне придется пойти завтра.

— Сегодня воскресенье, — сказала она. — Тебе нужно?

— Всего на полчаса. И мне нужно отправить кучу материалов для Детторе по электронной почте. Похоже, он серьезно относится к финансированию — я имею в виду, черт возьми, его компания тратит миллиарды на исследования — он мог бы финансировать весь мой отдел в течение следующих тридцати лет из мелкой наличности.

— Я знаю ваши полчаса. Это означает, что ты вернешься домой около полуночи.

Джон улыбнулся, затем положил руку ей на живот. 'Как он?'

'Хорошо пока. Как золото. Она ухмыльнулась и положила руку на руку Джона. «Я не хочу тратить завтрашний день на себя. Я чувствую себя какой-то подавленной, нервничаю из-за того, что… — Она пожала плечами. «Давайте сделаем что-нибудь вместе. Я понимаю, что тебе нужно заниматься своей работой, но не могли бы мы провести часть ее вместе — сходить в поход по каньонам, например? И сходи на могилу Галлея — ему нужны свежие цветы, уже больше месяца.

— Конечно, мы это сделаем. И поход звучит хорошо. Приятно идти и гулять где-нибудь так, чтобы земля не двигалась под нами».

— Я до сих пор чувствую, как качает корабль, — сказала Наоми, доставая из сумочки распечатанный буклет, который ей дал доктор Детторе.

Она открыла его, но тут же у нее закружилась голова. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула, борясь с внезапным резким приступом тошноты, на мгновение убедившись, что ее вот-вот вырвет. Она взглянула на Джона, но ничего не сказала. Интересный. Четырнадцать дней.

Четырнадцать дней слишком рано для утренней тошноты?

У Джона зазвонил телефон, и он ответил. Это была молодая энергичная сотрудница постдока, которую он недавно взял на работу, по имени Сара Нери. «Извините, меня не было дома, когда вы звонили ранее», — сказала она.

'Без проблем. Вы получили какую-нибудь информацию?

— Да, там целая тонна вещей. Это веб-сайт, связанный с Регистром Ллойда, и на нем есть Serendipity Rose. У нее есть судно-близнец, которым управляет круизная компания, и вся запрошенная вами информация есть на веб-сайте круизной компании. Я пришлю вам все это по электронной почте.

«Дай мне биты сейчас».

Сара Нери пробежалась по ключевым моментам. Затем, повесив трубку, он начал делать в уме какие-то вычисления.

«Роза Серендипити» весила двадцать пять тысяч тонн. У нее было четыре шеститысячных двигателя.

Сара узнала для него цену топлива. Корабль сжигал около семнадцати тысяч галлонов мазута в день. Он прикинул техническое обслуживание, страховку, портовые сборы и расходы на топливо для вертолета. Потом был Детторе. Два младших врача. Три медсестры. Два лаборанта. Потом весь персонал, управляющий кораблем. Общий фонд заработной платы должен был составлять около двух миллионов долларов в год, даже если предположить, что филиппинскому экипажу платили плохо.

Двадцать тысяч долларов в день, нижний предел, по его подсчетам, и он может быть намного ниже этой оценки. Общая сумма для него и Наоми составила четыреста тысяч долларов. Они были там в течение тридцати дней. Тринадцать тысяч триста долларов в день. Они видели только одну пару на корабле, Джорджа и Анджелину, и пару, которая ушла, когда они прибыли. Первые две недели Детторе большую часть дня проводил с собой и Наоми. В течение следующих двух недель, после того как Наоми забеременела, они виделись с ним ненадолго один раз в день, не более чем в качестве визита вежливости. Цикл вращения трех пар на корабле в любой момент времени казался вероятным.

Что будет приносить примерно тридцать девять тысяч девятьсот долларов в день. При таких ценах Детторе не может покрыть свои расходы или получить какую-либо прибыль.

Почему нет? Если прибыль не была его повесткой дня, то что?

'Джон!'

Он взглянул на Наоми, выведенный из своих мыслей ее голосом. 'Что?'

— Вы проехали наш поворот.


14


Десять недель спустя в своем кабинете на седьмом этаже больницы Сидарс-Синай акушер отвлекся. Он разговаривал с Наоми, но мысли его были совсем в другом месте. Доктор Розенгартен, одетый в белую форму и кеды, которые напомнили Наоми о Детторе на корабле, был невысоким, стройным лагерным мужчиной лет под сорок, с гнусавым голосом, редкими обесцвеченными волосами и загаром со слегка желтоватым оттенком, который вызывал у Наоми подозрения. это исходило из трубы, а не из южного калифорнийского солнца.

Она не испытывала к нему неприязни, но в равной степени он был слишком отчужденным, чтобы она могла к нему относиться. И она нашла изысканно лакированную и позолоченную мебель в стиле Людовика XIV, драпировки с кисточками и предметы искусства из нефрита и оникса несколько абсурдными в такой современной обстановке, как это здание. Это было больше похоже на будуар, чем на приемную – именно на это и рассчитывал доктор Розенгартен, предположила она. Несомненно, его фальшивое величие произвело впечатление на некоторых его клиентов.

К ее удивлению, после всей тщательной заботы и планирования на корабле доктор Детторе не предложил никакого немедленного наблюдения. Был только его буклет «Руководство после зачатия», рекомендуемый список книг и веб-сайтов о нерожденном плоде, охватывающий ряд тем от питания до духовного благополучия и режим приема витаминных и минеральных добавок. Казалось, что как только они вылезли из его вертолета в аэропорту Ла-Гуардия, они вышли из-под его опеки — и из его жизни. Все, что он просил, это уведомление о рождении Люка для его записей и организация дополнительной консультации, когда Люку исполнится три года.

Она задавалась вопросом, было ли отсутствие интереса Детторе отражением того, как мало они выбрали его пакет. Хотя он сохранил свое обаяние по отношению к ним, она почувствовала намек на прохладу и нетерпение, подкрадывающиеся ближе к концу.

Ее действительно удивило, что в Лос-Анджелесе не было ни акушера, ни педиатра, которых бы он особенно рекомендовал, и что он просто сказал им, чтобы их лечил их собственный врач. За деньги, которые они потратили, подумала Наоми, она ожидала какого-то хорошо спланированного ухода.

Их собственный врач предложил того же акушера из Санта-Моники, который родил Галлея. Но ее лучшая подруга в Лос-Анджелесе, Лори Шапиро, отвергла его наотрез, и не из-за ассоциаций с Хэлли. Лори была замужем за сказочно богатым рентгенологом Ирвином, который знал всех медиков в округе. Доктор Розенгартен был человеком, которого нужно было видеть. Доктор Розенгартен родил ей всех троих детей, и Ирвин, и Лори уверяли ее и Джона, что он лучший в городе, перечисляя имена всех знаменитостей, чьих детей он принес в больницу. Мир.

Наоми и Джон были рады пойти куда-нибудь еще. Они испытали облегчение, разорвав эту связь с Галлеем и своим прошлым. Глядя на роскошную обстановку, Джон был благодарен за то, что одним из преимуществ работы в университете было членство в их превосходной программе медицинского страхования профессоров.

Дверь открыла секретарша Розенгартена, стройная белокурая калифорнийская красавица, худощавая и дружелюбная, как лед, что-то одними губами прошептавшая доктору.

— Вы должны простить меня, — сказал он. «У одной из моих клиенток роды на три недели раньше срока». Он поднес палец к губам. «Она такая… Я не могу назвать вам ее имя, очевидно, вы прочтете о нем завтра в газетах. Возвращайся сразу же!' Он одарил их покровительственной улыбкой и в третий раз исчез за дверью.

Джону захотелось выключить свет. Наоми лежала на кушетке в распахнутом халате, на животе у нее была лужица геля, а его медсестра объясняла: «Доктор Розенгартен сегодня находится под большим давлением».

— Отлично, — сказал Джон, беря Наоми за руку и глядя на вихрящиеся серо-белые изображения на мониторе. — Скажи ему, как мне жаль его.

Медсестра, у которой, казалось, было чувство юмора, сказала: «Да, я скажу ему».

Через несколько долгих минут акушер вернулся. — Хорошо, теперь я могу подтвердить жизнеспособность, миссис Клаессон и — ах — доктор Клаессон. Все выглядит нормально, срок двенадцать недель, плод здоров, и результаты сканирования воротникового пространства хорошие». Доктор Розенгартен позволил им на мгновение осознать это, а затем добавил: «Хотите узнать пол?»

Наоми взглянула на Джона, который заговорщицки ухмыльнулся. Она тонко улыбнулась в ответ и отвернулась. Она чувствовала себя паршиво, очень тошнило, как это было в течение нескольких недель, и ее вырвало прямо перед тем, как прийти сюда. Вынув платок, она вытерла слюну с губ; ее рот постоянно заполнялся им.

Сквозь двойное остекление доносился глухой, скрежещущий вой дрели на улице, на семь этажей ниже. Сквозь пелену пыли, поднимавшуюся от дорожных работ, она могла видеть серую бетонную стену Беверли-центра неподалеку и сделала мысленную пометку съездить туда на выходных, посмотреть, не найдет ли она новые лифчики и более свободную одежду. пока шла летняя распродажа. Она еще не начала прибавлять в весе — хотя ее грудь стала больше и причиняла невероятную боль — но, насколько она помнила с Хэлли, прибавка в весе начнется примерно через месяц или около того.

Джон сжал ее руку. Она снова посмотрела на крошечный силуэт на нечетком, вихревом серо-белом изображении на экране монитора. Она могла видеть руки, ноги и, по указанию доктора Розенгартена, могла даже различить ступню.

«Я не думала, что вы сможете определить пол как минимум до шестнадцати недель», — сказала она.

Розенгартен звучал с болью. — С нашим оборудованием двенадцати недель вполне достаточно. Он свирепо скрестил руки на груди, как дерзкий ребенок, и посмотрел на свою восточную Барби-няньку. — Учебники, — пренебрежительно сказал он. — Вы, наверное, читали эту чепуху про шестнадцать недель в учебнике. Все учебники — мусор, не так ли?

Медсестра согласно кивнула.

— Если у вас есть вопросы, задавайте их мне, — сказал Розенгартен. «Не тратьте время на чтение дрянных учебников».

Наоми снова посмотрела на Джона. Несмотря ни на что, она вдруг чертовски занервничала. Джон снова сжал ее руку, совсем чуть-чуть, мягко. Как пульс.

Странное чувство снова быть беременной. Между приступами тошноты бывали моменты, когда она чувствовала себя счастливой, но трепетала перед огромным грузом ответственности. Она знала, что Джон многого ждал от Люка; она тоже была.

Глядя на экран, она спросила: «Можно еще раз послушать сердцебиение?»

— Конечно, можешь. Доктор Розенгартен поместил сканер на гель, которым он намазал ее живот, и двигал его, пока он не уловил звук, и Наоми некоторое время лежала неподвижно, очарованная обнадеживающим быстрым писком. Через несколько секунд он взглянул на часы, снял сканер и сказал: «Хорошо, миссис Клаессон, теперь вы можете вставать».

Медсестра вышла вперед и вытерла ее.

Когда она встала, то почувствовала внезапную панику.

Что мы наделали? Что, если все пошло не так?

«Ребенок нормальный?» спросила она.

Его чертова секретарша снова стояла в дверях и подавала ему знаки. Он поднял палец в знак подтверждения, затем рассеянно повернулся к Наоми.

'Абсолютно.'

— Вы действительно уверены?

«Насколько мы можем судить на данном этапе, в хорошей форме и здоров. Вам не нужно беспокоиться. Эта тяжелая болезнь — гиперемезис беременных — скоро пройдет. Просто расслабьтесь, расслабьтесь, наслаждайтесь беременностью — это прекрасное и прекрасное время для вас».

Малыш здоров! она думала. Мой ребенок в порядке, двигается внутри меня. Она на мгновение закрыла глаза, борясь с очередной волной тошноты. Я буду для тебя отличной мамой, а Джон будет отличным отцом, обещаю тебе. Мы приложим все усилия, чтобы дать вам прекрасную жизнь, максимально использовать все преимущества, которые дал вам доктор Детторе. Ты особенный, ты знаешь это? Просто невероятно особенный. Ты самый особенный ребенок в мире.

— Итак, — сказал Джон, — вы нам ничего не сказали.

Доктор Розенгартен бросил взгляд на часы. Время сеанса явно истекло. В его голосе внезапно прозвучал намек на нетерпение. 'Скажу тебе что?'

— Секс?

— Ты уверен, что хочешь знать? Он посмотрел на них по очереди.

— Да, — сказала Наоми.

— Да, — подтвердил Джон, снова улыбаясь Наоми. 'Абсолютно.'

'Хорошо. Поздравляю, — сказал доктор Розенгартен. — У тебя будет девочка.


15


Наоми, пристегнутая ремнями на сиденье, погруженная в свои мысли, лишь смутно осознавала, что они едут вверх по пандусу, что за рулем находится Джон, что они останавливаются у киоска. В машине было жарко; душно, душно, и сор бумаги в нише для ног шуршал и хрустел, когда она передвигала ноги. Джон опустил окно и вручил парковщику билет. Мужчина внимательно изучил контрольные наклейки со строгостью сотрудника иммиграционной службы, изучающего паспорт из очага терроризма, а затем поднял шлагбаум. Джон закрыл окно.

Она вспотела.

Когда они выехали на улицу, перед ними пронеслась упавшая пальмовая ветвь, и через несколько мгновений она почувствовала, как машину качнуло от порыва ветра. По обеим сторонам от них возвышались высокие стены, создавая ощущение, будто они вошли в каньон, и она посмотрела вверх, внезапно почувствовав себя в ловушке. Над ними в узком коридоре неба боролись угольно-черные облака. Капля дождя ударила по лобовому стеклу и закапала вниз.

Сегодня утром по телевидению говорили о погоде, говорили, что она не по сезону для июля. Казалось, что за все семь лет, что они прожили в Лос-Анджелесе, погода стояла не по сезону.

В том, что погодные условия во всем мире вышли из-под контроля, виновато глобальное потепление – таково было взвешенное мнение. В этом виноваты ученые, играющие с природой. Ученые становились новыми еретиками. Сначала бомба, потом загрязнение, потом ГМ-еда. А дальше? Дизайнерские дети?

Страх колотился внутри нее.

Хорошо. Поздравляем. У тебя будет девочка.

Если он не смог понять это правильно — Детторе, доктор Детторе (зовите меня Лео!) — если он не смог понять это единственное фундаментальное право, тогда…?

О Боже, что мы сделали?

Джон выехал на грязном сером «вольво» с автостоянки и повернул налево, затем еще раз налево, затем остановился в очереди на светофоре перекрестка с Ла-Сьенега. Он правильно указал. Юг.

Наоми вытащила из сумочки свой iPhone и быстро просмотрела свое дневное расписание. Она перешла прямо из компании Оливера Стоуна на шестинедельную работу в компанию Bright Spark Productions, которая сняла серию документальных фильмов о молодых кинематографистах. Первая передача должна была выйти на канале Браво через две недели.

В два тридцать у нее была встреча в киношколе Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Сейчас было двадцать минут двенадцатого. Ее машина была дома, но ей нужно было пройти через офис, чтобы забрать кое-какие материалы. Двадцать пять минут езды, если движение не слишком сильное. Ей понадобилось около получаса, чтобы кое-что собрать. Затем выделите тридцать минут на киношколу. Осталось не так много запаса; она ненавидела опаздывать, когда работала.

«Что за мудак этот парень!» — сердито сказал Джон, наконец нарушив долгое молчание между ними с тех пор, как они покинули кабинет доктора Розенгартена. «Какой полный гребаный мудак».

Наоми ничего не сказала. В пять она должна была выпить в «Четырех сезонах» с другом-журналистом, работавшим в «Вэрайети». Она не могла отменить, но как, черт возьми, она собиралась пережить день? Она опустила окно. Порыв воздуха, даже насыщенного парами бензина, был приятнее, чем запах салона, теплого старого пластика. Джон шагнул вперед. Мимо них прогрохотал тягач с прицепом.

Зазвонил его мобильный телефон. Она была благодарна ему за то, что он сбросил звонок. Через несколько мгновений зазвонил ее собственный телефон. Она выключила его с оттенком вины, зная, что это, вероятно, кто-то из офиса, но не в состоянии вести рабочий разговор в данный момент.

— Ты думаешь о том же, что и я? — сказала она наконец.

— Он неправ. Джон надавил на педаль газа, сделав более резкий поворот, чем собирался, вырвавшись на несколько дюймов перед автобусом, который в гневе загудел.

— Должно быть, он ошибается, — согласилась она.

«Никто не может знать наверняка в двенадцать недель», — сказал он. — Глупо было с его стороны утверждать, что он может.

«Он высокомерен. Он не заботится о нас, мы маленькие люди. Если бы вы или я были знаменитостями, он бы не допустил этой ошибки. Он бы не посмел.

Автобус заполнил зеркало заднего вида Джона, когда они пересекали Сан-Винсенте и Уилшир. — Он не думал об этом.

«Мы должны получить второе мнение».

Джон молча договорился с «Олимпиком» о перекрестке, а потом сказал: — Мы его возьмем. Он мудак, он сделал ошибку. Шестнадцать недель — это самый ранний срок, о котором вы можете сказать, это говорится во всех книгах. Мы сходим к кому-нибудь снова, когда тебе будет шестнадцать недель.

— Я не хочу ждать четыре недели — я не могу так долго ждать, Джон, я должен знать. Мы должны знать.

«В сети есть информация об анализе крови под названием «свободная ДНК плода», но я не уверен, насколько он надежен. Это может быть невозможно — если быть абсолютно точным — до шестнадцати недель. Я не думаю, что нам следует паниковать.

— Я беспокоюсь, — сказала Наоми. «Если пол неправильный, другие гены тоже могут быть неправильными. Должен быть какой-то стопроцентно точный способ проверить пол, не дожидаясь месяца. Конечно? А как насчет ДНК-теста? Разве это не возможно?

«Помимо этого бесплатного фетального метода, это инвазивно. На днях я просмотрел кучу материалов в Интернете о тестировании эмбрионов. Есть риск выкидыша. Это небольшой риск, но… вы хотите рискнуть?

Она делала? Есть шансы? Она отчаянно пыталась мыслить здраво. Если бы Розенгартен допустил ошибку, было бы безумием рисковать всем, паникуя. Но если до этого дойдет, мы полетим обратно в клинику. Сразитесь с Детторе.

— Думаешь, Детторе расскажет нам правду? Думаешь, если он совершил ошибку, то признает ее нам?

Джон начал что-то говорить, но на несколько мгновений замолчал. Затем он сказал: «Он… у него нет никаких причин…»

Сглотнув комок страха в горле, она спросила: — Причина чего?

— Дать нам девочку, когда мы просили мальчика.

— Позвони ему, — сказала она. — У вас есть его номер, позвоните ему сейчас же.

Они были менее чем в полумиле от дома, но Джон свернул с дороги на передний двор небольшого торгового центра. Он посмотрел номер на своем «блэкберри», затем, поднеся телефон к уху, набрал номер.

Наоми наблюдала за его лицом. Через несколько мгновений он сказал: «Это Джон Клаессон. Мне нужно срочно поговорить с доктором Детторе. Пожалуйста, попросите его перезвонить мне на мой мобильный телефон». Он дал номер, потом повесил трубку.

— Голосовая почта? спросила она.

'Да.' Джон посмотрел на часы. — Они по времени Восточного побережья, а это значит, что они опережают время на три часа. Сейчас двадцать минут двенадцатого. Двадцать минут третьего на корабле. Возможно проблема в коммутаторе. В прошлом мне несколько раз было трудно до него дозвониться.

— Я не видел на корабле никакого распределительного щита, Джон.

Он втиснул телефон обратно в держатель. «Есть много вещей, которых мы не видели».

Она ничего не сказала.


16


Когда ему было восемнадцать, Джон должен был принять решение, которое определило ход его жизни. Он уже решил, что хочет сделать карьеру в академических исследованиях, но с трудом решил, в какой области. Он разрывался между любовью к биологии и увлечением математикой, физикой и технологиями.

Во всех математических задачах для него было что-то мистическое. Иногда ему казалось, что он проникает сквозь время в какое-то новое, еще не открытое измерение, чтобы ответить на интеллектуальный вызов, брошенный ему гораздо более высоким интеллектом. Как будто каждая из этих больших проблем была частью какой-то космической головоломки, и если бы вы могли их решить, вы бы поняли ключ к человеческому существованию.

В биологии тоже были ключи к загадке существования, но они были более ограниченными. Его волновал мир генетики, но в конечном счете генетика сводилась к механике. Ему казалось, что генетика может помочь понять все о человеке, кроме одного ключевого вопроса, который всю жизнь интересовал Джона: зачем мы существуем? В конце концов он обнаружил, что биологи слишком ограничены в своем мышлении. Относительно немногие биологи верили либо в понятие Бога, либо в любую высшую форму разума. Он нашел гораздо более широкое мышление среди математиков и физиков, и это, в конечном счете, стало причиной, по которой он решил изучать компьютерные науки.

Но когда он начинал в Уппсале, главном университете Швеции, он не осознавал, что, несмотря на бурную технологическую революцию, жизнь большинства ученых-исследователей не меняется, и что когда он впоследствии выйдет в реальный мир, то столкнется с постоянная борьба за финансирование. Если бы вы не работали в корпорации или институте, исследовательская программа, в которой вы участвовали, скорее всего, финансировалась бы в течение ограниченного периода времени, часто всего лишь на три года. Фактически это означало, что вместо того, чтобы сосредоточиться на своих исследованиях, вам приходилось тратить огромное количество энергии на написание писем в компании, институты, фонды и заполнение заявок, пытаясь найти следующий транш финансирования.

Это было то, где Джон снова был сейчас. Он остался в Уппсале, защищая докторскую диссертацию, затем в качестве постдока, но в конце концов нашел Швецию слишком ограниченной, а также не любил короткий световой день зимой. В возрасте двадцати шести лет он ухватился за возможность переехать в Сассексский университет в Англии, на должность лектора, которая дала ему возможность работать в лаборатории в составе исследовательской группы в области когнитивных наук. Его возглавил человек, которого он считал настоящим провидцем, профессор Карсон Дикс, у которого он работал, когда ученый провел год в качестве приглашенного лектора в Уппсале.

Джону так нравилась наука, которой они занимались в Сассексе, и работа под руководством Карсона Дикса, что он не возражал против низкой оплаты, но его угнетало равнодушное отношение в Британии к исследованиям. Затем, через три года, Дикс ушел из университета, чтобы устроиться на работу в государственное научно-исследовательское учреждение. Вскоре после этого, в возрасте двадцати девяти лет, Джону предложили постоянную должность лектора на факультете в Университете Южной Калифорнии с собственной лабораторией в отделе, возглавляемом доктором Брюсом Катценбергом — еще одним ученым, работами которого он очень восхищался. . Он прыгнул на это.

Работа Джона в Университете Южной Калифорнии включала создание и изучение виртуальных форм жизни — то, что сочетало в себе его интересы как в физике, так и в биологии, и было для него проектом мечты. По прошествии шести лет он теперь был кандидатом на пост — это было бы для него несомненным фактом, если бы доктор Катценберг по-прежнему возглавлял его отделение.

Но год назад доктора Катценберга наняла компания-разработчик программного обеспечения из Силиконовой долины, которая сделала ему предложение, от которого он с извинениями сказал Джону, от которого даже Бог не смог бы отказаться. Теперь, когда проект продолжался менее года, перспектива получения дополнительных средств выглядела не очень хорошо, равно как и вероятность остаться в должности для многих его коллег по проекту, которые начали подавать заявки в других местах.

Джон вырос в Оребро, маленьком красивом университетском городке в центре Швеции, построенном на берегу реки, в центре которого находился средневековый замок, окруженный рвом. Летом он ездил в школу через парк на велосипеде, а зимой, когда лежал густой снег, катался там на лыжах. Ему нравилось гулять, ему нравились просторы, чувство свободы. В Лос-Анджелесе он иногда чувствовал себя в окружении.

Еще больше, чем Наоми, он скучал по большим переменам в сезонах. Он любил долгие часы дневного света и прекрасное лето, но временами ему очень нравился холодный резкий запах осени и ощущение приближения зимы. И больше всего он скучал по снегу. Конечно, по выходным они могли бы поехать в горы и покататься на лыжах, или совершить короткий дешевый перелет в Теллурайд, или в Парк-Сити, или в любой из целой кучи отличных горнолыжных курортов, но он скучал по тому снегу, падающему за окнами, покрывающему сад. и автомобили. Он скучал по весне. Ему не хватало чувства общности.

Наверное, так было в любом крупном городе.

Он свернул с Джефферсона к выходу 8, кивнул дежурному в своей будке и въехал на парковку. Затем, закинув сумку с ноутбуком через плечо, он вернулся к Джефферсону и пересек Мак-Клинток, недалеко от Храма. Днем в этом районе было хорошо, но ночью студенты и сотрудники либо шли большой группой, либо их сопровождал охранник обратно на парковку. Это был такой район.

К счастью, темная и жестокая изнанка города никогда не касалась ни его, ни Наоми, и он редко задумывался об этом. Постоянные напоминания о Галлее вокруг, повсюду в городе воздействовали на них обоих. Санта-Моника была худшей. Большую часть года больница Святого Иоанна в Санта-Монике стала для них вторым домом. Он и Наоми по очереди спали на раскладушке в комнате Хэлли. Смотреть, как он деградирует. Надеялся на какое-то чудо, которое никогда не произойдет.

Иногда даже просто слышать имя Санта-Моника причиняло боль. Он надеялся, что это изменится, когда родится Люк, что они смогут снова начать жить своей жизнью, вместо того, чтобы всегда оставаться в тени прошлого. Но теперь, после заявления доктора Розенгартена, даже их надежды на новое начало рухнули.

Господи, во что, черт возьми, я нас втянул?

В глубоком раздумье он вошел в четырехэтажное здание и поднялся на лифте на третий этаж, где располагался отдел когнитивных наук. Несколько студентов толпились в коридоре, когда он появился, знакомые лица, но только пару, имя которой он мог назвать. Было время обеда. Обычно он сейчас отдыхал, а не приходил, чтобы начать свой день.

Симпатичная китайско-американская девушка неожиданно преградила ему дорогу. — Здравствуйте, доктор Клаессон, могу я поговорить с вами минутку? У меня есть реальная проблема с тем, что вы сказали в своей лекции в прошлый четверг о нейронном дарвинизме, и мне нужно…

— Мы можем сделать это позже, Мэй-Линг?

«Конечно, мне зайти к вам в офис?»

— Около четырех — вас это устроит? Он понятия не имел о своем расписании на сегодня, но сейчас ему просто не хотелось ни с кем разговаривать. Ему нужно было побыть одному.

Думать.

Чтобы связаться с доктором Лео Детторе.

— Четыре хорошо, — сказала она.

'Потрясающий.' Он пошел дальше по сверкающему линолеуму коридору, с одной стороны которого стояли серые металлические шкафы для документов, а с другой — закрытые двери.

Последняя дверь слева вела в комнату с десятью компьютерными рабочими местами, четыре из которых были заняты некоторыми из его аспирантов и докторантов. Один сидел в полукоматозном состоянии с банкой кока-колы в руке. Другой склонился над экраном в глубоком раздумье. Его молодой постдок, Сара Нери, голова которой была покрыта копной спутанных рыжих волос, стояла в нескольких дюймах от экрана и изучала какой-то график. Джон на цыпочках прошел в святилище своего кабинета и закрыл за собой дверь.

Это был приличный, хотя и бездушный офис, довольно больших размеров, с мягкой современной мебелью и окном, расположенным немного высоко, с видом на два других здания кампуса. Бумаги были разбросаны по всем плоским поверхностям в комнате, включая стулья для посетителей и большую часть пола, монитор и клавиатуру Mac, а также доску на стене, покрытую нацарапанными алгоритмами и едва читаемой диаграммой из иллюстрации, которую он имел. сделан для студента.

Не снимая куртки, он сел за письменный стол, достал из сумки ноутбук и загрузил файлы, над которыми работал прошлой ночью дома, а затем проверил свои планы на день.

'Дерьмо!' — сказал он вслух.

Там была шестичасовая встреча, о которой он совершенно забыл. Журналист USA Today хотел сделать статью о своем отделе. Обычно этим занимался Сол Харанчек, который стал главой подразделения после отъезда Брюса Катценберга, но Сола не было в городе, и он попросил его взять интервью. Джону это было не нужно, не сегодня из всех дней, когда он хотел вернуться домой пораньше, к Наоми.

Он набрал номер Детторе, но снова зазвонил автоответчик. Затем он позвонил Наоми в производственный офис.

Она звучала низко. — Ты пробовал Детторе?

— Да, я буду продолжать попытки.

— А как насчет второго мнения?

— Позвольте мне сначала поговорить с ним. Боюсь, я немного опоздаю, мне нужно дать интервью».

«Все в порядке, мне нужно идти на показ, о котором я совсем забыл. Нужна как дырка в голове. Я не вернусь по крайней мере до девяти. Что ты хочешь сделать с едой сегодня вечером?

'Хочешь выйти? Есть где-нибудь мексиканский?

«Я не уверен, что смогу справиться с мексиканским языком в данный момент. Посмотрим, как мы будем себя чувствовать позже?

— Конечно, — сказал Джон. 'Люблю тебя.'

'И я тебя люблю.'

Он повесил трубку с тяжелым сердцем, затем открыл свой почтовый ящик.

У него был адрес электронной почты Детторе, и он напечатал короткое электронное письмо, в котором изложил диагноз доктора Розенгартена и попросил срочно позвонить ему.

Он отправил электронное письмо и подошел к окну. Несмотря на холодный ветер и мокрый дождь, народу было довольно много. Некоторые сидят на скамейках и едят свои обеды, некоторые группами, разговаривают. Один или два курящих. Ученики. Уже не дети, но еще не взрослые. Вся их жизнь впереди. Знали ли они, что будет позади них?

Он посмотрел на одну особенно модную группу, которая стояла в мешковатой одежде, с головами в стрижках, смеясь, дурачась и чертовски беззаботно. Ни один из их родителей не вмешался в их гены. Но когда придет их черед, что они будут делать?

Знали ли они, что они последнее поколение детей, оставленных на произвол судьбы? Понимали ли они, что какими бы умными они себя ни считали, они вырастут и окажутся генетическим низшим классом? Что у них появится шанс сделать своих детей бесконечно умнее, сильнее и здоровее, чем они сами когда-либо могли бы быть?

Какой выбор они сделают?

Затем он отвернулся от окна, испугавшись. Конечно, Розенгартен мог ошибиться, но если бы он этого не сделал? Если ошибку совершил Детторе, то сколько же других ошибок он совершил?

Двенадцать недель. Вы можете сделать аборт до какого времени? Шестнадцать недель? Или восемнадцать?

В половине пятого он снова набрал номер доктора Детторе и оставил второе сообщение, гораздо более настойчивое, чем раньше. Он также позвонил доктору Розенгартену и сообщил своему секретарю, что хочет срочно с ним поговорить.

К шести часам ни Детторе, ни Розенгартен не ответили. Он позвонил в офис Наоми, но ему сказали, что она на совещании. Он посмотрел на свои часы. Если бы Детторе был на борту своей оффшорной клиники, он бы шел по атлантическому времени, то есть на три часа раньше тихоокеанского. Девять часов вечера. Разозлившись, он уже собирался взять телефон, чтобы снова набрать номер, когда тот зазвонил. Он схватил его с колыбели, но это был не Детторе.

Это была репортер из USA Today, молодая женщина с беззаботным голосом по имени Салли Кимберли. Она застряла в пробке на 101-й и будет у него через пятнадцать минут. Фотограф еще не приехал?

«Я не знал, что придет фотограф, — сказал он.

— Он будет очень быстрым — всего пара выстрелов, если они нам понадобятся.

Прошло еще тридцать пять минут, прежде чем она постучала в его дверь. Приехал фотограф и был занят перестановкой своего кабинета.

Ни Детторе, ни доктор Розенгартен так и не перезвонили.


17


Был час коктейлей, а это означало, что свет в баре отеля был приглушен, а из динамиков звучал бесконечный цикл Шопена, создавая впечатление, что в какой-то нише за одним из рядов пальм в горшках притаился пианист. Кондиционер был слишком холодным, но столы и стулья были хорошо расставлены, что делало его удобным местом для разговора, хотя настоящая причина, по которой Джон привел репортера сюда, заключалась в том, что это было одно из немногих мест в нескольких минутах ходьбы от кампуса, где подали алкоголь.

Он последовал за Салли Кимберли через вращающуюся дверь. Это была вежливая, тихая молодая женщина лет тридцати, одетая в консервативный костюм. Ее тело было немного полноватым, но ее лицо было привлекательным, и в ней была приятная, заботливая манера поведения, в отличие от некоторых репортеров, с которыми он сталкивался.

Он взглянул на ее руки, ища обручальное или обручальное кольцо. Была пара незамысловатых полос, но не на пальце брака. Он думал, что у мужчин есть странный инстинкт, какая-то репродуктивная динамика, которая запрограммирована на вид. Сам он ничего не мог с собой поделать — одной из первых вещей, которые он искал, всегда был палец с обручальным кольцом.

Она выбрала угловой столик в дальнем конце комнаты от бара, а не прямо под динамиком, чтобы ее диктофон не заглушал музыка, объяснила она. Она заказала Шардоне, а он заказал себе большую кружку пива. Ему нужно было немного алкоголя, чтобы успокоить нервы, и без того простреленные сегодняшними новостями и усугубленные перспективой этого интервью.

USA Today была огромной газетой. Хорошая статья повысит его шансы на пребывание в должности и может привлечь внимание возможного спонсора их отдела. Но он знал из прошлого неудачного опыта, что как ученый всегда должен опасаться прессы и средств массовой информации.

Салли Кимберли поставила свой маленький магнитофон на стол, но не включила его. Вместо этого она спросила: «Вашу жену зовут Наоми?»

«Наоми? Да.'

'Конечно! Я установил связь сейчас! Она работает в телевизионном PR? Наоми Клаессон?

«Кино и телевидение, да».

'Ты не поверишь! Мы работали вместе около шести лет назад над рекламой сериала по биологии для канала Discovery!

'Как насчет этого!' — сказал Джон, ломая голову, пытаясь вспомнить, упоминала ли когда-нибудь Наоми о ней. Это было вполне возможно; у него была паршивая память на имена.

«Она великолепна, она мне очень понравилась. Она была беременна… — Ее голос прервался. — Я… я сожалею. Это было не очень тактично. Я слышал о вашем сыне. Мне очень жаль вас обоих. Извини, что поднял эту тему.

'Ничего страшного.'

После недолгого молчания она спросила: «Ну, как Наоми?»

— О, теперь она отлично себя чувствует, спасибо. Она прошла через это. Он хотел добавить, И она снова ждет! Но он сдержался.

— Все еще в пиаре?

'Ага. Сейчас она работает в документальной компании «Яркая искра».

— Конечно, я их знаю. Вау! Я должен позвонить Наоми, пообедать с ней! У нее самое отвратительное чувство юмора!

Джон улыбнулся.

Их напитки прибыли. Некоторое время они легко болтали, переходя от хорошего и плохого о жизни в Лос-Анджелесе к достоинствам разных читателей электронных книг. Салли Кимберли потягивала свое белое вино, Джон за считанные минуты осушил свое пиво и заказал второе, согреваясь от того, что просто был здесь с ней, наслаждался общением с ней, чувствуя — пусть и ненадолго — что он ускользает от своего давления. В ней было что-то настолько искреннее и ранимое, что Джон задумался, как же она выжила в суровом мире газетной бумаги.

Она была одинока, и ей было трудно встретить в этом городе мужчин, которые не были бы либо полностью тщеславными, либо полностью облажались, сказала она ему. И язык ее тела намекал, очень тонко, но определенно, что она находит его привлекательным.

Он сам находил ее все более привлекательной и сразу же видел предупреждающие флажки. За восемь лет с Наоми он ни разу не сбился с пути; хотя он и ловил себя на том, что флиртует с другими женщинами на случайных вечеринках, он никогда не поддавался искушению. Ему нужно было очень осторожно играть эту барышню; флиртовать, да, но ни в коем случае не подводить ее.

Внезапно его стакан снова опустел. — Принести тебе еще белого вина? — предложил он, поворачивая голову к официантке.

Репортер посмотрел на ее почти полный стакан. — Нет, я в порядке, спасибо.

Пиво вызывало у него приятный кайф, делая проблемы с беременностью Наоми более понятными, с которыми легче справляться. Ошибки в медицине случаются постоянно. Розенгартен торопился, не мог сосредоточиться и высокомерно говорил, что может определить пол в таком раннем возрасте. Он хотел бы посерьезнее расспросить акушера о том, почему он так уверен, но он был так потрясен, как и Наоми, что почти ничего не сказал.

«Хорошо, я просто выпью еще…» Он с ухмылкой постучал себя по голове. «Нужно немного ракетного топлива, чтобы заставить мой мозг работать на тебя». Он заметил то, что могло быть легким неодобрением. Или ему это только показалось?

— У тебя акцент, — сказала она. — Немного незначительно.

«Шведский».

'Конечно.'

— Были там?

«Вообще-то есть вероятность, что меня отправят в Стокгольм, чтобы написать статью о присуждении Нобелевской премии…»

— Вы получаете один за журналистику?

Она смеялась. 'Если бы.'

«Это самый красивый город, построенный вокруг воды. Я дам вам несколько названий ресторанов, которые вы должны посетить – вы любите рыбу?

'Ага.'

«У них отличная рыба. Лучшие морепродукты в мире.

«Лучше, чем здесь, в Лос-Анджелесе?»

'Ты шутишь, что ли?'

— Здесь водится отличная рыба, — сказала она, немного обороняясь.

— Позвони мне и скажи это еще раз после того, как поешь рыбы в Стокгольме.

Она дала ему недвусмысленный взгляд.

Улыбнувшись ей, затем поспешно отвернувшись, он, наконец, поймал взгляд официантки и заказал еще большую порцию разливного пива.

Салли Кимберли потянулась вперед и включила диктофон. — Думаю, нам пора начинать. В ПОРЯДКЕ?'

— Конечно, стреляйте, — согласился он. — Я сделаю все возможное, чтобы не уличать себя! Он знал, что пиво ударило ему в голову; он выпил их слишком быстро. Нужно замедлиться, просто сделать несколько глотков из следующего, и не более того.

Она выключила аппарат, перемотала кассету и проиграла несколько моментов. — Просто проверяю запись, — сказала она. Джон услышал, как он сказал: «Я изо всех сил не уличаю себя в этом!

Она снова поставила машину. «Хорошо, мой первый вопрос, доктор Клаессон, что повлияло на ваше решение стать ученым-исследователем?»

— Я думал, вы хотите поговорить о моем отделе и работе, которую мы делаем, а не об отдельных людях?

— Я просто хотел бы немного предыстории.

'Конечно.'

Ободряя его улыбкой, она сказала: — Кто-нибудь из ваших родителей — ученый?

— Нет, в нашей семье нет других ученых. Мой отец был продавцом.

— Он интересовался наукой?

Джон покачал головой. — Не удаленно. Его увлечениями были рыбалка и азартные игры – он был ходячей энциклопедией удочек, лесок, грузов, приманок, поплавков, наживки, шансов на покер и формы скаковой лошади. Он мог бы сказать вам, где и в какое время дня тусуется рыба на каждом участке воды в пределах тридцати миль от нашего дома, и какая лошадь участвовала в скачках практически в любой точке мира». Он улыбнулся. — Я думаю, он увлекался рыбной ловлей и пари.

— Как вы думаете, есть ли какая-то аналогия между рыбной ловлей и методологией научных исследований? спросила она.

Джон разрывался между попыткой осчастливить репортёршу и попыткой направить её к тому, о чём он действительно хотел поговорить. «Я думаю, что моя мать оказала на меня гораздо большее влияние, — сказал он. «Она была учителем математики — и всегда ко всему проявляла большой интерес. И она очень практичная женщина. Сегодня она могла разобрать электродвигатель, чтобы показать мне, как он работает, а в другой день усадить меня и обсудить религиозные сочинения Эмануэля Сведенборга. Я думаю, что она дала мне мое любопытство.

«Похоже, у тебя больше ее генов, чем твоего отца».

Это замечание резко вернуло его мысли к Детторе. — Возможно, — рассеянно сказал он.

Как, черт возьми, Детторе мог ошибиться? Как? Как?

«Хорошо, доктор Клаессон, теперь мне интересно, не могли бы вы описать в паре предложений основные этапы работы вашей исследовательской группы?»

«Конечно, абсолютно». Он задумался на несколько мгновений. «Что вы знаете о строении человеческого мозга?»

Выражение ее лица ожесточилось, всего лишь на долю секунды, достаточно, чтобы он понял сообщение громко и ясно. Не покровительствуй мне.

«Я защитила диссертацию по теме «Природа сознания», — сказала она.

Это поразило его. 'Ты сделал? Где?'

— В Тулейне.

'Я впечатлен.' Он тоже был удивлен. Он не ожидал, что она будет иметь что-то кроме практических познаний в науке.

— Я просто не хотел, чтобы ты подумал, что разговариваешь с пустяком.

— Ни на мгновение я…

Она откинулась назад с широкой улыбкой, ее лицо снова стало теплым. 'Ты сделал! Я мог это видеть!

Он поднял руки, сдаваясь. 'Эй, дай мне передохнуть! У меня был тяжелый день — мне не нужно, чтобы ты бил меня в конце!

Его пиво прибыло. Он взял его из рук официантки прежде, чем она успела его поставить, и сделал большой глоток. 'Правильно. Ваш вопрос. Мы исследуем человеческие органы и, в частности, человеческий мозг, пытаясь лучше понять пути их эволюции до нашего нынешнего состояния и насколько дальнейшая эволюция изменит их в будущем».

— И вы надеетесь, что один из результатов приведет вас к пониманию того, что такое человеческое сознание?

'Точно.'

«Является ли нейронный дарвинизм способом описания ваших симуляционных программ?»

— Это фраза Эдельмана. Он выпил еще немного пива. — Нет, есть большая разница. Его раздражало пятно на правой линзе очков. Он снял их и вытер носовым платком. — Вы, должно быть, прошли это поле в Тулейне. Нейронный дарвинизм относится к тому, когда вы строите робота, у которого на самом деле нет программы — он должен учиться на своем опыте, как это делают люди. Это шаги к созданию мыслящих машин путем копирования некоторых способов работы человеческого мозга. Мы этого не делаем — у нас другая область».

Он поднял очки на свет и все еще не был удовлетворен. Еще немного вытирая их, он сказал: «Наша методология состоит в том, чтобы смоделировать миллионы лет эволюции в наших компьютерах, создать виртуальные копии примитивного мозга и посмотреть, сможем ли мы, воспроизводя естественный отбор, прийти к гораздо более сложным моделям, которые ближе к реальности». наши собственные мозги. В то же время мы создаем виртуальные модели современного человеческого мозга и позволяем им развиваться в будущем».

— Я кое-что озадачен, доктор Клаессон.

— Зови меня Джон.

«Джон, хорошо, спасибо. Вы говорите, что делаете виртуальные копии примитивных мозгов?

'Это правильно.'

— Насколько примитивно, Джон? Как далеко ты возвращаешься? Палеолит? Юрский? кембрий?

— Даже раньше. Вернемся обратно в Архей.

Теперь уже появлялось третье пиво. К своему удивлению, он заметил, что выпил почти две трети. Он знал, что должен замедлиться, но это действительно заставляло его чувствовать себя хорошо.

— А когда вы, наконец, поймете, как формировался человеческий мозг, тогда вы поймете и сознание?

— Не обязательно — здесь вы делаете большой скачок.

'О верно.' Она ухмылялась, и ее голос был циничным. «Однажды вы выключите свой компьютер и скажете: «Эй, я наконец-то понял, как устроен человеческий мозг». Сейчас я пойду домой и покормлю кота. Это оно?'

Джон улыбнулся в ответ.

«Судя по тому, как вы работаете, чтобы понять, как формировался мозг, у вас должна быть его виртуальная модель на вашем компьютере. Тогда следующим шагом будет его улучшение, верно? Что вы будете делать — добавить больше памяти? Какой-то интерфейс с людьми?

«Вау! Вы слишком торопитесь.

«Нет, доктор Кл-Джон, я просто цитирую статью, которую вы опубликовали три года назад».

Он кивнул, вспоминая теперь. — Ах да, хорошо. Он улыбнулся. «Вы сделали свою домашнюю работу — но это не было темой статьи — я выдвинул гипотезу». Он вдруг забеспокоился, что это интервью идет не по тому пути. Ему нужно было взять себя в руки и управлять им. — Послушайте, эти предположения о будущем — я рад поговорить об этом, но не могли бы мы оставить всю эту область в секрете?

'Привет, как дела? Принести тебе еще выпивки? Официантка внезапно материализовалась и встала рядом с ним.

Джон увидел, что репортерский стакан почти пуст. — Конечно, — сказал он. — Салли — еще одну?

Она колебалась мгновение. 'Как ваше время? Я не задержу тебя слишком долго?

Он взглянул на часы. Пол седьмого. Она сказала ему, что Наоми не будет дома раньше девяти. — Я в порядке, — сказал он.

«Хорошо, я выпью еще Шардоне».

Джон на мгновение задумался о своем пустом стакане. Будучи студентом в Швеции, он мог легко приготовить более полудюжины таких напитков, а также более крепкое пиво. — То же самое — я буду жить опасно!

Салли потянулась вперед и нажала кнопку остановки на магнитофоне. «Не для записи на несколько минут — скажите мне, что вы думаете о будущем — я действительно очарован».

Он никогда не узнает, почему он это сказал — то ли алкоголь ослабил его бдительность, то ли это была мысль о том, что если он немного откроется ей, то может получить от нее получше, — то ли это было просто естественное действие мужчины хвастаться перед женщиной, которая казалась искренне заинтересованной. Или это было просто высвобождение того, что слишком долго копилось в нем. Во всяком случае, он чувствовал себя комфортно; она была подругой Наоми. Он мог доверять ей.

«За дизайнерскими детьми будущее, — сказал он.

— Например, клонирование?

— Нет, не клонирование. Я имею в виду выбор генов, которые будут у вашего ребенка».

— С какой целью?

«Чтобы дать человеку возможность взять под контроль Мать-природу, чтобы мы могли направить нашу будущую эволюцию в соответствии с нашими потребностями. Так что мы можем рассматривать человеческую жизнь в сотни лет, если не в тысячи, а не в скудные шестьдесят лет и десять.

«Мне очень не нравится вся эта идея дизайнерских младенцев», — сказала она. «Я уверен, что это произойдет, но я нахожу это пугающим. Сколько лет вы считаете, прежде чем это начнет происходить – я имею в виду, типа, прежде чем это станет возможным. Десять?'

— Теперь это возможно.

— Я в это не верю, — сказала она. — Не из того, что я слышал. Ни от кого, с кем я разговаривал.

Алкоголь начал действовать, и он чувствовал себя хорошо в компании этой все более привлекательной женщины, и он действительно чувствовал себя расслабленным, возможно, слишком расслабленным. Вся эта секретность была тяжелой; наверняка не повредит поговорить с подругой Наоми? Он взглянул на магнитофон. Контрольный красный свет не показывался. — Мы не для записи? Строго не для протокола, верно?

«Абсолютно».

С улыбкой он сказал: «Вы разговариваете не с теми людьми».

— Так с кем мне говорить?

Он постучал себя по груди. 'Мне.'


18


Здание двигалось. Определенно. На мгновение, когда пол под ним поднялся, Джону показалось, что он снова на Розе Интуиции. Затем стена приблизилась к нему, ударив его по плечу, выплеснув обжигающий черный кофе из чашки, которую он держал, на его руку, одежду и пол.

Он пошатнулся, все перед ним расплылось. Он должен был как-то протрезветь. С ним было все в порядке в баре, с ним было все в порядке, никаких проблем, все дело в прогулке на свежем холодном воздухе.

Кусок времени пропал. Был пробел с того момента, когда он вошел в бар, до того момента, когда он шел по коридору к своему кабинету. Он не мог вспомнить, как попрощался с репортером. Когда она ушла?

Сколько я выпил?

Это было не так много, конечно? Всего несколько кружек пива, а потом он перешел на виски со льдом. Всего пара виски, достаточно, чтобы расслабить его, вот и все. Христос. Пустой желудок, вот в чем проблема, понял он. Пропустил обед после встречи с доктором Розенгартен. Было сейчас – он посмотрел на часы – о боже мой – почти четверть одиннадцатого. Он был с репортером больше трех часов. Не то чтобы у меня был роман или что-то в этом роде. Я разговаривал только с женщиной. Пытаться уговорить ее написать хорошую статью, которая помогла бы мне получить финансирование — вот и все, что я делал.

Кроме. Что-то темное внутри его головы преследовало его, что-то неуловимое боролось с тенью, насмехаясь над ним. Это было ощущение, что что-то не так, что он совершил ужасную ошибку. Он не заигрывал с ней, ничего такого грубого, хотя он кое-что помнил, как провожал ее до автостоянки и какое-то неуклюжее столкновение их губ, когда она вдруг рванулась вперед, чтобы поцеловать его в щеку, он думал.

Но не это беспокоило его.

Он отпер дверь, включил свет, поставил чашку, которая была уже не наполовину полна, на стол и сел тяжелее, чем собирался, так что стул откатился назад на колесиках.

Он проверил свою голосовую почту, и там было сообщение от доктора Розенгартена, полученное без десяти семь, отрывистый гнусавый голос акушера сообщил ему, что он перезванивает и собирается покинуть свой кабинет на сегодня.

Джона обрадовало то, что он, по крайней мере, удосужился перезвонить — и сделал это лично. Он попробует его снова утром. Он пробежался по остальным своим сообщениям; была пара из ранее в тот же день, которую он еще не слушал, обе из Швеции. Одно от друга из Упсальского университета, который этой осенью приезжал в Лос-Анджелес, а другое от матери, упрекавшей его за то, что он не позвонил ей, чтобы рассказать, как прошел сегодняшний визит к акушеру. В Швеции было раннее утро; слишком рано звонить кому-либо из них.

Он повесил трубку и проверил электронную почту. Более дюжины новых с тех пор, как он ушел в бар, но ничего особенного. Ничего от Детторе.

Сволочь.

Внезапно он огляделся, озадаченный, понимая, что в комнате что-то не так. Казалось, чего-то не хватает, но он не мог понять чего. Или, может быть, просто фотограф что-то перепутал.

Его мобильный телефон зазвонил, напугав его. Это была Наоми. Она казалась такой испуганной, такой уязвимой. 'Где ты?'

«Оффиш. В оф. Джуш уходит. Я втянул тебя в это, подумал он. Все, что происходит, это моя вина. «Извините — был занят — мне нужно было давать шиш-интервью — она вас знает — все еще хотите пойти куда-нибудь? Месиксианец — ах — мексиканец? Или шуш-суши?

Он понимал, что говорит невнятно, но ничего не мог с этим поделать.

— Джон, ты в порядке?

«Конечно – я – я ш – шшхуре…»

'Ты пьян? Джон, похоже, ты пьян.

Он беспомощно уставился на трубку, словно ожидая, что из эфира придет какое-то указание. «Нет… я…»

— Вы говорили с доктором Детторе?

Очень медленно, тщательно продумывая каждое слово, Джон сказал: «Нет. Хе-хе-хе, я попробую утром.

О Христос. Джон закрыл глаза. Она плакала. «Я иду, дорогая… я… сейчас еду домой».

— Не садись за руль, Джон. Я приду и заберу тебя.

— Я мог бы… кэб… вызвать кэб.

Через несколько мгновений ее голос стал более спокойным, и она сказала: — Я заберу тебя. У нас нет денег, чтобы тратить деньги на такси. Мы можем забрать еду на вынос. Буду через двадцать минут. Затем она повесила трубку.

Джон сидел очень тихо. У него было плохое предчувствие; эта тень в его сознании росла. В этой комнате определенно чего-то не хватало. Что, черт возьми, это было?

Но не это было источником плохого предчувствия. В этот момент дело было не в диагнозе доктора Розенгартена и не в том, что Детторе был недоступен. Его беспокоило то, что он сказал журналисту. Пытаясь точно вспомнить, что он сказал. Она была милой женщиной, доброй, отзывчивой, с ней было весело. Он почувствовал, что был несколько нескромным, сказал слишком много, больше, чем собирался.

Но это было не для записи, не так ли?


19


Дневник Наоми

Я не могу спать. Джон храпит, как свинья. Я давно не видел его таким пьяным. Почему он так размазался? Конечно, мы оба расстроены из-за доктора Розенгартена, но такое пьянство ничего не решает.

И у него была помада на лице.

Я поговорил с мамой и с Харриет. Они оба позвонили, желая узнать, как все прошло сегодня. Я им сказала, что акушерка довольна, что все хорошо. Харриет одолжила нам все свои сбережения — что я мог ей сказать? Что все хорошо, кроме – о, да – одной маленькой детали – это не мальчик, это девочка?

Несомненно, гендерные гены — это те гены, с которыми легче всего манипулировать? Насколько я понимаю, у женщин две Х-хромосомы, у мужчин — X и Y. Их разделение проводится по всему миру в самых примитивных лабораториях. Если доктор Детторе не может правильно понять даже этот простейший элемент, какие у нас есть гарантии относительно всего остального, что мы с ним обсуждали?

И, если предположить, что все остальное в порядке, какие проблемы могут быть у девушки с выбранными нами генами? Мы просили, чтобы наш ребенок был ростом шесть футов, потому что мы думали о мальчике. Мы выбрали рост и телосложение для мужчины.

Это все неправильно.

Джон почти уверен, что доктор Розенгартен ошибся. Возможно – мужчина мне не понравился и он нами не интересовался. Как сказал Джон, мы для него просто маленькие люди, мы не имеем значения.

Боже, надеюсь, он ошибся.

И есть еще кое-что, что у меня на уме. Салли Кимберли. Он говорит, что она сказала ему, что мы друзья. Это мусор. Это правда, что мы работали вместе, и обычно я лажу с большинством людей. Но она была стервой. Сложно, как гвозди. Мы сильно не любили друг друга и не скрывали этого.

На самом деле, очень мало людей, которых я когда-либо не любил так сильно, как Салли Кимберли.

И теперь ее помада на лице Джона.


20


Наоми проснулась; Джон мог слышать слабый треск ее ресниц, когда она моргала. Свет от его радиоприемника казался интенсивным, заливая комнату призрачным голубым свечением, которое его раздражало. Вдалеке завыла сирена, знакомое скорбное соло, нестройная музыка лос-анджелесской ночи.

Голова раскалывалась. Ему нужна вода, таблетки, сон. Отчаянно нуждался во сне. Он спустил ноги с кровати, отнес пустой стакан в ванную, открыл холодный кран, проглотил две таблетки тайленола и прошлепал обратно в комнату.

— Что с нами будет? — внезапно сказала Наоми, когда он вернулся в постель.

Джон нащупал ее руку, нашел ее, сжал, но давления в ответ не последовало. — Может быть, стоит подумать о прекращении беременности? Об аборте?

«Для меня никогда не имело значения, Джон, мальчик это или девочка. Все, что я хотел, это чтобы наш ребенок был здоров — я был бы совершенно счастлив, не зная пола, как многие другие люди, просто зная, что он или она нормальный. Я не хочу делать аборт, это было бы смешно — вы не можете принять решение об аборте, потому что вы хотели мальчика, а у вас будет девочка».

Повисла неловкая тишина. Проблема была гораздо глубже, и они оба это знали.

«Иногда у кораблей бывают проблемы со связью, — сказал он. «Они полагаются на спутники и не всегда могут получить связь — я попробую еще раз утром».

Теперь там была еще одна сирена, и басовый гудок пожарной машины.

«Я не хочу, чтобы ты делала аборт, — сказал он. — Нет, если это…

Она подождала несколько мгновений, а затем спросила: «Если только это не что?»

«Есть некоторые тесты, которые можно провести прямо сейчас в лабораториях здесь, в Штатах — они могут выявить все, что связано с плодом».

Она включила ночник и сердито села. «Это не какой-то одноразовый продукт, Джон. Это не какой-то лабораторный эксперимент в чашке Петри или стеклянном стекле — что-то вроде плодовой мушки или чего-то в этом роде. Она натянула одеяло и скрестила руки на животе. «Это мой ребенок, наш ребенок, который растет внутри меня. Я буду любить ее или его, неважно, как он — это — окажется. Я буду любить это существо, независимо от того, вырастет ли оно до четырех футов или семи футов. Я буду любить ее, гениальна она или умственно отсталая».

«Дорогой, это не…»

Она прервала его. — Вы сами выдвинули всю эту идею и уговорили меня на это. Я не виню тебя; Я пришел к этому с широко открытыми глазами; Я несу ответственность за решение, как и вы. Я говорю, что я не уйду от этого. Может быть, что бы ни происходило — Детторе облажался с полом — может быть, это способ Матери-природы держать в узде здравомыслие мира. Я думаю, что в тот день, когда матери начинают абортировать своих детей при первых признаках того, что они развиваются не так, как они ожидают, это начало очень скользкой дорожки».

Джон тоже сел. «Если бы вы знали о Галлее — о его состоянии — до того, как он родился, вы бы пошли вперед и привели его в мир, зная, какое будущее его ждет?»

Она ничего не сказала. Затем, повернувшись к ней, он увидел слезу, стекающую по ее щеке. Он промокнул его носовым платком. Все ее лицо было искажено страданием.

— Прости, я не должен был этого говорить.

Не было никакой реакции.

Снова вылезая из постели, он натянул махровый халат и вышел из спальни через узкий коридор, чувствуя себя еще хуже, чем несколько минут назад. Войдя в свою каморку, он осторожно обошел груды бумаг, коробки с дисками, кабели, объективы фотоаппаратов и стопки непрочитанных журналов, включил настольную лампу и сел. Его ноутбук все еще был в сумке, куда он бросил его, когда пришел. Вытащив его, он положил его на стол, открыл и вошел в свой компьютер в университете. Затем он проверил свою электронную почту.

Пятнадцать новых, в том числе упрек от его соперника по онлайн-шахматам Гаса Сантьяно из Брисбена. Он подумал, что у этого человека есть нервы. Раньше Сантиано обычно требовалось до недели, чтобы переехать. Но если бы Джону потребовалось больше пары дней, чем его собственная очередь, австралиец начал бы преследовать его. «Придется подождать», — подумал он, сонно наблюдая, как остальные заголовки писем появляются один за другим. И вдруг он проснулся.

Доктор Лео Детторе – ответ.

Это автоматический ответ на ваше электронное письмо из офиса доктора Лео Детторе. Доктор Детторе уехал на конференцию в Италию и вернется 29 июля.

Он понял, что завтра будет двадцать девятое июля. Вернее, сегодня.

Он поспешил обратно в спальню. — Доктор Детторе отсутствовал, дорогая. Есть электронная почта. Он вернется завтра!

Но вместо того, чтобы признать это, она оставалась неподвижной, слезы все еще текли по ее лицу. После долгого молчания она наконец заговорила очень тихо.

— Салли Кимберли хорошая шлюха?


21


Джон прибыл в свой офис вскоре после девяти, холодный и дрожащий, с водоворотом плохих мыслей, творившихся в его голове. Он сел за свой стол с чашкой черного кофе и чашкой холодной воды, вытащил из фольги две капсулы тайленола и проглотил их.

Дождь барабанил по окну. На улице дул ветер, его куртка промокла, брюки чинос промокли и липли к ногам, а мокасины промокли после того, как он сошел с тротуара в глубокую лужу.

В одиннадцать часов он должен был прочесть лекцию тридцати студентам, в которой он должен был рассказать о тех областях, где достижения медицины плохо влияют на эволюцию человека. Благодаря целому ряду научных и медицинских достижений за последние несколько тысяч лет, от примитивной стоматологии и оптических линз до трансплантации органов и новых методов борьбы с хроническими смертельными заболеваниями, такими как диабет, уже не самые приспособленные или лучше всего адаптированные люди выжил.

Когда-то генетические линии людей без зубов вымерли бы, потому что они не могли есть, и точно так же люди с плохим зрением легче становились бы жертвами диких животных или врагов и тоже вымирали, но это уже не было кейс. Эти люди выжили со своими дефектами и продолжили размножаться, передав дефекты своему потомству. Точно так же выживали и размножались люди с генами недостаточности органов или хронических заболеваний. С каждым годом дефективных людей рождалось все больше, а не меньше. Наука уже тайно и невольно брала верх над дарвиновскими принципами естественного отбора.

Вместе со своими учениками Джон проводил эксперименты над компьютерными моделями эволюции как с влиянием достижений медицины, так и без них. Оставаясь беспрепятственными, люди естественным образом эволюционировали бы в гораздо более сильный вид, чем сейчас. Он сказал своим студентам, что в следующем эксперименте они добавят в уравнение что-то новое: генную инженерию. Это был единственный способ противодействовать постепенной эрозии нашего вида с помощью медицины. Без генной инженерии в течение следующих ста тысяч лет — всего лишь трехсот поколений — компьютерные модели показали, что люди, жившие в богатых обществах, будут опасно ослаблены.

Он с нетерпением ждал этого разговора, но теперь, после событий последних двадцати четырех часов, он потерял всякий энтузиазм. Он просто отчаянно хотел попытаться во всем разобраться.

Обвинение Наоми действительно задело его. Он спрятал голову в ладони. Она была в состоянии и успокоилась; он не сделал ничего, кроме разговора с репортером, у него была чистая совесть на этот счет. Но что, черт возьми, он сказал ей?

Репортер солгал об их дружбе. Почему? Чтобы он заговорил?

Не для записи. Это было не для записи. Не так ли?

Он набрал номер доктора Розенгартена, а затем подключился к своей электронной почте, пока звонил телефон. Ответила секретарь акушерки. Доктор Розенгартен был в театре все утро. Она записала номер Джона и сказала ему, что он перезвонит ему, когда освободится.

Он просмотрел свежий список писем в своем почтовом ящике. За последние недели он отправил несколько спекулятивных проб в ряд университетов и институтов, но сегодня утром не получил ответа. Через год, если он не получит здесь постоянную работу, он останется без работы. Поскольку почти все его сбережения ушли на ребенка, которого теперь носила Наоми, он запаниковал. На завершение его книги уйдет еще год, и в любом случае он не заработает на ней ничего достаточного для жизни. Он столкнулся с вполне реальной возможностью того, что ему, возможно, придется полностью уйти из своей области и заняться исследованиями и разработками в каком-нибудь месте, например, в Силиконовой долине, в компьютерной компании. Не та перспектива, которая ему нравилась.

Двадцать девятого, время Лос-Анджелеса. Восточное побережье было на три часа впереди. Двадцать после полудня. Детторе уже может вернуться. Он набрал свой номер.

Четыре звонка и снова голосовая почта: «Вы позвонили в клинику Детторе. Пожалуйста, оставьте свое имя, номер телефона — не забудьте код страны — и любое сообщение, и вскоре вам перезвонят».

Он оставил еще одно сообщение и заменил трубку. Вошла его секретарша с кучей писем, и он спросил ее, не пойдет ли она принести ему еще чашку воды. Затем он выудил из бумажника карточку Салли Кимберли и набрал ее прямую линию.

Он даже не звонил. Вместо этого он услышал ее записанный голос. «Привет, вы позвонили Салли Кимберли. Меня сейчас нет дома, но оставьте сообщение или позвоните мне по мобильному».

Он оставил сообщение с просьбой срочно позвонить ему, затем набрал номер ее мобильного телефона, но ее голосовая почта тут же сработала. Он оставил второе сообщение.

Затем, когда он повесил трубку, он понял, что беспокоило его прошлой ночью – ощущение, что в комнате чего-то не хватает: это была фотография Наоми, которая обычно лежала на его столе. Одна из его любимых фотографий, сделанная пару лет назад, когда они снова посетили Турцию. Она была загорелой, ее светлые волосы почти обесцвечены солью и солнцем, она стояла на носу пожилой гулеты, сдвинув солнцезащитные очки на голову и раскинув руки, пародируя Кейт Уинслет из фильма «Титаник».

Он встал и огляделся. Фотограф, должно быть, передвинул его прошлой ночью; он переставил кучу вещей. Но куда, черт возьми, он его положил?

Вошла его секретарша. Он спросил ее о фотографии, но она заверила его, что не прикасалась к ней. Затем он снова сел и отхлебнул воды, переключив свои мысли на доктора Розенгартена.

Что ему нужно было понять, так это то, что если бы Розенгартен был прав и это была девочка, насколько легко Детторе могла ошибиться в поле ребенка? Было ли это сложнее, чем другие гены, которые он изменил, или проще? Был ли это всего лишь один промах или их ребенок был в полном беспорядке?

Он вызвал свой файл адресов, набрал ключевое слово, и появилось имя и номер телефона. Доктор Мария Аннанд. Она была специалистом по бесплодию в Cedars-Sinai. Он был у нее с Наоми шесть месяцев назад для анализов по просьбе доктора Детторе, прежде чем был принят им. Детторе хотел получить подтверждение того, что Наоми все еще может зачать ребенка, прежде чем заставить их пойти на встречу с ним.

Он набрал номер. К счастью, он поймал ее, когда она уходила на встречу.

— Послушайте, доктор Аннан, у меня есть небольшой вопрос, который я хочу вам задать. Если у вас есть эмбрион, определяющий пол, каковы процентные шансы на правильное определение пола?»

— Вы имеете в виду, например, выбрать мужчину или женщину?

'Точно.'

«Это регулярно делают с людьми, несущими гены специфических для пола заболеваний. Обычно это делается с помощью преимплантационной генетики, когда вы создаете эмбрион. Когда доходит до восьми клеток, вы берете одну клетку из бластоцисты развивающегося эмбриона, и эмбрион этого не замечает. У вас есть секс. Это очень просто.

«Какая здесь погрешность?»

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — сказала она.

«Допустим, пара хочет мальчика. У них есть предимплантационная генетика для выбора пола, но позже они обнаруживают, что у них будет не мальчик, а девочка. Насколько вероятно, что это произойдет?

Она звучала непреклонно. — Крайне маловероятно. Любая ошибка в определении пола плода маловероятна — это настолько элементарно».

— Но это должно случиться? Конечно?'

«Вы посмотрите на хромосомы, посмотрите на числа. Ты ни за что не совершишь ошибку.

— В науке всегда есть ошибки, — сказал Джон.

«Хорошо, конечно, вы можете напутать в лаборатории. Это случилось недавно. В клинике по лечению бесплодия перепутали эмбрионы чернокожей пары и белой пары — вставили не тот эмбрион — у белой пары родился черный ребенок. Это может случиться.

— Не тот эмбрион? — повторил Джон.

'Ага.'

— Вы говорите, что это могло произойти только так?

— Вы должны простить меня, — сказал доктор Аннан. «Мне нужно спешить — я очень опаздываю».

«Конечно, цените ваше время, спасибо».

«Позвони мне позже, если захочешь обсудить это дальше», — сказала она.

— Я могу это сделать. Итак, чтобы понять это правильно — неправильный эмбрион — это единственный способ? Весь неправильный эмбрион?

'Да. На самом деле это было бы более вероятно, чем ошибиться с полом.


22


Каким-то образом Джон прослушал свою лекцию. Он ответил на шквал вопросов студентов, отвечая на них как можно короче, затем поспешил обратно в свой кабинет и закрыл дверь. Он сел и проверил голосовую почту.

Было сообщение от Наоми. Ее голос звучал плачевно и панически. — Позвони мне, Джон, — сказала она. — Пожалуйста, позвони мне, как только получишь это.

Он положил трубку. Что, черт возьми, он собирался ей сказать?

Он позвонил доктору Розенгартену, настаивая на том, чтобы секретарь говорил с ним прямо сейчас.

После нескольких минут ожидания, когда он слушал «Времена года» Вивальди, на линию вышел доктор Розенгартен, голос которого звучал, как обычно, торопливо и раздражительно.

— Диагноз, который вы нам поставили относительно пола нашего ребенка, — сказал Джон. — Насколько вы уверены, что это девочка?

Акушер снова остановил его, пока он проверял свои записи, а затем вернулся на линию. — Никаких сомнений, доктор Клаессон. У твоей жены будет девочка.

— Вы не могли ошибиться?

Наступило долгое холодное молчание. Джон подождал, но акушер ничего не сказал.

— В вашем диагнозе, — добавил Джон, немного взволнованный, — есть ли право на ошибку?

— Нет, доктор Клаессон, права на ошибку нет. Что еще я могу сделать для вас и миссис Клэссон?

— Нет… я… наверное. Спасибо.'

Джон повесил трубку, разгневанный высокомерием Розенгартена. Затем он попробовал Детторе еще раз. Еще голосовая почта. Он снова позвонил по обоим номерам Салли Кимберли, но на этот раз не оставил сообщений. Затем он позвонил Наоми.

'Джон.' Голос у нее странный, дрожащий. — О Боже, Джон, ты слышал?

«Слышали что?

— Вы не видели новостей?

— Я читал лекцию. Какие новости?'

Остальные ее слова он слышал лишь прерывисто, словно ловил какую-то сводку плохо настроенной радиостанции.

«Доктор Детторе. Вертолет. В море. Разбился. Мертв.'


23


«У нас есть отчет очевидца с яхты у побережья штата Нью-Йорк сегодня утром».

Джон уставился на диктора со своим элегантным костюмом и торжественным лицом. Наоми села рядом с ним на диван, крепко сжимая его руку. Камера переключилась на статичное изображение вертолета Bell JetRanger, точно такого же, на котором они доставили их в клинику Детторе.

Мужской голос с резким новоанглийским акцентом раздался хриплым и прерывистым по радио между кораблем и берегом.

«Смотрел…» Звук пропал, а затем восстановился. «Летят низко, чуть ниже потолка облаков…» Звук снова пропал. «Только что взорвался огненным шаром, как летающая бомба…» Звук снова пропал. — Потом оно вернулось, и, о Боже… — Его голос срывался. «Было ужасно». опять пропал звук. «Обломки в небе. Спустился примерно в трех милях от нас. Мы направились прямо к…» Звук снова пропал. 'Ничего такого. Там ничего не было. Вообще ничего. Просто жуткое чувство. Ужасное зрелище, скажу я вам. Просто ушел. Ушел.'

Изображение вертолета было заменено фотографией Serendipity Rose, которая теперь стала фоном для чтения новостей.

«Ученый-миллиардер возвращался в свою морскую плавучую исследовательскую лабораторию и клинику, где предлагал перспективу создания дизайнерских детей тем, кто мог позволить себе его шестизначные цены. В минувшие выходные доктор Детторе выступил с бескомпромиссным докладом на конференции Союза обеспокоенных ученых в Риме, в которой осудил последний призыв Ватикана принять международные правила, запрещающие эксперименты на человеческих эмбрионах, как преступление против человечности.

Диктор сделал паузу, и фон сменился недавней фотографией Детторе на трибуне за группой микрофонов.

«Доктору Детторе не привыкать к противоречиям, его работу сравнивали с гитлеровской программой евгеники, и он был напечатан на обложке журнала Time».

Джон нажал кнопку отключения звука на пульте дистанционного управления и мрачно уставился на экран, чувствуя себя в состоянии шока.

— Что нам теперь делать, Джон?

«Сегодня я звонил в клинику шесть раз, надеясь, что смогу поговорить с кем-то еще — с его коллегой, доктором Леу. Мне пришло сообщение о том, что номер не обслуживается. Я дважды писал по электронной почте. Оба раза электронные письма возвращались обратно, но не могли быть доставлены».

«Мы должны получить второе мнение».

— Я говорил с доктором Розенгартен.

'Что он сказал?'

«Он был непреклонен, что не ошибся».

— Он вряд ли признается в этом, не так ли?

— Нет, но… — Он замялся. Наоми, белая как полотно, выглядела ужасно. Как он мог сказать Наоми то, что сказал ему доктор Аннан? Что Детторе, скорее всего, ошибся, но не в отношении пола — во всем эмбрионе?

Как он мог сказать ей, что она может быть беременна чужим ребенком?

— Почему вертолет взорвался, Джон?

'Я не знаю. Двигатели могут выйти из строя — реактивные двигатели иногда могут взорваться».

«Человек сказал, что это было похоже на бомбу».

Джон встал, прошел несколько шагов по маленькой комнате к камину в стиле «деко» и посмотрел на фотографию Хэлли, сидящего в игрушечном полицейском джипе и счастливо сияющего. Один из тех редких моментов передышки в его короткой маленькой жизни. Он вдруг разозлился. Злиться на Детторе за смерть — иррационально, он знал, но ему было все равно. Разозлился из-за потери шанса на финансирование своего собственного исследования, которое Детторе обсуждал с ним. Злится на доктора Розенгартена. Злиться на Бога за то, что он сделал с Галлеем. Злился на все те дерьмовые руки, которые он, казалось, собирал в жизни.

Он слышал, что говорила Ноеминь; смысл был громким и ясным.

Бомбить.

Там было много сумасшедших. Фанатики, ненавидящие прогресс, верившие, что только их путь правильный. А также безответственные ученые, которые считали, что весь мир был их лабораторией и что они могут делать все, что хотят, взрывать маленькие тихоокеанские атоллы, разрабатывать поколение за поколением биологического оружия, вмешиваться в зародышевую линию человеческого вида, и все это в имя прогресса.

А между ними были люди, которые просто хотели жить своей жизнью. Некоторые из них невинные, как Галлей, рожденные в аду.

Наука могла бы предотвратить трагедию таких маленьких детей, как Галлей. В один прекрасный день прогресс сможет устранить такие болезни, как его. Детторе был прав, когда сказал, что лишение ученых возможности проводить исследования эмбрионов является преступлением против человечества.

«Никогда не забывай, почему мы это сделали, Наоми», — сказал он, его голос повысился от гнева, порожденного полным беспомощным разочарованием.

Наоми встала, подошла к нему и обняла за талию. — Тебе понравится наша малышка, не так ли? Что бы ни случилось, ты полюбишь ее?

Он повернулся и легонько поцеловал ее в губы. 'Конечно.'

— Я люблю тебя, — сказала она. 'Я люблю тебя и нуждаюсь в тебе.'

Она выглядела такой испуганной, такой уязвимой. Его сердце сжалось. — Ты мне тоже нужен.

«Пойдем сегодня вечером в какое-нибудь веселое место».

'Что ты чувствуешь? Мексиканец? Китайский язык? Суши?'

«Ничего острого. Как насчет этого места Off-Vine?

Он улыбнулся. — Это было первое место, куда я привел тебя поесть.


Лос-Анджелес.


«Мне там нравится. Посмотрим, есть ли у них столик.

— Я позвоню.

— Ты помнишь, что ты мне там сказал? Сидеть во дворе? Вы сказали, что любовь — это больше, чем просто связь между двумя людьми. Это было похоже на круг из обозов, который вы формировали вокруг себя и который защищал вас от всего, что окружал вас мир. Ты помнишь?'

— Да, — сказал он.

«Вот как это должно быть похоже с этого момента».


24


Незадолго до полуночи Наоми сильно заболела. Джон встал на колени рядом с ней в ванной, держа ее за лоб, как его мать держала его, когда он был ребенком.

Она извергла все внутри себя, и теперь из нее выходила только желчь. И она лила слезы.

— Все в порядке, — мягко сказал он, изо всех сил борясь с запахом, чтобы его тоже не вырвало. — Все в порядке, дорогой.

Он вытер ей рот влажным полотенцем, промокнул глаза и помог вернуться в постель. 'Чувствовать себя лучше?' — с тревогой спросил он.

Она кивнула, широко раскрыв глаза, налитые кровью, ничего не выражающие. «Сколько еще будет продолжаться эта чертова болезнь? Я думал, это должно быть утреннее недомогание?

— Может, ты что-то съел?

Она покачала головой. 'Нет.'

Джон выключил свет и лежал неподвижно, чувствуя влажный жар, исходящий от ее тела, его желудок все еще подташнивал от запаха рвоты.

— Как вы думаете, что это было на самом деле? — спросила она внезапно.

— Подумайте, что было?

«Из-за чего разбился вертолет. Как вы думаете, это была бомба?

Наступило долгое молчание. Джон прислушивался к ее дыханию; он неуклонно становился менее отрывистым, более ритмичным. Затем, как только он подумал, что она крепко спит, она снова заговорила.

— У него были враги.

«У многих ученых есть враги».

— У тебя есть враги, Джон?

— Я недостаточно известен. Я уверен, что если бы это было так, то нашлась бы кучка фанатиков, яростно выступающих против моих взглядов. У того, кто посмеет высунуть голову из-за парапета и быть засчитанным, найдутся враги. Но есть большой шаг между тем, чтобы не любить то, что кто-то делает, и тем, чтобы разорвать его на куски».

Через некоторое время она сказала: «Как вы думаете, что произойдет с его лабораторией… кораблем?»

'Я не знаю.'

«Там должен быть кто-то, кто имеет дело с администратором. Им придется отменять новых пациентов — должен быть кто-то, к кому вы можете обратиться, кто может просмотреть наши записи и выяснить, что случилось, верно?

— Я попробую еще раз утром. Я попытаюсь поговорить с доктором Леу — кажется, он был в курсе.

Он закрыл глаза, но его мозг работал. Детторе вел бы подробные записи о том, что именно он сделал с каждым плодом. Все это будет в его файлах. У доктора Леу есть ответы; конечно он будет.

«Может быть, это Божий путь». Она говорила так нежно, как ребенок.

«Божий путь — что ты имеешь в виду?»

«Возможно, Он сердится из-за того, знаете ли, из-за того, что мы сделали, из-за того, что люди пытаются делать. И это Его способ сбалансировать ситуацию».

— Заставив вас заболеть и убив доктора Детторе?

— Нет, я не это имел в виду. Я имею в виду-'

Наступило долгое молчание.

Джон вылез из постели. Ему нужно было больше воды, таблеток, сна. Он отчаянно нуждался в большем количестве сна.

«Может быть, Бог решил, что у нас должна быть девочка, а не мальчик», — сказала Наоми.

— Что это за разговоры о Боге, вдруг? Я думал, ты не слишком впечатлен Богом?

— Потому что — мне интересно — может быть, доктор Детторе не ошибся. Может быть, вмешался Бог?

Джон знал, что беременность влияет на женские гормоны, а они, в свою очередь, могут влиять на мозг. Может быть, это было так. 'Дорогой.' Он сел на кровать. — Детторе облажался. Я не думаю, что это вмешательство Бога. Это ученый делает что-то не так».

— И мы не знаем, насколько неправильно?

«Мы не знаем наверняка, что это вообще неправильно. Я все еще думаю, что Розенгартен — высокомерный человек, и он мог совершить ошибку, в которой не признается. Мы получим второе мнение. Я не думаю, что на данном этапе нам следует слишком беспокоиться.

— Почему бы нам не прочитать ее — ее — весь геном?

«Помимо стоимости, это не просто чтение, это сложный анализ. За простату отвечает более тысячи двухсот генов; семьсот на грудь; пятьсот на яичники. Это масштабная задача».

— Если доктор Детторе смог это сделать, конечно… я имею в виду, как он мог сделать это так далеко вперед? И молчал?

«Происходит в науке все время. Вы выводите кого-то далеко вперед — иногда так далеко, что люди не ценят открытия. Он – был – невероятно умен. У него было неограниченное количество денег, чтобы бросить на это». И, подумал он, но не сказал ей, не желая еще больше ее волновать, у Детторе определенно были какие-то скрытые планы. Он не покрывал свои расходы на содержание плавучей клиники — и это без собственных гонораров. Не говоря уже об огромных временных затратах.

Альтруизм? На благо человечества? Или Он погрузился в беспокойный сон.

Казалось, только через несколько мгновений зазвонил телефон.


25


Джон резко проснулся, чувствуя себя разбитым и растерянным. Какое, черт возьми, время было?

6.47, сказали ему часы.

Наоми пошевелилась. — Вассер?

Кто, черт возьми, звонил в этот час? Швеция, наверное. Даже после восьми лет здесь его мать так и не смогла определить разницу во времени. Несколько раз, когда они впервые приехали в Лос-Анджелес, она звонила в два, а затем в три часа ночи. Еще три звонка и включился автоответчик.

Он закрыл глаза и через мгновение снова уснул.

В пять минут седьмого снова зазвонил телефон.

— Господи, матушка, нам нужно спать! он крикнул.

— Это может быть важно, — пробормотала Наоми.

— Мне все равно.

Автоответчик подхватил его. Была ли это его мать? Небольшая проблема? Оно могло подождать, оно должно было подождать, что бы это ни было. В девять часов у него было совещание факультета в колледже, и ему отчаянно нужно было еще немного поспать. Он поставил будильник на семь пятнадцать. Он закрыл глаза.

Через несколько мгновений он снова зазвонил. Он лежал с закрытыми глазами от яркого дневного света в комнате. Почувствовал движение кровати. Наоми встает. Звонок прекратился.

— Я посмотрю, кто это, — сказала она.

— Оставь, милый, оставь!

Она вышла из комнаты. Через несколько мгновений она вернулась. — КТТВ, — сказала она. «Три сообщения от какой-то женщины по имени Бобби».

'Бобби? Я не знаю никого по имени Бобби. Что они хотят?'

— Она не сказала — хочет, чтобы ты позвонил. Говорит, что это срочно.

KTTV был филиалом Fox, одной из телестанций Лос-Анджелеса. Несколько месяцев назад он брал у них интервью для шоу, посвященного эволюции. — В какое, черт возьми, время суток им звонить? — сказал он, уже полностью проснувшись, несмотря на то, что его мозг казался свинцовым от усталости и таблеток.

Телефон снова начал звонить.

— Не могу в это поверить! — сказал он и схватил беспроводную связь, стоявшую прямо у кровати.

Свежий мужской голос сказал: «Привет, это Дэн Вагнер из KCAL, это доктор Клаессон?»

'Ты знаешь сколько время?' — сказал Джон.

«Ну… ах… конечно, еще рано, но я просто надеялся, что вы дадите короткое интервью для нашего утреннего шоу…»

Джон нажал кнопку, завершая вызов. Затем он сел. — Что, черт возьми, происходит?

Наоми, завернутая в полотенце, смотрела на него с недоумением. — Какая-то срочная новость — может быть, они сделали большое новое открытие в вашей области. Это может быть шансом получить огласку — ты ведешь себя как сумасшедший, да ладно!

Джон встал с кровати и пошел в ванную. Он накинул халат и посмотрел в зеркало. Какое-то невменяемое, белое, как лист, лицо, с темными кругами под глазами и волосами, торчащими, как свежесобранная солома, смотрело в ответ. У него было около часа, чтобы собраться, принять душ, побриться, выпить кофе, броситься в машину и тащить свою задницу в кампус.

И вот проклятый телефон снова зазвонил.

'ОСТАВЬ ЭТО!!!' — заорал он на Наоми.

'Джон-'

— Оставь, я сказал!

— Джон, что случилось с…?

«Я не спал, это со мной, ладно? Я не спал, я не занимался любовью три месяца, а моя жена беременна бог знает каким ребенком. Что-нибудь еще вы хотите знать?

Телефон замолчал и тут же снова начал звонить. Игнорируя Джона, Наоми ответила.

«Это Джоди Паркер из новостей KNBC. Это резиденция Клаессона?

— Это… могу я вам помочь?

— Могу я поговорить с профессором Джоном Клаессоном?

— Могу я рассказать ему, о чем идет речь? спросила она.

«Конечно, мы хотели бы прислать машину, отвезти его в студию — нам просто нужно короткое интервью».

— Я передам вас моему мужу, — сказала она.

Джон жестом показал пальцем.

Прикрыв трубку рукой, Наоми прошипела: «Возьми трубку».

Он покачал головой.

— Джон, ради бога…

Джон выхватил телефон из ее рук и нажал кнопку отключения.

'Зачем ты это делаешь?' — спросила Наоми.

Джон раздраженно посмотрел на нее. — Потому что я устал, ясно? Я очень устал. У меня собрание преподавателей в кампусе в девять часов, и я должен быть там, compos mentis. На этом собрании будут как минимум два старших сотрудника, которые будут иметь большое влияние на то, получу ли я постоянную должность. И с этого момента, если я не получу постоянную работу, то через год я буду гулять по улицам, играть на банджо или мыть ветровые стекла машин на светофорах, чтобы заплатить за питание нашего ребенка. Какая-то часть этого вам непонятна?

Она обняла его, ее горло болело от рвоты, когда больше нечего было рвать, она измоталась от того, что почти не спала всю ночь, и от беспокойства.

После всего, что они пережили, всей боли от инъекций, всех дискуссий, выборов, унижений, душевных страданий, затрат, смерти доктора Детторе, она была напугана больше, чем когда-либо могла вспомнить.

Все менялось. Эта совместная жизнь, которую они с Джоном прожили, этот маленький дом, этот мир, который они создали, все хорошее, что у них было вместе, эта чудесная любовь между ними — все вдруг стало другим.

Джон казался незнакомцем.

Ребенок внутри нее, это существо, растущее в ее чреве, с крошечными ручками и ножками, такое хрупкое, так всецело зависящее от нее, неужели и она окажется чужой? Я видел тебя внутри себя, видел тебя через сканирование, как ты шевелил своими милыми ручками и ножками. Я не возражаю, если ты девочка, а не мальчик. Я не против. Я просто хочу, чтобы ты был здоров.

Она почувствовала, хотя и знала, что это должно быть ее воображение, малейшее ощущение движения внутри нее. Как признание.

— Джон, — прошептала она. — Не позволяй этому уничтожить нас — этой штуке — этому нашему ребенку — не…

Телефон снова звонил.

Джон крепко держал ее. «Мы должны быть сильными, дорогая. Ты и я. Обоз, помнишь? Вагонное кольцо? Люблю тебя больше всего на свете. Пожалуйста, не обращайте внимания на телефон, снимите эту чертову штуку с крючка, всего на десять минут. Я не могу опаздывать на эту встречу. Пожалуйста, нет на свете такого важного интервью, как эта встреча.

Наоми сняла трубку. Джон принял душ и побрился, чмокнул ее в щеку, схватил ключи от машины и сумку с ноутбуком и поспешил к выходу.

Утренняя газета лежала там, где ее бросили, на сырой лужайке. Джон поднял его, развернул и взглянул на первую страницу. Его взгляд привлекла фотография кого-то знакомого. Невероятно знакомый. Привлекательная женщина крупным планом в темных очках, сдвинутых на затылок. На ее лице было выражение уверенной, богатой стервы, не заботящейся о мире. Потом он понял, почему она выглядела такой знакомой.

Это была Наоми.

А его собственная фотография, в два раза больше ее, была выше. Его лицо, смотрящее в камеру, с наложенной сзади двойной спиралью ДНК.

Газету он получал каждое утро. США сегодня. Заголовок на первой полосе гласил: «ПРОФЕССОР ПРИЗНАЕТ, У НАС БУДУТ ДИЗАЙНЕРСКИЙ РЕБЕНОК».


26


Четыре новостных фургона были припаркованы у входа в университет, когда Джон приблизился, торопясь на встречу. Перед ними стояла стайка людей, некоторые с камерами, некоторые с микрофонами. Он услышал, как его зовут. Потом еще раз, громче.

— Доктор Клаессон?

Он услышал, как другой голос сказал: «Вы уверены, что это он?»

— Это доктор Клаессон!

Невысокая темноволосая женщина, которую он смутно узнал, с привлекательным, но жестким лицом, сунула перед ним микрофон. Потом он вспомнил, почему она была ему знакома: он часто видел ее лицо в новостях. «Доктор Клаессон, не могли бы вы рассказать мне, почему вы с женой приняли решение родить дизайнерского ребенка?»

Еще один микрофон был воткнут ему в лицо. — Доктор Клаессон, когда на самом деле должен родиться ваш ребенок?

Потом третий микрофон. — Доктор Клаессон, можете ли вы подтвердить, что вы и ваша жена предварительно выбрали пол вашего ребенка?

Джон протиснулся сквозь них и более вежливо, чем он чувствовал, сказал: «Извините, это личное, мне нечего сказать».

Он почувствовал облегчение, когда за ним закрылись двери лифта в вестибюле. Потом его начало трясти.

Мы до сих пор сохраняем многие из наших примитивных инстинктов, подумал он, придя в измученном состоянии на встречу на десять минут позже. Прежде чем человек научился говорить, он так сильно полагался на свои глаза, наблюдая за языком тела. То, как люди держали свои тела, ерзали на своих местах, ставили руки и кисти, двигали глазами, говорило вам обо всем.

Ему казалось, что он только что вошел в комнату, которая была слегка перекошена из-за беспорядка. Десять коллег, с которыми он тесно сотрудничал в течение последних двух с половиной лет и думал, что знает их достаточно хорошо, сегодня утром все оказались в очень странном положении. Он чувствовал себя незваным гостем, проникшим в закрытый клуб.

Пробормотав извинения за опоздание, Джон сел за стол переговоров, достал из кармана свой BlackBerry, а из сумки ноутбук и положил их перед собой. Коллеги ждали его молча. Джон совсем не хотел сейчас присутствовать на этом собрании; он хотел быть в своем кабинете и говорить по телефону с репортером.

Салли Кимберли.

Вау! Я должен позвонить Наоми, пообедать с ней!

Он был почти вне себя от гнева на женщину.

Не для записи. Это было не для кровавой записи. Она не имела права печатать ни слова из того, что он ей сказал.

— Ты в порядке, Джон? — спросил Сол Харанчек со своим гнусавым филадельфийским акцентом.

Джон кивнул.

Девять пар глаз бросили на него сомнение, но никто не прокомментировал это, и они приступили к делу собрания, которое должно было пересмотреть их текущую учебную программу. Но через некоторое время, что стало нормой последних месяцев, собрание перешло к более насущному вопросу, волнующему всех: что будет с отделом в целом и с каждым из них в отдельности в конце следующего год? У Сола Харанчека был срок пребывания в должности, но для остальных будущее было все еще безрадостным. Ни одно из государственных финансирующих агентств, учреждений, благотворительных организаций, компаний или других университетов, к которым они обращались, пока не проявило интереса.

Джон ничего не внес в обсуждение. Судя по газетному заголовку сегодня утром и выражению лиц его коллег, он не был уверен, что у него есть какое-то будущее в академических исследованиях.

Он даже не был уверен, что у него есть какое-то будущее в браке.

В половине десятого он сунул телефон в карман, взял компьютер, схватил сумку и встал. — Мне очень жаль, — сказал он. — Пожалуйста, извините меня, я… — он поспешил покинуть конференц-зал, не договорив фразы.

Он прошел по коридору к своему кабинету, его глаза были полны слез, он надеялся, черт возьми, не столкнуться ни с кем из своих студентов, отпер дверь и вошел, закрыв ее за собой.

На его столе лежала куча почты, а на голосовой почте тридцать одно новое сообщение.

Христос.

И пятьдесят семь новых писем.

Его телефон зазвонил. Это была Наоми, яростно звучащая.

«Меня тут засыпают звонками. Твой новый любовник проделал огромную работу, распространив мой служебный номер.

— Господи, Наоми, она не моя чертова любовница! — крикнул он, и тут же почувствовал себя ужасно. Это была не ее вина, она ничем не заслужила этого; это была его собственная глупая чертова вина. Ничей другой. — Прости, дорогая, — сказал он. 'Я-'

Она отключилась.

Дерьмо.

Он набрал ее прямой номер, но он был занят.

Он с отчаянием смотрел на телефон, на экран компьютера, на голые стены кабинета. Его секретарь прилепила сегодняшнюю утреннюю почту к нему на стол, а в самом верху стопки лежал написанный от руки пакетик с чем-то твердым внутри. Заинтересовавшись, он разорвал ее серебряным ножом для писем, который Наоми подарила ему на Рождество, и вытащил содержимое — два жестких листа картона, скрепленных резинками, защищая что-то.

Внутри была фотография Наоми, пропавшая с его стола, сделанная в Турции. Фотография, которая была на первой полосе USA Today.

В конверте также был сложенный листок бумаги. Короткая рукописная записка без адреса и номера телефона. Он сказал:

Привет, Джон! Было здорово познакомиться с вами. Спасибо, что одолжил мне это! Всего наилучшего. Салли Кимберли.

Ты сука! Мой Христос, ты сука!

Его дверь открылась. Вошел Сол Харанчек. — Могу я… э… побеспокоить вас на минутку, Джон? Он парил, раскачиваясь в своих потрепанных кроссовках, заламывая руки, словно нес весть о конце света.

Джон посмотрел на него и ничего не сказал.

— Ты темная лошадка, — сказал он. — Я э… мы… я имею в виду… как… никто из нас… вы знаете… мы понятия не имели, что вы и… — Он снова заломил руки. «Послушайте, ваша личная жизнь — это ваше дело, а я — кто-то показал мне газету — USA Today. — Он нервно покачал головой. — Если ты не хочешь об этом говорить, ничего страшного — просто скажи мне?

— Я не хочу об этом говорить, — сказал Джон.

Кивнув, как какой-то автомат, Сол Харанчек повернулся к двери. «Хорошо, верно…»

Прервав его, Джон сказал: «Сол – послушай, я не это имел в виду, просто – наверное – я упустил свой шанс остаться в должности, верно?»

Его телефон снова звонил.

— Ты хочешь взять это? — сказал Харанчек.

Джон ответил, на случай, если это была Салли Кимберли. Это не так. Это была женщина по имени Барбара Стрэттон, которая спрашивала, может ли он дать короткое интервью по радио. Он снова сказал ей, более вежливо, чем чувствовал, что не может, и положил трубку. — Я был идиотом, Сол, — сказал он.

'Правда ли то, что я прочитал? Вы с Наоми действительно были в Детторе?

Телефон снова звонил. Джон проигнорировал это. 'Это так.'

Харанчек положил руки на спинку стула. 'О, парень.'

— Вы что-нибудь знаете о нем?

— Он был здесь, в этом университете, в восьмидесятых, пару лет. Но нет, я ничего о нем не знаю — только то, что читал, — а теперь он мертв, да?

'Да. У вас есть мнение о его работе?

«Он был умным парнем — его IQ зашкаливал. Наличие высокого IQ не обязательно делает вас великим человеком или даже хорошим. Это просто означает, что ты можешь делать в своей голове дерьмо, на которое другие люди не способны».

Джон ничего не сказал.

— Послушайте, это не мое дело. Мне невежливо спрашивать об этом. Но реальная проблема, Джон, в том, что эта статья не способствует вашему авторитету как ученому — и, косвенно, нашему отделу.

«Правда совсем не такая, как пишет газета, Сол. Вы знаете, как все искажается. Газетчики любят заявлять, что наука более развита, чем она есть на самом деле.

Его коллега посмотрел на него с сомнением.

«Вы хотите, чтобы я ушел в отставку? Это то, что вы хотите сказать?

Харанчек решительно покачал головой. 'Точно нет. Нет вопросов. Это неудачное время — давайте остановимся на этом».

— Прости, Сол, — сказал он. «Могу ли я что-нибудь сделать, чтобы сохранить свои шансы остаться в должности?»

Харанчек взглянул на часы. — Мне нужно вернуться на собрание.

— Извинишься за меня, Сол?

'Ты получил это.' Он закрыл дверь.

Джон снова посмотрел на записку от Салли Кимберли. Злясь на нее, он еще больше злился на собственную глупость. Он был добр к ней, открылся ей в надежде, что она хорошо поработает над его отделом. Какого черта он не вспомнил, что мир устроен иначе?

Он налил себе кофе и сел. Почти сразу его телефон снова зазвонил. Это была Наоми, и ее голос был очень тихим и дрожащим. — Джон, ты видел новости за последние полчаса?

— Нет, — сказал он. — Что это?

«Доктор Детторе. Его убили религиозные фанатики — они берут на себя ответственность, говоря, что Детторе работал на сатану. Их называют Учениками Третьего Тысячелетия. Они говорят, что заложили бомбу в вертолет. И они объявили, что любой, кто вмешивается в генетику, станет законной мишенью. Я действительно напуган, Джон.


27


В небольшой монтажной комнате Наоми смотрела черновой монтаж первого эпизода нового сериала о выживших в катастрофах, для продвижения которого ее наняли, а затем она уехала домой.

Ей нужно было как-то сконцентрироваться, чтобы отвлечься от новостей о докторе Детторе, отогнать тревогу по поводу ребенка, растущего внутри нее, и отогнать подозрения, что Джон спал со стервой репортером Салли Кимберли.

И заглушить взгляды, которые она получала от всех, с кем работала. Ей было интересно, кто из них читал статью или слышал о ней. Кто-то из них, конечно, должен был, но никто ей ничего не сказал, и от этого стало еще хуже. Лори была единственной подругой, которая связалась с ней. «Дорогая, какие потрясающие новости!» — сказала она голосом, отличающимся от обычного. Все так же жизнерадостно, как всегда, но сегодня почти чертовски горячо, как будто это была игра, как будто она изо всех сил пыталась скрыть отвращение, но не вполне преуспела. — Вы не сказали нам!

Казалось, что за последние два дня весь ее мир перевернулся с ног на голову. У нее была девочка, а не мальчик. Детторе был мертв. Фанатики угрожали. Ее лицо было на обложке крупнейшей газеты Америки. И она больше не могла доверять своему мужу.

Ей отчаянно хотелось вернуться в Англию. Снова с матерью и сестрой. Джон всегда говорил, что брак — это кружок обозов, который вы формируете против внешнего мира, но он ошибался. Твоя плоть и кровь были тем кругом обоза. Это были люди, которым можно было доверять. Никто другой. Даже не твой муж.

Она вспомнила стихотворение, которое читала давным-давно, в котором говорилось, что дом — это место, куда, когда тебе нужно идти туда, тебя должны впустить.

Вот где она хотела быть сейчас. Домой.

Английский дом.

Настоящий дом.

'Дерьмо.' Она резко затормозила, остановив пожилую «Тойоту» у пожарного гидранта, и в ужасе уставилась на приветствующее ее зрелище. Автомобили, фургоны и грузовики с новостями были припаркованы вдоль усаженной деревьями улицы по обе стороны от их дома. Небольшая толпа людей стояла на траве, размахивая камерами и микрофонами.

Она была удивлена, увидев Volvo Джона уже в узком навесе. Было двадцать минут седьмого. Обычно он никогда не возвращался домой раньше восьми. Репортеры перебежали ей дорогу, окружив ее, как вьючные животные, когда она свернула на подъездную аллею и остановилась рядом с машиной Джона. Когда она открыла дверь, голоса кричали ей со всех сторон.

— Миссис Клэссон!

— Эй, Наоми, посмотри сюда!

«Как вы относитесь к тому, чтобы вынашивать первого в мире дизайнерского ребенка, миссис Клаессон?»

— Повлияет ли смерть доктора Детторе на…

— Какова ваша реакция на смерть доктора Детторе, миссис Клаессон?

Она протиснулась внутрь, сжав губы, и добралась до крыльца. Когда она открыла москитную сетку, открылась входная дверь. Она вошла внутрь, и Джон в шортах и майке захлопнул дверь за ней.

'Избавься от них!' — сердито сказала она.

'Мне жаль.' Он поцеловал ее, но она так резко отвернулась, что он едва коснулся ее щеки.

Утром дождь прекратился, и днем в четверг было жарко, и синоптики предсказывали жаркие выходные. Джон включил кондиционер, и внутри дома, по крайней мере, было приятно прохладно. Громко играла волнующая музыка, Пятая Малера – Джон любил погрузиться в музыку, когда был в тревоге.

«Просто не обращайте внимания на этих ублюдков», — сказал он. — Им станет скучно, и они уйдут. Мы не должны позволить им добраться до нас.

— Легко сказать, Джон.

— Я приготовлю тебе выпить.

— Мне нельзя пить.

'Хорошо, что бы вы хотели? Смузи?

Что-то в его голосе и выражении лица, какая-то мальчишеская наивность протянулась и коснулась ее, напомнив ей одну из многих вещей, которые она всегда любила в нем. Он мог разозлить ее, но мог и мгновенно обезоружить.

Они просто смотрели друг на друга. Пара проиграла. Пара в осаде. Гнев никуда их не приведет. Они не могли грести, они не могли сейчас разделиться. Откуда-то они должны были найти в себе силы справиться с этим.

— Отлично, — сказала она уже более спокойно. 'Сделай это. Что-то без алкоголя, что меня раздавит. Я собираюсь переодеться.

Через несколько минут, одетая только в длинную футболку, она выглянула из-за жалюзи. Некоторые репортеры болтали, некоторые говорили по мобильным телефонам, пара курила. Группа из них делила что-то похожее на гамбургеры из большой сумки. Вы ублюдки, подумала она. Ты не можешь просто оставить нас в покое?

В холле музыка заиграла еще громче. Над ним она услышала грохот кубиков льда, доносившийся из кухни, и прошла внутрь.

Джон стоял рядом с раковиной, босой. У него был стакан для коктейля, бутылка водки, банка оливок и бутылка сухого мартини, и он изо всех сил тряс серебряный коктейльный шейкер. Он не слышал, как она вошла.

Она увидела один-единственный кубик льда, лежащий на полу, встала на колени и подняла его. Затем, совершенно спонтанно, она подкралась к нему сзади и вонзила его ему в шорт сзади, прижимая к его ягодицам.

Он вскрикнул, в шоке уронив шейкер, и развернулся, прямо в ее объятия. «Боже!» он сказал. — Ты чертовски напугал…

Она понятия не имела, что у нее в голове, вдруг она просто захотела его, сейчас, в эту минуту, совершенно отчаянно. Стянув его шорты ниже колен, она опустилась на колени и взяла его в рот. Схватив его за ягодицы, она крепко держала его несколько мгновений, затем скользнула руками вверх по его худощавому, сильному телу, слыша, как он сейчас задыхается от удовольствия, чувствуя, как его руки роются в ее волосах, сжимают ее голову, отчаянно возбуждается, жаждет его.

Она приподняла рот, встала и крепко поцеловала его в губы, обвила руками его шею, а затем медленно потянула его вниз, на пол, на себя. Они катались, яростно целуясь, каждый подпитывался безумным возбужденным желанием другого, теперь голый Джон стаскивал ее одежду, затем он был над ней, входил в нее, заставлял себя войти, чувствуя, как он толкается, чувствуя свою огромную – чудесную – великолепная – невероятная – штука – секс – наполняет ее, наполняет ее тело.

Она притянула его к себе еще сильнее, прижимая его к себе все крепче и крепче, отталкиваясь от него, пока он скользил все глубже и глубже, опьяненный ароматами его кожи, его волос, его одеколона. Они были в безопасности вот так, в полной безопасности, внутри своего круга фургонов здесь, уже не два человека, а один, твердый, невероятный, красивый камень. — пробормотала она, почти в бреду от удовольствия, когда он схватил ее руками, толкая ее тело о твердые плитки пола, все глубже и глубже вдаваясь внутрь, пока они оба не начали трястись вместе. Она услышала, как он кричит, и сжала его еще крепче, хныкая от удовольствия, желая, чтобы этот миг длился, никогда не заканчивался, желая, чтобы они оставались запертыми, оставались единым телом, одной скалой, навсегда, до скончания времен и никогда. переехать.

После этого они снова легли на пол, смотрели друг на друга, ухмыляясь и качая головами. Это было так хорошо.


28


Позже дом наполнился сладким запахом горящих углей и щепок из гикори. Джон на палубе возился с барбекю. Два толстых стейка из тунца, которые он принес домой, лежали в маринаде на кухонном столе. Наоми смешивала салат и чувствовала редкий момент спокойствия. Мир внутри себя. Все ее страхи были заперты — хотя бы на несколько мимолетных мгновений — в другом купе.

Вернул мою жизнь.

Телефон звонил примерно в десятый раз. Джон, тыкая вилкой в угли, никак не отреагировал. Она размышляла, пустить ли его на автоответчик, но вдруг подумала, не может ли это быть клиника Детторе, взяла беспроводную трубку и нажала выключатель.

«Алло?»

Ее приветствовало шипение статики.

«Алло?» — повторила она, и в ней росла надежда, что это может быть телефон с корабля на берег с плохой связью. «Алло? Алло?

Потом женский голос, американский, недружелюбный, с жестким среднезападным акцентом, сказал: — Это дом Клаэссонов?

— Кто это звонит? — спросила Наоми, внезапно насторожившись.

— Миссис Клэссон? Я разговариваю с миссис Клаессон?

— Кто говорит? — сказала Наоми.

Теперь более настойчиво. — Миссис Клэссон?

— Кто это?

— Вы зло, миссис Клэссон. Вы очень злая женщина.

Линия оборвалась.

Наоми в шоке уставилась на трубку. Затем дрожащими руками она выключила его и повесила обратно на стену. Она вздрогнула. Внезапно показалось, что небо заволокло тучами, но сильное вечернее солнце через окно печатало резкие, ясные тени, как трафареты, по двору.

Она собиралась окликнуть Джона, но сдержалась. Это была просто крутилка. Злобный чудак.

Вы зло, миссис Клэссон. Вы очень злая женщина.

Женский голос эхом отозвался в ее голове. Ярость сжала ее внутри.

«Все готово», — сказал Джон десять минут спустя, представляя Наоми за столом со свечами на палубе с ее любимым блюдом и разрезая его, чтобы показать, что оно было приготовлено именно так, как она любила, обжаренным снаружи и розовым в центре. .

«Тунец продолжает готовиться после того, как вы снимете его с огня, люди этого не осознают; вот в чем секрет! — сказал он гордо.

Она улыбнулась, не желая говорить ему, что от запаха ее вдруг стало тошнить, и что он говорил ей одно и то же каждый раз, когда готовил тунца.

Он сел напротив нее, положил ложкой горчичный майонез (по своему секретному рецепту) ей на тарелку и помог приготовить салат. 'Ваше здоровье!' Он поднял свой стакан, водя им по воздуху, словно это была дирижерская палочка.

Она подняла свою спину, коснулась его стакана, ее голова закружилась от тошноты, затем побежала в ванную, и ее вырвало.

Когда она вернулась, он сидел в ожидании, его еда была нетронутой.

'Ты в порядке?'

Она покачала головой. — Мне… мне просто… нужно…

Горох, вдруг подумала она.

Она снова встала. — Просто нужно кое-что уладить…

Она прошла на кухню, открыла морозильную камеру, достала пакет с замороженным горошком и отнесла его обратно на стол.

— Хочешь горох? Хочешь, я приготовлю их для тебя?

Она разорвала пачку, отделила одну горошину от застывшей массы и сунула ее в рот, дав льду растаять, затем раздавила горошину зубами. Это было вкусно. Она съела еще одну, потом еще одну и почувствовала себя немного лучше. — Это хорошо, — сказала она. «Ешьте свое, не позволяйте ему испортиться».

Он протянул руку и взял ее. «Помните, женщины испытывают пристрастия во время беременности; может быть, это то, что происходит».

— Это не страстное желание, — сказала она более раздраженно, чем собиралась. «Я просто хочу съесть несколько замороженных горошин, вот и все».

Телефон зазвонил. Джон встал.

'Оставь это!' — отрезала она.

Он выглядел пораженным. 'Это может быть-'

'Оставь это! Просто оставьте этот чертов телефон!

Джон пожал плечами и сел обратно. Он съел немного тунца, а Наоми прервалась и принялась жевать еще горошин, по одному за раз. 'Как прошел день?' он спросил.

— Позвонила Лори. Она читала статью.

'И?'

— Какого черта ты должен был рассказать этой женщине, Джон? Весь город знает; знает вся Америка — наверное, весь чертов мир знает. Я чувствую себя уродом. Как мы сможем нормально воспитать нашего ребенка здесь?

Джон смотрел на свою еду в неловком молчании.

«Может, нам стоит переехать, поехать в Англию или Швецию, просто куда-нибудь в другое место».

— Это успокоится.

Она уставилась на него. — Ты действительно так думаешь? Вы же не думаете, что Салли Кимберли — и каждая чертова телестанция и радиостанция в стране — не записали в свой дневник дату на шесть месяцев, когда родится ребенок?

Он ничего не сказал. В его голове крутился вопрос: кто, черт возьми, такие Ученики Третьего Тысячелетия?

Были всевозможные группы фанатиков. Люди, которые верили, что их религиозные убеждения давали им право на убийство. И он думал о лицах своих коллег сегодня утром. Чудовищность по-настоящему поразила его только сегодня. Он и Наоми делали то, к чему мир не был готов. Было бы хорошо, если бы они держали это в секрете.

Но теперь джин был выпущен из бутылки.

Хлопнула дверца машины. В этом нет ничего необычного, кроме того, что они оба это слышали. Что-то почувствовал.

Больше прессы, наверное.

Он встал из-за стола и прошел через холл в гостиную, окна которой выходили на улицу, не включая света. Через окно он мог видеть несколько машин и фургонов, которые все еще стояли там. Но среди них был и новый автомобиль, простой серый фургон без опознавательных знаков радио, телевидения или газеты, припаркованный прямо перед домом, под уличным фонарем. Он был старым и усталым, с вмятиной на боку и пыльным. Задние двери были открыты, и за ними стояли трое мужчин, мужчина и две женщины, и разгружали что-то похожее на деревянные шесты. Небольшая стайка репортеров, все еще оставшихся на тротуаре, освободила для них место и с опаской посматривала на них.

Джон почувствовал укол тревоги.

Мужчина был высоким и худым, с длинными седыми волосами, собранными в хвост, и в поношенной одежде. Женщины тоже были потрепанными. У одной, тоже высокой, были длинные прямые каштановые волосы, у другой, пухлой и короткой, волосы были острижены почти под ежик. Они подняли свои шесты в воздух, и теперь он мог видеть, что это были плакаты.

Они образовали группу на тротуаре, каждый из них держал над головой плакат, но он не мог прочитать формулировку.

Он вспомнил, что где-то в кабинете у него был бинокль. Чтобы найти их, ему потребовалось несколько минут, чтобы рыться в беспорядке. Вытащив их из чемодана, он вернулся в гостиную и сосредоточился на плакатах.

Один читал, СКАЖИ НЕТ ГЕНЕТИКЕ.

Еще читайте, ВЕРЬТЕ В БОГА, А НЕ В НАУКУ.

Третий гласил: ДЕТИ БОЖЬИ, А НЕ НАУКИ.

Затем он услышал дрожащий голос Наоми прямо позади себя. — О нет, Джон, сделай что-нибудь. Пожалуйста сделайте что-нибудь. Вызовите полицию.'

— Просто не обращай на них внимания, — сказал он, стараясь казаться храбрым, не желая, чтобы она увидела, что они беспокоят его так же, как и ее. «Куча психов. Вот чего они хотят: публичности. Они хотят, чтобы мы вызвали полицию, устроили стычку. Игнорируй их; они уйдут.

Но утром протестующие все еще были там. К ним присоединился второй автомобиль, древний, очень потрепанный зеленый универсал Ford LTD с затемненными окнами, и еще две очень крепкие женщины с плакатами в руках.

ТОЛЬКО БОГ МОЖЕТ ДАТЬ ЖИЗНЬ. ПРЕРЫВАТЬ ПОРОЖДЕНИЕ САТАНЫ СЕЙЧАС.


29


У Джона был старый школьный друг Калле Альмторп из его родного города Оребро, который теперь работал атташе в шведском посольстве в Вашингтоне. Они редко встречались, но поддерживали связь по электронной почте. У Калле были хорошие связи.

Джон связался с ним сейчас, чтобы узнать, какую дополнительную информацию он может получить о смерти доктора Детторе и полной тишине с его корабля. Он также спросил у него все, что он мог узнать об организации, которая называла себя Учениками Третьего Тысячелетия.

Этим утром у Джона было почти двести электронных писем, а также целый шквал голосовых сообщений как на его домашнем, так и на рабочем номере. История их дизайнерского ребенка поразила Швецию и, казалось, почти все остальные страны на планете. Были телефонные сообщения от семьи и друзей, а также три сообщения от публицистов, умоляющих взять его и Наоми в качестве клиентов, уверяя их, что их личная история может быть синдицирована по всему миру на огромные суммы.

Пришел ответ от Калле Альмторп. Это было на шведском — они всегда общались на родном языке.

У Калле было едва ли больше информации о смерти доктора Детторе, чем Джон видел в новостях. Как и корабль, вертолет был зарегистрирован в Панаме, а крушение произошло в международных водах. Однако, поскольку и пилот, и Детторе были гражданами США, Федеральное управление гражданской авиации заинтересовалось. Велись всесторонние поиски в воздухе и на море, и к месту крушения было отправлено спасательное судно. До сих пор не было ни сообщений о связи с «Розы Серендипити», ни каких-либо наблюдений за обломками.

Что касается организации, именующей себя «Учениками третьего тысячелетия», у Калле тоже не было никакой информации о них. Он предположил, что это может быть просто розыгрыш, какой-нибудь чудак, узнавший о крушении вертолета — может быть, какой-то религиозный псих — и взявший на себя ответственность. Однако он посоветовал Джону и Наоми какое-то время проявлять особую бдительность и сказал, что снова свяжется с ними, когда у него появятся новые новости.

Джон напечатал краткий ответ, поблагодарив его, затем его внимание привлекло другое электронное письмо. Оно было от его старого наставника в Англии.

Джон,

Это далеко не так, потому что я думаю, что вы были полностью соблазнены калифорнийским солнцем. Но я увидела в Интернете, какой ажиотаж вы вызвали дизайнерскими младенцами, и подумала, что вы, возможно, захотите уйти? У нас есть отличная возможность здесь. Финансирование правительства Великобритании, сельская местность Сассекса, довольно хорошо обеспеченная пожизненная занятость и достаточное финансирование. Это настоящее бомондское заведение. Кампус двести акров. Шестьсот научных сотрудников. Строящийся ускоритель частиц, который будет конкурировать с ЦЕРН. Отдел микрописьма — здесь есть машина, которая может написать триста строк на человеческом волосе… Меня только что приняли на работу в новый отдел, и мы активно ищем ярких ученых в области виртуальной жизни. Я мог бы предложить вам собственную лабораторию с отличным оборудованием и полной свободой.

В любом случае, скажи мне, как ты, старый викинг, и что нового?

Карсон Дикс.

Профессор. Отдел виртуальности. Исследовательские лаборатории Morley Park правительства Великобритании. Сторрингтон. Западный Сассекс. объединенное Королевство

Джон откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на него. Если бы он сказал об этом Наоми, он точно знал, что она скажет; она бы откусила ему руку за возможность вернуться в Англию. Домой.

Но для него это было менее привлекательным. Он жил раньше в Сассексе, и ему это очень нравилось. Он был недалеко от Лондона, там было море, там был Брайтон, красивый и оживленный город, в нем была великолепная сельская местность.

Но это была Англия. Унылая погода. Отвратительное отношение к ученым. Трудно было поверить, что страна, на счету которой столько величайших мировых изобретений, может так безразлично и скупо относиться к исследованиям. Благодаря Салли Кимберли пребывание в Университете Южной Калифорнии могло быть проблемой, но он мог остаться в США, продать свою душу и получить работу в промышленности, в компании по разработке программного обеспечения или, может быть, в фармацевтической компании.

Ему нравился Карсон Дикс. Но мысль о возвращении в Англию угнетала его. Хотя, признал он, это может быть ответом на их нынешнее затруднительное положение.

Он набрал сдержанный ответ, сказав профессору, что рад его слышать, и что он подумает об этом.


30


Дневник Наоми

Лори и Ирвин были великолепны для нас. Я до сих пор не думаю, что кто-то из них действительно одобряет то, что мы сделали, но они этого не показывают. Они настояли, чтобы мы приехали и остались с ними в их гостевой пристройке, пока все не уляжется.

У них отличный участок на Лаго-Виста, недалеко от каньона Колдуотер. Он расположен прямо на вершине каньона, над отелем Beverly Hills с видом на запад в сторону океана и на восток в сторону центра Лос-Анджелеса, а их гостевой дом — это рай — больше, чем наш собственный дом!

Это как быть за городом, тонны дикой природы, и через каньон мы можем увидеть огромное место — Ирвин говорит, что оно было построено Аароном Спеллингом (создателем Династии!), но Лори не так уверена, она думает, что это место дальше. Восток. Что бы ни. Дом должен быть пятьдесят тысяч квадратных футов и есть два теннисных корта. Потрясающий! Я сделал заметку, чтобы проверить это для них, и я все время забываю - я знаю только человека, чтобы спросить.

Прошло уже четыре дня с момента известия о смерти доктора Детторе и три дня с тех пор, как мы с Джоном появились на обложке USA Today. Это действительно трудно. Куда бы я ни пошел, я чувствую, что люди смотрят на меня; даже сидя в машине на светофоре я вижу, как люди смотрят и мне интересно, видели ли они бумагу. Я пытаюсь подумать, если бы я прочитал эту статью, запомнил бы я лицо женщины четыре дня спустя? Что заставляет вещи оставаться в сознании людей? Ответ понравится каждому публицисту. Может быть, я параноик, но я уверен, что на встречах на меня странно смотрят.

Джон не получил ответа от Serendipity Rose. Электронные письма возвращаются, а телефон постоянно недоступен. Друг Джона из шведского посольства в Вашингтоне, Калле Альмторп, говорит, что Береговая охрана США не нашла ни обломков вертолета, ни следов корабля. Бывают моменты, когда я не могу поверить, что доктор Детторе мертв — он был таким вдохновляющим, невероятным персонажем — и другие моменты, когда я чувствую, что я — что мы с Джоном оба стали жертвами какого-то заговора.

Джон очень подавлен. Это меня беспокоит, потому что он всегда был таким позитивным человеком, всегда знал, что делать. В данный момент он кажется потерянным.

Когда я была беременна Галлеем, у меня никогда не было тяги, о которой вы слышали, которая должна быть у вас. Но теперь эта штука с замороженным горошком сводит меня с ума! Я просыпаюсь посреди ночи, спускаюсь к морозилке и достаю горсть холодного горошка. Вчера вечером Ирвин повел нас всех в «Плющ», и мне удалось убедить официанта, что я серьезно, я хочу дополнительный заказ неразмороженного замороженного горошка. Он принес их, красиво преподнесенные, словно это были устрицы или что-то в этом роде, на подушке из колотого льда.

Сходить с ума? Мои?


31


За это место действительно можно было умереть, думала Наоми, полулежа в шезлонге на мраморной террасе у бассейна Ирвина и Лори Шапиро, небо безоблачное, тепло солнца приятно грело ее тело.

Был полдень, воскресенье. Ирвин взял Джона в свой клуб на игру в гольф, чему Наоми была рада — Джону нужно было выбраться на свежий воздух и отвлечься от их проблем на несколько часов. Он был в сильном стрессе, ворочался всю ночь, и она могла сказать, что у него были проблемы с концентрацией внимания в дневное время. Казалось, он был в оцепенении, не зная, что делать, и это испугало ее. В прошлом он всегда был таким сильным ментально — может быть, временами в своем собственном мире, но все контролировал.

Она смотрела, как две маленькие девочки Шапиро, Чейз и Бритни, плескались с надувным креслом в бассейне, а их сын Купер охотился за жуками в кустах на краю патио. Ему было шесть лет, он родился через три недели после Галлея. Если бы Галли был жив, он мог бы быть здесь, в слишком большой шляпе и с бамбуковым шестом, охотясь с Купером на жуков прямо сейчас, подумала она с тоской.

Лори позвала ее. — Мы должны уходить через десять минут!

Они собирались пообедать у Барни с другой подружкой Лори. Неохотно она слезла с шезлонга и направилась внутрь. Войдя в просторную гостиную открытой планировки, она взглянула на постоянно включенный телевизор. Офицер полиции стоял возле особняка в колониальном стиле, перед линией ленты с места преступления, в окружении машин скорой помощи, мрачно разговаривая с репортером.

— Это ужасно, — сказала Лори, оторвавшись от списка со своей горничной-латиноамериканкой. — Вы смотрели?

— Нет, что случилось?

— Переоденься, я скажу тебе в машине.

*

Двадцать минут спустя, когда они ждали в черном «Мерседесе» с откидным верхом Лори на светофоре на дне Колдуотер-Каньона, Наоми сказала: «Убили вместе с детьми? Те люди в новостях?

'Да.' Тогда Лори сказала: «Хочешь пройти мимо твоего дома? Посмотрим, там ли еще сегодня сумасшедшие?

Наоми посмотрела на часы, чувствуя, как по ней растекается темное пятно страха. 'У нас есть время?'

'Конечно. Мэрилин всегда опаздывает на полчаса.

— Хорошо, — нерешительно сказала она. Каждое утро Наоми доезжала до конца их улицы и, к своему ужасу, видела, что пятеро чудаков с их плакатами все еще стоят там лагерем. Она чувствовала себя в безопасности, оставаясь с Лори и Ирвином. У них были электрические ворота, камеры наблюдения и таблички «Вооруженный ответ» по всему периметру их собственности. — Что именно, по их словам, произошло?

Огни изменились. Лори сделала поворот и ускорилась вниз по Сансету. «Этот парень, Марти Боровиц, был очень богат, — сказала она. — Ирвин действительно встречался с ним однажды. Ему принадлежал ряд торговых центров и сеть мотелей. Он был найден мертвым вместе со своей женой и их годовалыми детьми-близнецами в сгоревших обломках их автомобиля — на подъездной дорожке к их дому. Они говорят, что это была заминированная машина. Просто ужасно.

'Почему?' — спросила Наоми. — Кто-нибудь знает причину?

— Они не сказали.

Они поехали на юг Доэни, миновали отель «Четыре сезона», пересекли Уилшир и Олимпик, потом Пико. Наоми мало говорила, просто наблюдала за движением транспорта, дорогой впереди и местами, которые они проезжали, но почти не видела их. Она была потеряна в своих мыслях.

В мире было так много насилия; столько ненависти. Ваш сын умер в агонии от страшной болезни. Вы пытались сделать лучшую жизнь для своего следующего ребенка, но как бы вы ни старались, находились люди, которые считали, что имеют право убить вас или выгнать из вашего дома, потому что они не одобряли то, что вы сделали.

Уроды со своим серым фургоном и старым LTD все еще стояли на тротуаре, в нескольких сотнях ярдов перед ними прямо сейчас, чудак с хвостиком и молчаливые женщины, самопровозглашенные хранительницами своей веры.

Все группы новостей уже ушли; было всего пару машин. В одном из них фотограф сидел на водительском сиденье и снимал их через длиннофокусный объектив, когда они приближались. Из второго вышла молодая женщина с маленьким микрофоном.

— Вы хотите войти? — сказала Лори, притормаживая, когда они подошли к дому.

'Нет.'

«Мы должны просто войти и показать им, что нам все равно. Все время, пока они знают, что выгнали тебя из твоего дома, они будут верить, что победили.

«Возможно, они победили», — сказала Наоми. — Я просто хотела быть матерью, Лори. Я никогда не собирался становиться мучеником».

— Если ты действительно так думаешь, то тебе лучше сделать себе аборт, — сказала Лори. — Потому что, мальчик, ты будешь храбрым не только сейчас, но и в ближайшие двадцать лет — а может, и дольше. Возможно, вам придется бороться с враждебностью до конца жизни. Вы знаете это, не так ли?

— Подъезжай к навесу, — сказала Наоми.

Лори повиновалась.

Они вдвоем вышли из машины.

— Алло, миссис Клэссон? Я Анна Маршалл из…

Лори повернулась к ней с ядом, которого Наоми никогда раньше не видела в своей подруге.

— Отвали, сука, — закричала она на нее, так напугав молодую женщину, что та отступила на несколько шагов. Наоми опустошила почтовый ящик, и через несколько мгновений они уже были в доме, дверь за ними была заперта.

Наоми посмотрела на Лори. «Это было довольно эффективно».

«Говори с ними на языке, который они понимают».

Она неловко рассмеялась.

— И религиозные уроды не кусались.

— Наверное, вегетарианцы, — сказала Наоми. Она просмотрела стопку почты, затем подошла к окну гостиной и выглянула наружу. Ненависть была эмоцией, которую она никогда раньше не испытывала, ни в каком истинном смысле. Неприязнь, да, гнев, да, даже слепая ярость. Ненависть была чем-то новым. Но это было то, что она чувствовала к этим людям с их плакатами. Глубокая ненависть, о которой она даже не догадывалась.

В пять часов дня, пообедав и следуя за Лори по магазинам на Родео, не в силах ни к чему проявить энтузиазм, они вернулись обратно в Лаго-Виста, где их встретил у парадной двери Джон, бледный, совершенно опустошенный. цвет. Он радостно поздоровался, но Наоми поняла, что что-то очень серьезно не так.

Несколько минут спустя, в уединении гостевой комнаты в пристройке, он сказал Наоми.

— Мне звонил Калле Альмторп. Эта пара, убитая вместе со своими близнецами, Боровицы? Вы видели это в новостях?

'Да?'

— Он говорит, что это не было опубликовано в СМИ, но ФБР очень серьезно относится к заявлению о том, что они были убиты теми же людьми, что убили доктора Детторе, — этой кучей фанатиков, Последователями Третьего Тысячелетия.

Наоми села на диван, ее ноги тряслись. 'О Боже.'

Джон засунул руки в карманы; казалось, он хотел что-то сказать, но потом промолчал.

— Как… я… я имею в виду… он… уверен?

'Да.' Он прошелся по комнате, затем положил руки за ее спину, на спинку дивана. — Мне поступило предложение о работе в Англии от Карсона.

«Карсон Дикс? Работа? Англия?'

«Если бы я взял его, они были бы счастливы, если бы я начал прямо сейчас. Я думаю — со всем, что происходит, — возможно, нам следует подумать о том, чтобы покинуть Америку».

— Мне даже не нужно об этом думать, — сказала она.


32


Лежа в мягком кожаном кресле, уставшая после одиннадцатичасового трансатлантического перелета, Наоми чуть не уснула под усыпляющим качанием большого «Мерседеса», который забрал их из лондонского аэропорта Хитроу. У Джона был открыт ноутбук, но он откинулся назад и закрыл глаза.

Прошло много времени с тех пор, как она вернулась, и она забыла, какой зеленой выглядит Англия по сравнению с Лос-Анджелесом. Она почувствовала огромное облегчение от того, что снова оказалась на английской земле; все выглядело таким мирным, даже движение на автомагистрали казалось намного спокойнее, чем на бурных автострадах.

Ей очень хотелось увидеть мать и сестру. А еще она тосковала по горькому, соленому вкусу бутерброда с мармитом — новая тяга, которую она испытывала в течение последних двадцати четырех часов.

Стюардесса в самолете Virgin, должно быть, подумала, что она сошла с ума, поняла она, когда спросила, есть ли у нее замороженный горошек, а затем мармайт.

Машину заказал Карсон Дикс, и Наоми оценила этот жест. Они собирались в Сассекс, чтобы остановиться в отеле в Брайтоне. Завтра у Джона была встреча в исследовательской лаборатории Морли-Парк с Диксом и командой, с которой он собирался работать. Затем ему предстояло лететь обратно в Лос-Анджелес, чтобы свести концы с концами на работе и организовать доставку всего их имущества в Англию.

Тем временем ей придется начать охоту за домом. Казалось, все происходит со скоростью, за которой трудно угнаться. Прошло всего две недели с той газетной статьи в USA Today. Две недели с тех пор, как вся их жизнь перевернулась с ног на голову.

Ее мать всегда говорила, что всему суждено быть. Наоми не верила этому; она считала, что люди управляют своими судьбами. Но она была оптимисткой. Вам просто нужно было сохранять позитивный настрой, и, в конце концов, каким-то образом все наладилось.

Как сейчас.

Что ты думаешь, Фиби?

У них еще не было второго мнения – до этого оставалось еще две недели, – но они уже мысленно смирились с тем, что у них будет девочка. Они начали просматривать списки имен девочек и прошлой ночью в самолете остановились на Фиби.

Феба была одним из титанов в греческой мифологии, обладавших огромными размерами и силой. Это казалось уместным.

Она повернулась и посмотрела в заднее стекло на движение позади них на М23, наблюдая за любой машиной, которая могла следовать за ними. Сразу за ними в их переулке, среднем переулке, стоял синий фургон. Но затем его индикатор начал мигать, и он передвинулся и направился к пандусу следующего выхода. За ним ехал небольшой спортивный автомобиль. Затем, значительно позади, небольшой зеленый седан и красный Range Rover, но оба ускользали вдаль.

Паранойя, она знала. То же самое было и в самолете. Она шла по проходу, изучая лица пассажиров, высматривая кого-то, кто мог их преследовать.

Как выглядел ученик третьего тысячелетия?

Она опустила окно на несколько дюймов, и рев воздуха ворвался в тишину клубной комнаты. Август. Лето в Англии. Воздух был спертым и влажным. Маленькие просветы голубого неба среди темнеющей серости. Она вспомнила, что перед дождем она часто выглядела так. Но она не возражала. Дождь был адом в Лос-Анджелесе, но в Англии он был в порядке. Здесь дождь мог идти сколько угодно; пока они с Джоном могут вернуться сюда, ей все равно, сколько солнца ей придется пожертвовать.

Они направлялись на юг. Вдалеке она могла видеть зеленые складки Саут-Даунс. Сюда они с Джоном пришли вскоре после того, как впервые встретились и полюбили друг друга. Она привезла его в Англию, сначала в Бат, чтобы познакомиться с ее матерью и Харриет, и они были очарованы им. Затем он привез ее в Сассекс, чтобы познакомить с Карсоном Диксом и другими его университетскими друзьями. Он гордо показал ее, как трофей, и она совсем не возражала. Они оба были почти безумно счастливы.

И, подумала она, она снова почувствовала себя счастливой. Счастливее, чем она чувствовала. Боль ударила без всякого предупреждения. Ей казалось, что внутри нее раскрылся чертик из табакерки, и кулак на конце пытался вырваться из ее живота. Каждый мускул внутри нее, казалось, напрягся, скрутился, а затем высвободился. Она дернулась в конвульсиях, так резко дернув ремень безопасности, что казалось, он резал ей кожу, и закричала. Затем она издала серию ужасных низких, прерывистых стонов, которые становились громче по мере того, как боль усиливалась, а затем снова усиливалась, настолько острой, что теперь она закрыла глаза, кусая губы, осознавая, что «Мерседес» резко виляет, осознавая, что ноутбук Джона падает. на пол. Джон, проснувшись, уставился на нее в смущенном ужасе, на мгновение подумав, что они попали в аварию. Затем он увидел лицо Наоми. Снова услышал ее голос.

'Дорогой? Дорогой?'

Становилось еще хуже, словно все ее внутренности вырывали раскаленным добела ножом.

«Пожалуйста-посмотрите… о… пожалуйстааааааааааа… нет… нет…»

'ОСТАНОВИ МАШИНУ!' Джон взревел.

Резкое торможение. Рога.

«Помоги-мне-помочь-мне-помочь-мне-помочь-мне…»

Они съезжали на обочину. В нескольких дюймах от них прогрохотал грузовик. Лицо у нее было серое, перекошенное, по нему текли слезы, изо рта шла кровь. Она тряслась, как обезумевшее животное в клетке, волосы развевались, ужасные стоны раздавались все чаще и чаще.

Кровь идет изо рта. О Христос. Она умирает. О Господи, нет, какого хрена ты с ней сделал, Детторе?

«Дорогая… дорогая… Наоми… дорогая…»

Стоны прекратились.

Кровь текла из ее губы, а не изо рта.

Мгновение молчания. Она повернулась к нему с расфокусированным взглядом, как будто смотрела на какого-то демона, ее лицо скривилось от эмоции, которую он не мог прочитать, это могла быть боль или ненависть, или и то, и другое. Затем ее голос понизился до шепота.

'Помоги мне. Пожалуйста, помоги мне, Джон. Я не могу – я не могу – взять – я не могу взять еще – аааааааааааааааааааааааа-

Затем она яростно дернулась вверх, ее глаза закатились, она начала дрожать и издала единственный стон, который продолжался и длился тридцать секунд, может быть, минуту, может быть, даже дольше, Джон не знал, он отчаянно пытался мыслить здраво. , чтобы выяснить, что может происходить внутри нее. Выкидыш? О Боже.

Он положил руку ей на лоб. Оно было липким от пота. — Дорогая, — сказал он. «Все в порядке, с тобой все будет в порядке».

Она бессвязно что-то бормотала ему, яростно качая головой, но он не мог ни понять, что она сказала, ни истолковать сообщение в ее безумных глазах.

— Дорогая, — сказал он. — Успокойся, пожалуйста, успокойся, скажи мне, что такое, скажи мне?

Она попыталась заговорить, но ее голос застрял в горле, когда она снова начала дрожать, затем она прижала тыльную сторону запястья ко рту, кусая его, зажмурив глаза.

Джон повернулся к водителю. — Нам нужна скорая помощь — или — мы рядом с больницей — как?

«Кроули. Мы в десяти минутах езды — меньше — там большая больница.

'Идти!' — сказал Джон. — Иди так быстро, как только сможешь, я… будь осторожен — любые штрафы, которые ты получишь, — пожалуйста, просто иди!


33


В маленькой белой комнате, отгороженной от приемного отделения неотложной и неотложной помощи, несколько мониторов издавали звуковые сигналы, когда цифровые дисплеи цифр и зазубренных спайков отображали жизненные показатели Наоми.

Она лежала на обитом кожей столе. Джон, стоя рядом с ней, с тревогой смотрел на ЭЭГ. Яркие флуоресцентные лампы придавали ее бледному лицу еще более призрачный оттенок. В отчаянии от беспокойства за нее, в этот момент ему было все равно, случится ли у нее выкидыш, он просто хотел, чтобы с Наоми все было в порядке, вот и все. И он чувствовал себя совершенно бесполезным.

Белые полки на стенах были заставлены флаконами, флаконами, шприцами в целлофановых пакетах. Был запах дезинфицирующего средства. Медсестра в синем рабочем костюме регулировала клапан на капельнице. Другой сказал: «Восемьдесят систолического давления, рост». Наоми в замешательстве уставилась на Джона. Она была ужасного цвета, в одно мгновение спокойная, а в следующее снова вся искривилась, вздрагивая, крича от боли.

Пожалуйста, пусть с ней все будет в порядке. Пожалуйста, не позволяйте, чтобы с ней что-то случилось. Пожалуйста, в комнату вошла еще одна женщина в синей форме медсестры. — Доктор Клаессон?

— Пригласите сюда доктора! Иисус!' — крикнул он ей. «Моя жена теряет нашего ребенка — найдите мне дежурного акушера!»

На ней был значок с надписью: A amp;E, ЭЛИСОН ШИПЛИ, НАЧАЛЬНИК СЕСТРА, а в руке она держала блокнот.

— Доктор Клаессон, могу я задать вам несколько вопросов?

«ДАЙТЕ МНЕ ГРЯБОГО АКУШЕРА, РАДИ БОГА!»

Невозмутимо, она нежно улыбнулась ему. — Доктор Клаессон, мистер Шарпус-Джонс спускается из театра. Он будет здесь через несколько минут.

'Джон.'

Голос Наоми. Так спокойно. Безмятежный.

Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Пожалуйста, разрешите некоторые формальности при поступлении, — сказала медсестра.

— Джон, пожалуйста, успокойся, — сказала Наоми, тяжело дыша. «Теперь я в порядке, я в порядке, правда».

Джон уставился на линии, соединяющие грудь и запястье Наоми, затем поцеловал ее в липкий лоб. Ничто не имело значения в целом мире, кроме прекращения ее боли. 'Я тебя люблю.'

Она кивнула, прошептав: «Я тоже тебя люблю», — и протянула руку. Он взял ее, и она крепко сжала его. — Я в порядке, — сказала она. «Честный индеец, я в порядке».

Занавески внезапно качнулись в сторону, и вошел высокий мужчина в хирургическом халате и белых башмаках, с маской, свисавшей ниже подбородка. — Алло, миссис Клаессон? он сказал.

Наоми кивнула.

Он бросил взгляд на Джона, а затем снова посмотрел на Наоми. — Прости, что задержал тебя. Как дела?'

— Я в порядке, — сказала она.

Джон хотел закричать: Ты не в порядке, ты был в невыносимой агонии, ты совсем не в порядке, скажи ему правду! Но вместо этого он стоял и ничего не говорил, а Шарпус-Джонс тщательно осматривал ее, сначала внешне, надавливая на живот, затем внутренне, все время задавая вопросы о ее истории болезни, на некоторые из которых Наоми ответила прямо, а на некоторые — ответила она после подсказки Джона.

Наконец, стянув перчатки, Шарпус-Джонс сказал: — Что ж, хорошая новость в том, что шейка матки закрылась и у вас нет кровотечения, а значит, у вас нет выкидыша…

Он был прерван, когда Наоми внезапно начала сильно биться в конвульсиях, заставив акушера отступить в шоке. Она вскинула руки, выгнула спину, закатила глаза и издала крик, который разорвал душу Джона.

Спустя несколько мгновений – всего несколько секунд, как показалось Джону, – целая команда людей поднимала ее на каталку, затем вывозила из комнаты и везла по коридору.

— Куда ты ее везешь? — спросил он в внезапной слепой панике.

Никто не ответил.

Джон последовал за ними, но через несколько шагов медсестра Элисон Шипли схватила его за руку и остановила.

— Пожалуйста, подождите здесь, — сказала она.

'Ни за что!'

Джон высвободил руку и поспешил за ними. Потом ему путь преградил акушер

«Пожалуйста, доктор Клаессон, я знаю ваше беспокойство, но я должен попросить вас подождать здесь».

Это была команда, а не просьба; не подлежит обсуждению, сказал со смесью доброты и авторитета.

— Куда ты ее везешь? — сказал Джон. 'Чем ты планируешь заняться?'

«Я собираюсь сделать УЗИ, и я возьму его оттуда. Возможно, мне придется открыть ее, чтобы посмотреть, что происходит внутри. Для всех было бы лучше, если бы вы подождали здесь.

Он вышел на улицу, чтобы позвонить матери Наоми и рассказать ей, что происходит; ему нужен был кто-то, с кем он мог бы поделиться своей бедой.

*

Через час акушер вернулся в палату, все еще одетый, с болтающейся маской и с убийственно серьезным видом. Джон в ужасе уставился на него и уже собирался встать, когда рядом с ним сел акушер.

«Это был близкий звонок».

Джон уставился на него широко открытыми глазами.

— Вы доктор медицины, доктор Клаессон?

— Нет, я ученый.

'В ПОРЯДКЕ. Нам пришлось сделать экстренную лапаротомию… — Он успокаивающе поднял руку. «Небольшой разрез на животе — так называемый разрез по методу Пфанненштиля. Она в порядке, все в порядке. Боль, которую она испытывала, была вызвана кистой правого яичника, которая перекрутилась, препятствуя кровоснабжению яичника, так что яичник стал гангренозным. Это была дермоидная киста, которая, вероятно, была у нее всю жизнь, и я удивлен, что ее не нашли на УЗИ. Не знаю, знал ли кто-нибудь из вас, что у вашей жены врожденная аномалия репродуктивных органов?

'Нарушение? Что за аномалия?

— У нее двойная матка.

«Двойная матка? Что… я имею в виду… что это…? Мозг Джона лихорадило. Какого черта доктор Детторе не сказал им об этом? Он должен был знать. Он должен — возможно, он скрывал это от них. Почему Розенгартен не сказал им? На это было легче ответить — он торопился, когда проводил осмотр, мысли его были где-то в другом месте.

— Это относительно обычное явление — примерно у одной из пятисот женщин, но в случае с вашей женой это не было сразу заметно. Но как бы то ни было, теперь с твоей женой все в порядке, и с детьми все в порядке.

«Младенцы? Что вы имеете в виду, дети?

— У нее один с одной стороны, другой с другой.

Увидев выражение лица Джона, он немного поколебался, а затем сказал: — У вашей жены близнецы. Мальчик и девушка. Вы знаете это, не так ли?


34


Дневник Наоми

Двойняшки!

Мама и Харриет на седьмом небе от счастья. Я до сих пор в состоянии полного шока. У меня было достаточно сюрпризов, и я не знаю, как я отношусь к этому эмоционально. Я пытаюсь понять, что значит иметь близнецов. Есть веб-сайт, который по неделям дает отчет о том, чего ожидать во время беременности и в первый год после родов — это будет непросто.

В прошлые выходные Гарриет опубликовала в газете статью об эпидемии близнецов. В статье говорилось, что это было вызвано тем, что специалисты по фертильности вернули в матку группы яйцеклеток. Я пытался объяснить Харриет, что в клинике Детторе такого не было, там должно было быть только одно яйцо. Но я не думаю, что ей было действительно интересно слушать.

Я чувствую, что она немного ревнует. Ей тридцать два года, она очень успешна в своей работе по продаже облигаций, но не замужем. Я знаю из многих разговоров, которые у нас были на протяжении многих лет, что она всегда утверждала, что не особенно заинтересована в детях — может быть, она надеется, что наличие у меня близнецов снимет с нее давление со стороны мамы по поводу рождения внуков!

Иногда я не сплю по ночам, думая о Галлее, который лежит в своем крошечном гробу в могиле на том красивом кладбище недалеко от Сансет. Он совсем один. Лори приносит ему цветы раз в неделю для нас. Интересно, стал ли он еще более одиноким теперь, когда мы уехали так далеко?

Когда я вынашивала Галлея, я в основном наслаждалась своей беременностью — во всяком случае, вплоть до самих родов, которые были довольно адскими. Чувствовал себя хорошо, возбужденно, уверенно. Но сейчас я ничего из этого не чувствую. Я просто чувствую себя тяжелой, неуклюжей, все время больной, слабой. Очень боюсь того, что на самом деле происходит внутри меня. И когда Джон пытается подбодрить меня, пытается ли он скрыть какую-то известную ему правду?

Я всегда доверял Джону. У него с Детторе была какая-то тайная сделка между ними? В одну минуту он кажется таким же потрясенным, как и я, но в следующую кажется, что он очень взволнован.

Единственный человек, с которым я действительно обсуждал это, это Рози. Мы возвращаемся к десяти годам вместе. Рози Миллер теперь Уитакер. Она всегда была намного сообразительнее меня. Джон был бы в ярости, если бы узнал, что я ей рассказала — у нас договор никому ничего не рассказывать, но мне нужно с кем-то поговорить, иначе я сойду с ума. Я должен сказать, что был удивлен ее реакцией. Обычно Рози с энтузиазмом относится ко всему. Но я видел по ее лицу, что она обеспокоена тем, что мы сделали.

Почему близнецы, доктор Детторе? Вы сделали ошибку? Вы сделали это намеренно?

Узнаю ли я когда-нибудь правду?


35


«Это потрясающе, главная спальня. Уверяю вас, таких много не увидишь, — сказала Сьюзи Уокер.

Наоми, следуя за сестрой и матерью, последовала за агентом по недвижимости в огромную комнату с дубовыми балками. Полуденное солнце лилось через выходящее на юг окно, из которого открывался вид на просторы сельскохозяйственных угодий и мягкий откос Даунса.

«Чтобы поверить в эти виды, их нужно пережить», — продолжила Сьюзи Уокер. «Вы можете смотреть на дома в течение следующих тридцати лет и не найти вида, который мог бы соперничать с этим».

— А ветер? Харриет спросила агента. — Это довольно открыто, не так ли? В детстве Наоми равнялась на свою старшую сестру. Гарриет всегда была красивее, чем сейчас, и сегодня, с ее элегантной стрижкой угольно-черных волос и английским розовым лицом, она выглядела еще привлекательнее, чем когда-либо. У нее была смекалка, не по годам мудрость, и она умела правильно одеться для любого случая. Сегодня она была одета в блестящую новую одежду от Barbour, твидовый шарф от Cornelia James, джинсы, заправленные в зеленые резиновые сапоги, как будто она всю свою жизнь прожила в деревне, хотя на самом деле это было одно из ее редких приключений за пределами ее предполагаемого городского убежища Лондона.

Напротив, их мать, Энн, выглядела такой же сбитой с толку жизнью, как и в ту ужасную ночь восемнадцать лет назад, когда она вошла в спальню Наоми, чтобы сказать ей, что ее отец больше не вернется домой, потому что он ушел на небеса. . Ее лицо все еще имело красивые черты, но оно было не по годам морщинистым от напряжения, ее волосы были седыми и старомодными, и, как бы Харриет ни умела одеваться, чтобы гармонировать с окружающей средой, ее мать всегда была слишком жестко, слишком официально. Сегодня на ней было элегантное черное пальто и городские туфли; она бы не выглядела неуместно, придя на коктейльную вечеринку.

«Если вам нужен вид, то вы должны смириться с тем, что у вас будет немного ветра, да», — сказала Сьюзи Уокер. — Но ветер хороший. Он сушит землю. И, конечно же, находясь на такой возвышенности, вы можете не беспокоиться о затоплении».

Наоми очень понравился дом. Она выжидающе смотрела на мать и сестру, желая, чтобы им тоже понравилось. Желание им понравиться. Все еще дитя семьи, она нуждалась в их одобрении.

Агент был невысокого роста, с длинными светлыми волосами и аккуратно одет. Она напомнила Наоми фарфоровую куклу. После просмотра восьми арендных квартир в этом районе за последнюю неделю, каждая из которых была ужаснее предыдущей, она была в отчаянии три дня назад, когда вошла в крошечное агентство Сьюзи Уокер, недалеко от разрушенного замка в город графства Льюис в Восточном Суссексе, и плюхнулась в кресло.

Агент заговорщицки перегнулся через ее стол, поднес палец к губам и сказал, что есть недвижимость, довольно замечательная недвижимость, официально еще не выставленная на продажу, но она все равно хотела бы показать ее Наоми, у нее было предчувствие. было бы идеально. Выгодная цена за срочную аренду — возможно, верхняя граница ценового диапазона Наоми, — но любой, кто увидит это место, влюбится в него.

Дене Фарм Барн находился в конце полумили железной дороги, которая вела через пшеничные поля в Даунс из тихой проселочной улочки, в пяти милях к востоку от Льюиса. Имущество состояло из деревянного амбара, переделанного в дом с четырьмя спальнями, и отдельного кремневого амбара, переделанного в гараж на две машины. Взгроможденный на гребне холма, во всех направлениях открывались виды на мили открытых сельскохозяйственных угодий. Ближайшей общиной была небольшая деревня в двух милях от нас.

Изоляция была единственным минусом. Но в попытке взвесить это место был и положительный момент. Обратной стороной было то, что ближайший дом, фермерский коттедж, находился в добрых полумиле отсюда. Будет ли она нервничать здесь одна? Как бы это было ночью? К тому же, они будут спрятаны, и соседи не будут задавать неудобные вопросы о детях, если и когда появится газетная статья о них или ее продолжение. И это был бы настоящий рай для детей.

И вдвойне плюс, это было просто потрясающе красиво. Наоми могла представить себя и Джона, живущих здесь, воспитывающих здесь свою семью, зарабатывающих здесь на жизнь. Там было полтора акра сада, в основном газон и кустарники, с молодым садом из яблонь, груш, слив и вишен. Она представила барбекю с друзьями на террасе, вымощенной плиткой. Она представила, как горит дровяная печь в огромной гостиной открытой планировки. Она представила, как падает снег, наблюдая за белым пейзажем, простирающимся на многие мили во всех направлениях.

Здесь было невероятно спокойно.

Безопасно.

Джон тоже был в восторге, после того как она все подробно описала по телефону. У него был месяц на то, чтобы поехать в Лос-Анджелес, чтобы отработать свое заявление в университете и организовать отправку их вещей в Англию. Он сказал ей, что трудно представить, сколько хлама они накопили за последние шесть лет. Она сказала выбросить все, что он не хотел бы оставить.

— Итак, кому на самом деле принадлежит это место? — спросила Харриет, глядя на огромную резную индийскую кровать с балдахином из красного дерева.

— Я объяснял твоей сестре… э-э… в среду. Он принадлежит человеку, который сделал преобразование, Роджеру Хаммонду. Он только что уехал в Саудовскую Аравию по трехлетнему контракту. Они рассматривают возможность переезда в Австралию по окончании контракта. Это, конечно, означало бы возможность купить это место – прекрасная инвестиция – блок гаража можно было бы переоборудовать в отдельное жилье. Такая недвижимость появляется раз в десятилетие, если что.

— Хорошо спроектированная ванная, — одобрительно сказала Харриет. «Двойные раковины. Это хорошо.'

Агент провел их по коридору. — И, конечно же, следующая комната идеально подойдет для ваших близнецов!

После того, как они убрали все комнаты, Сьюзи Уокер сказала им, что оставит их погулять в одиночестве, и пошла к своей машине.

Сидя перед ярко-красной Агой, за старинным обеденным столом из дуба на кухне, Наоми посмотрела на Харриет, потом на мать. 'Так?' спросила она.

Ее мать сказала: «Кажется, в шкафу много места. Очень хороший шкаф.

— Что ты будешь делать, когда пойдет снег? — спросила ее сестра.

— Что ж, мы можем провести несколько дней в ловушке. Думаю, я бы нашел это весьма романтичным! Наоми ответила с улыбкой.

— Нет, если вам нужно срочно обратиться к врачу.

— А как насчет школ? сказала ее мать. — Вот о чем тебе нужно подумать.

«Ей нужно подумать об изоляции, — сказала ее сестра. — Джон будет на работе весь день. Как ты собираешься справляться с тем, что не с кем поговорить, кроме овец?

— Я люблю овец, — сказала Наоми.

— Тебе понадобится собака, дорогой, — сказала ее мать.

— Собаки — это боль, — сказала Харриет. — Что ты будешь делать, если захочешь уйти?

«Мне нравятся собаки, — сказала Наоми. «Собаки не судят людей».


36


Что-то застряло в горле Джона, дернуло его изнутри, мышца дернулась от нервов; в его кишках тоже подергивались мышцы. Он не мог оставаться неподвижным дольше нескольких мгновений. Он хотел, чтобы все это закончилось, но в то же время он был по-настоящему напуган. Страшно за Наоми, за младенцев внутри нее. Испугавшись того, что ждет впереди.

Ему дали стул рядом с операционным столом, и теперь он сидел там, гладил Наоми по лбу, глядя на зеленую тканевую ширму, пристегнутую к ее груди и закрывавшую им обзор всего, что происходило в операционной. .

Они ждали полной эффективности эпидуральной блокады, введенной в позвоночник Наоми. Джон взглянул на круглый белый циферблат на стене кинотеатра. Прошло пять минут. Он улыбнулся Наоми.

— Как ты себя чувствуешь, дорогой?

Она выглядела такой уязвимой в свободном платье, с капельницей на запястье и пластиковой табличкой с именем. Крошечный пузырь слюны появился в уголке ее рта, и он вытер его салфеткой.

— Хорошо, — сказала она очень тихо. — Я буду рада, когда… — Она улыбнулась ему в ответ, затем нервно сглотнула. Ее глаза были широко открыты. Иногда они были зелеными, иногда коричневыми; сейчас они казались и тем, и другим одновременно. Ее улыбка увяла, и сомнения вспыхнули, как догоревшая свеча, на своем месте.

— Я тоже, — сказал он. — Я буду рад, когда…

Когда что? — спросил он. Когда это ожидание закончится? Когда родятся дети, и мы сможем начать выяснять, что на самом деле сделал Детторе? Когда мы сможем начать открывать мудрость того, что мы сделали?

'Что они делают?' спросила она.

'Ожидающий.'

Джон встал. Театр казался переполненным; он был заполнен фигурами в зеленых платьях, большинство из них просто болтали под масками, как будто они были на коктейльной вечеринке. Он пытался вспомнить, кто они все такие. Врач-акушер-консультант, акушер-регистратор, врач-педиатр-консультант, анестезиолог, ассистент анестезиолога, медсестры, акушерка. Резкий белый свет из верхней лампы падал на обнаженный вздувшийся живот Наоми. Блоки электрооборудования давали показания.

Анестезиолог, жизнерадостный и основательный мужчина по имени Эндрю Дэйви, коснулся ее живота ватой. — Ты чувствуешь это, Наоми?

Она покачала головой.

Затем он сделал ей крошечный укол маленьким остроконечным инструментом. — Теперь что-нибудь чувствуете?

Она снова покачала головой.

Он взял струю воды и сильно брызнул ей сначала на живот, а затем по обеим сторонам пупка. Наоми не дрогнула.

— Хорошо, — сказал анестезиолог, повернувшись к акушеру. 'Я счастлив.'

Консультант-акушер в Королевской больнице графства Сассекс, мистер Де Гольбейн, был крепко сложенным мужчиной в очках лет сорока пяти. У него были темные волосы, остриженные до щетины, и серьезное лицо, имевшее вид добродушного управляющего банком. Как и все остальные, он ничего не знал об их прошлом с Детторе. Но за последние семь месяцев он очень много сделал для поднятия их боевого духа, в особенности Наоми.

Джону казалось, что за последние семь месяцев кабинеты врачей, клиники и больницы стали частью ритма их жизни.

У Наоми была тяжелая беременность. Джон сделал своим делом попытаться понять больше о двойной матке, и разговоры, которые он и Наоми вели снова и снова, до изнеможения, а затем и дальше, были причиной того, что доктор Детторе никогда не говорил им об этой аномалии - и зачем он имплантировал две яйцеклетки?

И почему доктор Розенгартен в Лос-Анджелесе не увидел на томографе, что она ждет близнецов? Когда они обсуждали это с Дез Гольбейном, он сказал им, что на той ранней стадии, если бы он не знал о ее второй матке, и если бы мальчик был не в том положении, возможно, экранированный девочкой, и если бы он торопился , как бы это ни звучало, Розенгартен вполне мог случиться.

Джон поддерживал регулярные контакты со своим другом Калле Альмторпом. ФБР так и не приблизилось к разгадке того, кто убил Детторе, а Розу Серендипити никто не видел. Возможно, сказал он Джону, что Последователи Третьего Тысячелетия, если они действительно существовали, потопили его одновременно с убийством Детторе — предположительно, убив всех на борту. Они также не приблизились к тому, чтобы найти убийцу Марти и Элейн Боровиц, несмотря на первоначальные утверждения, что это сделали те же Последователи Третьего Тысячелетия. Так же бесшумно, как они всплыли и нанесли удар, Последователи Третьего Тысячелетия, кажется, растворились в эфире.

ФБР и Интерпол были сбиты с толку. Его лучший совет, сказал Калле Джону, заключался в том, чтобы они держались в тени, избегали всякой огласки, всегда были экс-директором и бдительны. Калле считал разумным переезд из США, как это сделали они.

В Англии они приняли решение никому не рассказывать о своем посещении клиники Детторе, кроме матери и сестры Наоми. Кое-кто из старых коллег Джона и некоторые из друзей Наоми видели в прессе упоминания о том, что статья была распространена по всему миру, но Джон и Наоми успешно преуменьшили значение этого, заявив, что, как обычно, пресса ошиблась. палку и пытался сделать сенсационную историю из ничего.

К восемнадцатой неделе утренняя тошнота не прошла, как ей говорили, а ухудшилась. Наоми все время рвало, она не могла есть, несмотря на постоянную тягу к замороженному горошку и бутербродам Marmite. Страдая от сильного обезвоживания, из-за того, что ее электролиты были на исходе, а в крови не хватало натрия и калия, она четыре раза попадала в больницу в течение следующих двух месяцев.

На тридцатой неделе у Наоми был диагностирован токсемия преэклампсии — вызванная беременностью гипертония — с повышением артериального давления. В ее моче был белок, из-за чего у нее очень неприятный отек рук и лодыжек, до такой степени, что она больше не могла надевать обувь.

Когда в возрасте тридцати шести с половиной недель мистер Гольбейн посоветовал Наоми сделать плановое кесарево сечение в нижнем сегменте вместо доношенных, потому что он беспокоился о нарушении функции плаценты и возможной гибели младенцев. или кровотечение за плацентой, Наоми не пришлось долго убеждать; как и Джон.

Разговор в операционной внезапно стих, и медики в мантиях, казалось, дружно сомкнулись вокруг Наоми. Джон сел и взял ее за руку. Во рту у него пересохло. Он дрожал. — Начну прямо сейчас, — сказал он ей.

Он слышал стук инструментов. Увидел склонившиеся над столом фигуры с серьезными и сосредоточенными глазами над масками. Он вытянул шею вокруг экрана и наблюдал, как мистер Гольбейн провел скальпелем по основанию огромной шишки, занимавшей весь живот Наоми. Брезгливо отвел взгляд.

'Что ты можешь видеть?' — спросила Наоми.

Затем внезапно акушер высунул голову из-за экрана.

«Хотели бы вы увидеть, как рождаются младенцы?» — весело спросил он.

Джон посмотрел на Наоми, ободренный уверенным тоном голоса Гольбейна. — Как ты к этому относишься, дорогая?

'Что вы думаете?' она сказала. 'Вы не хотите?'

— Я… я бы, да, — сказал он.

— Я бы тоже.

Через несколько мгновений анестезиолог расстегнул зажимы и опустил зеленый лист.

— Вы можете приподнять ее голову, чтобы лучше видеть, — сказал Гольбейн Джону.

Джон мягко повиновался. Они могли видеть комковатый океан зеленых простыней и руки хирургов в мантиях.

Казалось, всего несколько мгновений спустя Фиби Анна Классон, крохотная, покрытая слизистыми творожистыми желтыми сливками первородной смазки и крови, с открытыми глазами, плачущая, вытягивающая из живота пуповину и крепко сжатая рукой в резиновой перчатке, была вытащена. вдали от тепла и суеты материнского лона. Ее подняли в сравнительный леденящий холод и жуткую тишину операционной.

Пока Джон смотрел, совершенно загипнотизированный, она прямо на его глазах превращалась из голубовато-розовой в ярко-розовую.

Этот плач. Этот сладкий звук жизни, их детище, их творение! Он чувствовал радость и страх одновременно. Воспоминания о рождении Галлея крутились в его голове. Вся гордость и надежда, которые у него были. Пожалуйста, будь в порядке, Фиби. Ты будешь. О Боже, да, ты будешь!

Акушер держал Фиби, в то время как другая фигура в халате закрепляла пуповину двумя зажимами, а третья перерезала ее между ними.

Держа ребенка за пуповину, мистер Гольбейн положил их на зеленую стерильную простыню, которую протягивала акушерка. Затем, завернув Фебу в простыню, он приблизил ее к Наоми.

«Ваша дочь прекрасно выглядит!»

Фиби плакала жадно.

— Послушайте! — сказал Гольбейн. «Здоровый крик».

Глаза Джона были полны слез. — Молодец, дорогая, — прошептал он Наоми. Но она смотрела на дочь с таким измученным восторгом, что даже не слышала его.

Акушер передал Фиби акушерке, которая, в свою очередь, отвела ее к педиатру, который стоял у реанимационных тележек, два маленьких передвижных столика с большой плоской лампой над головой. — А теперь следующий ребенок, — сказал он.

Когда хирург вернулся к брюшной полости, он сказал: «Второй ребенок дальше назад и выше — это будет не так просто. Это тазовое предлежание с прижатой к углу матки головкой».

Все еще поддерживая голову Наоми, беспокойство Джона вернулось. Он наблюдал, как акушер сосредоточился. Мужчина двигал руками внутри Наоми, но по его лицу Джон мог видеть, что что-то не так. На лбу мужчины блестел пот.

Атмосфера в комнате, казалось, изменилась. Каждая пара глаз теперь выглядела напряженной. Хирург все еще двигал руками. Он что-то сказал медсестре, слишком тихо, чтобы Джон услышал.

Капелька пота упала с головы акушера на линзы его очков.

Внезапно анестезиолог сказал Джону: «У нас здесь небольшая трудность. Я думаю, мистер Клаессон, вам следует покинуть нас сейчас.

Гольбейн кивнул. — Да, это разумно.

'Что происходит?' — сказал Джон, с тревогой поглядывая на Наоми, лицо которой, казалось, утратило остатки краски.

Акушер сказал: «Это действительно сложно, и частота сердечных сокращений ребенка из-за пульсации пуповины сразу снизилась. Было бы лучше, если бы вы вышли в комнату ожидания.

— Я бы предпочел остаться, — сказал Джон.

Анестезиолог и акушер обменялись взглядами. Джон с тревогой посмотрел на мистера Гольбейна. Ребенок умирал?

Анестезиолог прижала экран, закрывая обзор Наоми и Джона. Джон поцеловал ее. — Не волнуйся, дорогая, все будет хорошо.

Она сжала его руку. Затем он встал. Де Гольбейн снова подошел к Наоми. «Извини, Наоми, я пытался ограничить разрез линией бикини, но теперь мне придется разрезать тебя вертикально».

Она слабо кивнула.

«Эпидуральная блокада недостаточно высока», — сказал анестезиолог. Тут его помощник вдруг встревоженно закричал: «Шестьдесят!»

В комнате царила паника.

«Не могу дождаться, — сказал хирург.

Анестезиолог повысил голос почти до крика: «Я должен усыпить ее! Дай мне минуту!'

Джон в ужасе посмотрел на обоих мужчин, когда акушер властно сказал: «Черт возьми, у ребенка уже гипоксия!»

Анестезиолог боролся с иглой во флаконе.

— Мне придется начать, если мы хотим спасти ребенка! — крикнул Гольбейн с отчаянием в голосе.

«Подождите, ради бога, дайте мне ее интубировать и парализовать».

Акушерка, мокрая от пота, подняла зеленые простыни и сложила их, обнажая весь ее животик. — Сколько времени это займет у вас?

'Пара минут.'

— У нас нет пары минут. Он вернулся к Наоми. — Боюсь, если вы хотите спасти ребенка, это будет немного больно. Ты согласен с этим?'

— Не обижай Наоми, — сказал Джон. — Пожалуйста… это… гораздо важнее…

— Я в порядке, — сказала она. «Сделайте то, что вы должны сделать, чтобы спасти ребенка, пожалуйста, со мной все будет в порядке».

— Я не хочу, чтобы ты причинял ей боль, — сказал Джон.

— Я действительно думаю, что было бы лучше, если бы вы вышли на улицу, — сказал хирург.

Анестезиолог брызнул иглой, затем взял мазок с руки Наоми и сделал ей инъекцию.

Джон в ужасе смотрел, как несколько секунд спустя, завороженный, он наблюдал, как хирург вставил скальпель вверх ногами в ее живот и одним уверенным взмахом вверх, сопровождаемый лентой ярко-красной крови, разрезал чуть выше того места, где была линия ее лобковых волос. закончилась, прямо до пупка.

Наоми закричала от боли, ее ногти впились в ладонь Джона. Она снова закричала, потом еще. Джон стоял, ошеломленный, с открытой челюстью, беспомощный, чувствуя, как кровь вытекает из него, голова кружится. Он глубоко вздохнул.

Анестезиолог щелкнул канюлей на запястье Наоми, и она тут же начала успокаиваться. Спустя несколько секунд она, казалось, вообще перестала дышать, широко раскрыв глаза и глядя стеклянным взглядом.

Мгновенно анестезиолог взял у своего ассистента авиалинию и попытался ее интубировать. Но у него были проблемы с введением прозрачной пластиковой трубки ей в горло. — Не могу войти, — сказал он. Сильно вспотев, он вытащил его, попробовал еще раз, потом снова вытащил, со всем изяществом рыбака, пытающегося вытащить крючок из глотки щуки.

Джон потерял сознание.


37


Ему казалось, что ему в голову вонзили нож для мяса. Джон знал, что лежит и что что-то холодное давит ему на правый глаз. Он открыл левый глаз, и все, что он мог видеть на мгновение, было размытым пятном. Свет причинял боль, и он снова закрыл ее.

Веселый женский голос спросил: «Как ты себя чувствуешь?»

Он снова открыл глаза и сосредоточился. Лицо. Молодая женщина, которую он смутно узнал. У нее были волнистые светлые волосы, и она была хорошенькой. Младшая акушерка; ее звали Лиза, внезапно вспомнил он.

А потом вспомнил все остальное.

В панике он попытался сесть прямо. — Боже мой, что случилось?

«Просто ложись и отдохни, я хочу попытаться уменьшить опухоль».

Он уставился на нее. В руке она держала что-то похожее на хирургическую перчатку, набитую льдом. «Моя жена, что случилось? С ней все в порядке?

Лиза весело сказала: «С ней все в порядке. И оба ваших ребенка выздоровели и чувствуют себя хорошо.

'Они есть? Где… это…?

На мгновение у него закружилась голова от облегчения и волнения. Комната поплыла; затем, как будто лезвие тесака закрутилось в его черепе, боль в голове внезапно стала такой сильной, что Джону стало плохо. Он отчаянно хотел встать, попытался на мгновение приподняться, но от этого ему стало еще хуже. Все, что он мог сделать, это закрыть глаза и лечь на спину. Через несколько мгновений он почувствовал на глазу ледяную перчатку. Это было похоже на успокаивающий бальзам.

— Ваша жена сейчас в реанимации. Она была полностью обезболена, и пройдет несколько часов, прежде чем она полностью восстановится. Ваши дети спят в специальном отделении по уходу за детьми.

— Это был мальчик? Второй?'

«Прекрасный маленький мальчик».

Он снова попытался сесть, но давление на глаз было слишком сильным. — А моя жена действительно в порядке?

Младшая акушерка энергично кивнула.

Джон почувствовал, как на него нахлынуло облегчение. Он услышал, как открылась дверь, а через мгновение услышал голос консультанта-акушера.

— Что ж, доктор Клаессон, вам предстоит хорошенько потренироваться! — сказал он весело.

Он попал в поле зрения Джона, башмаки шлепали по полу, шляпа и маска были сняты, платье было свободно. «Четыре шва на голове и синяк под глазом — все равно через годы ты всем расскажешь, что хоть жене не дал страдать в одиночестве во время родов!»

Джону удалось тонко улыбнуться. — Я действительно… я…

— Нет, послушай, старина, извини за сумятицу, но у твоей жены все хорошо, и дети в полном порядке. Как ты себя чувствуешь?'

«Немного грубо».

«Мне жаль, что вам пришлось пройти через это, но другого выхода не было, и ваша жена поддержала меня. Второй ребенок определенно начал страдать от нехватки кислорода, и мне пришлось родить его быстро, иначе мы бы его точно потеряли».

'Могу ли я их увидеть?'

— Ты сильно ударился головой — ты зацепился за край стола и наркозный аппарат, когда падал. Тебя повезут на рентген, просто чтобы убедиться, что внутри все в порядке. К тому времени, как ты это сделаешь, Наоми уже будет прибрана в своей постели и будет готова к тому, чтобы ты спустился и увидел ее и малышей.

Сознавая, что его голос звучит немного странно, невнятно, как будто он выпил, Джон сказал: — Отделение особого ухода — вы сказали?

Хирург кивнул.

Разозлившись, Джон сказал: «П-почему?»

«Совершенно нормально для любого недоношенного ребенка. Ваша маленькая девочка весит две целых шесть десятых килограмма, а ваш мальчик весит две целых четыре десятых четверти три десятых – оба около пяти с половиной фунтов по старым меркам. Это хороший вес для близнецов в тридцать шесть недель. Они кажутся совершенно здоровыми — на самом деле, удивительно крепкими — и дышат сами по себе. Нам повезло, что токсикоз их не затронул.

Он одарил Джона понимающей улыбкой, и Джон, внезапно забеспокоившись, подумал, знал ли Гольбейн, видел ли он статью в английской газете и помнил ли их имена или лица.

Затем консультант повернулся и ушел из поля его зрения. — Боюсь, мне пора обратно в театр. Я зайду позже вечером и посмотрю, как дела у Наоми.

Джон услышал, как закрылась дверь.

— Ты не первый, кто потерял сознание, — сказала Лиза.

«Это была жестокость… я… я не мог поверить…»

— По крайней мере, с твоей женой все в порядке, и с детьми все в порядке. Это главное, не так ли? — сказала молодая медсестра.

Джон долго не мог ответить. Он думал о том, что до этого момента все это не казалось полностью реальным. Конечно, Наоми страдала в течение нескольких месяцев, но все то время, пока младенцы были внутри нее, он мог представить, что однажды утром они проснутся и обнаружат, что ее шишка исчезла, что все это был неверный диагноз, просто фантомная беременность, все.

Теперь в его ноющем мозгу, наконец, начала проясняться истинная реальность всего происходящего. Необратимость. Они привели в мир двух людей, чьи гены могли быть изменены Детторе так, как они этого не хотели, и они ничего не могли с этим поделать, кроме как молиться, чтобы с ними все было в порядке.

Он оглянулся на веселую молодую медсестру и в ответ на ее вопрос неуверенно кивнул.


38


С пульсирующей головой Джон смотрел сквозь стекло на Люка и Фиби, спящих на спине, закутанных в белое постельное белье и интубированных. Они были даже меньше, чем он себе представлял, более морщинистые, более розовые, с крошечными ручками, как морские звезды.

Более красивый.

Совершенно, совершенно, невероятно!

Он задыхался, едва не расплакавшись от эмоций, когда смотрел на этих крошечных людей, на эти миниатюрные копии Наоми и его самого, заключенные в прозрачный плексиглас, казавшиеся карликами на фоне высокотехнологичного оборудования вокруг них.

Даже в их сморщенных лицах он видел сходство. У Луки были отличительные черты Ноеминь. И он мог видеть себя в Фиби. По логике должно быть наоборот, подумал он, но это не имело значения; важно было только одно, и это было ясно видно по их лицам:

Абсолютное подтверждение того, что их худшие опасения были беспочвенны. Это были их дети, его и Наоми, без сомнения.

Он с облегчением закрыл глаза. В течение нескольких месяцев это было его самым большим страхом. Наоми тоже, несмотря на все, что он сказал, пытаясь ее успокоить.

Теперь они столкнулись с другим беспокойством — какие еще ошибки мог совершить Детторе? Или какие еще преднамеренные изменения он сделал с их генами, о чем не сказал им?

Но они хотя бы были здоровы! Сильный. «Удивительно прочный», — сказал акушер.

Его мысли вернулись к Галлею, к огромному чувству ответственности, которое он испытал, когда родился Галлей, и ко всем надеждам, которые он возлагал на своего сына, задолго до того, как он узнал что-нибудь о бомбе замедленного действия внутри себя. Теперь он чувствовал еще большую ответственность за этих двоих, выводя их на свет, зная о рисках, с которыми столкнулись он и Наоми. Просто надеялась и молилась, чтобы Детторе не напортачила с единственным важным геном.

Фиби с закрытыми глазами немного приподняла свою морскую звезду, растопырила пальцы и снова сжала их. Спустя несколько мгновений Люк сделал то же самое. Как будто они махали ему, признавая его.

Привет папа! Привет папа!

Он улыбнулся. «Добро пожаловать в этот мир, Люк и Фиби, мои голубчики. Ты наше будущее, твоей мамы и мое. Мы будем любить тебя больше, чем родители когда-либо любили любого ребенка, — прошептал он.

И снова во сне сначала Фиби, а затем Люк подняли маленькие ручки на несколько дюймов, разжали пальцы и снова сжали их.

Джон вернулся в комнату Наоми, чтобы посидеть с ней, пока она не проснется достаточно, чтобы ее подвезли, чтобы увидеть их самой.


39


Горный воздух отличается от любого другого воздуха, который вы можете найти на этой планете. В горном воздухе нет всего того дерьма, которым приходится дышать.

Внизу всего одна большая канализация, друг мой, и я говорю не только о воздухе.

Конечно, так было не всегда. И однажды все вернется на круги своя. Вы сможете ходить по улицам городов и чувствовать запах цветов.

Серьезно, когда вы в последний раз чувствовали запах цветов в городе?

Может быть, в парке, но только если парк большой и цветы пахнут достаточно сильно. И чтобы иметь достаточно сильный запах, они, вероятно, были генетически модифицированы.

Мы ни от чего не можем оторваться, не так ли? Вот что я вам скажу, вы идете в один из тех супермаркетов, там есть ягоды размером с яблоко, яблоки размером с дыню, и эти помидоры, вы знаете, что я имею в виду, такие большие, мутантные штуки — у них есть в них есть свиные гены, чтобы придать им цвет и дольше сохранять их зрелыми, но вы не видите этого на этикетке.

Говорю тебе, мой друг, ты спускаешься с этой горы и идешь по сточной канаве долин и равнин, ты вступаешь в мир, который, как тебе кажется, ты знаешь, но ты не знаешь, поверь мне, ты не знаешь знать что-либо из этого. Например, поймите это — есть большая сеть бургеров, национальная сеть, и они смешивают полиэстер с хлебом в своих булочках — чтобы они раздулись. Они заставляют тебя есть полиэстер, и ты все время думаешь: «Эй, хлеб, который выглядит так хорошо, должно быть, идет мне на пользу!»

Вот какие циничные учёные, мой друг.

Вы знаете, что такое наука на самом деле? Ученые делают вид, что речь идет о знании, но правда в том, что она частично о власти и о смерти, но в основном о тщеславии и жадности. Люди не изобретают вещи для общего блага. Они изобретают их, чтобы удовлетворить свое эго.

Все соблазняются наукой. Все мировые лидеры. Они надеются, что наука найдет лекарство от СПИДа, забывая, что наука сама его создала. Ученые вылечили бубонную чуму и оспу, но что это дало человечеству? Перенаселение.

У Господа есть свой способ справиться с перенаселением. У него был прекрасный природный баланс, пока не пришли ученые и все не испортили.

И подумай об этом, мой друг, когда в следующий раз будешь гулять по канализации и почувствуешь, как твои легкие задыхаются. Кто ответственный? Бог или ученые?

Вспомните слова святого Павла к Тимофею. «Берегите то, что доверено вашему попечению. Отвратись от безбожной болтовни и противных мыслей о том, что ложно называется знанием, которое некоторые исповедовали и тем уклонились от веры».

Здесь заканчивается 17-й Трактат 4-го уровня Закона Учеников Третьего Тысячелетия.

В комнате спартанского дома, похожего на монашескую келью, высоко на горе в Скалистых горах, в тридцати милях к северу от Денвера, молодой ученик, отрабатывая свои сорок дней одиночества, сидел на простом деревянном табурете перед компьютера, заучивал каждый трактат наизусть. Он снова и снова повторял слова, которые пришли в электронном письме час назад и вскоре будут стерты из его памяти.

Пришлось все помнить. Ничто никогда не должно было быть сохранено в письменной форме. Правило четвертое.

Его звали Тимон Корт. Его волосы были выбриты до рыжей щетины. На нем была свежая белая футболка, серые брюки чинос, сандалии и овальные очки. Дважды в день он пробегал двухмильную грунтовую дорожку до подножия частной горы и обратно без остановки. Еще два часа в день он тратил на упражнения, которые ему дали для укрепления тела. Остальное время он делил, как ему было велено, между учебой, чтением Библии, молитвой и сном.

Он был блаженно счастлив.

Впервые за двадцать девять лет его жизнь обрела смысл. Он был нужен. У него была цель.

Когда он спустится с горы в конце своего посвящения, ему будет доверен Великий Ритуал. Если он выполнит это успешно, то станет полноправным учеником. Он будет женат на Ларе, женщине, о которой он и не мечтал, с длинными темными волосами и кожей, подобной теплому шелку, с которой он провел одну ночь перед восхождением на эту гору, одну ночь, которая отчасти поддерживала его в его одиночестве и в часть мучила его. Иногда вместо молитвы он считал дни до следующей встречи с ней. И всегда после этого он молил о прощении.

Великий Обряд, затем вечная любовь Бога, выраженная через Лару. Вы должны были понять, что значит быть желанным и любимым, после того как люди всю жизнь говорили вам, что вы никуда не годитесь. Всю жизнь, когда твой отец обходил тебя стороной, потому что твой брат был намного умнее, намного лучше играл в бейсбол, футбол и жизнь в целом. Твоей матерью, потому что ты не пошел ни по одному из путей карьеры, о которых она мечтала для тебя. Потому что тебя поймали на краже каких-то мелочей из аптеки. Потому что тебя отстранили на шесть месяцев за торговлю марихуаной.

Обойден вниманием твоих одноклассников, которые считали тебя странным, потому что ты был слишком маленьким, слишком физически слабым и что тебе никогда нечего было сказать, что стоило бы выслушать. Твоими учителями, которые никогда не думали, что ты чего-то стоишь, и которые превращали тебя в заикающегося развалину всякий раз, когда ты пытался показать им, что ты не так глуп, как они думали.

Теперь все изменилось. Ученики любили его. Иисус любил его. Лара любила его.

Все, что ему нужно было сделать, это выучить «Сорок трактатов». Затем спуститесь с горы и совершите Великий Обряд Перехода – убийство во имя Господа некоторых потомков Сатаны. Имя, которое ему дадут. Это может быть один ребенок или целая семья. Или даже несколько семей.

И он бы сделал что-то для того, чтобы сделать мир лучше.

И Бог даст ему Лару в награду. И они будут жить всю оставшуюся жизнь в правой руке Бога. И жить в доме Божьем после.


40


Дневник Наоми

Джон клянется, что Фиби похожа на него, а Люк похож на меня. Ну, извините, я вообще этого не вижу. В пять недель я вижу только Толстое Лицо и Худое Лицо. Мистер Ворчун и мисс Спокойствие. Мистер Шумный и Мисс Тихая.

Теперь я начинаю думать обо всех вещах, о которых мы должны были попросить доктора Детторе. Как некий ген, который заставит младенца спать двадцать четыре часа в сутки, пока он не станет взрослым. И никогда не нуждаться в еде.

Я изможден. Мне кажется, что я каждый день забиралась на гору с тех пор, как Люк и Фиби вернулись домой четыре недели назад. У меня даже не было времени принять ванну! Шутки в сторону! Я принимаю душ, когда Джон рядом, и все. Я трачу все свое время на то, чтобы умывать лица, кормить их, менять подгузники, загружать и разгружать стиральную машину, гладить одежду. И чтобы добавить веселья, у Люка начались колики, когда он пришел домой и кричал час за часом в течение недели.

Я плакала от радости, когда мы впервые отвезли их домой из больницы. Я помню то же чувство, когда медсестра передала нам Галлея, и мы вдруг поняли, что это наш ребенок! Наши одни. Это невероятное чувство.

Мама остается, и это помогает (иногда, во всяком случае), и Харриет осталась на пару дней и тоже очень помогла. В противном случае, кажется, был поток посетителей. Приятно видеть их всех, но это только создает еще больше работы. Кажется, все очарованы идеей близнецов, как будто они какие-то уроды.

Мать Джона приедет из Швеции на следующей неделе, чтобы увидеть своих внуков. Она приятная женщина, но с ее ухудшающимся зрением она будет для меня скорее работой, чем какой-либо помощью. Ее нельзя оставлять одну в чужом доме ни на минуту. Но она так рада видеть своих внуков, благослови ее!

Наши финансы, и без того находящиеся на низком уровне, истощаются еще больше. Два всего. Хотел бы я внести свой вклад, но в данный момент я не могу думать о работе. Я просто шатаюсь от корма к корму. И они растут с невероятной скоростью. Педиатр удивлен, но говорит, что это хороший знак.

Определенно начинаем сожалеть о своем решении жить в таком изолированном месте. Я бы хотел увидеть что-то иное, чем овец и птиц, и деревья, гнущиеся на ветру. Какое-то время после того, как посетители ушли, я чувствую себя умиротворенно, но потом начинаю тосковать по возвращению Джона домой.

Для него это нормально, он проводит весь день в реальном мире, разговаривая с коллегами, обедая с ними, а потом возвращается домой к своим игрушкам для отдыха, к своим маленьким детям и своей маленькой жене.

Один из них сейчас плачет. А это значит, что другой тоже будет плакать через минуту. Кормить и менять. Кормить и менять. Мои соски адски болят. Я какая-то дойная корова. Слуга им. Я не помню, чтобы Хэлли когда-либо была такой требовательной.

Я кажусь взломанным. Ну, меня взломали. Иметь близнецов не в два раза сложнее, чем иметь одного ребенка, это в десять раз сложнее.


41


Ее голос поразил его, прорезав музыку арфы Нью-Эйдж сквозь прибойные волны, разносившиеся по комнате.

— На что ты смотришь, Джон? Что ты пытаешься увидеть?

Он нажал затвор и повернулся к Наоми. «Теперь Фиби точно твоя миниатюрная копия!»

— Это не ответ на мой вопрос, — язвительно ответила она.

Он неловко отвел взгляд, оглядывая комнату. Это было красиво и весело; Высокий потолок с деревянными балками и слуховое окно, выходящее на запад, создавали ощущение легкости и простора даже в такое хмурое утро. Они сами украсили его занавесками в карамельную полоску и фризом с изображением джунглей по стенам.

Это было субботнее утро. Джон отменил свою регулярную игру в теннис с Карсоном Диксом, потому что видел, насколько истощена Наоми, и хотел оказать ей как можно больше помощи в эти выходные. В отличие от Наоми, ее мать не была очень домашней. Она едва могла готовить, и большинство приборов оставались для нее загадкой.

Она по-прежнему жила благородной жизнью и работала в художественной галерее в Бате, специализируясь на местных, но малоизвестных акварелистах.

Были времена, когда Энн Уолтерс была чрезвычайно сосредоточена, но было столько же дней, когда она, казалось, находилась в своем собственном мире.

Опустив камеру, он обнял Наоми и обнял ее. Сквозь мягкую шерсть ее джемпера он чувствовал ее ребра. За последние месяцы она сильно похудела.

Снаружи деревья и кусты качались под сильным мартовским ветром, а по крыше барабанили капли дождя. Тепло от радиатора мерцало в окно. Он обнял ее еще крепче, защищая, наблюдая, как Люк и Фиби спят в своих пушистых простынях в своих кроватках всего в нескольких футах друг от друга. Он улыбнулся затуманенными глазами, глядя на их невинные лица, на их почти невозможно крошечные ручки. Люк издал тихий воркующий звук. Через несколько мгновений его повторила Фиби.

В комнате был сладкий, молочный запах, который он обожал. Запахи детской присыпки, свежевыстиранной одежды, постельного белья, подгузников и еще один чудесный запах, который пропитывал все вокруг, казалось, исходил от их кожи. Запахи его детей.

Патронажная сестра была очень довольна весом, который они прибавили, и их общим самочувствием. Они были замечательными малышами, сказала она Джону и Наоми, красивыми, здоровыми, милыми.

Уже.

Уже.

И этот единственный страх висел, как облако, простирающееся до самого горизонта его жизни. Как скоро они смогут быть уверены, что их дети действительно в порядке и здоровы? До того, как в них обнаружилось то, что Детторе сделал или не смог сделать? Какие скрытые бомбы замедленного действия они несли?

Конечно, он знал, все родители боятся своих детей. Многие из них были такими же страхами, как и он. Но никто из них не сделал того, что сделали он и Наоми.

Над ним на балке свисала ярмарочная карусель, каждое животное слегка покачивалось на сквозняке. На каждой кроватке были натянуты погремушки из тафты с нитками, и в нескольких прочитанных им книгах говорилось, что к одному месяцу каждый ребенок должен научиться извлекать из них звуки. Пока они не проявляли никаких признаков интереса. Не то чтобы это что-то значило, знал он, вообще не о чем волноваться. Во всяком случае, еще нет.

— Вы ищете какой-нибудь знак? — спросила Наоми кислым голосом. «Вы ждете, когда на их лбу появится отметина, как дизайнерская этикетка, говорящая миру, что это не обычные дети?»

Он попытался поцеловать ее, но она отстранилась. «Дорогой, мне нравится быть здесь с ними столько, сколько я могу. Мне нравится просто смотреть на них, разговаривать с ними, как написано в книгах, то же самое, что мы делали с Хэлли. Ставить для них музыку, играть с ними, когда они просыпаются, помогать вам кормить их, менять им подгузники. Мне очень нравится быть с ними, правда!

«Я спросила маму, разговаривала ли она когда-нибудь со мной, когда я спала в своей кроватке, — сказала Наоми. — Она этого не сделала. и она не играла мне никакой музыки. Но как-то я выжил. Думаю, это я сбежал.

Фиби пошевелилась, затем Люк. Люк протянул свою крошечную руку. Джон дотронулся до него пальцем, и несколько мгновений спустя собственные крошечные пальцы Люка обвились вокруг него, сжимая его на несколько секунд. Это было одно из самых удивительных ощущений, которые Джон когда-либо испытывал в своей жизни.

'Видеть, что?' — прошептал он Наоми.

Она улыбнулась и кивнула

Люк продолжал удерживать палец несколько секунд, прежде чем отпустить его. Затем Джон наклонился и погладил каждое из их лиц, по одному каждой рукой. — Папа и мама с тобой, — сказал он. — Как дела, ангелочки?

Фиби внезапно открыла глаза, и в то же мгновение Люк открыл свои. Это было сверхъестественно, подумал он, как они всегда, казалось, открывали их в одно и то же время. Оба они наблюдали за ним.

— Привет, Люк. Привет, Фиби. Привет, милые ангелы, — сказал он, меняя позу, подбадривая их, пока обе пары глаз следили за ним. Он увидел изгиб улыбки на их губах и улыбнулся в ответ. Затем он наклонился вперед и постучал по тафтовому шнурку погремушки Люка. Обе пары глаз не сводили с него глаз, но перестали улыбаться.

Он постучал по погремушке Фиби, надеясь побудить ее протянуть руку и коснуться ее самой. Но, как и ее брат, она лежала неподвижно, просто наблюдая за ним. Затем через несколько мгновений, как будто им стало скучно, оба младенца одновременно закрыли глаза.

Наоми повернулась и вышла из комнаты. Джон последовал за ней, осторожно прикрыв за собой дверь и оставив ее слегка приоткрытой.

Когда его шаги удалились вниз по лестнице, глаза обоих младенцев открылись одновременно. Просто короткое мерцание, затем они снова закрылись.


42


— Итак, поздравляю, Джон, — сказал Карсон Дикс, поднимая стакан. «Вот вам первые несколько месяцев».

Джон редко пил в обеденное время. Обычно он даже никогда не выходил куда-нибудь пообедать, предпочитая есть бутерброд за рабочим столом. Но сегодня Дикс хотел обсудить с ним план эксперимента и отвез его в ближайший паб.

Невысокий пухлый мужчина чуть за пятьдесят, с копной растрепанных пушистых волос, нечесаной бородой и в очках, толстых, как донышки винных бутылок, Карсон Дикс был карикатурой мечты любого карикатуриста на сумасшедшего профессора.

Джон поднял свой стакан. 'Ваше здоровье!' он сказал. 'Спасибо.'

«Скал! '

Джон ухмыльнулся. «Скал! Затем он сделал глоток чилийского совиньон блан.

— Итак, как вам жизнь в Морли-парке?

Он с хирургической точностью отделил часть своей подошвы от кости. 'Я очень счастлив. У меня отличная команда, и в этом месте царит академический дух университета, но, похоже, в нем нет политики».

'Точно. Это то что мне нравится. Есть некоторые, конечно, как и во всех сферах жизни. Но тут не мешает. У нас есть такое огромное разнообразие отделов и исследований, но есть большое чувство единства, когда все работают вместе, работая над достижением общих целей». Он сделал паузу, чтобы положить в рот целую порцию креветок с креветками, а затем продолжил говорить, пережевывая. «У нас есть стремление к науке для здоровья, для защиты и для гораздо более неосязаемого — и, конечно, спорного — Высшего Блага. — Он одарил Джона понимающим взглядом.

— А как вы определяете Высшее Благо? — спросил Джон, внезапно почувствовав себя немного неловко.

Дикс сделал еще глоток вина. Один кусочек теста ненадежно болтался в его бороде, и Джон поймал себя на том, что смотрит на него, ожидая, когда он упадет.

— Это то, о чем мы не говорили. Многие здесь читали то неудачное интервью, которое вы дали в Штатах. Но, конечно, будучи британцем, никто не хочет смущать вас, поднимая его».

— Почему вы не упомянули об этом раньше? — спросил Джон.

Дикс пожал плечами. — Я ждал, когда ты это сделаешь. Я уважаю вас как ученого. Я уверен, что вы ничего бы не сделали без долгих размышлений и исследований. Он отломил кусок своей булочки и намазал ее маслом. «И, конечно же, я знаю, что пресса, должно быть, ошиблась. Дизайнерские дети еще не возможны, не так ли? С широкой улыбкой он снова пристально посмотрел на Джона, словно ища подтверждения.

'Абсолютно; они ошиблись». Джон издал глухой, фальшивый, неудобный смешок.

«Как дела у Люка и Фиби?»

«Они потрясающие».

— А Наоми?

— Она истощена. Но она счастлива вернуться в Англию.

Некоторое время они ели молча, затем Дикс сказал: — Если тебе когда-нибудь захочется о чем-нибудь поговорить, Джон, совершенно конфиденциально, ты всегда можешь прийти ко мне. Вы знаете это, не так ли?

— Я ценю это, — сказал он. 'Спасибо.'

Дикс снова взял свой стакан. «Вы помните, что Эйнштейн сказал еще в 1930-х годах? Почему наука приносит нам так мало счастья?

— И у него был ответ?

'Да. Он сказал, что это потому, что мы еще не научились использовать его разумно. Он снова одарил Джона проницательным взглядом.

Джон посмотрел на свою еду, затем потрогал свой стакан, испытывая искушение выпить еще, чтобы смягчить свою неловкость. Но он уже чувствовал легкое головокружение после первой рюмки и был полон решимости никогда больше не совершать ошибку и не открываться никому, даже тому, кому он мог доверять так сильно, как Карсону Диксу.

Он часто напоминал себе, почему они с Наоми приняли такое решение. И он подумал о двух прекрасных детях, которых они теперь произвели на свет. Двое детей, которые никогда бы не родились, если бы не наука.

«Эйнштейн ошибался во многих вещах, — сказал он.

Карсон Дикс улыбнулся.


43


Джон явно шатался, возвращаясь с парковки со своим боссом, засунув руки в карманы и застегнув пальто от мартовского ветра. Он вошел в обшарпанный вестибюль ветхого четырехэтажного здания из красного кирпича, известного просто как Б11, в котором располагался Центр искусственной жизни.

Он нарушил свое решение выпить с Карсоном всего одну рюмку, и им удалось выпить на двоих две бутылки, а затем каждая по бренди. Каким-то образом сквозь дымку алкоголя им удалось взломать план эксперимента, над которым Джон проведет следующие три месяца. Он не был уверен, как Карсону удалось вернуться, хотя этот человек всегда сильно пил, так что, возможно, это меньше на него действовало.

— В следующие выходные у Кэролайн день рождения, — сказал Дикс. — В субботу у нас будет небольшой званый ужин. Вы с Наоми свободны?

«Звучит хорошо — я посоветуюсь со своим секретарем по социальным вопросам!» — сказал Джон. 'Спасибо.'

Краска облупилась, к стенам был приклеен ряд объявлений Управления по охране труда и технике безопасности, желтый предупреждающий знак радиации, плакат с рекламой концерта, еще один с рекламой распродажи автомобильных ботинок и список имен на трехдневную акцию. тренерский визит в Церн в Швейцарии.

Не обращая внимания на медленный и ветхий лифт, они оба поднялись на четыре лестничных пролета. Наверху Карсон Дикс обнял его добродушной рукой.

— Я имею в виду то, что сказал, Джон. Если есть что-то, о чем ты когда-нибудь захочешь поговорить, я здесь для тебя.

'Я ценю это. Ты кирпич.

— Я просто рад, что ты в моей команде. Англия потеряла слишком много хороших ученых в пользу Штатов за последние пятьдесят лет. Нам повезло, что мы отыграли один». Он ободряюще похлопал Джона и направился к своему кабинету.

Джон прошел по коридору и вошел в лабораторию B111-404, длинную комнату, заполненную компьютерными рабочими станциями, семь из которых были заняты членами его команды, большинство из которых были в такой яростной концентрации, что едва заметили его появление.

Вернувшись в свой кабинет, он снял пальто и каким-то образом ухитрился промахнуться с крючком на задней стороне двери, с удивлением наблюдая, как пальто кучей соскользнуло на пол.

«Ой, — сказал он себе, наклоняясь и поднимая его. Он чувствовал себя очень одурманенным. Фигово. У него была тяжелая послеобеденная нагрузка, первым пунктом которой была попытка проанализировать очень сложный набор алгоритмов.

Сначала он позвонил Наоми, как делал это несколько раз в день. 'Привет дорогая!' он сказал. 'Как дела?'

Ее голос звучал холодно, и он понял, что должен был подождать, пока не протрезвеет.

— Люк только что заболел, — сказала она. — И Фиби кричит. Ты ее слышишь?

'Ага.'

— Я такой.

«Хорошо, — сказал он, — правильно».

«Что вы имеете в виду, хорошо, верно?»

Некоторое время он молчал, размышляя. — Я… я… просто… хотел сказать это… постараюсь вернуться домой пораньше. О, Карсон спросил, можем ли мы поужинать в субботу — у Кэролайн день рождения.

Наступило долгое молчание. 'Конечно.'

В ее голосе было нежелание. Джон знал, что Наоми считала высокоинтеллектуальную жену Карсона немного сложной. — Дорогая, я думаю, нам пора идти, если ты не возражаешь?

— Я не против.

'Здорово. Увидимся около шести.

'Шесть? Я поверю, когда увижу тебя.

— Я серьезно, дорогая…

Он услышал резкий щелчок. Она повесила трубку.

Дерьмо.

Он заменил ресивер. Кайф от алкоголя начал исчезать, оставив его чувствовать себя свинцовым, нуждающимся во сне, и с легкой головной болью. Он встал и подошел к окну. Это была небольшая комната, но в ней было достаточно места для его стола, картотеки и книг, а также для размещения небольшой группы посетителей.

Глядя почти прямо под землю, он мог видеть строительную площадку, где массивное здание из стали и стекла, в котором в конечном итоге разместится крупнейший в Британии ускоритель элементарных частиц, начало обретать форму.

Он наблюдал, как двое мужчин в касках прикрепляют балку в люльке к крюку крана. Рабочие. Дроны. Генетический низший класс. Выражение лица Детторе неоднократно возвращалось к нему. Будут ли люди в будущем приучены к таким ручным работам? Верен ли был прогноз Детторе о том, что будет создан целый генетический низший класс, чтобы служить нуждам всех остальных? Как это произошло на данный момент? Что сделали сегодняшние рабочие? Сочетание паршивых генов и плохого образования? Просто случайность, обстоятельства, естественный отбор?

Было бы хуже намеренно создавать таких рабочих? Некоторые так и думали. Но неужели так ужасно было подумать об этом? Что бы это был за мир, если бы вы воспитали всех, чтобы они были учеными-ракетчиками? Разве это не было бы действительно безответственным по отношению к науке? Иметь возможность создать сбалансированный мир и отказаться от его использования, а вместо этого выбрать простой вариант сделать всех умными? Может быть, это понравится некоторым идеалистам, но реальность была бы катастрофой.

Но насколько приемлемой будет альтернатива для кого-либо?

Он сел, раздумывая, не выпить ли кофе. Но он уже выпил в пабе два двойных эспрессо. «Просто займись чем-нибудь легким, — подумал он, — дай алкоголю выветриться, наверстать упущенное по электронной почте».

Он просмотрел двадцать новых, которые пришли, пока его не было. В основном это были скучные внутренние вещи.

Потом он увидел одну из Калле Альмторп с насадкой.

Джон,

Это только что пришло ко мне. Извините, я думал, может быть, все заглохло, но, похоже, это не так.

Джон открыл вложение. Это была вырезка из сегодняшней газеты Washington Post.

СМЕРТЬ СЕМЬИ МЛАДЕНЦЕВ-ДИЗАЙНЕРОВ СВЯЗАНА С УЧЕНИКАМИ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

Его глаза застыли на экране, он читал дальше.

Полиция Филадельфии серьезно относится к заявлению религиозной группы Disciples of the Third Millennium о том, что они несут ответственность за смерть вашингтонского магната Джека О'Рурка, его светской жены Джерри и их детей-близнецов. Их изуродованные тела были обнаружены в уединенном особняке О'Рурков стоимостью 10 миллионов долларов в эксклюзивном поместье Лейтвуд в Вирджинии, с леденящими кровь отголосками убийства Шэрон Тейт бандой Мэнсона. В прошлом году эта же группа взяла на себя ответственность за смерть генетика-миллиардера доктора Лео Детторе и бизнесмена из Флориды Марти Боровица, его жены Элейн и их младенцев-близнецов. Несмотря на обширную полицейскую охоту по всему миру, до сих пор не было обнаружено никаких следов этой группы.

Там была иконка для фотографии, и Джон щелкнул по ней. Через несколько мгновений появилось изображение. Фотография двух симпатичных людей, мужчины лет тридцати и женщины лет тридцати. Он сразу узнал их.

Они были на корабле Детторе. В них нельзя было ошибиться. Это была пара у бассейна «Серендипити Роуз», которая полностью их проигнорировала. Пару, которую он и Наоми в шутку называли Джорджем и Анджелиной.


44


Джордж и Анджелина. Джон сидел за своим столом, загипнотизированный двумя изображениями пары на экране компьютера.

Одна из них, которую Калле прислал ему по электронной почте, была свадебной фотографией. Джек О'Рурк в белом смокинге выглядел для Джорджа Клуни еще большим двойником, чем на корабле. Его жена Джерри с волосами в локонах, одетая в стильное белое платье, теперь казалась менее похожей на Анджелину Джоли, похудела, потверже. Они выглядели тщеславными, как и на корабле, как будто точно знали, насколько они красивы и богаты, достаточно сильны, чтобы купить все, что они хотят, включая идеальных детей.

Другой был крупным планом фотографии, которую он тайком сделал на борту «Розы прозорливости», на которой пара лежала на шезлонгах у бассейна. Совпадение было очевидным; без сомнения, это была одна и та же пара.

Младенцы-близнецы, снова прочитал он.

У них тоже были близнецы?

Он сглотнул, во рту у него внезапно пересохло, а рука дрожала. Он нажал на другую иконку, и там была фотография, показывающая подъездную дорожку, ведущую к шикарному дому с высокими колоннами.

«Они были замечательной и доброй парой, преданными друг другу и самыми обожающими родителями в мире для своих двухмесячных близнецов», — сказала Бетти О'Рурк, мать убитого, в своем доме в Скоттсвилле. «Они давно хотели создать семью и почувствовали себя по-настоящему счастливыми, когда у них появились прекрасные близнецы».

Дверь Джона открылась, и вошел его секретарь с почтой, которую нужно было подписать. Он торопливо щелкнул другое окно, в котором был его еженедельный дневник, затем нацарапал свою подпись на каждом письме, почти не глядя на них, желая, чтобы она ушла, чтобы он мог вернуться к истории.

Когда она закрыла за собой дверь, он дочитал рассказ до конца. Затем он прочитал его снова.

Джон О'Рурк был смышленым мальчиком, построившим миллиардную империю в сфере недвижимости. Его жена Джерри имела настоящие предки Мэйфлауэр; они были активны в политических кругах Вашингтона, сделали Бараку Обаме крупное пожертвование и занимались сбором средств для демократов. Джон О'Рурк питал собственные политические амбиции.

Их близнецов звали Джексон и Челси.

Как и их родители, дети были изуродованы.

Лозунги и непристойности были написаны на стенах их кровью.

Руки тряслись так сильно, что он едва мог нажимать кнопки на телефоне, и позвонил Наоми. Когда она ответила, он услышал крик.

— Это Фиби, — сказала она. «Она не перестанет плакать. Я не знаю, что делать, Джон, почему она не останавливается? Почему она плачет?'

— Может быть, тебе стоит позвонить доктору?

'Я посмотрю. Чего ты хочешь?

'Хотеть?'

— Да, вы только что звонили — теперь вы снова звоните.

— Я… я хотел посмотреть, как ты, дорогой?

«НЕТ, Я НЕ В порядке, — кричала она. «Я СУМАСШЕДШИЙ. ТЕБЕ В ТВОЕМ КРОВАВОМ ОФИСЕ ХОРОШО.

«Может, у нее инфекция или что-то в этом роде?» — ответил он сбивчиво. Затем он сказал: «Слушай, ты…»

Он остановился на полуслове. Глупо было называть ее так, глупо ее беспокоить.

— О Господи! — воскликнула Наоми. — Люк снова болеет. Джон, черт возьми, я должен тебе перезвонить.

Она повесила трубку.

Джон уставился на экран, внезапно почувствовав себя очень, очень одиноким в этом мире.

Он набрал номер Калле Альмторп в Вашингтоне.

Похоже, сказал он Джону, что Последователи Третьего Тысячелетия так же неуловимы, как и год назад, когда они взяли на себя ответственность за смерть Детторе. Не было ни имен членов, ни намеков на происхождение организации.

— Я думаю, вам нужно быть начеку. Полиция не знает, существует ли эта организация на самом деле или это работа каких-то больных подражателей. Вся эта проблема с генетикой, безусловно, пробуждает в людях какие-то сильные чувства. Хорошо, что ты больше не в Америке, но мой тебе совет: постарайся сделать свой дом как можно более безопасным. Держите голову ниже парапета и держитесь подальше от прессы.

— Можешь сделать мне одну услугу, Калле. Не могли бы вы попросить своего секретаря найти мне номер телефона миссис Бетти О'Рурк из Скоттсвилля, штат Вирджиния? Мне очень нужно с ней поговорить. Она может быть незарегистрирована — если да, не могли бы вы попытаться потянуть за ниточки?

Калле перезвонил через час. Это был незарегистрированный номер, но ему удалось его получить.

Джон поблагодарил его и набрал номер.

После пяти гудков он услышал взрослый женский голос. «Алло?»

— Могу я поговорить с миссис Бетти О'Рурк?

'Это я.' Голос, надломленный горем, звучал настороженно.

— Миссис О'Рурк? Простите за вторжение, меня зовут доктор Клаессон, я звоню из Англии.

— Доктор Глисон, вы сказали?

'Да. Я — моя жена и я — мы познакомились с вашим сыном в прошлом году в клинике.

'Клиника? Извините, о какой клинике вы говорите?

Джон колебался, не зная, как много она знает. «Доктор Детторе. Клиника доктора Детторе.

— Доктор Ди Тори? Имя звучало так, как будто оно было для нее совершенно пустым. — Вы газетчик?

Джон чувствовал себя все более неловко. 'Нет. Я ученый. Мы с женой знали вашего сына и… и его жену. Я очень сожалею о ваших печальных новостях.

— Прошу прощения, доктор Глисон, я действительно не в состоянии ни с кем разговаривать.

— Это важно, миссис О'Рурк.

— Тогда, я думаю, вам следует поговорить с полицией, а не со мной.

— Пожалуйста, позволь мне задать тебе всего один вопрос. Ваш сын собирался завести близнецов? Поняв, что неправильно выразился, он попытался исправить ситуацию. 'Я имею в виду-'

— Откуда у вас этот номер, доктор Глисон?

— Это может иметь какое-то отношение к тому, что произошло. Я понимаю, что тебе должно быть трудно сейчас говорить, но, пожалуйста, поверь мне…

— Сейчас я повешу трубку. До свидания, доктор Глисон.

Линия оборвалась.

Дерьмо.

Несколько мгновений он смотрел на трубку. Затем он перезвонил. Линия была занята.

Он пытался снова, несколько раз, в течение следующих получаса. Линия оставалась занятой.

Наконец он сдался. Из ящика стола он вытащил толстые, тяжелые «Желтые страницы» и открыл заголовок с пометкой «Службы безопасности и оборудование».


45


Шопен звякнул по радио «сааба», пока Джон ехал по проселочной дороге. Было восемь часов. Дворники глухо стучали, размазывая морось в непрозрачную пленку. Из темноты к нему вырвались фары, затем в его зеркале превратились в красные задние фонари, уходящие вдаль. Теперь тьма перед ним и позади него.

Тьма, также, в его сердце.

Он ехал со скоростью шестьдесят миль в час, фары выхватывали знакомые ориентиры. В голове он колол мысли, пытаясь схватить их, схватить.

Они переехали из Америки сюда. Был ли смысл снова переезжать и если да, то куда? Швеция? Будут ли они в большей безопасности там, дальше от досягаемости этих сумасшедших? Несколько лет назад премьер-министр Швеции был застрелен на оживленной улице. Где в этом мире вы можете быть в безопасности от фанатиков?

Справа он миновал ярко освещенный паб, за которым последовала вывеска фермерского магазина. Затем снова длинный отрезок темной дороги, окаймленный живой изгородью. Через две недели часы пошли вперед. Лето начнется. Он сможет доехать до дома днем. Дневной свет давал больше защиты, чем темнота. Не так ли?

Его мобильный зазвонил. Взглянув на циферблат, он увидел, что это Наоми. Вставив телефон в держатель для громкой связи, он ответил. — Привет, дорогая, я почти дома. Будь там через пять минут.

— Ты так опоздал — я беспокоился о тебе. Ее голос звучал странно, очень напряженно.

«Извините, я пытался перезвонить пару раз, но вы были на телефоне».

— Ты сказал, что будешь дома в шесть.

«Я застрял на собрании персонала…»

Потом линия отключилась.

Он выругался. Прием всегда был плохим в этой области. Он попытался перезвонить ей, но сигнала не было. Через несколько минут он увидел огни перед гаражом и въехал в него.

Выбор цветов скудный. Лучше всего был небольшой букетик красных роз, завернутый в целлофан. Он купил их и поехал дальше. Через пять минут он свернул с главной дороги на узкий переулок, ведущий в деревню.

Кэйборн находился в десяти милях к востоку от Брайтона и в четырех милях от Льюиса, древнего исторического города графства Суссекс. Это была скорее деревня, чем деревня. Там был паб, которым пользовались в основном местные жители, а не туристы, церковь, остро нуждавшаяся в капитальном ремонте крыши, крошечное почтовое отделение, которое также использовалось как универсальный магазин, процветающая начальная школа, теннисный клуб с одним кортом и община. в основном это были сельскохозяйственные и поместные рабочие в связанных коттеджах, которые принадлежали соседнему величественному дому Кэйборн-плейс.

Джон проехал мимо домов рабочих, школы и церкви. Через полторы мили от деревни он свернул на однополосную ферму, ведущую к их дому. Перед ним дорогу перебежал кролик, и он резко затормозил, когда существо снова перебежало ему дорогу, затем пробежало несколько ярдов впереди него, прежде чем, наконец, нырнуть через брешь в проволочном ограждении на вспаханное поле. За его фарами была полная тьма.

Убийства.

Изувеченный.

Это случилось со второй парой.

В Интернете было много информации о Детторе, и что особенно беспокоило, так это серия анонимных сообщений в блоге от кого-то, кто утверждал, что является бывшим сотрудником клиники. Бог знает, какая информация из клиники просочилась.

Если эта организация – секта – сборище сумасшедших – кем бы они ни были – если они захватили клинику Детторе, если у них было достаточно информации, чтобы найти Джорджа, Анджелину и Боровиц, то почти наверняка у них было достаточно информации, чтобы найти все остальные.

Он преодолел крутой поворот направо и увидел огни дома в нескольких сотнях ярдов впереди себя. Он проехал через сетку для скота, выехал на посыпанную гравием дорогу и остановился рядом с фургоном «Субару» Наоми.

Когда он вылез из машины, Наоми открыла входную дверь, выглядя бледной. Он схватил с заднего сиденья сумку с ноутбуком и цветы, закрыл дверь и подошел к ней. Едва заметив цветы, она обняла его и крепко прижала к себе.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Я пытался перезвонить тебе, но…

Ее лицо было мокрым, а глаза красными от слез.

— Что случилось, дорогой? — сказал он, хотя мог сказать, что это было, по выражению ее лица.

Они вошли внутрь. Наоми закрыла входную дверь, заперла ее и защелкнула предохранительную цепь. — Звонила Лори из Лос-Анджелеса.

Джон услышал смех из телевизора на кухне. Он швырнул сумку на кафельный пол и вылез из пальто. Он повесил свое пальто на крючок на викторианском стенде из красного дерева. В доме хорошо пахло готовящимся мясом. 'Как они? Как Ирвин?

Она посмотрела на цветы, но ничего не сказала.

Они прошли на кухню. Манеж стоял на полу, рядом лежала куча игрушек. Джон увидел на столе полупустую бутылку красного вина и стакан, в котором осталось немного. 'Как Люк? Вы вызывали врача?

— У меня назначена встреча с ним завтра. Он сказал, что, по его мнению, беспокоиться не о чем, кроме как отвести к нему Люка, если утром ему все еще нездоровится.

— Его все еще тошнит?

'Он остановился.'

Она поставила цветы в раковину и открыла кран. — Спасибо, — сказала она. «Они прекрасны. Ты всегда покупал мне цветы, когда мы только встречались. Помните?'

Чувство вины тяготило его. 'Я сделал?'

'Да.'

Он подошел к радионяне и стал слушать. Тишина. — Они спят?

'Я так думаю.'

— Просто быстро взгляните на них. Он взбежал по лестнице, ступая так мягко, как только мог, спустился в их комнату и осторожно толкнул дверь. Оба крепко спали, Люк с большим пальцем во рту; У Фиби, сжатой в кулаки, по подбородку текла крошечная капелька слюны.

Он послал каждому из них воздушный поцелуй, а затем вернулся вниз на кухню.

Она налила себе еще вина, затем повернулась к нему лицом, ее глаза были широко раскрыты и полны страха. — Лори сказала, что в прессе — во всех новостях — большая история. Произошло еще одно убийство. Еще одна пара, которая обратилась к доктору Детторе и родила близнецов, как и мы, Джон.

— Звонил Калле, — сказал он. 'Он сказал мне. Именно по этому поводу я вам и звонил.

Она подошла к окну. — У Калле есть предложение, что нам делать?

— Он сказал быть бдительным.

Ему действительно нужно было выпить, понял он, поэтому достал из холодильника свежую бутылку белого вина. «Нам нужна система сигнализации, которая будет передана в полицию. Получите свет, который загорается, если кто-то приближается к дому. Оконные замки. Вроде того. И он сказал, что нам следует подумать о том, чтобы завести сторожевую собаку. И… — Он замялся.

'Да?' — подсказала она.

— Он считал, что нам следует иметь в доме ружье.

— Это Англия, Джон, а не Америка.

«Я подумал, что нужно подать заявление на получение лицензии на дробовик — это может быть полезно для сдерживания всех кроликов». Он вытащил пробку.

— Ты слишком рассеян. Я не думаю, что это хорошая идея иметь оружие в доме, и уж точно не с маленькими детьми. Может быть, собака, когда они немного подрастут, мы могли бы завести какую-нибудь сторожевую собаку.

Когда они немного подрастут. Ее слова повторились в его голове. Когда они немного подрастут. В ее замечании было что-то невинное, что показалось ему почти детским. Две семьи были убиты. Кучка сумасшедших была где-то ночью, может быть, в Америке, может быть, даже в Сассексе. У них не было времени ждать, пока Люк и Фиби станут старше.

— Завтра утром я взял выходной, — сказал он. «У меня есть несколько охранных фирм, которые придут, чтобы дать нам свои предложения и цены». Он налил себе вина.

Наоми кивнула. 'Хорошо, давайте сделаем это. Извините, я попал в состояние с детьми, и со звонком. Я хочу остаться здесь, Джон, я хочу, чтобы мы жили здесь, в Англии. Мы не можем просто бежать – всю жизнь скрываться».

Он поцеловал ее. — Я думал о том же, когда проезжал мимо.

— Этих людей поймают — никому не сойдет с рук то, что они делали так долго, не так ли?

Про себя, подумал Джон, пока им это сходит с рук больше года. Совсем прочь. Но он не сказал этого Наоми. Вместо этого, обняв ее, крепко прижав к себе, он сказал: «Конечно. Калле сказал, что ФБР бросает на это много ресурсов. Они найдут их.

Она посмотрела на него с полным, абсолютным доверием в глазах. 'Он сказал, что?'

— Да, — солгал он.

— Калле хороший человек.

'Он.'

Прижав ее еще крепче, он ткнулся носом ей в ухо и прошептал: — Люк и Фиби спят. Почему бы нам не воспользоваться этим?

В ответ она взяла его за руку и повела к кровати.


46


Жалкий крик пронзил ночную тишину. Наоми вздрогнула от этого звука, когда проснулась, чертовски проснулась, с широко открытыми глазами, мозги бешено работали, комната залита бесплотным лунным светом сквозь открытые шторы. Не имея соседей, они никогда не удосужились их нарисовать.

— Лиса берет кролика, — тихо сказал Джон. Он обвил ее рукой, притягивая ближе к себе.

«Это самый ужасный звук».

«Просто природа в действии».

Она перевернулась и уставилась на него. Раздался еще один взрыв визга, протяжный визг, затем тишина.

— Вы изучаете природу в своей работе, — сказала она. — Вы моделируете это в компьютерных программах. У вас в компьютерах визжат кролики?

Он улыбнулся. 'Нет.'

Она поцеловала его. — Ты добрый человек. Я уверен, что вы не хотели бы обидеть даже виртуального кролика. Я не хочу, чтобы ты покупал пистолет. Я не хочу, чтобы мы жили в атмосфере страха, как будто мы в осаде или что-то в этом роде. Мы не должны упускать из виду, почему мы сделали то, что сделали, Джон. Мы не сделали ничего плохого или аморального, мы не сделали ничего постыдного, не так ли?

— Нет, — сказал он тихо.

'Я боюсь. С тех пор, как появились новости о докторе Детторе, не было дня, когда я не боялся. Мне снятся ужасные сны, я просыпаюсь растерянным и измученным, а иногда, когда светит солнце, или я слышу пение птиц, или просто твое дыхание, я получаю несколько драгоценных мгновений, когда сны исчезают, несколько мгновений частного голубого неба. , мира. А потом все возвращается, и я думаю — думаю — что, может быть, в конце переулка стоит машина с кучей религиозных уродов, и у них есть пистолеты и ножи, и в их сердцах даже нет ненависти. , у них есть какой-то глубокий внутренний мир, потому что они знают, что поступают правильно, что они действуют по воле Бога. Тебя это пугает, Джон?

— Я все время думаю об этом.

— Вы все еще верите, что человек должен взять под контроль природу, не так ли?

'Да; ничего не случилось, чтобы заставить меня передумать.

Наступило короткое молчание, затем она сказала: — Ты любишь Люка и Фиби так же сильно, как… — Ее голос оборвался.

'В виде?'

— Неважно.

Он снова погладил ее волосы. 'Да, конечно. Я люблю их – невероятно – я не знал, что способен на такую любовь. Я-'

«Если бы вам пришлось делать выбор, — сказала она, — между спасением их или меня, кого бы вы спасли?»

— До этого никогда не дойдет.

Ее голос стал чуть более настойчивым. — Просто предположим, что это так — просто предположим, что вам придется сделать выбор — кого бы вы спасли? Люк и Фиби или я?

Джон тщательно задумался, не готовый к вопросу.

'ВОЗ?' — спросила она.

— Ты, — сказал он. — Я бы спас тебя.

'Почему?'

— Потому что, если с ними что-нибудь случится, у нас может быть больше детей. Но я никогда не смогу заменить тебя.

Она поцеловала его. «Это очень красиво сказано, но вы это имеете в виду?»

'Да.'

— Хорошо, — сказала она. — Позвольте мне задать вам еще один вопрос. Если бы у вас был выбор спасти себя или их, кого бы вы спасли?

Его ответ пришел почти мгновенно. 'Их.'

Она звучала с облегчением. — Значит, ты их любишь, не так ли? Это было утверждение, а не вопрос.

— Почему у вас есть сомнения?

— Иногда мне интересно. Интересно, чувствуете ли вы, что если бы вы могли повернуть время вспять, это…

'Никогда.' Он пожал плечами. «Хорошо, я бы не стал давать это чертово интервью. Но-'

— Вы все равно отправились бы в Детторе?

'Да. И ты?'

'Да.'

«Дорогая, — сказал он, — на протяжении всей истории люди, пытавшиеся бросить вызов устоявшемуся мышлению, подвергались преследованиям. Не все были правы, но если бы никто не пытался — что ж — человеческий род не продвинулся бы очень далеко. Возможно, мы даже не прожили бы так долго. Сейчас мы определенно жили бы в каком-то темном веке».

— А мы нет? — сказала Наоми. «Эти люди — Ученики Третьего Тысячелетия — тот факт, что они могут быть где-то там, бродить вокруг, веря, что они имеют право убивать людей за свои собственные убеждения, и что никто ничего не может с этим поделать — это не имеет значения». Это сигнал для меня о том, что мы думаем, что цивилизация — это нечто большее, чем очень тонкая оболочка.

«Это то, что мы пытаемся изменить. Вот что значит поездка в Детторе.

'Это? Я думал, что пойду к нему ради ребенка, который не умрет в четыре года от наследственной болезни. Это о чем-то другом? Что-то, чего ты мне не сказал?

'Точно нет. Я говорю тебе все.

Несколько мгновений она молчала, размышляя, а потом сказала: — Ты бы сказал мне, не так ли, если бы…

'Если что?'

— Если бы вы с Детторе обсуждали что-нибудь еще о… младенцах.

— Что вы имеете в виду под чем-нибудь еще?

— Все варианты, которые он нам дал. Все те коробки, которые мы должны были отметить. У меня не было бы никакой возможности узнать, если бы вы и он решили… действовать за моей спиной.

— Ни в коем случае, — сказал Джон. «Ни за что, дорогой, я бы никогда этого не сделал. Не через миллион лет. Ты мне не доверяешь?

— Да, конечно. Это Детторе. Я все время смотрю на Люка и Фиби и удивляюсь — ну, знаешь — мне интересно, что он сделал, что у них внутри, какие сюрпризы мы приготовили. Было бы здорово, не правда ли, если бы мы могли прочитать их геномы целиком. Тогда мы хотя бы знали.

— А если бы вы узнали что-то, что вам не понравилось, что бы вы с этим сделали?

Она молчала. У нее не было ответа.


47


Здесь внизу, в темноте канализации, светит только один свет, друзья мои. Это Его свет. Он указывает путь тем, кто следует за ним, и если вы решите не следовать, это ваш выбор.

Вы обречены.

Вы, кто не следует, называете зло добром, а добро злом. Ты превращаешь тьму в свет и свет во тьму. Ты делаешь горькое сладким, а сладкое делаешь горьким. Исаия 5:20.

Я записал ваши имена на бумаге, друзья мои. И у меня вы записаны в памяти моего компьютера. И написано в моей голове. Сегодня вы повсюду, купаясь в собственной важности. Но, друзья мои, вы обречены. И не только здесь, на земном плане. Не бойся меня, который может убить твое тело, но не может убить твою душу. Лучше бойся Бога, который может и тело, и душу погубить в аду.

Как вы находите это в аду, мистер и миссис О'Рурк и ваши отвратительные отродья, Джексон и Челси? Вы уже покаялись? Не волнуйтесь, у вас есть много времени, все время в мире. Все, что происходит в этом мире, происходит в то время, которое выбирает Бог. И Бог первым избрал вас, мистер и миссис О'Рурк. Вскоре к вам присоединятся и другие.

Ученик сидел на жестком деревянном стуле в тени своей кельи в монастыре и смотрел в окно на обнесенный стеной огород внизу. В бороздчатой земле появились крошечные зеленые ростки. Он посадил помидоры, брокколи, кабачки, салат, картофель. Органический. Настоящие овощи. Не то что дерьмо в супермаркетах. Не то, что дерьмо, растущее на пшеничных полях за монастырским садом. Вы могли видеть поля, на которых была настоящая пшеница, и те, которые были порождены Дьяволом. Настоящая пшеница светилась под солнцем золотисто-желтым цветом, потому что на нее было Божье благословение. Материал GM оставался мутно-коричневого цвета; он рос, пристыженный, в вечной тени.

Резкий, мантрический звук стука поднялся сквозь спокойствие теплого утреннего воздуха. Полуденный призыв к молитве. Он послушно встал и накинул на голову черную вуаль.

Аббат назначил его помощником приглашенного мастера. Обязанности мало мешали его мыслям и планам. Здесь, в дикой местности Айовы, к ним приезжало не слишком много паломников. Его обязанности здесь были легкими по сравнению с его обязанностями перед Богом.

Завершение Великого Обряда.

А потом божье благословение.

Я смотрю на имена в моем списке и вижу вас всех. Я читаю ваши имена и вижу ваши лица в своей голове. Я вижу ваши дома, я вижу ваших детей. Никогда не бывает мгновения, когда Бог позволяет мне перестать думать обо всех вас по очереди, по очереди.

Я вижу ваше имя в моем списке, доктор Клаессон. Доктор Джон Клаессон и миссис Наоми Клаессон из Лос-Анджелеса, Калифорния. Я думаю о тебе в этот момент, мне интересно, как ты себя сейчас чувствуешь. Вы уже породились. Как поживают существа, доктор и миссис Клаессон?

Как вы относитесь к тому, что вы сделали?

Вы гордитесь? Или вы проснулись и увидели свет, и вас тошнило?

Вам не придется долго беспокоиться. Скоро я освобожу тебя от оков вины.

И предать тебя Богу. Кто не будет таким милосердным, как я.

Тимон Корт спустился по каменным ступеням вдоль замкнутого двора; затем он пересек небольшую травяную лужайку, мимо фонтана и присоединился к мрачной очереди братьев у дверей часовни.

Войдя через ширму в сладкий запах ладана, он был окутан глубоким золотым светом, пылающим в нефе церкви. Знак.

Бог подтвердил это знамение в своих молитвах. Бог сказал ему, что пришло время сделать следующий шаг в Великом Обряде.


48


Дневник Наоми

Сегодня нашел друга! Ее зовут Сандра Тейлор. Она подошла (на зеленом «Рейндж Ровере», что еще?) и спросила, не хотим ли мы подписаться на приходской журнал «Кейбурн, Фирле и Глайнд». Подписка три фунта в год. Торговаться! У Сандры трое маленьких детей, одному всего восемь месяцев — ровесники Люка и Фиби. В деревне есть группа малышей, где мамы собираются каждую среду. Я собираюсь проверить это.

Сегодня мама приехала, а я пошла покупать коляску. Я и не знала, что существует так много разных дизайнов колясок для близнецов. Продавец в магазине указал на преимущества установки бок о бок, объяснив, что это даст каждому ребенку равный обзор, а также более короткая колесная база, позволяющая обходить более крутые повороты. Но это нужно было сбалансировать с проблемой ширины проходов в некоторых супермаркетах.

…

Я так волнуюсь. Одно из моих беспокойств — это смерть в детской кроватке, и я постоянно слушаю динамики радионяни по всему дому, когда они спят. Я просыпаюсь ночью в панике, что не слышу их дыхания.

Еще одна важная причина для беспокойства заключается в том, что у Люка и Фиби, кажется, перерывы между кормлениями больше, чем в книгах — и Меган, патронажной сестре — говорят, что это нормально. Педиатру это тоже кажется странным, но он настаивает, что они кажутся совершенно здоровыми. И он говорит, что они определенно больше, чем обычно для их возраста. Заметно крупнее. Но я помню, как доктор Детторе говорил нам, что они будут расти и взрослеть быстрее, чем нормальные дети, так что это не такая уж большая проблема.

Нам говорили, что важно дать им разные личности, а не называть их близнецами, и убедиться, что в их первый день рождения, который быстро приближается, у них будут разные именинные торты и подарки.

Я думаю, это странно, как перспективы меняются. Я знаю, что должна быть благодарна за то, что у меня двое таких прекрасных здоровых малышей. Но насколько верно это выражение о том, что другие пастбища выглядят зеленее. Лос-Анджелес кажется миллион лет назад. Миллион лет с тех пор, как у меня была жизнь.


49


Наоми, стоявшая у кухонного окна в семь тридцать утра, смотрела, как Джон уезжает. Она увидела, как загорелись его стоп-сигналы, когда он подъехал к загону для скота, услышала грохот, когда он проехал по нему. Среда.

Сегодня день группы малышей и малышей. Блаженство! Так и было, условно говоря.

Ярких моментов ее недель было немного. Группа для малышей по средам, которую она начала посещать с Люком и Фиби, проходила в доме в деревне, где она познакомилась с другими матерями и узнала местные деревенские сплетни. Периодические визиты друзей или матери. Чашка чая с патронажной сестрой. Затем в пятницу утром прибыл Рон, самый несчастный садовник в мире, который приехал в рамках сделки по аренде и провел большую часть утра, возясь в гараже, пока не пришло время уходить. Ему было за семьдесят, и он не мог копать, потому что у него болела спина. По той же причине он не мог косить. Он не разговаривал, и от него пахло сырой мебелью. Наоми предложила агентству по прокату заменить его. Агентство написало владельцам в Саудовской Аравии и ждало ответа.

Ее мысли были прерваны тем, что Фиби стучала ложкой по краю тарелки, а через несколько мгновений Люк начал кричать, заглушая тематическую мелодию завтрака по телевизору. Он швырнул тарелку с хлопьями на пол, и ее содержимое рассыпалось повсюду.

Она в ярости закусила губу, уставившись на беспорядок, и еще кое-что — поверх подгузников, простыней, пижамы, всей обычной стирки и всей обычной домашней работы, теперь ей нужно было соскребать с пола гребаные хлопья для завтрака и стены.

Ей хотелось закричать ему в ответ. Вместо этого она нашла зубное кольцо и попыталась засунуть его ему в рот, но он оттолкнул его руками, закричав еще громче, и почти сразу же Фиби швырнула ложку на пол и тоже начала кричать.

Наоми схватила пульт и нажала кнопку громкости, выставив ее на максимум. «Я слушаю это интервью!» — вызывающе крикнула она им в ответ. «Мне нравится этот парень, ясно? Он один из моих любимых актеров. Мы собираемся провести время мамочек здесь. В ПОРЯДКЕ?'

Заглушая их крики, она стояла прямо перед телевизором и смотрела интервью до конца, в ушах звенело от какофонии звуков позади нее.

Затем, убавив громкость, она повернулась и, к ее изумлению, оба младенца смотрели на нее в полной тишине, с открытыми ртами, широко раскрытыми глазами.

Наоми улыбнулась им. 'В ПОРЯДКЕ. Так что теперь мы выяснили, кто здесь главный. Затем она поцеловала каждого из них, приготовила Люку свежую тарелку и накормила его с ложечки. Он съел все это молча, не протестуя. Хорошо. Почти слишком хорошо. 'Очень хороший!' она сказала.

Он тупо уставился на нее.

— А ты сам все съел! Хорошая девочка! — сказала она, вытирая хлопья с уголков рта Фиби.

Словно в какой-то синхронизации со своим братом, Фиби тоже какое-то время безучастно смотрела в ответ. Затем они оба улыбнулись.

Они молчали, пока она несла их и ставила на пол в ванной, пока она принимала утренний душ. Обычно, прежде чем она заканчивала, две маленькие головы выглядывали из-за занавески в душе, наблюдая за ней. Но сегодня они лежали неподвижно там, где она их положила.

Вернувшись на кухню, когда она загрузила первую партию белья в стиральную машину, они продолжали хранить молчание. Обычно они катались по полу вместе, иногда Люк, иногда Фиби ползали друг по другу, прижимая другого к земле. Но сегодня утром ничего.

Она начала немного нервничать.

В девять тридцать она сменила им подгузники; после этого, лежа в постели, она покормила их и немного вздремнула. Когда она проснулась, они все еще молча смотрели на нее.

Она отнесла их в спальню, уложила на койки и спустилась на кухню. Закинув белье из стиральной машины в сушилку, она заварила себе чашку чая, несколько мгновений проверяла звук их дыхания по динамику радионяни, а затем уселась за кухонный стол и стала читать «Дейли мейл». Было десять часов. Если повезет, у нее будет целый блаженный час для себя.

Вскоре после того, как сушилка закончила свой цикл, она услышала, как они хихикали и перекликались в своих кроватках, словно играли в какую-то игру. Сначала она услышала, как Люк издал булькающий звук, за которым последовал взрыв хихиканья Фиби, затем Фиби издала такой же булькающий звук, за которым последовал взрыв хихиканья Люка.

Она пошла наверх. Пришло время дать им еще один корм, а затем одеть их для группы младенцев и малышей. Когда она вошла в их комнату, она ожидала услышать, как они все еще шумят. Но ее встретила полная тишина. Они оба смотрели на нее так же, как смотрели на нее внизу на кухне, но еще более пристально.

Она остановилась как вкопанная, испуганная. На мгновение действительно показалось, что это она была младенцем, а они были родителями.


50


Джона встревожило выражение лица Наоми, когда она открывала перед ним входную дверь. Она выглядела бледной и напряженной.

«Дети в порядке?»

'Они в порядке. Вверх по лестнице. Спящий.'

«Как дела в группе для малышей?»

'Смущающий.'

Он услышал бульканье из детского интеркома. Затем еще одно бульканье, похожее на ответ.

'Смущающий?'

«Да, это было неловко, Джон, мне было стыдно за своих детей — наших детей — наших замечательных дизайнерских младенцев».

Он поднес палец к губам.

— Что ты мне говоришь? — спросила она. 'У стен есть уши?'

«Мы договорились, что никогда этого не скажем, а говорить это в их присутствии опасно, они могут начать это повторять, когда станут старше».

«Ради Христа, насколько параноиком ты хочешь быть?»

Он посмотрел на нее, ошеломленный. «Какой паранойя?» Он думал о смерти Детторе, обо всей семье Боровиц, о семье О'Рурк. Вот как параноик, подумал он. Мы не можем позволить себе перестать быть параноиками. Мы действительно не можем.

Всегда.

Он снова прислушался к динамику радионяни. «Я не слышу музыки — вы не ставите им музыку?»

«Правильно, я не играю им музыку. Я слишком устал, чтобы ставить им музыку, почему бы тебе не пойти и не поставить им музыку? Почему бы вам не привести сюда весь Лондонский филармонический оркестр, чтобы сыграть им музыку?

«Дорогая, дорогая…»

«Я не думаю, что это проигрывание им музыки, проигрывание им всей этой взбалмошной нью-эйджовской чепухи приносит им много пользы. Кажется, ты думаешь, что сможешь увлечь Люка и Фиби, как… типа… каких-то тепличных кабачков, что, если ты насыпаешь на них достаточно музыки и слов, они выскочат из своих кроваток и побегут в нашу комнату и прочтите на память всю Платоновскую республику».

Джон прошел на кухню, нуждаясь в напитке. Он знал, что сейчас Наоми тяжело, но все изменится. Работа шла хорошо, они начали выплачивать долг матери Наоми и ее сестре, хотя оба настаивали на том, что возвращать их не нужно. Вскоре они смогут позволить себе нанять помощницу по хозяйству — его мать уже предложила дочь друга семьи, но в данный момент это было слишком дорого. И Наоми по-прежнему была непреклонна, она не хотела, чтобы кто-то еще присматривал за ними.

Он достал из морозилки поднос с кубиками льда и бросил полдюжины в шейкер, который лежал в разобранном виде рядом с сушилкой со вчерашнего вечера. «Что это за неловкое событие произошло в группе для малышей?»

'Ах это?' Она изобразила деловитый тон. «Кажется, наш друг Лео Детторе упустил из виду ген основных социальных качеств».

— Они вели себя плохо?

Она покачала головой. — Дело было не в этом, а в том, как они взаимодействовали, или, вернее, не в том. Они просто полностью игнорировали других детей — все восхитительные дети. Наши двое не хотели знать их. И было что-то действительно странное: когда к ним подходил любой другой ребенок, Люк и Фиби просто бросали на них холодный взгляд, а ребенок заливался слезами и начинал кричать».

— Им девять месяцев, дорогая. Это слишком молодо, чтобы ожидать, что они будут социальными. Я думал, что целью группы для малышей было дать мамам отдохнуть, чтобы вы могли познакомиться с другими мамами, немного познакомиться с сообществом?

— Они заставили других младенцев плакать, Джон. Они настолько крупнее остальных, что это часть проблемы».

— Младенцы всегда плачут… — Он помедлил, поднимая с полки свой коктейльный бокал. Затем, вынув оливки из холодильника, он сказал: «Я думал, на прошлой неделе они хорошо поладили?»

«Они прекрасно ладили в том смысле, что на самом деле ничего не делали. Я подумал, может быть, они стесняются или что-то в этом роде.

— А как насчет других младенцев? Они все вместе играли?

— Нет, не совсем игра. Но какое-то взаимодействие было. С Люком и Фиби ничего не было. Как будто через некоторое время остальные стали их бояться».

— Скорее всего, они были встревожены, потому что их двое. Наоми, в этом возрасте нельзя ожидать никакого общения. Боже, а ты приставаешь ко мне за то, что я слишком многого жду, я думаю, ты слишком многого ожидаешь. И еще есть близнецы, — сказал Джон. «Вся информация, которая у нас есть, говорит о том, что близнецы предпочитают компанию друг друга, потому что они к этому привыкли».

— Смешай и мне один из этих, — сказала она. — Большой.

Он посмотрел на нее с сомнением. — Ты знаешь, что в этой книге говорится об алкоголе, когда ты кормишь грудью, что он попадает в молоко…

Страстность ее ответа поразила его. Сжимая бутылку водки «Абсолют» за горлышко в одной руке и сухой вермут в другой, размахивая ими, как дубинками, она закричала с сдерживаемой яростью: «Мне плевать, Джон, хорошо? Мне плевать на все эти книги, на все эти сайты о том, как родить умного ребенка. Живи, грустный человек, а заодно и жене подари жизнь.

Он тупо уставился на нее, и в следующий момент обнаружил, что держит обе бутылки, когда она сунула их ему в руки.

«Раз в день, это все, что я сейчас кормлю их грудью. Я возьму одну очень большую, Джон, двойную, а может быть, даже тройную, доверху взболтанную, и мне нужно четыре оливки. Оливки в порядке, не сделают ли они что-нибудь странное с моим молоком? Не превратят ли четыре оливки в моем мартини наших детей в умственно отсталых?

Рябь смеха прокатилась по радионяне. Джон и Наоми оба повернулись, чтобы посмотреть на него. Это был сверхъестественный момент, как будто и Люк, и Фиби смеялись над ними в унисон.

Звуки младенцев продолжались, пока он смешивал их напитки и прокалывал оливки коктейльными палочками. Счастливые звуки, перекликаясь, хихикая. Их прослушивание и первый глоток ее напитка, казалось, успокоили Наоми.

Они понесли свои напитки наверх и по коридору, затем остановились у двери. Звуки продолжались, счастливые крики, хихиканье. Но как только Джон открыл дверь, они остановились.

Фиби лежала на боку, заткнув рот большим пальцем, окруженная кучей своих любимых игрушек — ее белым медведем, змеей, зеброй и львом — очевидно, крепко спала. Люк тоже лежал на боку, стиснув зубное кольцо во рту, с закрытыми глазами, глубоко и ритмично дыша во сне.

Наоми и Джон посмотрели друг на друга, затем она дала им знак выйти.

В коридоре Джон тихо закрыл дверь. «Как они могут быть такими шумными в одно мгновение, а в следующее крепко спать?»

Прошло некоторое время, прежде чем Наоми ответила ему. Не было ничего, на что она могла бы на самом деле указать пальцем, это было просто чувство, которое у нее было, небольшой поток, пробегающий по ней, как отлив, что Люк и Фиби уже умнее, чем показывают. — Не знаю, — сказала она наконец.

В своей койке Люк позвал Фиби. Это был пронзительный звук, выше частоты собачьего свистка, неслышный человеческому уху, далеко за пределами диапазона радионяни.

На той же частоте ему ответила Фиби.


51


Доктор Роланд Тэлбот открыл дверь кабинета на Уимпол-стрит, чтобы поприветствовать Джона и Наоми, которые держали за руки Люка и Фиби. — Доктор и миссис Клаессон, — сказал он. 'Рад встрече.'

Затем он внимательно посмотрел на Люка и Фиби. — Привет, Люк! он сказал. «Привет, Фиби! Как дела?'

Люк превратился в ангелоподобного ребенка с милым вздернутым носом, кобальтово-голубыми глазами и светлыми волосами, падающими на лоб; Наоми одела его в желтую рубашку на пуговицах, синие брюки чинос и кроссовки. Фиби, такая же ангельская, с волосами немного темнее и длиннее, чем у брата, была одета в красное платье поверх белой блузки, белые носки и сандалии.

Они дали ему тот же ответ, что и большинство людей. Молчаливые взгляды, которые были где-то между любопытством и враждебностью.

Все еще улыбаясь и невозмутимо, он подвел их всех к заваленному игрушками Г-образному дивану перед кофейным столиком, а затем сел в кресло напротив них.

Высокий и неуклюжий, с приятной внешностью и ветхими волосами, психиатр был одет в рубашку для регби, которая казалась ему на пару размеров больше, и коричневые вельветовые брюки, доходившие до его потрепанных кроссовок, открывая глаза, когда он откинулся на спинку стула. , несколько дюймов безволосой щиколотки и мешковатые желтые носки со Снупи, потерявшие резинку. Наоми подумала, что, несмотря на то, что ему было почти сорок, он мог носить одежду старшего брата. Он был похож на большого, неуклюжего ребенка.

— Великолепные дети, — сказал он.

— Спасибо, — сказал Джон, с гордостью глядя на сына, потом на дочь.

Затем, нахмурившись, сказал: «Девятнадцать месяцев, верно?»

— Девятнадцать с половиной, — сказал Джон. Он улыбнулся Наоми, и она нервно улыбнулась в ответ. Они были прекрасны и расцветали все больше с каждым днем.

«Я бы предположил, что он немного старше», — сказал психиатр. Затем, наклонившись вперед и скрестив руки, он спросил: «Хорошо, так скажи мне, чем я могу помочь?»

Наоми и Джон переглянулись. — Хочешь, я начну? — сказала Наоми своему мужу.

'Конечно.'

— Хорошо, — сказала она. Она рассказала психиатру о своих опасениях, что, находясь по интеркому, они постоянно слышали, как Люк и Фиби болтают друг с другом в детском лепете, и это звучало так, будто они весело играли. Но всякий раз, когда они входили в комнату, младенцы замолкали, как будто притворялись спящими. Что они, похоже, не заинтересованы в играх или общении с другими детьми. И, возможно, даже более важно то, что через девятнадцать с половиной месяцев они не проявляли никаких признаков разговора, даже не говоря «мама» или «папа».

Талбот успокоил их. — Довольно часто это бывает у близнецов, — сказал он. «Поскольку близнецы поглощены друг другом, им очень часто требуется больше времени, чтобы взаимодействовать с окружающим миром, чем одному ребенку. Есть много близнецов, которые не начинают говорить, пока им не исполнится два года, поэтому на данном этапе вам не о чем беспокоиться. Как они едят?

Джон и Наоми переглянулись, чувствуя себя неловко в этой теме и не зная, насколько Детторе повлиял на это. «Кажется, их совсем не интересует еда, — сказала Наоми. «Они были голодны в младенчестве, но теперь они съедают примерно половину того, что, по словам нашего педиатра и книг, они должны есть».

Доктор Талбот несколько мгновений попеременно наблюдал за Люком и Фиби. «Мне они не кажутся недоедающими. Дети находят свой уровень в питании. Как их здоровье?

«Пока что, черт возьми, — сказала Наоми, — все было превосходно».

«Ни простуды, ничего!» — гордо сказал Джон.

— Я не хочу испытывать судьбу, — предупредила Наоми. — Но они кажутся очень надежными.

— Ни одной простуды за девятнадцать с половиной месяцев?

Она покачала головой.

'Замечательный.'

Доктор Тальбот некоторое время смотрела в глаза Люку, а затем Фиби. Затем, глядя на кофейный столик, он раскачивался взад и вперед. «Я вижу любопытство, которое свойственно всем младенцам. Они смотрят на меня, пытаясь понять меня, пытаясь понять это место. Это довольно здоровый знак.

— Есть одна вещь, которую я — которую мы — заметили в них обоих, — внезапно сказал Джон. «Они действительно очарованы животными».

Наоми энергично кивнула. 'Они есть. Вчера мы были в саду, и соседская кошка спрыгнула с забора, и они оба побежали к ней, хихикая. И однажды на прошлой неделе в саду был кролик — чертова тварь ела мои розы — и они подумали, что это дико смешно».

«Может быть, когда они немного подрастут, вам следует подумать о том, чтобы завести им домашнее животное — что-то, что они могли бы разделить между собой и о чем заботиться — домашние животные потрясающе помогают развить чувство ответственности».

— Ты имеешь в виду, как золотая рыбка? — спросила Наоми.

Тальбот скривился. «Золотые рыбки красивые, но скучные. Я всегда советую что-то тактильное, какое-нибудь существо, с которым дети могут общаться и взаимодействовать, например, хомяк или песчанка, щенок или кошка — даже кролик».

«Мы думали о том, чтобы завести собаку, — сказала Наоми.

Психиатр кивнул. — Хорошо бы собаку. Хорошо, я бы хотел провести с ними несколько небольших тестов на решение проблем, связанных с подцелями, и посмотреть, как они справятся с ними, если это вас устраивает? Я хочу сделать это индивидуально, а это значит, что ты выведешь одного из них из комнаты. Начнем с дам?

Джон вышел в холл с Люком и сел на стул. Наоми наблюдала, как сначала Роланд Талбот расстелил две скатерти на журнальном столике. Он поднял пластиковую корову, сжал ее, и раздалось мычание. Он увидел, как глаза Фиби расширились, и ее руки потянулись, чтобы попытаться схватить его. Он резко отдернул его от нее. Затем он положил корову на одну скатерть так, чтобы Фиби не могла до нее дотянуться.

«Пусть попробует достать», — сказал он Наоми.

Фиби подошла ближе к столу. Через несколько секунд Фиби схватила ткань с коровой, резко дернула ее к себе, затем схватила корову и выдавила из нее мычание.

— Молодец, дорогой! Наоми похвалила ее.

Затем Тальбот повторил эксперимент, но на этот раз он поставил пластиковый барьер поперек ткани, спрятав корову, все еще вне досягаемости Фиби. Барьер можно было сдвинуть, только взявшись за прикрепленную к нему ручку.

Через несколько секунд Фиби убрала барьер с дороги и вернула корову в свои руки, взволнованно сжимая ее.

В течение следующих пятнадцати минут психиатр поставил перед Фиби ряд задач, которые Наоми казались все более сложными. Затем он повторил процесс с Люком.

Когда Люк выполнил последнее задание, психиатр привел Наоми и Фиби обратно в комнату и усадил их обратно на диван. Несколько мгновений он выглядел задумчивым. Фиби внезапно заинтересовались волосами Наоми и начала скручивать их в клубок. Люк потянулся к набору кубиков, которые собирал, злясь, что отец удерживает его.

Психиатр прислонился к своему стулу, закинув руки за голову. — Что ж, Джон и Наоми, у вас действительно есть о чем беспокоиться, но вы пришли ко мне не по этому поводу, это я вам могу сказать.

'Что ты имеешь в виду?' — спросила Наоми.

— Тебя беспокоит, что Люк и Фиби отсталые, верно?

И Джон, и Наоми поколебались, затем кивнули.

— Я могу сказать вам вот что: они ничуть не отсталые. Знаете, о чем бы я беспокоился, если бы они были моими детьми? Они такие чертовски умные, что я буду беспокоиться о том, как, черт возьми, через несколько лет я смогу не отставать от них». Он посмотрел на них, давая им возможность осознать это.

Джон и Наоми обменялись краткими взглядами.

«Эти дети обладают очень продвинутыми навыками для своего возраста. Я бы сказал уникальный в своем опыте. Они даже выглядят продвинутыми. Они хорошо учатся визуально и очень хорошо учатся аудиально, так что у них есть и то, и другое. Мой коллега проводит исследовательскую программу по исключительно способным детям — с вашего разрешения я хотел бы…

— Нет, — очень твердо перебила Наоми, бросив предупреждающий взгляд на Джона. «Я не хочу, чтобы мои дети находились под таким пристальным вниманием».

Джон, помня о предупреждении Калле Альмторпа вести себя сдержанно, сказал: «Извините, но определенно нет».

Уже год не было никаких известий об Последователях Третьего Тысячелетия, но это не означало, что они могли начать ослаблять бдительность. Пока эти люди не были выявлены и не оказались за решеткой, они никогда не могли расслабиться — и, возможно, даже тогда. Всегда найдутся фанатики, которые будут возмущаться тем, что они сделали.

Роланд Талбот поднял руки. — Никакого пота, я понимаю.

— Спасибо, — сказал Джон.

«Но я думаю, вам нужно быть готовым», — добавил психиатр. «Когда вы отправляете Люка и Фиби в школу полного дня, вполне вероятно, что они довольно быстро наскучат. Возможно, вам придется исправить это, чтобы к ним относились по-особому, иначе вы будете их сдерживать, и они начнут обижаться на вас за это».

Джон посмотрел на Люка и Фиби, задаваясь вопросом, как много они понимают и принимают к сведению. Они вообще не подали признаков какой-либо реакции.

Когда они ушли, ведя детей по коридору перед собой, Джон обнял Наоми и сжал ее, исполненный огромной гордости и надежды. Может быть, только может быть, все, через что они прошли, будет иметь смысл. Их дети были здоровы, и теперь один из лучших психологов подтвердил, что они умнее, намного выше среднего для своего возраста.

Улыбаясь, он повернулся, чтобы поцеловать Наоми в щеку. Но она отстранилась, побледнев, выглядя глубоко обеспокоенной.


52


— Миссис Клэссон?

Женщина стояла на пороге, держа на руках сочащегося младенца, была осунувшейся и раздражительной. — Глиссом? — возразила она, ее кливлендский акцент звучал как эхо.

Она совсем не походила на фотографию, которую он запомнил, даже отдаленно. — Миссис Наоми Клэссон?

Ему вернулось пустое выражение.

Он вежливо сказал: — Я ищу семью Клаэссон. Вы случайно не миссис Наоми Клаессон?

«Наоми Глиссом? Ни в коем случае, не я, вы ошиблись адресом, мистер. Здесь нет Наоми Глиссом.

Позади нее маленький мальчик ехал по коридору на пластмассовом тракторе. Был включен телевизор, громко. Женщине было около тридцати пяти, миниатюрная, с пухлым лицом и бесформенными черными волосами.

— Может быть, я ошибся домом. Я искал пятнадцать двадцать шесть по Саут-Стернс-Драйв.

'Ты получил это.'

Женщина уставилась на мужчину. Ему было около тридцати, среднего роста, худощавый, серьезный, с рыжими волосами, выбритыми до щетины, в синем деловом костюме, черных туфлях и черном портфеле. На улице стоял маленький синий седан, выглядевший очень чистым. Он был одет как продавец, но ему не хватало уверенности продавца. Возможно, он был мормоном или свидетелем Иеговы?

Он нахмурился. — Я из Федеральной страховой компании «Северо-Запад». Г-жа Клаессон владеет автомобилем Toyota, зарегистрированным по этому адресу; она столкнулась с одним из наших клиентов и не ответила ни на какие наши сообщения».

— Я бы ничего об этом не знал.

Лицо ребенка скривилось, затем он сделал несколько резких вдохов. Он собирался начать плакать. Женщина посмотрела вниз и покачала его. — Глиссом? — сказала она снова.

«КЛЕССОН». Он написал это.

Клаэссон? Доктор Клаессон! — сказала она вдруг. «Хорошо, теперь я понял. Я думаю, они арендовали это место несколько лет назад. Раньше получал для них почту.

Тимон Корт кивнул. «Доктор Джон Клэссон и Наоми Клэссон».

— Их здесь больше нет. Они ушли. Давно назад.

— У вас есть какие-нибудь идеи, куда они пошли?

— Можешь обратиться в агентство, в агентство по аренде. Агентство Брайанта Маллигана в Роксбери.

— Агентство Брайанта Маллигана?

Ребёнок плакал громче. — Попробуй их, — сказала она. — Они могут знать.

— Брайант Маллиган? Он написал это так, как она произнесла.

'Ага.'

— Я обязан, — сказал он. 'Спасибо.'

Она закрыла дверь.

Ученик вернулся к своей машине, забрался внутрь и набрал 411 на своем мобильном телефоне. Он попросил у оператора номер агентства Брайанта Маллигана. Потом позвонил им.

Но у агентства Брайанта Маллигана не было адреса для пересылки Клаэссонов.


53


Это был восхитительно теплый субботний день, через три дня после их визита к доктору Талботу, и почти наверняка это будет один из последних летних дней в году, подумала Наоми.

Она стояла на стремянке в саду, держа пластиковое ведро, наполовину заполненное сливами. Сквозь ветви дерева она наблюдала за Люком и Фиби на лужайке неподалеку. Ранее они с Джоном плескались в маленьком надувном бассейне, который он для них устроил. Теперь они вынесли своих Барби Принца и Принцессу, и почти все мягкие игрушки, которые у них были, расставили их полукругом и подавали им послеобеденный чай из игрушечного набора.

Фиби была мамочкой, разливая чай, а Люк раздавал тарелку с пластилиновыми лепешками. Они, казалось, весело болтали друг с другом и со своими игрушками, что ей было приятно видеть. Обычно они болтали друг с другом только тогда, когда были одни в своей спальне.

Оса зажужжала вокруг ее лица, и она отмахнулась от нее, а затем потянулась к целой кучке прекрасно спелых Викторий. Она была на взводе после их сеанса с доктором Талботом. Джон был в восторге от того, что психиатр считает их такими умными. Она была менее восторженной; это укрепило ее подозрения, что Джон и доктор Детторе договорились о большем, чем она могла знать. Может быть, даже к двойне?

Она также все больше беспокоилась о том, что все говорили, что дети выглядят намного старше своего возраста, несмотря на первоначальное предупреждение доктора Детторе о том, что это может произойти.

Какой бы ни была правда, я люблю вас, дорогие. Я всегда буду любить тебя — настолько сильно, насколько ты мне позволишь.

Если повезет, сегодня вечером будет достаточно тепло, чтобы выпить на улице. Они пригласили Карсона и Кэролайн Дикс на один из вечеров Джона, посвященных шведским ракам. Сохранение своих традиций было важно для Джона, и она всегда находила это довольно странным, хотя и несколько противоречивым в человеке, который гораздо более страстно верил в будущее, чем в прошлое.

Спустившись с лестницы, она встала на колени, чтобы собрать немного падающих снегов. Ей нравилось здесь, в пятнистом солнечном свете и в тени; это было похоже на тайный мир. Это напомнило ей о том, когда она была ребенком, и как она любила прятаться в укромных местах и проводить часы в одиночестве. Затем, отпугнув еще одну осу, она отнесла почти полную корзину Джону и детям.

Он сидел за деревянным столом на террасе, перед ним лежал экземпляр журнала Nature, и смотрел на Люка и Фиби со странным выражением лица. В руке он держал что-то, что она на мгновение подумала, что это его фотоаппарат, но потом, снова взглянув, поняла, что это магнитофон. Он целился в Люка и Фиби. Все это часть его одержимости регистрировать и записывать почти каждый момент их детства, подумала она.

— Видишь это, Люк, видишь это, Фиби? сказала она, беззаботно.

Ни один из детей, казалось, не знал о ней. Люк разговаривал с Фиби, его речь звучала более плавно и уверенно, чем обычно. Фиби ответила так же болтливо. Затем она повернулась к своему розовому слонику с висячими ушами.

«Обм декчарх сиднааев хот навой федиед оэвауой».

Наоми нахмурилась, задаваясь вопросом, правильно ли она расслышала.

Лука ответил: «Eka foe eipnod hyderlseh deegsomud».

Тогда Фиби сказала: «Olaaeo evayeh gibra snahele».

Наоми посмотрела на Джона, который поднял палец, давая ей знак не беспокоить их.

Они продолжали говорить на этом странном языке еще несколько минут, не обращая внимания на Наоми, деловито болтая друг с другом и со своими игрушечными гостями. Затем, внезапно не желая больше ничего слышать, Наоми вошла внутрь, на кухню, и поставила корзину на стол, чувствуя себя очень взволнованной, так что она не могла прийти в себя.

Это был не детский лепет, они как будто общались на правильном языке, бегло на нем разговаривая. Как будто этот язык каким-то образом поднял разговорные навыки Люка и Фиби на целую ступень.

Они все еще играли, все еще болтали, она могла видеть их через окно, хотя и не слышала отсюда.

Голос Джона напугал ее. Внезапно прямо за ней. — Вы когда-нибудь слышали, чтобы они так разговаривали раньше?

'Никогда.'

Он нажал кнопку на диктофоне.

«Обм декчарх сиднааев хот навой федиед оэвауой».

«Eka foe eipnod hyderlseh deegsomud».

«Олаэо эваех гибра снахеле».

Он остановил запись. «Я вообще не узнаю этот язык, — сказал он.

— Это не какая-то вариация шведского?

'Нет.' Он поиграл еще несколько мгновений.

«Дети придумывают языки, — сказала Наоми. — Это есть во всех книгах, которые я читал, — то, что близнецы делают довольно часто. Знаете, вроде тайных языков?

— Идиоглоссия, — сказал Джон. Его голос звучал отстраненно и отдаленно.

«Идиоглоссия? '

«Изобретенная речь».

Она взяла распечатанную салфетку, снова свернула ее и положила обратно на стол. — Это игра, Джон? Просто безобидная игра? Или-'

'Или?' — подсказал он.

Она свернула вторую салфетку. — Они делают это, чтобы говорить то, что не хотят, чтобы мы услышали?

Он улыбнулся. «В двадцать месяцев я не думаю, что они достаточно взрослые, чтобы быть такими хитрыми».

'Не так ли? Вы уверены, что?'

Их взгляды встретились в неловкой тишине.


54


' Хелан гар, сджунг хопп фадераллан лаллан лей…

' Helan gar, sjung hopp faderallan lej!

'Оч ден сом инте хелан тар,

«Хан хеллер инте халван фар…

' Хелан гааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааррррррр… sjung hopp faderallan lej! '

Среди взрывов смеха над рваным пением четыре стакана скане аквавита звякнули на праздничном столе в обеденной зоне Джона и Наоми.

«Скал! — сказал Джон.

«Скал! — сказала Наоми.

«Скал! — сказал Карсон Дикс, откладывая лист с песнями.

Затем с чуть меньшим энтузиазмом, как будто ее смущало такое хулиганское поведение, жена Карсона, Кэролайн, добавила свое маленькое «Скал!». '

В центре стола стояло огромное блюдо, на котором лежали малиновые пресноводные раки, усыпанные веточками свежего укропа. Сбоку от него был установлен небольшой пластиковый шведский флаг, а вокруг него горело несколько свечей. Две тарелки были уставлены традиционными белыми тостами, а еще одна — сыром Греве. Перед каждой сервировкой стояли стаканы со шнапсом, пивом, вином и водой. Скатерть была сделана из бумаги с изображениями раков, и эта тема была перенесена на салфетки у каждой из четырех сервировок и на нагрудники, которые они носили.

Джон, подпитываемый алкоголем, чувствовал себя хорошо. Наоми сделала стол чудесным. Она выглядела прекрасно, и он очень гордился ею. Он был со своими любимыми друзьями. Воздух был ароматным. Как можно не быть счастливым в такую ночь?

Он встал и поднял свой стакан. — Я хочу произнести тост за тебя, моя дорогая. Ты замечательная женщина, фантастическая жена, невероятная мать, и я люблю тебя и обожаю тебя».

Карсон и Кэролайн подняли бокалы. Наоми смущенно произнесла: «Спасибо».

«К Наоми!» — сказал Карсон.

«Наоми!» — сказала Кэролайн, перегнувшись через стол и чокаясь с ней.

Он снова наполнил стакан шнапса Карсона Дикса, но Кэролайн накрыла свой стакан рукой.

— Я за рулем, — сказала она.

Джон посмотрел на нее так, как будто она сошла с ума. «Никто не ездит на вечеринку с раками. Вы должны оставить свою машину и взять такси домой!

Затем он встал из-за стола и, шатаясь, подошел к динамику радионяни. Просто слабое шипение статики. Все тихо. Хорошо. Он надеялся, что их пение здесь не потревожит детей, но со временем ежегодная вечеринка с раками станет частью жизни Люка и Фиби. Неотъемлемый краеугольный камень их шведской культуры.

— Итак, как тебе жизнь в Институте Морли-Парк, Джон? — сказал Карсон Дикс, прервав его мысли.

Джон кивнул. 'Хорошо. Я рад, что ты меня уговорил. Я очень счастлив.' Он посмотрел на Наоми.

— Я должна вам сказать большое спасибо за то, что вы вернули нас в Англию, — сказала она.

— Мы тоже счастливы, — сказал Карсон, вглядываясь в них обоих сквозь свои толстые очки. «Нам повезло, что Джон работает на нас, и нам повезло, что вы оба здесь. Это сработало хорошо. Ты замужем за великим человеком.

Кэролайн взяла свой стакан. «Кто сказал, что за каждым успешным мужчиной стоит воистину изумленная женщина?»

Все рассмеялись.

Джон лучезарно улыбнулся Карсону. Он так ему нравился. Его начальник оделся по этому случаю сегодня вечером в сине-желтую полосатую футболку шведского национального цвета, невероятно мешковатые брюки и сандалии с открытым носком. Он выглядел полным придурком, и все же… таким очаровательным. Внезапно он поднял свой стакан и снова встал. — Карсон и Кэролайн — вы были для нас настоящими друзьями. Вы помогли нам обоим во многих отношениях. Я хочу сказать спасибо. Я думаю, что Наоми и мне очень повезло с вашей дружбой». Он выпил половину стакана и сел.

Кэролайн, выглядя немного смущенной, улыбнулась. Карсон поднял свой стакан. — Ты знаешь определение настоящего друга, Джон?

Джон покачал головой. 'Не говори мне.'

— Это тот, кто знает о тебе все — и все еще любит тебя.

Джон залился смехом. — Думаю, это делает тебя настоящим другом!

— Тебе не кажется, что в жизни много случайностей, Джон? — сказала Кэролайн. — Что иногда вещам суждено быть?

— Я думаю, это отговорка, — сказала Наоми.

Джон, почувствовав, что вот-вот начнется спор, взял лист с песнями. 'Правильно! Время для следующей песни. Кэролайн, твоя очередь петь!

Краснея от смущения, она встала, держась за простыню, и сделала доблестную попытку пропеть шведские слова.

— Tank om jag hade lilla nubben… — начала она.

Закончив, она села под бурные аплодисменты Джона и ее мужа, которые снова опустошили свои стаканы со шнапсом.

Джон снова наполнил стаканы. Он уже собирался снова сесть, когда его внимание привлек звук радионяни. На мгновение он подумал, что это снова помехи, но затем, прислушавшись, он услышал резкий жужжащий звук. Наоми посмотрела на него, поймав его взгляд.

'Проблема?' спросила она.

Он снова прислушался. Очень отчетливое сердитое жужжание. 'Я пойду.'

Он поднял успокаивающую руку и, пошатываясь, направился в холл. Затем, покачиваясь из стороны в сторону, он поспешил в комнату близнецов. Открыв дверь, ему почти сразу пришлось пригнуться, как маленький темный предмет, едва различимый в слабом свете ночного света, рванул на него, сердито жужжа, ударился о стену, а затем выстрелил прочь.

Он моргнул, его зрение немного расплылось. Дерьмо.

Он щелкнул выключателем основного света, и комната мгновенно залилась светом. Через несколько мгновений насекомое пролетело низко над койками, затем снова зажужжало, прежде чем рвануть к потолку. Это была очень большая оса, королева, а может, даже шершень.

Иисус.

Люк и Фиби оба не спали, молча смотрели на него.

— Все в порядке, — сказал он, оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы его ударить. Книга сказок лежала на полу рядом с игровым кольцом, и он схватил ее, оглядевшись в поисках насекомого, которое теперь исчезло. Он осмотрел стены, потолок, затем ярко-желтые шторы. Ничего такого.

Он поднес палец к губам. Нечленораздельно произнося слова, он сказал: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-шшш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш было бы хорошо. Папа с-с-с-с-с-здесь.

Он неуверенно шатался, размахивая книгой. Сделал шаг к окну. Насекомое бросилось на него. Он сделал дикий удар с книгой и промахнулся. Он отскочил от стены за его спиной, а затем снова низко налетел на койки.

При этом рука Люка взлетела вверх. Он увидел, как палец и палец Люка сомкнулись, как клещи. И через мгновение насекомое упало, молча и подергиваясь, на ковер.

Джон недоверчиво уставился на него. Он опустился на колени. Безголовое тело огромной осы лежало там, дергаясь в предсмертной агонии, ее жало то высовывалось, то втягивалось, высовывалось, потом снова втягивалось.

Он встал и топнул по ней раз, потом еще, пока она не замерла. Затем, все еще не в силах полностью поверить своим глазам, он подошел к койке Люка. Глаза его сына были широко открыты, и он держал руку с вытянутыми пальцами, как будто вручая отцу трофей.

На его большом пальце была крошечная черная отметина. И четкое черное пятно на указательном пальце. Это была голова осы, как понял Джон, присмотревшись повнимательнее.

Дрожа, он убрал его ногтем большого пальца, не зная, что сказать. — Люк, это так…

На лице Люка не было абсолютно никакого выражения. Ни на Фиби. Оба уставились на него, как будто это он был объектом любопытства.

Он поцеловал их обоих, и, казалось, в их ответе промелькнула улыбка. Возможно, они начали проявлять некоторую привязанность. И когда он приглушил свет и вышел за дверь, он поймал себя на том, что задается вопросом, не выдумал ли он все это.

Или, как он думал много позже, надеялся, что так оно и было.


55


В ночи, спрятавшись за густым кустарником, Ученик услышал смех. Свет, лившийся из окон нижнего этажа дома, растекался по лужайке, но растворялся в темноте задолго до того, как достигал его.

Но смех достиг его, и смех рассердил его.

Это были люди, которым нечего было смеяться.

Он мог ясно видеть их через линзы своего маленького бинокля: мужчину и женщину, лица которых совпадали с лицами на фотографии, которую он носил в кармане, и еще мужчину и женщину, которые были гостями, приехавшими на сером джипе чероки, который стоял перед домом.

Я сказал о смехе, это безумие. А о веселье, что оно делает? Екклесиаст 2:2.

Он был одет в черные брюки, черную парку и черные туфли на резиновой подошве, надежно невидимые для всех, кто находился в доме. Под этой верхней одеждой он носил полный чулок, который закрывал всю его голову, кроме лица, и был разработан, чтобы свести к минимуму шансы оставить кожу и волосы для судебно-медицинских экспертов. Но теперь он сожалел о теплом верхнем слое. Он думал, что ночь будет прохладной, но вместо этого было влажно.

В провисших карманах парки он носил пару тонких кожаных перчаток, набор отмычек, газовый баллон, противогаз, баллончик с быстросохнущей пеной, баллон с жидким пропаном, набор инструментов, прекрасно сконструированная пневматическая винтовка, сложенная, как штатив, ночной прицел, фонарик, зажигалка. И конечно фотографии грешников. На шее у него висела пара очков ночного видения. К его поясу был пристегнут небольшой кислородно-ацетиленовый резак.

Со своего наблюдательного пункта Ученик мог разглядеть внутри четырех человек, сидящих за столом; они, казалось, хорошо проводили время. Края занавесок в окне наверху слабо мерцали, и он подумал, не там ли спят близнецы.

Капелька пота стекала по его затылку.

Закрыв глаза, он произнес молитву «Отче наш». После этого он стоял в молчаливом бдении, ожидая, пока другая пара уйдет. Хотя, подумал он, раз они резвятся с грешниками в своем доме, то они, несомненно, в союзе с сатаной, и убить их тоже было бы службой.

Но это были не его приказы.

Вот, вы согрешили против Господа; и будь уверен, что твой грех найдет тебя. Числа 32: 23.

Было десять часов. Он немного нервничал, но Господь был рядом с ним, и эта уверенность придавала ему силы. А еще больше сил ему придавало сознание того, что своими сегодняшними делами он собирается продемонстрировать Господу свою любовь и абсолютную преданность Ему.

И в том осуждение, что свет пришел в мир, и возлюбили люди тьму больше, чем свет, потому что дела их были злы. Иоанна 3:19.

В несколько минут одиннадцатого через сад прокралась лиса, вызвав мощные внешние наводнения, которые захлестнули лужайку, залив кусты вокруг него ярким белым светом. Он оставался неподвижным; лицо грешника появилось в окне, какое-то время смотрело наружу, а затем исчезло. Больше ничего не произошло. Через три минуты свет погас.

Вскоре все четверо встали из-за обеденного стола и пересели на диваны в дальнем конце комнаты. В бинокль он мог видеть, как женщина-грешница наливала что-то похожее на кофе. Теперь он мог слышать музыку. Здесь это звучало довольно громко, а в доме должно быть еще громче, рассудил он. Коул Портер. Декадентская музыка.

Сейчас было хорошее время. Он соединил компоненты пневматической винтовки, вставил ночной прицел, вставил на место воздушный цилиндр и вставил десятку. 22 пули в магазине.

Затем, опираясь на жесткую ветку в качестве опоры, он прищурился в ночной прицел и увидел крупным планом стену дома в мягком зеленом свете. Через несколько мгновений он навел перекрестие на первый прожектор. Лампочка, все еще горячая, светилась ярким оранжевым светом, таким ярким, что он почти ослепил его.

Месяц, проведенный в одиночестве на ранчо на вершине горы в Колорадо, дал ему достаточно времени, чтобы попрактиковаться в стрельбе, но на самом деле именно Бог заставил пулю попасть в цель. Он нажал на спусковой крючок, услышал хлопок выстрела, а через долю секунды легкий звон; практически никакого звука; и дождь из стекла, который казался искрами в его ночном прицеле.

Через несколько мгновений Бог помог ему вынуть вторую лампочку одним выстрелом, так же легко. По большому счету, пару разбитых лампочек и две сплющенные пульки для пневматического оружия вряд ли когда-либо удастся обнаружить.

Через час музыка смолкла. Они все стояли. Он смотрел, как они прощаются, обмениваются поцелуями. Они вышли из комнаты и скрылись из виду.

Через некоторое время он услышал, как машина завелась. Джип, предположил он. Оно уехало. Грешники вернулись в комнату и стали убирать со стола.

Затем, наконец, грешники вышли из комнаты и выключили свет. В окне наверху зажегся свет. На мгновение он увидел женщину-грешницу, которую подставили. Она смотрела в ночь, когда ее муж подошел к ней сзади, обнял ее и начал тыкаться в нее носом.

Оставь ее в покое, сволочь. Идти спать. Выключи свет. Вы эгоистичны, вы заставляете меня ждать слишком долго.

Муж отошел, а через несколько мгновений и женщина. Затем, наконец, после того, что казалось вечностью, свет погас.

Ученик пошел через лужайку. Лучом мини-фонарика Maglite, который он держал в зубах, с помощью отмычки он работал над замком кухонной двери, который легко поддался. Но он не открыл его. Вместо этого он обошел дом сбоку и взобрался по водосточной трубе, которая привела его к будке сигнализации прямо под карнизом. Просверлив маленькую дырочку в ящике, он высыпал в нее содержимое канистры с быстросохнущей пеной и снова упал на землю.

Обойдя дом, ему потребовалось несколько минут, чтобы найти стальную оболочку телефонного кабеля. Выстрелив из кислородно-ацетиленового резака своей зажигалкой, он перерезал кабель всего за несколько секунд. Внутри дома он мог слышать предупреждающие гудки, сигнализирующие о неисправности линии.

Теперь он стремительно открыл кухонную дверь и вошел. Сразу же предупредительные гудки телефона сопровождались гораздо более громким звуком сирены внутренней охранной сигнализации. Снаружи не было ни звука. Он достал из кармана газовый баллон, надел противогаз и помчался вверх по лестнице.

Как только он подошел к двери спальни, она открылась, и перед ним предстала обнаженная фигура грешника. Он выстрелил газовым баллоном ему в лицо, и мужчина без звука упал на землю. Пройдя мимо него, он увидел, что грешница нащупывает выключатель. Он выстрелил в нее еще одной длинной струей газа, и она откинулась на подушку. Оба они оставались без сознания добрых тридцать минут. Более, чем достаточно.

Он вернулся на кухню, не обращая внимания на писк будильника, который, как он полагал, будет едва слышен за пределами дома. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы заметить электрический чайник. Идеально. Он открутил механизм переключателя, отключил вырез и прикрутил механизм переключателя на место. Потом вылил воду из чайника, включил его, снял с полки пару сухих кухонных полотенец, связал их вокруг основания, отступил и стал ждать.

Через пару минут он почувствовал запах горячего пластика. Еще минута, и он увидел струйки дыма. Потом чайник с кувшином загорелся.

Стоя далеко позади, у закрытой двери, он вынул из кармана баллон с жидким пропаном и повернул вентиль. Струя газа пронеслась через комнату к чайнику, и почти мгновенно к потолку взметнулась полоса пламени.

Затем он открыл дверь и шагнул обратно в ночь. Через несколько мгновений поток воздуха превратил комнату в огненный шар.

Оказавшись в безопасности за кустами в конце сада, он снял противогаз и встал, наблюдая, как распространяется пламя. Вскоре его ноздри уловили запахи горящего дерева и краски. Его уши уловили треск пламени. А потом еще более сладкий звук. Двое младенцев плачут.

Он перелез через забор и пошел к безопасному пути, указанному ему Богом две ночи назад, через поля к стоянке за небольшим универмагом, где в тени стояла его маленькая взятая напрокат машина.


56


От: Калле Альмторп, посольство Швеции, Вашингтон.

Кому: Джон Клаессон. bklaesson@morleypark. организация

Тема: Ученики

Джон,

Я думаю, вы должны знать, что Disciples, возможно, снова всплыли на поверхность.

Супружеская пара из Айовы, доктора Лоуренс и Пэтти Моррисон, и их близнецы, Натан и Эми, в возрасте тридцати месяцев, были найдены мертвыми в сгоревшем доме на ранчо два дня назад. Они тоже были в клинике Детторе. Повреждения от пожара были довольно серьезными, и полиции еще слишком рано знать причину пожара, но я просто подумал, что вы должны знать.

Трех смертей трех пар с близнецами, все из которых были в клинике Детторе, недостаточно, чтобы что-то доказать, но я бы посоветовал вам продолжать быть бдительными.

Конечно, я буду держать вас в курсе. На сегодняшний день не было достигнуто никакого прогресса в идентификации ни одного из этих так называемых Учеников Третьего Тысячелетия, ни тех, кто стоит за ними. Они остаются тайной и загадкой.

Я надеюсь, что это письмо принесет вам, Наоми и вашей семье благополучие и процветание. В конце этого года я перееду из Вашингтона на новую должность в Малайзию, но постараюсь сохранять для вас бдительность.

Халснингар!

Калле


57


Реджи Четвинд-Каннингэм выглядел как ученый, которого кастинговое агентство могло бы предложить кинорежиссёру в поисках архетипического эксцентричного профессора английского языка. Из-за своего крошечного стола в своем тесном кабинете в Центре лингвистики, расположенном в здании B4 в Морли-парке, он прищурился на Джона через свой монокль, как какая-то ястребиная хищная птица.

В свои шестьдесят у лингвиста было обветренное лицо, причудливо пронизанное лопнувшими венами, и взъерошенные волосы. Он был одет в потертый зеленый твидовый костюм с кожаными заплатками на локтях и носил яркий галстук-бабочку с узором пейсли поверх клетчатой рубашки Viyella.

На стенах его захламленного кабинета висела пара карт древней Британии, фотография, на которой он пожимает руку принцу Филиппу, и надпись в рамке: «ЯЗЫК — ЭТО

ДИАЛЕКТ С АРМИЕЙ И ФЛОТОМ – Д-Р ДЖОНСОН.

— Да, — сказал он. «Черт возьми, точно, хмммм». Его стол из вишневого дерева был усеян крошками от печенья, и сейчас, когда он протянул руку, протягивая пачку дижестивов Джону, а затем сам взял одну и окунул ее в кофе, их посыпалось еще больше. «Очень увлекательно!»

Что особенно нравилось Джону в Морли-Парке, так это то, что в отличие от университетов, где он работал раньше, где средний возраст составлял около двадцати лет, что заставляло его ужасно осознавать свой преклонный возраст, средний возраст здесь был ближе к пятидесяти. Приятно было оказаться среди молодых сотрудников, пусть даже с небольшим отрывом. Он прожевал кусок печенья.

Несколько лет назад Реджи Четвинд-Каннингем был посвящен в рыцари за заслуги перед национальной безопасностью. На своем предыдущем посту он работал в штаб-квартире правительственной связи, разрабатывая компьютерные программы, которые могли выбирать голоса известных террористов среди миллионов звонков со стационарных и мобильных телефонов, отслеживаемых ежедневно. Теперь он возглавлял отдел в кампусе Морли-Парк, разрабатывающий системы для управления машинами с помощью мысли или речи.

«Включи оригинал еще раз!»

Сложная аудиосистема за спиной лингвиста ожила, и через несколько мгновений кристально чистые голоса Люка и Фиби заполнили комнату.

Первая Фиби. «Обм декчарх сиднааев хот навой федиед оэвауой».

Лука ответил: «Eka foe eipnod hyderlseh deegsomud».

Затем снова голос Фиби. «Олаэо эваех гибра снахеле».

'Останавливаться!' — рявкнул Четвинд-Каннингэм. Затем, глядя на Джона и сияя, он сказал: «Знаете, это впечатляет».

'Что это за язык? Вы определили его?

Лингвист покачал головой. «Вчера я поиграл с ним, на самом деле, заставил нескольких моих младших коллег послушать его. Одна женщина с маленькими детьми. Все соглашались с тем, что существуют отличительные черты языка, но никто не мог назвать их. На всякий случай мы запустили его в компьютерную программу, которая может идентифицировать все известные языки в мире — все шесть тысяч двести семь из них, — добавил он с оттенком гордости в голосе. — Но матча не было и, конечно, не должно было быть!

'Почему нет?' Джон отхлебнул кофе и вежливо отмахнулся от пачки печенья, которую лингвист снова пододвинул к нему.

«Ну, вы слышали о детях, рожденных со способностью говорить на других языках — люди говорят об этом как о свидетельстве прошлых жизней и тому подобном», — сказал он довольно пренебрежительно. — Но я никогда не слышал, чтобы маленький ребенок убедительно говорил на иностранном языке. Иногда, как в случае с вами и вашей женой, когда ребенок происходит от родителей смешанной расы, они немного усваивают язык каждого из родителей.

«Есть ли в этом что-то шведское? Мы с женой хотим…

Лингвист прервал его, яростно покачав головой. — Не швед. Там нет шведского. Он взял себе еще одно печенье и подвесил его над кофейной чашкой. «Конечно, у близнецов есть феномен, чаще всего у однояйцевых близнецов, когда они создают свой собственный язык, чтобы исключить своих родителей и внешний мир в целом. Кажется, именно это и происходит в вашем случае.

— Их собственный язык?

Четвинд-Каннингэм кивнул.

— Вы можете понять, что они говорят? — спросил Джон.

«О да, как только вы знаете ключ, это пустяки — то же самое с любым кодом».

«Код? '

Лингвист повернулся к своему компьютеру. 'Печать оригинала на экране!' — приказал он.

Через несколько мгновений появились слова.

Обм декчарх cидааев хот навой федиед оевауой.

Eka foe eipnod hyderlseh deegsomud.

Olaaeo evayeh gibra snahele.

Джон пристально вгляделся в них, пытаясь увидеть, сможет ли он определить то, что, по-видимому, уже было у лингвиста. Но уже через пару минут вынужден был признать поражение. — Я не могу найти ключ.

— Нет, ну, я не удивлен. Взгляните на первую строку.

Джон уставился на него.

Obm dekcarh cidnaaev hot nawoy fedied oevauoy.

Затем лингвист дал еще одну команду. «Переверни и отсортируй по-английски!»

Через некоторое время появилась вторая строка:

Вы уже решили, что хотите иметь андич рке, Дмбо.

Это начало проясняться для Джона, но он все еще был не совсем там. Лингвист дал третью команду. 'Вставьте пропущенную букву через строку!'

Теперь появилась третья строка:

Ты должен решить, хочешь ли ты съесть бутерброд или торт, Дамбо.

Джон нахмурился. 'Иисус!' — сказал он через несколько мгновений. — Это… это было во время чаепития — они…

Четвинд-Каннингем приказал перевести следующие две строчки. Джон читал их, когда они появлялись на экране.

Дамбо жадный, он уже съел один кусок пирога.

Слоны большие, им нужно много есть.

— Вы говорите, что это было спонтанно? он спросил. — Джон, а не то, что они как-то придумали заранее?

— Им еще нет двух лет, — сказал Джон. — Я не думаю, что они были способны продумать это заранее — я имею в виду… — Он пожал плечами, не совсем понимая, о чем он думает. Он чувствовал себя полностью брошенным.

«Вычисления, чтобы сделать это в их голове, в каком-то синхронном переводе, были бы совершенно феноменальными. Если бы это был всего один ребенок, можно было бы подумать, что он страдает каким-то заболеванием мозга, какой-то формой аутизма или височной эпилепсией, что, возможно, вызывает какие-то сбои в нервных путях. Но законы вероятности исключают, чтобы это было у обоих детей.

Наступило долгое молчание. Джон продолжал смотреть на слова, думая про себя, задаваясь вопросом, как, черт возьми, они могли это сделать. Лингвист прервал его.

«Если они делают это спонтанно, Джон, то, я думаю, у вас есть довольно замечательные дети. У них есть умение, которое я считаю совершенно уникальным. Я никогда раньше о нем не слышал. Он посмотрел на Джона взглядом, который должен был наполнить его гордостью.

Но вместо этого Джон почувствовал себя очень неловко.


58


— Я думаю, мы должны снова отвести их к психиатру, доктору Талботу, не так ли, Джон?

Джон сидел за кухонным столом, потягивая мартини. Он был встревожен и сбит с толку тем, что сказал ему лингвист Реджи Четвинд-Каннингем, и его беспокоило электронное письмо, которое он получил от Калле Альмторп.

Три пары, которые были в клинике Детторе, были убиты.

Христос.

У трех пар, побывавших в клинике, родились близнецы. Убийства произошли в Америке; это было одно маленькое благословение – расстояние.

Уже.

— У вашего приятеля-лингвиста на работе было какое-нибудь объяснение… как они могли так говорить? Говорите на идеальном английском задом наперед, пропуская каждую четвертую букву? — спросила Наоми.

Джон покачал головой. — Он этого не сделал.

«Мы ждали, когда они скажут нам свои первые слова, чтобы они сказали «Дада» или «Мама», и они ничего не сказали, а между тем они говорят друг с другом на идеальном английском кодом. Тебя это не пугает? Меня это чертовски пугает.

Он задумчиво смотрел вперед. 'Оно делает. Это так странно.

— Вы думаете, что Детторе что-то сделал? Что, может быть, он перепутал какой-то важный ген, и их мозг неправильно устроен?

«Я думаю, что это слишком рано, чтобы спекулировать. Думаю, если они будут продолжать так говорить, мы должны отвести их к неврологу».

— Ты не думаешь, что нам следует отвести их к одному из них прямо сейчас?

Джон подошел к стене, где был установлен динамик радионяни, и прислушался. — Они проснулись?

— Да, я ждал, когда ты вернешься, чтобы мы могли искупать их вместе.

Она села бледная. Джон наблюдал за ней. Он чувствовал себя ужасно. Она закрыла лицо руками. — После всего, через что мы прошли. Боже, почему жизнь так чертовски несправедлива?

— У нас двое прекрасных детей, дорогая.

«Два красивых фрика».

Джон подошел к ней, положил руки ей на плечи и поцеловал в шею. — Никогда так не думай. Люк и Фиби - это то, что мы хотели. Они умны. Они намного умнее, чем другие дети их возраста. Нам просто нужно научиться приспосабливаться».

«Почему они говорят этим кодом? Люди говорят кодом, когда у них есть секреты. Почему они это делают? Они неправильно устроены или они намного умнее, чем мы думаем?

— Не знаю, — беспомощно сказал он.

Наоми посмотрела на него. — Мы совершили ошибку, не так ли?

'Нет.'

— Я просто хочу… чтобы у нас была… ну, знаешь, нормальная жизнь. Нормальные дети.

— Нормальные дети вроде Галлея?

Наступило долгое молчание. Джон снова посмотрел на безмолвную радионяню, затем снова взял свой стакан.

— Я не это имела в виду, — сказала она. 'И ты знаешь это.'

Джон вертел оливки на палочке, задумчиво изучая их, словно пытаясь прочесть их, как руны.

«Иногда они просто смотрят на меня, — сказала она. — Как будто я просто ничто. Как будто я просто какая-то машина, которая существует, чтобы их кормить и обслуживать».

Они поднялись наверх, и когда они подошли к детской комнате, Наоми сказала: «Я думаю, что нам следует подумать о том, чтобы в ближайшее время выделить им отдельные комнаты. Именно об этом упомянул доктор Тэлбот – помочь им развить свою индивидуальность».

— Он сказал, когда они были немного старше.

— Я знаю, но я думаю, что было бы неплохо начать разделять их сейчас.

Джон поднес палец к губам, призывая ее замолчать, и остановился у двери. Снаружи он мог слышать оживленную болтовню Люка и Фиби, и снова это звучало так, будто они разговаривали на своем коде.

Он открыл дверь, и сразу же они замолчали.

«Привет, Люк, привет, Фиби!» он сказал.

Оба смотрели вверх с пола, где они играли с деревянными кирпичами. Люк в полосатом свитере, мешковатых джинсах и кроссовках, его светлые волосы упали на лоб. Фиби в сиреневом спортивном костюме, босая, с аккуратно причесанными волосами. Оба голубоглазые, воплощение абсолютной, очаровательной невинности. Он бросил взгляд на Наоми, которая, как и он, была поражена, уставилась на замысловатый и геометрически совершенный узор Мандельброта, похожий на замысловатые миниатюрные круги на полях, которые они нарисовали на полу.

— Эбоф эклих, — сказал он, переводя взгляд с Люка на Фиби и обратно. Но реакции не было.

«Красивый узор!» — сказала Наоми.

Джон на мгновение вышел из комнаты, поспешил в спальню, схватил камеру и вернулся.

«Время купаться!» — беззаботно сказала Наоми.

Джон запечатлел детей своим творением. — Красиво, Люк. Красиво, Фиби. Вы разработали это вместе?

Оба продолжали молча смотреть на него. А потом, как бы заранее условившись, оба начали смеяться и улыбаться своим родителям. Редкий случай, которым они делились только со своими родителями, больше ни с кем.

'Очень хорошенькая!' — сказала Наоми. — Разве вы оба не умны! Она посмотрела на Джона, словно ища объяснения, но у него его не было. «Мама собирается намочить твою ванну!»

Она вышла из комнаты. Джон остался и сделал еще несколько фотографий. Оба ребенка оставались неподвижными, просто глядя на него снизу вверх. Через несколько мгновений он услышал звук бегущей воды.

Сунув камеру в карман брюк, он опустился на колени, подхватил Фиби на руки и поцеловал. 'Умная девочка!'

— Миттаб, — сказала она с улыбкой.

«Миттаб!» — проворковал он в ответ, затем отнес ее в ванную и передал Наоми. Затем он вернулся за Люком, который, словно глубоко задумавшись, смотрел на узор из кирпичей на полу.

— Это ты придумал, Люк, или твоя сестра?

Люк указал на себя и улыбнулся.

Джон взял его на руки и поцеловал в лоб. Затем он посмотрел в большие голубые глаза своего сына. — Это очень умно, ты знаешь это? Очень умно!

Лицо Люка сморщилось в ухмылке, и на мгновение Джон почувствовал, как внутри него вспыхнула вспышка счастья. Крепко обняв его, он сказал: «Ты такой умный мальчик, не так ли? Мама и папа так гордятся тобой! Очень горжусь!'

Когда Джон нес его в ванную, он увидел Наоми с закатанными рукавами, пробующую воду пальцем. Фиби, полураздетая, сидела на полу и смотрела на нее. Он раздел Люка, подождал, пока Наоми будет довольна температурой, а затем осторожно опустил его в воду. Люк игриво плескался руками, сияя, пытаясь потопить желтую пластиковую утку и лодочку, которые были с ним. Затем Наоми стянула с Фиби низ спортивного костюма, подняла ее и опустила в воду.

Телефон зазвонил.

— Ты можешь получить это? — сказала она Джону.

Джон прошел в спальню и схватил беспроводной. Это была Рози.

'Привет!' он сказал. 'Как дела?'

«На днях я обедала с Наоми, и она ужасно выглядит», — сказала она прямо, как всегда. «Вы должны увести ее, дать ей передышку, она сейчас расплачется».

— Я думаю, что мы оба, — сказал он.

«Просто поезжайте в отпуск, отвезите ее в какое-нибудь красивое место, куда-нибудь на солнце, и лелейте ее. Она замечательный человек, Джон, она заслуживает заботы. Немного заботливости не помешает, понимаете?

'Это не так просто.'

— Ты ошибаешься, это очень просто. Ты приводишь к нам детей, мы присматриваем за ними, а ты забираешь Наоми».

Затем он услышал крик.

О Господи.

«Джохххнннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннннн!»

— Перезвоните, — сказал он, бросая трубку и убегая.

Он ворвался в ванную. Люк кричал. Наоми с выпученными в истерике глазами, с забрызганным кровью лицом и одеждой держала Фиби на руках. Вода в ванне была малиновой. Кровь текла по ногам Фиби и по краю ванны.

'Помоги мне!' Наоми закричала на него. — Джон, ради бога, помоги мне!


59


— Все в порядке, дорогой, — сказала Наоми. 'Ничего страшного! В ПОРЯДКЕ!'

В кабинете педиатра Фиби вцепилась в маминый свитер, словно спасательный плот в бушующем океане, и кричала во все горло.

Доктор Клайв Оттерман, низенький, кроткий на вид мужчина, постоянно хмурился, озадаченно хмурясь, что всегда напоминало Наоми о Бастере Китоне. Он стоял у своей смотровой кушетки, свято подняв брови, как будто у него было все время мира.

Защищающе обняв Фиби, а затем поцеловав ее, Наоми сказала: «Он хороший человек, дорогая, ты встречала его раньше много раз, он не причинит тебе вреда».

Фиби продолжала кричать. Наоми посмотрела на Джона, который беспомощно стоял рядом с ней. Они оставили Люка дома с ее матерью, которая приехала на день.

Доктор Оттерман терпеливо стоял в своем сером костюме, заложив руки за спину, и улыбался, как человек, привыкший к любому поведению ребенка.

— Он не причинит тебе вреда, мама обещает тебе!

В ответ Фиби завыла громче. Наоми беспомощно смотрела на Джона. Ей хотелось закричать на него. Ты ее отец, ради всего святого. Сделай что-нибудь!

Но все, что он сделал, это пожал плечами в ответ, столь же беспомощный.

Она отнесла Фиби к дивану и попыталась уложить ее на него, но та закричала еще громче, так сильно дергая свою водолазку, что та теряла форму.

'Дорогой!' — сказала Наоми. — Этот милый доктор просто хочет взглянуть на вас!

Крик стал еще сильнее. Наоми с отчаянием посмотрела на педиатра, чьи брови взметнулись в обаятельной улыбке. Да ладно, вы же специалист, ради бога, вы должны уметь обращаться с младенцем!

Словно по волшебству, доктор Оттерман внезапно достал розовую куклу Барби, которую показал Фиби. Эффект был мгновенным. Фиби протянула руки, и он положил в них маленькую куклу. Фиби вдруг ухмыльнулась, ее губы скривились, и она сказала: «Барби!»

На мгновение Наоми не могла поверить ни своим глазам, ни своим ушам. Она уставилась на Джона, словно ища подтверждения, и он тоже испуганно уставился в ответ.

Фиби говорила! Ее первое слово.

Джон просиял.

'Барби?' — сказал доктор Оттерман. — Тебе нравится Барби, Фиби?

'Барби!' — сказала Фиби, а затем хихикнула.

Несмотря на всю свою тревогу, Наоми почувствовала внезапный взрыв счастья внутри себя. Она говорила! Ее девочка говорила! Нормально говоришь! Это было невероятно! Она уставилась на Джона, желая обнять его от радости.

— Тебе нравятся куклы Барби? — сказал доктор Оттерман. «Тебе нравится играть с Барби?»

'Барби!' — сказала ей Наоми. «Дорогая, Барби!» Она повернулась к педиатру в приподнятом настроении. «Она говорит! Ее первые слова! Она была так счастлива, что могла обнять мужчину!

'Барби!' — сказал Джон Фиби.

'Барби!' — повторила Фиби и разразилась приступом хихиканья, как будто это была самая смешная вещь в мире. 'Барби! Барби!'

Слезы навернулись на глаза Наоми. Джон обнял ее и сжал.

'Невероятный!' — сказала Наоми.

— Я же сказал тебе, они в порядке, — сказал Джон. 'Они в порядке!'

Наоми кивнула, на глаза навернулись слезы. 'Да.'

Фиби, хихикая, не сопротивлялась, когда педиатр с помощью Наоми снял с нее всю одежду, повторяя слово «Барби» снова и снова, как будто она сделала самое важное открытие в своей жизни.

Доктор Оттерман тщательно осмотрел ее снаружи, затем, к удивлению Наоми, Фиби без возражений позволила ему взять образец крови, после чего последовал краткий внутренний осмотр с помощью лапароскопа. После этого он осторожно прощупал салфеткой между ног Наоми, и когда он вынул ее, Наоми увидела на ней пятна крови.

'Барби! — повторил он ей в ответ, как секретный код между ними.

'Барби!' — сказала Фиби.

Педиатр снял перчатки, вымыл руки, помог Наоми снова одеться и вернулся к своему столу.

Он сделал несколько заметок перьевой ручкой, затем отложил ее и нахмурился. Через несколько мгновений он снова поднял его и откинулся на спинку стула.

— Доктор и миссис Клэссон, — сказал он, — это внутреннее кровотечение прошлой ночью — это была очень горячая ванна?

— Не теплее, чем обычно.

«Я собираюсь отправить кровь на анализ — результаты будут через пару дней».

— Как вы думаете, что с ней не так? — спросила Наоми. 'Она очень больна? Я имею в виду — внутреннее кровотечение — как вы думаете, оно могло быть вызвано слишком горячей водой в ванне, или это что-то…

Ему вдруг стало не по себе. «Я думаю, нам следует дождаться лабораторных тестов, прежде чем делать какие-либо выводы».

— Ч-какие выводы? — встревожилась Наоми.

Доктор Оттерман встал. — Я действительно не хочу, чтобы ты беспокоился понапрасну. Я позвоню вам, как только получу результаты.

— Но как вы думаете, что это могло быть? — спросил Джон. 'Каково твое мнение?'

— Внутреннее кровотечение не может быть хорошей новостью, не так ли? — сказала Наоми.

«Есть несколько возможностей — давайте подождем», — сказал Оттерман.

— Другое дело — язык, на котором они с Люком говорят, — сказал Джон. 'Что ты думаешь по этому поводу?'

Педиатр поднял руки вверх. «Я сбит с толку этим». Он взглянул на свои записи. — Вы видели психиатра Роланда Талбота пару месяцев назад, не так ли?

'Да.'

— Он думает, что они исключительно одарены. Я не думаю, что стал бы вас слишком беспокоить по этому поводу, хотя должен сказать, что рисунок на полу - довольно впечатляющий математический подвиг. Мы все еще находимся на очень ранней стадии понимания того, как работает человеческий мозг. Было несколько задокументированных случаев довольно необычного общения между близнецами. Математика иногда является чертой аутизма…

Наоми прервала его. «Аутизм? Как вы думаете, они аутисты?

«Есть одна возможность, что они могут быть где-то в спектре, хотя лично я так не думаю. Но это то, о чем мы должны знать как о возможности». Он ничего не сказал на мгновение, затем продолжил. «Каким-то образом они подключились к набору нервных путей, которые могут совершить этот подвиг. То, что они делают, кажется нам невероятным, но, вероятно, для них это совершенно естественно. Между некоторой точкой развития в утробе матери и семилетним возрастом наш мозг запрограммирован сам по себе. Это может быть просто этап — вы можете обнаружить, что они теряют эту способность через год или около того. Если ничего не изменится, значит, в Брайтоне есть очень хороший детский психолог, к которому я бы посоветовал вам отвести их, но я подозреваю, что в этом нет необходимости.

— Я чертовски надеюсь, что ты прав, — сказала Наоми. — Я нахожу это слишком странным.

Педиатр проводил их обоих до двери. — Я позвоню тебе, как только узнаю. А пока не волнуйтесь.

Д-р Оттерман позвонил через два дня. Тон его голоса испугал Наоми. Он предложил ей и Джону приехать к нему, как только будет удобно, и, если возможно, самостоятельно.


60


Кабинет, похоже, изменился за три дня, прошедшие с тех пор, как они были здесь в последний раз. В понедельник утром, с желтыми стенами и огромным окном, комната казалась светлой и светлой. Теперь было темно и гнетуще. Наоми и Джон сели перед столом педиатра. Доктор Оттерман был снаружи и занимался каким-то запросом от своей секретарши. Стекла звенели на ветру. Наоми смотрела, как дождь хлещет по улицам, как ветры осеннего равноденствия бушуют над городом, сельской местностью и морем.

Ее продувал холодный ветер. Она вздрогнула. У природы было так много всего в ее проклятом арсенале. Ураганы, торнадо, землетрясения, извержения вулканов, приливные волны, наводнения, метеориты, астероиды. Болезнь.

Она протянула руку и взяла Джона за руку. Он сжался в ответ и полуповернулся к ней, как будто собирался что-то сказать. Затем доктор Оттерман вернулся в комнату и закрыл дверь. — Извини, — сказал он.

Они оба с тревогой наблюдали за ним, пока педиатр усаживался за свой стол. Когда он сел, то посмотрел на что-то на экране своего компьютера, затем вытащил ручку из черной кружки перед собой и стал крутить ее между пальцами вперед и назад. — Спасибо, что пришли, — сказал он. «Я решил, что вам будет лучше услышать это лично, потому что — ну — это очень необычное состояние — не опасное для жизни, но, конечно, вызывает беспокойство».

Наоми и Джон ждали, пока он продолжит.

«Это — ну, как бы это сказать — затрагивает очень небольшой процент всех детей, рожденных в мире. Нам понадобится электроэнцефалограмма, чтобы убедиться в этом, но у меня нет особых сомнений.

В туннель, мрачно подумала Наоми. Мы возвращаемся в тот проклятый, кровавый туннель, в котором были с Хэлли. Тесты. Больницы. Больше тестов. Больше специалистов. Больше больниц.

Он положил ручку обратно в кружку, задумался на несколько мгновений, затем снова взял ее, его глаза метались между Наоми и Джоном. — Это кровотечение — я не хотел давать вам свой диагноз, пока не был полностью уверен. Теперь у меня есть результаты анализов на патологию, и они все еще не окончательные. У Фиби проявляются некоторые симптомы вариантной формы состояния, известного как синдром МакКьюна-Олбрайта.

Джон и Наоми обменялись озадаченными взглядами. Затем Джон сказал: «Извините, я никогда не слышал об этом — о синдроме Макьюэна-Олбрайта?»

— Да, — раздраженно ответил доктор Оттерман. — Верно, да, синдром МакКьюна-Олбрайта. Его лицо покраснело. «Это также известно как преждевременное половое созревание».

— Половое созревание, вы сказали? — спросила Наоми.

Он кивнул. «Это врожденная аномалия, вызывающая различные формы ранней половой зрелости у детей, а также другие физиологические изменения».

Наоми недоверчиво повысила голос. «Половая зрелость? Что именно вы говорите? Фиби нет и двух лет — ты хочешь сказать, что она уже половозрелая?

Педиатр оглянулся с беспомощным выражением лица. — Боюсь, я именно это и говорю. Каким бы необычным это ни казалось, у Фиби начались первые месячные.


61


После этого в машине Наоми и Джон несколько мгновений сидели в ошеломленном молчании. Джон вставил ключ в замок зажигания, но не завел двигатель; вместо этого он положил руки на колени. Машина качалась на ветру.

Преждевременное половое созревание.

Наоми покачала головой, глядя на обезумевшее от дождя ветровое стекло.

Костный возраст будет продвинутым, а сывороточные эстрогены будут в пределах пубертатного или взрослого диапазона. Эстроген останавливает рост. У многих детей с этим синдромом, вероятно, в конечном итоге будет задержка роста. Раннее развитие груди. Без лечения пятилетняя девочка будет иметь половую зрелость подростка.

— Таблетки подействуют, — сказал Джон. — Не волнуйся.

— Он сказал, что они могут сработать. Они могут замедлить этот синдром, но не вылечат его, Джон, так он сказал. Иногда это помогает, так он сказал. Иногда. '

— По крайней мере, это не опасно для жизни. Затем, спустя некоторое время, он добавил: «И все говорят нам, какие они большие для своего возраста. Фиби не была бы такой большой, если бы у нее был замедленный рост.

— А Люк? Почему он такой большой?

'Я не знаю. Я не знаю, почему ни один из них.

— Доктор Оттерман сказал, что у детей физиология ближе к трем — даже четырем — годам, а не к двум.

«Но он сказал, что скорость их роста, вероятно, замедлится».

— А если нет? спросила она.

— Я уверен, что так и будет, — сказал Джон.

— Почему ты так уверен, Джон? Честность доктора Детторе? Это наполняет вас уверенностью, не так ли?

Он ничего не сказал.

— Я хочу, чтобы дети прошли все возможные медицинские тесты, — продолжала Наоми. — Я хочу узнать, какие еще сюрпризы нас ждут; что еще этот сумасшедший сделал с ними.

Джон завел двигатель и начал маневрировать саабом с парковочного места. Он говорил тихо. «Доктор Оттерман сказал, что это не повлияет на нее, и она сможет вести нормальную жизнь».

«Для большинства женщин, Джон, вести нормальную жизнь означает иметь детей. Ты хоть представляешь, что она будет чувствовать, когда достигнет подросткового возраста, а все ее друзья вступят в расцвет? Когда она начнет встречаться? Что происходит, когда она влюбляется? Как она собирается объяснить кому-то через двадцать лет: «О, кстати, у меня была первая менструация, когда мне еще не было и двух лет, а менопауза наступила, когда мне было четырнадцать?» '

— Он этого не говорил, дорогая. Он сказал, что это состояние не влияет на менопаузу, что у нее не будет ранней менопаузы».

— Он не знал, Джон. Он сказал, что узнает больше после сканирования. Он сказал, что никогда не бывает двух одинаковых случаев. Она порылась в сумочке, вытащила пачку салфеток и высморкалась. ' Задержка роста. Замечательно. После того, как мы сказали Детторе, что хотим, чтобы наш сын был высоким, наша дочь будет карликом».

— Ты сейчас беспокоишься, что она слишком большая для своего возраста. Она не собирается быть гномом.

'Откуда вы знаете?'

— Послушайте, в ближайшие двадцать лет в медицине будет много достижений — если мы узнаем, что…

— Конечно, — сказала она, перебивая его. — И Фиби стала жертвой одного из них. Приятно знать, что наша дочь — морская свинка и урод».

— Я думаю, урод — это сильно сказано. Она не урод.

'Так какая она? Какой эвфемизм вы бы хотели? Зрелость под угрозой? Вертикальный вызов? Возможно, это слишком реалистичное слово. Но она такая, Джон, это реальность, с которой мы должны столкнуться. Благодаря доктору Детторе, нашим сбережениям и кредитам моей семьи мы произвели на свет уродца. Что вы при этом чувствуете?

— Вы бы предпочли, чтобы она не родилась? Что ни один из них не родился?

'Я не знаю. Я не знаю, что я чувствую. Скажи мне, что ты чувствуешь — я никогда не знаю, о чем ты думаешь.

— Все, чего я когда-либо хотел, это… — Он замолчал.

— Что было, Джон? Чего ты хотел? Скажи мне, я весь в ушах. И вам следует включить дворники, это поможет вам увидеть, куда мы едем.

Он включил дворники и выехал на улицу. — Не знаю, — сказал он через некоторое время. «Я не знаю, какого черта я хотел. Наверное, самое лучшее для наших детей, для нас с тобой, я просто пытался сделать для нас все возможное».

— Это то, что вы хотели бы думать?

'Что ты имеешь в виду?'

— Ты действительно хотел сделать для нас как можно лучше? Или ты хотел удовлетворить свою жажду ученого?

В конце улицы он затормозил резче, чем нужно. — Ты мне не доверяешь, не так ли?

— Я больше не знаю, что думаю, Джон.

«Это очень обидно».

Она пожала плечами.

«Наоми, я всегда говорил тебе правду. Когда я впервые узнал о докторе Детторе, я рассказал вам все, что знал, и предупредил, что идти к нему рискованно. Мы оба согласились рискнуть.

— Может быть, ты недостаточно громко произнес это слово, — с горечью сказала она.

— Возможно, вы недостаточно внимательно слушали, — мягко ответил он.

Она повернулась и уставилась на него. Смотрела на человека, которого когда-то любила безумно, дико, безумно. Человек, с которым она столько всего пережила. Человек, который дал ей силы пережить потерю сына и волю к жизни.

Смотрела на него с такой сильной ненавистью, что, будь у нее в руке нож, она искренне верила в этот момент, что могла бы заколоть его им.


62


День начался в монастыре Периволи Тис Панагиас так же, как начиналось каждое утро вот уже одиннадцать столетий. В два тридцать утра под небом, все еще усыпанным звездами, раздался стук дерева о дерево. Призыв к заутрене.

В мраморном сиянии луны суровый бой барабанов поднялся до бешеного крещендо, которое было скорее шаманским ударом, чем гонгом. Он разносился по теням двора, отражаясь эхом от изношенных каменных плит и потрескавшихся, облупившихся крепостных стен, окружающих в основном заброшенные здания.

В своей келье аббат встал с узкой постели, зажег масляную лампаду на туалетном столике, перекрестился под портретом Девы Марии и быстро облачился в свои черные одежды.

Когда он впервые вошел в этот монастырь молодым послушником шестьдесят четыре года назад, задача Янни Анополиса состояла в том, чтобы подняться первым, выйти и призвать братьев к молитве, ударив молотком по древней тиковой доске, свисавшей с ржавые цепи в замкнутом дворе. Тогда он был молодым человеком двадцати двух лет, чье сердце жаждало служить Богу.

Теперь болело не только сердце, но и многое другое, особенно колени и бедра. Тело, в котором он жил, разлагалось так же, как здания, в которых жили немногие оставшиеся здесь монахи. Его зрение неуклонно ухудшалось, месяц за месяцем, как и его энергия; он не знал, сколько еще времени Бог уделит ему, но, по крайней мере, он имел утешение, зная, что после многих лет неопределенности будущее монастыря, расположенного высоко на этом скалистом атолле в Эгейском море, в двадцати километрах к югу от материковой Греции, был уверен.

Отец Янни натянул капюшон на голову, затем, опираясь на палку, спустился по каменным ступеням во двор, запах горящего масла от ламп на паперти приносил скудное, но долгожданное облегчение против резкой сырости. морской воздух. Позади себя он услышал шаги трех из четырех других монахов, которые остались от первоначальной общины в сто девяносто, когда он впервые пришел сюда.

Войдя в заднюю часть церкви, он снова перекрестился, затем несколько мгновений стоял в смиренном молчании перед прекрасной иконой Мадонны с младенцем. Пресвятая Богородица! Она защищала их всех на этом острове. И она вознаградила его за пожизненную преданность, приведя сюда американца, чтобы спасти их.

Он задавался вопросом, присоединится ли американец к ним на заутрене. Иногда по утрам рядом с ним сидел американец, обычно в сопровождении молодых новичков. В другие дни, как сказал ему американец, он предпочитал проводить личную молитву в своей комнате.

Отец Янни любил видеть здесь этих послушников, таких нежных, вежливых молодых людей. Такой искренний, такой благочестивый, такой преданный, молящийся с такой силой и усердием. Энергия молодости!

Американца звали Харальд Гатвард. Он был хорошим человеком, это знал аббат, но мало что знал о нем. Только то, что Дева Мария привела его сюда — это все, что ему нужно было знать.

Монастырь Периволи Тис Панагиас был построен в девятом веке как отдаленное ответвление Святой Горы Афон, служившее альтернативным убежищем для греческих православных монахов. Здесь они вели подвижническую жизнь. Мирские удовольствия были строго запрещены — это были искушения сатаны отвлечь и развратить. Это включало болтовню. Разговор шел строго по служебной необходимости. Пустые сплетни привели к недовольству и греху.

Аббат был единственным монахом на острове, который говорил по-английски, и его владение этим языком было ограниченным и по большей части архаичным. Он предположил, что американец должен быть очень богатым человеком. Когда Совет Греческой Православной Церкви принял решение, что они больше не могут оправдывать затраты на содержание Perivoli Tis Panagias всего для пяти монахов, и выставил крошечный остров на рынок, надеясь привлечь застройщика, который превратит его в курорт, американец перебил всех. И этот чудесный человек заверил аббата, что воля Божья состоит в том, чтобы он и его четверо собратьев прожили здесь свою жизнь в мире.

Конечно, было несколько изменений. Самым большим из них были новые здания и женщины, прибывшие на остров. Но они размещались за монастырскими стенами, и ни один из них никогда не покушался на храм и не входил в трапезную.

*

В своей крохотной келье, еще более скромной, чем у аббата, и освещенной одинокой свечой, Харальд Гатвард стоял на коленях у своей кровати, закрыв лицо руками, причащаясь с Господом во время молитвенного бдения, которое он провел, с одним коротким перерывом, чтобы проверить его электронные письма, с одиннадцати часов прошлой ночи.

Гэтвард был неуклюжим гигантом с бычьей шеей, ростом шесть футов шесть дюймов, с детским лицом, противоречащим его пятидесяти восьми годам, и гривой лохматых седых волос, свисавших по обеим сторонам его лысины. купол. Бывший полковник 51-й воздушно-десантной дивизии Гатвард был награжден за мужество под огнем во Вьетнаме.

А позже в том же году, на том же поле, где он заслужил свои почести, он держал на руках обугленное тело своей невесты, когда она умирала. Переполненный энтузиазмом военный вертолет США непреднамеренно сбросил несколько галлонов самовоспламеняющегося химического дефолианта на полевой госпиталь и его персонал как раз в тот момент, когда он прибыл, чтобы забрать Пэтти в конце ее смены.

Она бежала к нему, ее одежда, ее волосы, ее руки, ее ноги, ее лицо горело, крича о помощи. Он повалил ее на землю, сорвал с себя одежду и обмотал ею ее, чтобы потушить пламя. Но не успели они погаснуть, как вновь зажглись, как шутливая свечка на праздничном торте.

Позже, спустя много времени после того, как пламя погасло и она начала остывать, ее кожа вдруг соскользнула с груди и рук, как будто он вытаскивал ее из пальто.

«Дорогой Бог, — сказал Харальд Гатвард, прислонившись коленями к кровати, — когда ты создал человека, ты создал его по своему подобию». После небольшой паузы он повторил ту же строчку. «Дорогой Боже, когда Ты сотворил человека, Ты создал его по своему подобию». А потом повторил еще раз.

Харальд Гатвард считал, что ни один человек никогда не должен умереть так, как умерла Пэтти. Химикаты убили ее. Человек, возившийся с химическими веществами, вызвал множество проблем в мире. Все плохое дерьмо. Сатана вложил формулы в головы людей. Теперь глупый, высокомерный человек больше не возился с химическими веществами, он возился с самой человеческой жизнью. Делать всякое дерьмо с генами.

Бог информировал Харальда Гатварда на протяжении всей его жизни. Он рассказал Харальду, как превратить наследство своего отца, сколотившего значительное состояние на заводах по производству автозапчастей в Азии, в многомиллиардную глобальную империю. Он сказал Харальду, что правильно отправиться во Вьетнам и сражаться за свою страну. За эти годы он поделился с Харальдом множеством секретов, множеством прозрений, многими видениями. Он привел Харальда в монастырь Периволи Тис Панагиас, чтобы спасти монахов. Это было важно, но это была лишь малая часть причины, по которой он пришел сюда.

Настоящая причина, как объяснил ему Бог, заключалась в том, что со своего острова Харальд Гэтвард должен начать работу, которая спасет мир от ученых.

Солнце никогда больше не зайдет, и луна больше не уменьшится; Господь будет твоим вечным светом, и твои дни печали закончатся. Тогда весь твой народ будет праведным и будет владеть землей навеки. Это росток, который я посадил, дело рук моих, для демонстрации моего великолепия. Наименьший из вас станет тысячей, наименьший — могущественным народом. Я Господь; в свое время я сделаю это быстро.

Вы будете названы Учениками Третьего Тысячелетия.


63


Наоми обедала с Рози и была так поглощена обсуждением случившегося, что забыла о времени. Теперь она опоздала на десять минут. Дерьмо.

К ее облегчению, когда она въезжала в Кейборн под проливным дождем, она могла видеть, что она не последняя. Перед ней подъезжали два больших внедорожника возле скромного, слегка ветхого на вид особняка рядом с деревенской церковью, где два раза в неделю проходила игровая группа, и перед ними стояла вереница машин.

Она припарковалась неаккуратно, одним колесом на тротуаре, с трудом открыла водительскую дверь от сильного порыва ветра, а затем, подумав, торопливо положила в рот жевательную резинку, чтобы замаскировать алкогольный запах изо рта. Она не любила опаздывать — пунктуальность была одной из шведских черт Джона, которая передалась ей.

Ей не следовало ничего пить, потому что она была за рулем, но, эй, подумала она, последние два с половиной года, с тех пор, как родились Люк и Фиби, у меня не было жизни. Теперь они становятся немного старше, я, черт возьми, собираюсь снова завести их. И в любом случае это было всего два стакана с едой в течение двух часов. Не совсем безрассудный.

Путь к парадной двери дома представлял собой хаос хлещущего дождя, спешащих матерей, запутавшихся детей и спутанных зонтиков. Пробормотав краткие приветствия нескольким знакомым лицам, Наоми поспешила сквозь них, склонив голову против непогоды, и вошла в святилище здания.

Стены холла были увешаны детскими рисунками, расклеенными как попало, и рядом удостоверений в рамках. Протиснувшись мимо кучки матерей, пытающихся надеть пальто на своих детей, Наоми прошла через открытую дверь в главную игровую комнату. Крошечная девочка в наушниках «Уокман» подпрыгивала на очень обшарпанном диване. Другая девушка сидела за одним из столов, поглощенная набором пластиковых ползучих существ и доисторических монстров. Два маленьких мальчика, один в зеленой каске, другой в бейсболке наизнанку, расставляли машины на многоэтажной автостоянке на полу.

Никаких признаков Люка или Фиби.

Протискиваясь обратно в переполненный холл, Наоми увидела одну из матерей, которых встречала раньше, и которая была к ней очень дружелюбна. Она была занята тем, что надела на своего маленького мальчика Нико красное пальто.

— Привет, Люси! — сказала Наоми. «Ужасная погода — сентябрь обычно такой…»

Женщина в пластиковой шапке от дождя и промокшей насквозь мокрой одежде Барбур бегло ей кивнула, а затем потащила ребенка к входной двери. Прежде чем Наоми успела среагировать, перед ней встала Пэт Барли, руководившая игровой группой, пухлая, веселая женщина на несколько дюймов ниже ее, с прической в виде корзиночки для пудинга.

— Здравствуйте, миссис Клэссон, — сказала она. — Не возражаете, если мы немного поболтаем?

— Нет, конечно, — сказала Наоми, немного удивленная ее мрачным и формальным тоном. — Где Люк и Фиби?

Мгновенно она заметила неловкость на лице женщины. — Прямо в маленькой игровой комнате, вон там, — сказала она, указывая на другой дверной проем.

Наоми заглянула внутрь. Люк и Фиби сидели рядом на диване в полной тишине и тупо смотрели вперед.

— Привет, Люк, дорогой, привет, Фиби, дорогой, — сказала она.

Ни от одного из них не последовало ни намека на признание.

Она обменялась взглядом с Пэтом Барли, который подал знак Наоми следовать за ней.

Они прошли на кухню, где стоял длинный стол, покрытый забрызганной краской бумагой, пенопластовыми стаканчиками с краской и приземистыми фигурками из теста, покрытыми краской и блестками. Помощник стирал ярко-красные и желтые полосы с лица маленькой девочки в синем пластиковом фартуке.

— Послушайте, миссис Клэссон, для меня это довольно неловко, — сказал Пэт Барли. Она заламывала руки и уклончиво смотрела в пол. «Я не хочу, чтобы вы поняли это неправильно, пожалуйста. Но, боюсь, были жалобы.

— Жалобы? Весь позитивный настрой Наоми внезапно испарился.

'Боюсь, что так.' Пэт Барли, казалось, пыталась выжать воду из рук. «Видите ли, моя проблема в том, что родители в последнее время такие чувствительные. В этом действительно нет ничего личного… — Она замялась. — О боже, я не знаю, как тебе это сказать. Я знаю, что вы новички в этой части мира, и мы действительно должны попытаться сделать все возможное, чтобы приветствовать вас. Но проблема в том, что у меня была… ну, не одна или две жалобы, видите ли, а около полудюжины.

— О Люке и Фиби?

'Да.'

— Какие жалобы?

Наступило долгое молчание. Помощница, высокая худощавая женщина с глупой улыбкой, очевидно, слушала, что усиливало дискомфорт Наоми.

— Ну, я полагаю, это то, как Люк и Фиби общаются здесь с другими детьми. Они одни из самых молодых в группе, но они не выглядят и не ведут себя так. Для своего возраста они физически кажутся немного старше, и то, как они ведут себя, действительно совершенно нехарактерно для таких маленьких детей. За неимением лучшего слова, они терроризируют остальных.

«Терроризируешь? Это просто смешно!' — сказала Наоми.

Координатор игровой группы кивнул. «Да, я знаю, это звучит нелепо, но я сам сегодня все время наблюдал за ними и должен сказать, что их поведение довольно антиобщественное. Они пошли прямо к компьютеру, как только прибыли сюда, и не подпускали к нему никого из других детей. Всякий раз, когда другой ребенок пытался это сделать, либо Люк, либо Фиби огрызались на них так яростно, что большинство других детей плакали. Боюсь, в прошлый раз было так же. Они просто не хотят делиться или, похоже, не признают, что другие дети тоже имеют право играть со всем».

— Я поговорю с ними, — сказала Наоми. «Они должны научиться не быть эгоистичными — мне очень жаль, я…»

Пэт Барли покачала головой. «Извините, ситуация такова, что сегодня две матери не привели своих детей, потому что здесь должны были быть Люк и Фиби. Несколько других матерей сказали, что им придется перестать приводить своих детей». Она вдруг выглядела очень смущенной. «Я действительно очень расстроен из-за этого, я знаю, что это ужасный поступок, но, боюсь, мне придется попросить вас удалить их из этой игровой группы. Возможно, вам стоит попробовать их в старшей группе — действительно, они подойдут для пяти- или даже шестилетних детей. Мне очень жаль, но им здесь больше не рады.


64


Наоми неоднократно наблюдала за их лицами в зеркале, пока ехала домой. Пристегнувшись к своим детским креслам, Люк и Фиби сидели молча. Каждый раз, когда она смотрела, на нее смотрели две пары глаз. Ей было трудно сосредоточиться на дороге.

— Мама не очень вами довольна, — сказала она, трясясь внутри от целой смеси эмоций. — Они сказали, что ты плохо относился к другим детям. Это правда, Люк? Фиби?

Тишина.

Она проскользнула мимо двух велосипедистов на переулке. — Люк? — сказала она более резко. «Фиби? Я говорю с тобой, чтобы. Я задал тебе вопрос. Я жду ответа, да или нет?

Тишина в задней части машины продолжалась. Она свернула на подъезд и подъехала к дому, резко и сердито затормозив у входной двери. Она вышла из машины. 'Хочешь поиграть в игры? Точно, ты чертовски хорошо играешь на них.

Она закрыла дверцу машины, нажала кнопку центрального замка и пошла к дому. В укрытии крыльца она посмотрела на машину. Дождь все так же хлестал, и через боковое окно она могла разглядеть неподвижную фигуру Фиби.

Потом она вошла в дом и хлопнула дверью. Вы можете чертовски ждать там. Посмотрите, как вам это нравится, когда это не идет до конца на этот раз. Придется привить вам кое-какие манеры и достойное поведение, прежде чем вы начнете превращаться в парочку крайне неприятных маленьких людей.

Она повесила свою мокрую «Барбур» на вешалку, взяла с коврика приходской журнал и медленно пошла на кухню, слишком затуманенная мыслями, чтобы читать его. Она налила воды в чайник, включила его и налила кофе в кружку, потом села и обхватила голову руками, думая, что делать.

Исключен из чертова детского сада. Дерьмо.

Она позвонила Джону и получила его голосовую почту. — Позвони мне, — сказала она. — У нас проблема, мне нужно с тобой поговорить.

Чайник закипел и выключился. Она осталась на месте, размышляя, пытаясь придумать, что делать. Отнесите их психологу-бихевиористу, доктору Талботу, который считал их такими умными? Им нужно было найти кого-то, кто мог бы им помочь, в такой ситуации зазвонил телефон. Надеясь, что это был Джон, она встала и схватила трубку со стены. «Алло?» — коротко сказала она, чувствуя гнев в своем голосе и не заботясь об этом.

Приятный, довольно серьезный голос американца произнес: — Это дом Клаессонов?

'Да.'

— Я хотел бы поговорить с миссис Клаессон.

'Да, это я.'

— Миссис Наоми Клэссон?

Она почувствовала малейший укол беспокойства. После минутного колебания она сказала: «Кто это, пожалуйста?»

— Я разговариваю с миссис Наоми Клэссон?

— Я хотел бы знать, кто вы, пожалуйста.

Телефон отключился.

Несколько мгновений Наоми смотрела на трубку, ее гнев быстро сворачивался в комок страха в животе. Она надавила на рычаг, затем отпустила его, прислушалась к гудку и набрала один-четыре-семь-один. Через несколько мгновений она услышала автоматизированный голос:

— Вам звонили сегодня в пятнадцать одиннадцать часов. У нас нет номера звонившего.

Она вспомнила, что у Джона в кабинете есть определитель номера, и она пошла посмотреть на него. Наверху замигала красная лампочка, и она нажала кнопку, чтобы вызвать дисплей. На крошечном ЖК-экране появились слова:


15.11 МЕЖДУНАРОДНЫЙ


Дрожь пробежала по ней.

Казалось, что какое-то ужасное призрачное щупальце протянулось через Атлантику и схватило ее душу.

Я разговариваю с миссис Наоми Клаессон?

Кто ты, черт возьми? Что ты хочешь?

Ученики? Ученики третьего тысячелетия?

Торопливо вернувшись в холл, она схватила ключи от машины, выбежала через переднюю дверь, нажала кнопку центрального замка, подбежала к машине и распахнула заднюю дверь.

Люка и Фиби там не было.

На мгновение время остановилось. Она тупо уставилась на пустые детские сиденья. Потом, охваченная ужасом, она огляделась, бегая глазами по сторонам, на сарай с двойными гаражными воротами, на дом, на бешено качающиеся кусты. — Люк! она закричала. — Фиби!

Дождь хлестал по ней.

«ЛЮК!» — закричала она снова, громче, еще более панически. «ФИБИ! ЛЮК! ФИБИ!

Она подбежала к загону для скота и уставилась на длинную пустую подъездную дорожку. Белый пластиковый пакет хлопал, запутавшись в кустах живой изгороди. Никаких признаков ни того, ни другого. Она в отчаянии повернулась к дому. ЛЮК! ФИБИ!

Она побежала, спотыкаясь, вниз по стене дома, потом по мокрой заболоченной траве, выкрикивая их имена.

Потом она встала, застывшая от страха, промокшая насквозь, у задней двери на кухню.

Они исчезли.

«Пожалуйста, Боже, нет, не делай этого со мной. Где они? Пожалуйста, где они?

Она побежала обратно в дом. Телефон звонил. Она нырнула в кабинет Джона и схватила трубку. — Привет?

Это был Джон.

— Они исчезли! — крикнула она ему. «Мне звонили от кого-то, и они исчезли. О Господи…

«Дорогая? Что ты имеешь в виду? Исчез?

«ОНИ ИСЧЕЗЛИ, ДЖОН, ОНИ, БЛЯДЬ, ИСЧЕЗЛИ. Я ОСТАВИЛ ИХ В МАШИНЕ ВНЕ ДОМА – О БОЖЕ…

«Наоми, дорогая, скажи мне, что ты имеешь в виду? Что значит, они исчезли?

— ОНИ ИСЧЕЗЛИ, ГЛУПЫЙ ЧЕЛОВЕК, ВОТ ЧТО Я ИМЕЮ В СМЫСЛЕ. ИСЧЕЗ. КТО-ТО ВЗЯЛ ИХ.

'Кто-то взял их? Уверены ли вы?'

'Я не знаю. Они исчезли.

'Когда? Где… я имею в виду… где вы смотрели?

'ПОВСЮДУ!'

— Вы заглядывали в дом?

— ОНИ БЫЛИ СНАРУЖИ В МАШИНЕ, РАДИ БОГА!

«Проверь дом. Вы проверили дом?

— Неееет, — всхлипнула она.

«Наоми, дорогая, проверь дом. Оглянитесь вокруг дома. Я останусь на линии. Просто проверь все комнаты.

Она побежала в гостиную. Потом наверх по коридору, по лицу течет вода. Дверь в их спальню была закрыта. Она толкнула ее и остановилась как вкопанная.

Люк и Фиби довольные сидели на полу, поглощенные башней, которую они строили из кирпичиков Lego.

Она смотрела на них со смесью облегчения и полного недоверия.

— Я… я… нашла их, — сказала она. 'Они в порядке. Я нашел их.

— Они в порядке?

Выйдя из комнаты, она тихо сказала: «Хорошо. Они в порядке.'

'Где они были?'

Чувствуя себя смущенной, глупой, она ничего не сказала. Неужели она принесла их, отнесла в свою комнату и забыла?

Ни за что.

— Где они были, дорогая?

— В их комнате, — отрезала она. — В их чертовой комнате.

— С ними все в порядке?

Люк и Фиби? О да, Джон, они в порядке, они абсолютно в порядке. Их выгнали из детского сада, теперь они знают, как самостоятельно выбираться из моей машины, и отказываются говорить мне хоть слово. Если это то, как вы определяете все правильно, тогда да, все в порядке. С нашими дизайнерскими младенцами все в порядке. Очевидно, они родились с правильными генами.

— Я отменяю встречу и возвращаюсь домой, дорогая. Буду через полчаса.

«Иди на собрание. Не отменяйте это. У нас достаточно проблем. Иди на собрание.

— Я могу пойти прямо домой.

— Иди на свое чертово собрание, Джон! — крикнула она. «Ваши дети не нуждаются в вас. Они не нуждаются во мне. Им никто не нужен.


65


Джон сидел на стуле в детской комнате, готовясь читать им, как делал это каждый вечер. За последние несколько недель он читал им «Груффало», рассказы о Винни-Пухе, «Золушку», «Румпельштильцхена» и различные рассказы о Мистере Мене.

Они просто молча лежали в своих кроватках с открытыми глазами; он понятия не имел, слушают ли они. И они никогда не реагировали, когда он заканчивал.

Поцеловав их на прощание, он с тяжелым сердцем спустился вниз и намешал себе глоток на кухне. Наоми разговаривала по телефону с матерью.

Странная мысль вдруг пришла ему в голову. Дети наказывали их за то, что они сделали? За вмешательство в их гены? Он тут же отверг это. Затем он отнес свою выпивку к себе в кабинет, сел перед ноутбуком и стал смотреть, как появляется дюжина новых электронных писем.

Один был от его соперника по шахматам Гаса Сантьяно из Брисбена.

Черт. Должно быть, прошла неделя, по крайней мере, с тех пор, как этот человек сделал последний шаг. Виновато, он открыл его.

Сволочь! Откуда, черт возьми, ты придумал такой ход? Вы принимали таблетки на прошлой неделе? Есть коучинг? Получаете личную помощь от Каспарова? Я уступаю, приятель. Ваша очередь открывать следующую игру.

Джон нахмурился. Мужчина был пьян? Его последним ходом была защитная пешка против ранней атаки королевского слона. О чем, черт возьми, он говорил? Играл ли Гас Сантиано с другим противником где-то в другом месте и запутал их?

Он ответил ему по электронной почте, сказав, что не понимает.

К его удивлению, через десять минут он получил ответ с приложением.

У тебя, должно быть, ранний Альцгеймер, Джон. Это ходы, которые вы прислали мне на этой неделе.

Джон открыл вложение. К его удивлению, Сантьяно получил от него шесть электронных писем, датированных ежедневно в течение прошлой недели, в каждом из которых содержался свежий ход, а также шесть ответов.

Невозможно! Он никак не мог сделать это, не помня, абсолютно никак.

Он вызвал программу шахматной доски и ввел в нее команду последовательно проходить эту последнюю партию. Ходы, которые Гас Сантиано приписывал ему, были умными, он это ясно видел. Очень умно.

Но он их не сделал.

Он еще раз дважды проверил электронную почту. Все они были отправлены от него, с этого компьютера. Но этим компьютером больше никто не пользовался; и это не могла быть Наоми, она не играла в шахматы.

Сбитый с толку, он вытащил оливку из стакана и стал жевать ее, размышляя. Шесть ходов. Это был хакер? Возможно, за исключением того, что он не оставлял компьютер в сети ни здесь, ни в офисе.

Он провел поиск в своем ящике «Отправленные» и, конечно же, нашел все электронные письма. Затем он выделил один и проверил источник. Он показал, что электронное письмо было отправлено с этого компьютера в 2:45 утра в прошлую субботу. Следующий был отправлен в 3 часа ночи в воскресенье. Следующий в 2.48 утра в понедельник. Следующие три в одинаковое время во вторник, среду и четверг, сегодня.

Я схожу с ума? Лунатизм и игра в шахматы?

Он проглотил большую часть мартини одним глотком. Но обычного кайфа от выпивки не произошло. Посреди ночи кто-то пользовался его компьютером и играл для него в шахматы. Либо это был хакер, либо Он посмотрел в потолок. О, конечно, Джон, твои двух с половиной летние сын и дочь сползают вниз по лестнице посреди ночи и играют в шахматы, обыгрывая полуфиналиста прошлогоднего открытого чемпионата Квинсленда по шахматам. Объяснить, что?

Он не мог. У него не было никаких объяснений. Он был сбит с толку.


66


«Я не хотела тебя беспокоить, но помимо всего прочего сегодня днем у меня был странный телефонный звонок», — нерешительно сказала Наоми. — Наверное, ничего.

Джон прожевал полный рот трески; как почти все, к чему она прикасалась на кухне, Наоми приготовила до совершенства. Пытаясь прислушиваться к телевизионным новостям, он ответил: «Что за странность? Кстати, это вкусно.

«Спасибо, это новый рецепт, который я пробую. Вам не кажется, что грибной соус слишком насыщенный?

— Нет, это вкусно. Кто звонил?

«Кто-то из Штатов спрашивает, не семья ли это Клаессон и не Наоми ли я Клаессон. Мужчина. Потом он повесил трубку, — сказала она.

Джон посмотрел на нее; теперь она полностью завладела его вниманием. 'Когда это было?'

— Около трех часов дня.

— Он не назвал имени?

'Нет.'

Глаза Джона переместились к окну; тревога, как ил в взволнованном пруду, поднялась в нем. 'Три? Ты хоть представляешь, откуда он звонил?

«Я проверил идентификатор вызывающего абонента. Он просто сказал международный. Почему?'

Он считал в уме. Время восточного побережья. Центральное время. Тихоокеанский часовой пояс.

Вчера в офисе ему поступил аналогичный звонок. Молодой человек с американским акцентом спросил, разговаривает ли он с доктором Джоном Клаессоном. Когда он ответил утвердительно, линия оборвалась. В то время с ним в офисе был коллега, и, хотя это немного беспокоило его, из-за того, что он отвлекался от работы, он больше не думал об этом.

Теперь, внезапно, это сильно беспокоило его.

Его звонок поступил в 2.45 дня. По времени западного побережья это было бы 6:45 утра. Время восточного побережья, скорее 9.45. Нью-Йорк, наверное? В любом месте. Репортер, пытающийся расследовать историю Детторе? Возможно. Надеюсь, это было не более того.

Если бы репортер не перезвонил.

Он играл с рыбой, отрезал еще один кусок, толкал его в соусе, раздумывая, рассказать ли об этом Наоми. Он решил, что после ее беспокойного времени в игровой группе сейчас не время рассказывать ей о телефонном звонке. Не время было рассказывать ей о своей последней партии в шахматы против Гаса Сантьяно. Вместо этого он спросил: «Насколько Фиби выросла за последний год?»

— Два с половиной дюйма, — сказала она.

— Который такой же, как Люк, верно?

'Да.'

— А сколько у нее было менструаций?

'Один.'

«Кажется, таблетки действуют», — сказал он.

'Уже.'

'Да. Уже. А это значит, что они могут продолжать работать. ХОРОШО? И если они продолжат работать, она продолжит нормально расти. Правильно?'

Неохотный кивок.

«Давайте будем оптимистами».

После трапезы Джон вернулся в свою нору. Раньше он никогда не устанавливал пароль для своего ноутбука, но теперь он зашел в панель управления, чтобы создать его.

Закончив, он вернулся к шахматной программе, сделал свой первый ход к следующей партии с Гасом Сантиано и отправил его. Потом устроился на работу.

Через несколько минут после полуночи он выключил компьютер, потом пошел на кухню и стал слушать радионяню. Единственным звуком было ритмичное дыхание сна. Он прокрался наверх и на цыпочках прошел по коридору в комнату Люка и Фиби, открыл дверь и заглянул внутрь.

Он мог видеть их обоих в слабом свете ночника Боба Строителя, крепко спящих. Он послал им воздушный поцелуй, закрыл дверь и пошел в свою спальню. Наоми спала с включенной прикроватной лампой и открытой книгой на одеяле. Она зашевелилась, когда он вошел.

— Вассертайм? — спросила она сонно.

— Сразу после полуночи.

«Мне снился сон — нас с тобой преследовали Люк и Фиби; они были в машине, а мы на велосипедах; они продолжали говорить нам, что не хотят причинять нам вред, потому что любят нас, но если мы не будем крутить педали быстрее, им придется нас переехать».

Он наклонился и поцеловал ее. «Похоже на классический тревожный сон».

«Это было жутко. Я все время говорил им: вы наши дети, вы должны любить нас, вы не должны нас переезжать».

' И что они сказали?'

«Они просто хихикали».

— Иди спать, — мягко сказал он. Потом снял одежду, надел халат, прошел в ванную и почистил зубы.

Но, вернувшись в спальню, вместо того, чтобы лечь в постель, он достал из ящика прикроватной тумбочки фонарь, выключил лампу Наоми и как можно тише спустился вниз, в свой кабинет.

Там, при свете фонарика, он развернул спальный мешок, который достал из бельевого шкафа, забрался в него и свернулся калачиком на маленьком диванчике.

В пять часов утра, после нескольких часов очень беспокойного сна и мучительных судорог, он оставил свое бдение и лег в постель.


67


Ученик был счастлив. Этот страх в голосе неверной женщины был таким приятным. Будь же в страхе Господнем весь день. Притчи 23:17.

Ее страх все еще струился сквозь него, заряжая его энергией, как топливо. Это давало ему силу, могущество; это было так хорошо, что у него возникло искушение снова позвать ее и выпустить из нее еще немного, позволить этому влиться и в него. Но это было бы жадностью; и жадность была грехом. Бог был добр к нему, приведя его туда, где жили неверные. Он не должен вознаграждать Его снисходительностью.

Так что теперь, с головокружением от удовольствий страха миссис Наоми Клаессон, он сидел за своим столом с открытым ноутбуком, подключенным к Интернету, к Google Earth. Он видел глобус планеты.

Он переместил курсор, ввел название Сассекс, нажал клавишу и увеличил масштаб, пока экран полностью не заполнился Сассексом и частями окружающих округов. С жадностью он пожирал названия городов рядом с домом неверных.

Стоит. Брайтон. Льюис. Истборн.

Он никогда не был в Англии. Он вспомнил, что в Америке был Брайтон, Брайтон-Бич. Но в остальном эти имена ничего для него не значили. Это место, Сассекс, эти города, их названия вышли с экрана так отчетливо, так реально, что он чувствовал, что может удержать их в своем сердце.

Затем он вошел: Caibourne.

Кайборн! Он задержал это имя, произнес его вслух про себя, затем повторил. «Кейборн!» В этот момент это был самый сладкий звук в мире.

Он увеличивал масштаб, пока не смог увидеть вид с воздуха на небольшую группу домов. Один из этих домов принадлежал Джону и Наоми Клаессон. Он ввел их почтовый индекс и тут же увеличил масштаб еще больше.

Ученик возбужденно ударил кулаком по воздуху. Затем его лицо покраснело от вины. Плохо было позволять себе вот так увлечься своими чувствами. Ему приходилось сдерживать себя. На данный момент все эмоции были запрещены. Радость придет позже.

Сеявшие со слезами будут пожинать с песнями радости. Псалом 126.

Но небольшое удовольствие, которое не может быть грехом, конечно? И здесь, в этой однокомнатной квартире, которую нашел для него Бог, в малоэтажном доме, где живут в основном замкнутые в себе пожилые люди, в этом тихом захолустье городка Рочестер в штате Нью-Йорк, таким был Тимон Корт. чувствую сейчас.

Божье удовольствие.

Прошло уже много времени с тех пор, как он спускался с горы в Колорадо в сточные воды долин внизу и на равнины за ними. Прошло два с половиной года с тех пор, как он впервые зашел в интернет-кафе в Боулдере, штат Колорадо, чтобы скачать ожидавшие его инструкции. Имена первой пары и их отродий, которых он должен был убить, и куда он должен был пойти, чтобы получить свои следующие инструкции.

Теперь нужно было совершить еще один акт Великого Ритуала. И тогда он станет истинным Учеником, и Бог даст ему в награду прекрасную, любящую Лару, которая терпеливо ждала его два с половиной долгих года и будет ждать, сколько бы еще ни потребовалось. И тогда они будут жить всю оставшуюся жизнь в раю по правую руку от Бога.

С тех пор прошло много времени, но и время остановилось. Он продолжал носить волосы, выбритые до легкой пушистости. Он был одет в ту же простую униформу, что и все ученики. Свободная белая футболка, серые брюки чинос и пластиковые сандалии. Он проводил дни в молитве, читал Библию, скромно ел, выжидал, повторяя каждый из Сорока трактатов, которые выучил наизусть.

У него был деловой костюм, рубашка, галстук и черные мокасины на тот случай, если ему нужно было слиться с людьми, но, кроме одежды и Библии, его единственным достоянием был крепкий ноутбук, через который он поддерживал связь со своим Учителем. И благодаря которому его информировали о ходе Великой Миссии Спасения.

Все технологии внутри компьютера давали ему силу. Божья рука была в этой машине. Бог понимал, что человеку нужно оружие для борьбы с сатаной.

Я пошлю против вас истребителей, каждого со своим оружием, и они срубят ваши прекрасные кедровые бревна и бросят их в огонь. Иеремия 22:7.

Англия была родиной Наоми Клаессон. Англия была местом, где неверные начали свою совместную жизнь. Теперь неверные покончат с этим там!

В графстве Сассекс. В деревне Кайборн.

В доме, на который он смотрел.

Тимон Корт опустился на колени и сложил руки перед лицом в мольбе. Его глаза наполнились слезами радости.

«Спасибо, Боже, что показал мне, где они живут».

Он сводит на нет князей и сводит на нет правителей этого мира. Не успели они посадить, не успели посеять, не успели пустить корни в землю, как он

дунет на них, и они завянут, и вихрь унесет их, как мякину. Исаия 40:23, 24.


68


Джон со свисавшим с шеи пустым футляром для фотоаппарата стоял посередине. Люк в ворсистой куртке был слева от него, Фиби в спортивном пальто — справа. Позади них два гиббона с визгом прыгали вокруг своей клетки.

Джон крепко сжал крошечные руки Люка и Фиби в перчатках. Они оба были тепло укутаны от пронизывающего ноябрьского ветра. Вокруг них, словно пепел, валялись клочья мокрого снега. В воздухе стоял кислый запах навоза, корма для животных и соломы, смешанный с запахами жареного лука и гамбургеров.

Наоми, держа камеру, пряди волос развевались под ее шляпой с помпонами, крикнула: «Хорошо! Улыбка! Люк, Фиби, все говорят чииииииз!

Она наблюдала за ними через видоискатель. Джон усмехнулся; Люк и Фиби, немного поколебавшись, что-то ответили ей, а затем, к ее абсолютной радости, тоже ухмыльнулись. Она нажала на затвор. Через несколько мгновений она опустила камеру и озадаченно посмотрела на нее. «Я не уверена, что это понадобилось», — сказала она. «Он издал не тот звук».

— Попробуй еще, дорогая.

'В ПОРЯДКЕ. Все, еще раз, готовы?

Несмотря на холод и тот факт, что вид животных, содержащихся в зоопарках, всегда вызывал у нее дискомфорт, в этот день Наоми чувствовала себя счастливой. Дети действительно улыбались в камеру! Это обещало стать первой фотографией, на которой они улыбаются!

Она снова кадрировала их, настроила зум, позвала их, чтобы они посмотрели в камеру. 'Здорово!' — сказала она и вернула его Джону.

Он нажал кнопку дисплея и показал изображение Люку и Фиби. — Видишь этих двух маленьких людей? он сказал. 'Кто они?'

Люк какое-то время изучал изображение. Фиби обернулась, больше интересуясь обезьянами.

'Ты видишь?' — сказал Джон.

Люк посмотрел на него широко раскрытыми злобными глазами и одарил его взглядом, который, казалось, говорил: «Да, хорошо, я вижу, это картинка, что в этом такого?»

«Теперь ты стоишь с ними, дорогая, я возьму одного из вас троих».

«Давайте найдем другой фон», — сказала она.

'В ПОРЯДКЕ.'

Люк и Фиби освободили свои руки от его и пошли обратно к клетке с гиббонами.

— Не подходите слишком близко, милые, — обеспокоенно сказала Наоми, спеша за ними. Она обняла каждого из них защитной рукой. Люк и Фиби стояли, хихикая над их выходками, а затем сказали что-то друг другу, чего Наоми не смогла расслышать. Это звучало как их обычный код.

Через пару минут она могла сказать, что их внимание рассеяно. «Что бы вы хотели увидеть дальше?»

— Как насчет сов? — сказал Джон. — Хочешь увидеть сову? Иногда мы слышим их по ночам. Хочешь посмотреть, как выглядит сова?

Почти синхронно каждый из них кивнул ему. Он поймал взгляд Наоми, и они улыбнулись друг другу.

Джон сжал крошечную руку Люка, такую хрупкую и теплую, одной рукой, а Фиби — другой. Наоми держала ее за другую руку. Ветер дул с горечью, но Джон почти не чувствовал его, он чувствовал внутри себя такое теплое свечение счастья. В конце концов, он начал чувствовать связь со своими детьми. Они реагировали на это место, проведя день в зоопарке; словно выходя из того странного пространства, в котором они находились.

Они направились к совиному дому. Проходя мимо сурикатов, Люк и Фиби взволнованно дернули его, подтягивая к клетке. Все остановились и уставились на существ, которые выглядели крошечными и приятными. Наоми внимательно посмотрела на табличку на клетке и прочитала вслух.

«Пока остальные члены семьи копают землю, загорают или играют, один сурикат всегда будет на страже». Она повернулась к своим детям. — Видишь того, кто смотрит на нас, Люк? Фиби? Это она на страже!

Люк хихикнул. Фиби показала, тоже хихикая, и сказала: «Маккат!»

«Сурикат!» Наоми поправила ее.

«Маккат!» — повторила она.

«Маккат!» Люк закричал.

Они увидели сов, потом долго наблюдали за ленивцем, спящим вниз головой.

— Хотел бы ты вот так висеть вверх ногами, Люк?

Фиби снова захихикала, потом сказала что-то Люку, и он тоже начал хихикать.

Джон и Наоми обменялись еще одним взглядом. Отлично! Это потрясающе! Просто удивительно! Может быть, наши опасения были необоснованными!

Они вышли наружу, увидели лам, затем верблюдов, затем медведей, затем вошли в домик для насекомых и остановились перед стеклянной клеткой с парой тарантулов. Люк и Фиби подошли ближе к клетке, затем отпрянули, каждый сильно сжимая руку Джона.

— Не без ума от них? И я нет.'

— Я тоже, — сказала Наоми, вздрогнув.

Они двинулись дальше и остановились перед гигантским восточноафриканским шершнем.

Джон опустился на колени и прошептал Люку: «Эй, скажи мне, что ты думаешь о жуках? Ползучие мурлыки? Посмотрите на них — они даже больше, чем тот, которого вы убили прошлым летом. Помните это?

На мгновение он соединился с глазами Люка. Затем Люк отвернулся, словно уклоняясь от вопроса.

«Ребята, вы голодны? Хотите что-нибудь съесть? Мороженное? Хотите отправиться на сковороду для золота? Играть в ванне с пузырьками? Покататься?

— С'кем, — сказала Фиби.

— Уйди, — эхом отозвался Люк.

Они купили каждому по огромному рожку мороженого с шоколадной крошкой, торчащей из верхушки. Через несколько минут Джон и Наоми были полностью заняты вытиранием липкой массы с лиц. Джон обнял Наоми и крепко обнял ее, и она обняла его в ответ. Внезапно, стоя здесь, когда ветер обдувал лицо мокрым снегом и песком, он почувствовал себя почти в бреду от счастья. Наконец у него была жизнь, настолько близкая к совершенству, на которую имел право любой человек. Жена, которую он обожал, двое прекрасных детей. Карьера, которая шла блестяще.

Одно лишь зрелище того, как перемазанный шоколадом рот Люка снова погрузился в рожок, и то, как Наоми вытирает каплю мороженого с носа Фиби, вызывало у него чувство радости более глубокое, чем он когда-либо думал, на которое способен человек.

Затем тени вернулись. Ученики третьего тысячелетия. Таинственный хакер, который играл за него ходы против Гаса Сантьяно. Его беспокойство по поводу странных телефонных звонков из Штатов, которые были у него и Наоми на прошлой неделе.

Но на данный момент, на эти несколько драгоценных часов, когда они были просто обычной семейной прогулкой, он отмахнулся от них.


69


В понедельник утром Ученик тепло оделся. На улице было холодно, минус пятнадцать ночью, а днём температура должна была подняться только до двух градусов. Он надел толстые джинсы, ботинки на подкладке, теплую толстовку, толстый пуловер, куртку на флисовой подкладке, шапку с помпонами, шерстяные перчатки, закинул лямки рюкзака на плечи и вышел из квартиры.

Он побрел по замерзшей слякоти к станции «Грейхаунд», что в десяти кварталах от своей квартиры, и купил билет в один конец до Нью-Йорка. Одним из правил Disciples было никогда не иметь при себе обратного билета. Если вы попали в руки Врага, пусть у них будет как можно меньше информации.

В четыре часа пополудни, когда уже темнело, Тимон Корт вышел из автобуса на Таймс-сквер, купил карту улиц и отправился пешком по Бродвею. Он шел осторожно, экономно, делая как можно меньше вдохов, абсолютный минимум, как сделал бы любой человек, пробираясь по канализации. Ему потребовалось менее десяти минут, чтобы добраться до интернет-кафе, которое он нашел в сети накануне.

Его первым шагом после входа в систему было открытие учетной записи Hotmail, указав вымышленное имя и данные. Он решил соединить ветхозаветное имя с новозаветным. Джоэл Тимоти он напечатал.

Он отправил электронное письмо на первую учетную запись в цепочке, которая несколько раз направляла его по всему миру, скрывая его происхождение в сложной электронной бумажной погоне через десятки анонимных серверов по очереди, прежде чем оно достигло своего целевого назначения. Затем он напечатал письмо.

Если я поднимусь на крыльях зари, если я осяду на дальнем берегу моря, даже там Твоя рука направит меня, Твоя десница крепко удержит меня.

Он отправил его, оплатил время онлайн, вышел из кафе и быстро погрузился в толпу. Каждые несколько минут на ходу он оглядывался через плечо. Он никогда раньше не нервничал, уверенный в том, что Бог идет рядом с ним, но, возможно, это была надежда на то, что это будет последнее задание, которое нарушало его внутреннее спокойствие.

Только это делать, а потом Лара.

Только это.

Так давно не видел ее, так как они держали друг друга. Иногда, даже с божьей помощью, он с трудом запоминал ее лицо, и ему приходилось доставать из сумочки помятую фотографию и смотреть на нее, чтобы заново запомнить. И каждый раз, когда он это делал, в его сердце возникала боль, почти невыносимая.

Но теперь ему нужно было сосредоточиться не на Ларе, а на том, где он был.

Шум вокруг мешал ему. Свист шин из бесконечной реки желтых кэбов, рев клаксонов, басовый стук музыки из динамиков на внешней стене музыкального магазина, стук музыки из динамиков в фургоне с затемненными окнами, стук музыки сердцебиения вокруг него, деловитый щелканье кожаных каблуков по тротуару, шелест ткани одежды.

Он заткнул уши руками и сел в автобус. Двигатель заскулил. Позади него он слышал постоянное, жестяное, скиттер-скиттер-скиттер-скиттер, просачивающийся из наушников MP3-плеера. Он повернулся. Встретился с каменным взглядом массивного чернокожего мужчины с сатанинским Анхом, вытатуированным на лбу, который разговаривал сам с собой. Он повернулся назад, повернулся лицом вперед, закрыл глаза, не обращая внимания на все, кроме раскачивания автобуса, и снова и снова повторял молитву «Отче наш», пока не достиг места назначения.

В Центральном парке он почувствовал себя лучше, прогуливаясь по дорожке, вдали от запахов и звуков канализации и человека с анкхом. Они называли это место городом! Как они посмели? Был только один город – Город Божий.

Вы пришли к Богу, Судье всех людей, к духам праведников, достигших совершенства, к Ходатаю нового завета Иисусу и к кроплению крови, говорящей лучше, чем кровь Авеля. Евреям 12:23-24.


70


Доктор Шейла Михаэлидис была миниатюрной, жизнерадостной, очень уверенной в себе женщиной лет сорока с небольшим, с оливковым лицом, большими угловатыми очками и копной прямых черных волос. Она была одета аккуратно: в облегающий джемпер поверх кремовой блузки и коричневые брюки.

Ее кабинет с французскими окнами, выходящими на ухоженный обнесенный стеной сад, находился в задней части внушительного викторианского дома из красного кирпича, в котором располагались врачебные кабинеты. Это была просторная комната с высоким лепным потолком, но обставленная, в отличие от своего времени, в веселом современном стиле, с сосновым столом, на котором стоял компьютер и фотографии двух смеющихся детей в рамках, и мягкими диванами, расставленными либо соснового журнального столика, за которым сидели Джон, Наоми и детский психолог.

Наоми задалась вопросом, обязательно ли для любого медика, работающего с детьми, выставлять на обозрение слащавые фотографии детей.

Джон рассказывал ей историю Люка и Фиби, опуская, конечно, какое-либо упоминание об их прошлом с Детторе. Когда Наоми вмешалась, чтобы добавить деталей, он рассказал об инциденте с осой, странном языке, который развился у детей, мнении Реджи Четвинд-Каннингем об их языковых способностях, их волнении в субботу в зоопарке и их еще большем волнении вчера, в воскресенье, когда они пошли в зоомагазин и купили каждому по морской свинке.

Он ничего не сказал о своих подозрениях, что дети могут играть в шахматы на его компьютере поздно ночью, потому что он еще не сказал об этом Наоми.

Когда они закончили, нейтральное поведение Шейлы Михаэлидес, казалось, немного изменилось. Она посмотрела на них обоих по очереди с отчетливо скептическим выражением лица. — Этот язык, на котором, по твоим словам, они говорят, ты действительно в это веришь?

— Абсолютно, — сказал Джон.

«То, что вы мне говорите, просто неправдоподобно».

— Конечно, — сказала Наоми, — если это какая-то разновидность аутизма?..

Психолог покачала головой. «Даже если бы у вас был один ребенок в спектре аутизма и, возможно, способный на странные математические подвиги, немыслимо, чтобы это могло быть одинаковым для обоих».

— Даже у однояйцевых близнецов? — спросила Наоми.

«Фиби и Люк не однояйцевые близнецы, — сказала она.

— Так как вы это объясните? — спросил Джон.

Она наклонила голову. — Вы уверены, что это не принятие желаемого за действительное?

'Что ты имеешь в виду?' — раздраженно сказала Наоми.

Психолог взглянула на один из своих ногтей. — Вы кажетесь мне очень амбициозными родителями — судя по тому, как вы говорите о своих детях. Вы ученый, доктор Клэссон, и, несомненно, очень умная женщина, миссис Клэссон. Я чувствую от вас обоих, что вы возлагаете большие надежды на своих детей. Это правильно?

— У меня нет никаких ожиданий, — быстро сказала Наоми, опережая Джона.

«Все, чего мы хотим, — это чтобы они были нормальными», — добавил Джон.

— И здоровым, — подчеркнула Наоми.

Психолог на мгновение прикусила ноготь, а затем сказала: «Вы потеряли своего мальчика, Галлея, в возрасте четырех лет. Вы обожали его. Ты уверен, что не ищешь в своих близнецах чего-то такого, что ставит их выше него в качестве компенсации?

'Это просто смешно!' Наоми взорвалась. «Абсолютно смешно!»

«Абсолютно!» Джон подтвердил. — Послушайте, мы хотим попытаться понять наших детей, поэтому мы и пришли сюда — а вы, кажется, на нас нападаете!

'Нет. Все, что я пытаюсь сказать, это то, что то, что вы говорите мне о том, что они говорят задом наперёд с пропущенной каждой четвертой буквой, невозможно! Для этого не существует модели! Вы требуете от своих детей языковых навыков, на которые не способен ни один человек на этой планете. Просто задумайтесь на минуту о математике.

— Итак, дайте нам свое объяснение? Джон ответил.

— У меня его нет. Я бы хотел, чтобы я это сделал, поверьте мне, но я этого не делаю. Она внимательно посмотрела на каждого из них.

Наоми почувствовала, что за ней пристально наблюдают, и была сбита с толку. — Как может ученый-лингвист говорить нам одно, а вы — другое?

Психолог кивнула в молчаливом раздумье на несколько мгновений, а затем спросила: — Выражение эпистемическая ограниченность что-нибудь значит для кого-нибудь из вас?

Эпистемическая ограниченность? — повторила Наоми, качая головой.

— Да, — сказал Джон, — я знаю об этом.

— Не могли бы вы объяснить это своей жене?

Джон пожал плечами, как будто на мгновение колебался, затем повернулся к Наоми. «Это в основном означает, что у человеческого интеллекта есть потолок. Что люди запрограммированы на определенный уровень интеллекта. Что существуют биологические ограничения. Точно так же, как существуют ограничения на другие аспекты человеческих существ».

Он посмотрел на психолога для подтверждения. Она кивнула ему, чтобы он продолжал.

— Например, четырехминутная миля. Мы знаем, что его можно сломать за несколько секунд, но ни один человек никогда не пробежит милю за одну минуту. Вероятно, даже не в трехминутной миле. Он обменялся неловким взглядом с Наоми.

«Одна из возможностей доктора Детторе», — говорило ее лицо.

— То же самое и с ростом, — продолжал Джон. «Большинство людей находятся в пределах определенного диапазона. Бывают редкие исключения, но семь с половиной футов — это верхний предел — вы никогда не найдете человека ростом пятнадцать футов. Он снова посмотрел на психолога. — Если я правильно вас понимаю, вы хотите сказать, что этот языковой подвиг Люка и Фиби эквивалентен — например — миле в одну минуту или человеческому росту в пятнадцать футов?

— Совершенно верно.

Джон поймал взгляд Наоми, затем резко отвел взгляд. Он не осознавал всего значения того, что Люк и Фиби делали раньше, а теперь он понял, он не был уверен, что он чувствовал по этому поводу.

— Так почему же Четвинд-Каннингем не сказал вам этого? — спросила Наоми.

Джон посмотрел на нее, потом на психолога, потом снова на жену. 'Он сделал. Это именно то, что он сказал. Я думал, что он, возможно, преувеличивает, но теперь я понимаю, что, вероятно, это не так.

— Вы говорите, что наши дети совершают математический подвиг, на который не способен ни один живой человек?

— Я полагаю, что лучше любого человека, когда-либо жившего на земле, миссис Клаессон. Психолог с сомнением посмотрел на Джона и Наоми. «Я думаю, что следующим шагом для меня было бы увидеть Люка и Фиби. В идеале я хотел бы наблюдать за ними в детском саду».

Наоми почувствовала, как горят ее щеки. – Причина… главная причина, по которой мы сюда пришли… потому что… – Она взглянула на Джона в поисках поддержки, потом снова на доктора Михаэлидеса. «Потому что меня попросили не возвращать их в детский сад».

Психолог кивнул. «Да, но я думаю, что мог бы поговорить с директором детского сада и спросить, позволит ли она им вернуться со мной, чтобы понаблюдать — я делал это довольно много раз, и обычно это не проблема».

«Все, что вы могли бы сделать, мы были бы вам очень благодарны», — сказала Наоми.

После того, как они ушли, психолог сделала записи на своем компьютере. Она также проверила записи, которые психиатр, доктор Роланд Талбот, отправил по факсу.

Напористые, амбициозные родители, — написала она.

Отец компенсирует долгие часы работы, давая им свою интерпретацию «качественного времени».

Интеллигентные люди. Доктор Клаессон типичный академик. Интеллект выше, чем у жены, но менее мирской. Ерунда насчет языка — явное указание на их чрезмерное честолюбие в отношении Люка и Фиби. Отношение, скорее всего, каким-то образом окажет вредное воздействие на близнецов, о чем свидетельствует их поведение. Может вызвать у них школьную фобию.

Замкнутое поведение близнецов показатель жестокого обращения? Родители явно что-то скрывают, что видно по их языку тела.


71


Как и многие его аналоги, находившиеся на материковом полуострове Афон, монастырь Периволи Тис Панагиас представлял собой огромное скопление зданий в разных архитектурных стилях, заключенных внутри внешних монастырских стен. В средние века бедные монахи жили в кельях в главном здании, в то время как более богатые прибывшие строили свои собственные дома из предпочитаемых ими строительных материалов — в основном из дерева или камня — и в цветовой гамме.

Глядя из окна своей камеры на мощеный двор, над которым возвышалась куполообразная церковь, окруженная с одной стороны рядом домов с террасами, которые не выглядели бы неуместными в Сан-Франциско или в некоторых районах Бостона, а с другой — башенками и зубчатыми стенами, Харальд Гэтвард подумал, как он часто делал во время своих часов созерцания, что это место ночью ощущается немного как пустынная мастерская.

За исключением того, что он никогда не был безлюдным. Дух Божий всегда присутствовал, а глаза любимого ангела-хранителя, Девы Марии, всегда бдительны.

Отец Янни разрешал очень немногим вторжениям из внешнего мира проходить через высокие деревянные ворота монастыря. Паломников, конечно, приветствовали в соответствии с монашеской традицией гостеприимства, но аббат вспомнил, что прошло двадцать лет, а может быть, и больше — ему придется проверить регистрационную книгу — с тех пор, как любой паломник совершил двадцатикилометровое путешествие на лодке с материка. Время от времени мимо проплывал круизный лайнер или яхта, но они всегда держались на расстоянии, хотя он подозревал, что скорее из уважения к четырем безымянным подводным рифам, чем из уважения к уединению монахов.

Одним из вторжений был ноутбук, который стоял рядом с Библией на простом деревянном столе в узкой камере Харальда Гэтварда. Аббат счел эту просьбу странной, но кто он такой, чтобы отказывать в чем-либо американцу, которого Дева Мария привела сюда для спасения их монастыря?

Все остальные атрибуты современного мира были размещены в деревне недалеко от стен монастыря. Там ученики жили со своими женщинами. Ученикам разрешалось поклоняться в монастырской церкви и принимать пищу в тишине вместе с аббатом и четырьмя другими монахами в великолепной трапезной с фресками на стене, но не с женщинами. Из уважения к обычаям монахов Гэтвард никогда не позволял женщинам входить в эти стены.

В полночь, согласно своему ритуалу, Харальд Гатвард прервал свое молитвенное бдение. Он был очень доволен работой своих учеников. Теперь было уничтожено пять наборов Satan's Spawn. Три попали в мировую прессу, но четвертый, автокатастрофа в Италии, остался незамеченным, как и пятый, разбившийся на вертолете в Сингапуре. Тем не менее, он счел благоразумным позвать своих учеников домой, дать жаре утихнуть.

В этот момент на поле боя оставался только один ученик. Он был хорош, этот, у него была настоящая страсть. Скоро пора будет призвать его домой и воздать ему награду: Лара, милая девушка, ждет его в деревне, такая терпеливая, такая набожная.

Теперь в его почтовом ящике лежало электронное письмо от Тимона Корта.

Если я поднимусь на крыльях зари, если я осяду на дальнем берегу моря, даже там Твоя рука направит меня, Твоя десница крепко удержит меня.

Харальд Гатвард закрыл глаза и попросил Деву Марию продиктовать ему ответ.


72


Люк и Фиби стояли на коленях на кухонном полу, полностью поглощенные своими двумя морскими свинками.

У фаджа были бежевые и белые полосы, у шоколада были темно-коричневые и белые полосы; они были милыми, со своей гладкой шерстью, черными безволосыми ушами, крошечными лапками и странным пищащим звуком, который они издавали.

Наоми с любовью наблюдала, как Люк и Фиби играли с ними, каждый кормил их морковкой. Это была первая настоящая привязанность, которую она когда-либо видела от детей, хотя она беспокоилась, сколько времени пройдет, прежде чем они наскучат им.

Пять недель до Рождества. Она любила Рождество, любила наряжать елку и украшать ее, готовить все, что к ней прилагается, покупать и упаковывать подарки. А в этом году Люк и Фиби стали достаточно взрослыми, чтобы начать понимать, что происходит.

Она надеялась, что пошел снег, и белое Рождество здесь было бы потрясающим. Ее мать и Гарриет приедут в канун Рождества и останутся там до Дня подарков, а мать Джона приедет из Швеции на всю рождественскую неделю. Карсон, Кэролайн и их дети придут на пьяный шведский ужин в канун Рождества, а также Рози, Гордон и их дети. Это должно было быть здорово – хаотично, но здорово!

Пока она сидела, часть гнева, который кипел в ней после их встречи с детским психологом доктором Михаэлидесом сегодня утром, теперь начала утихать.

Она чувствовала себя униженной женщиной. Позже в машине Джон сказал ей, что она чересчур чувствительна, но она не согласилась. Она чувствовала, что они с Джоном находятся под судом. Ладно, конечно, они ничего не сказали ей о Детторе, но ее мысли были прерваны возвращением Джона, разгоряченного и потного в спортивном костюме после долгой пробежки по холмам. После того, как они вернулись от доктора Михаэлидеса, он остался дома сегодня днем, и она была рада видеть, как он продолжает свою пробежку; в последнее время он работал сумасшедшие часы и делал гораздо меньше упражнений, чем раньше.

«Привет, Люк! Привет, Фиби! Привет, Фадж! Привет, Шоколад! — сказал он, запыхавшись. Дети проигнорировали его.

— Хорошая пробежка? спросила она.

«Шесть миль! Чудесно!' Он вытер лоб и принюхался. Его лицо пылало красным от напряжения, а волосы были спутаны. Наоми понравилось, что он выглядел грубым. «Пятьдесят две минуты, но это включает более полумили вертикального подъема».

'Неплохо!' она сказала. — У вас было три звонка — один от Карсона и еще пара из вашего офиса — я положил их на ваш стол.

'Спасибо.' Он взглянул на часы, потом посмотрел на детей. — Как Фадж, Фиби? Наступило долгое молчание. Затем, не глядя на него, Люк сказал: «Фадж — мой поросенок». Фиби - Чоккит. '

— Ладно, верно, папа запутался. Ну, как Фадж, Люк?

Люк дразнил морскую свинку пищевым шариком, привязанным к куску ваты, постоянно вытаскивая его из зоны досягаемости существа. Раздраженная морская свинка издала писк, словно полировали стекло. Люк рассмеялся и снова потянул за хлопок.

Джон встал на колени рядом с ним, отодвинув лежащую на полу книгу. «Ты должен иногда давать ему награду, иначе он заскучает и перестанет играть».

Морская свинка приблизилась, и Люк снова потянул за вату, полностью игнорируя отца. Тогда снова. Фиби обмотала кусок ваты вокруг другого шарика и таким же образом начала дразнить Чоккита.

Джон чувствовал себя исключенным. Дети снова возвели эту чертову стену между собой, им и Наоми.

— Пора укладывать их спать, дорогие, — сказала Наоми.

Никакой реакции ни от Люка, ни от Фиби.

— Приготовь их ко сну, Люк и Фиби, тогда и тебе придется лечь спать! — сказала Наоми.

Фиби полезла в шкаф, достала чашу для питья, подошла к раковине, встала на стул и открыла кран. Она попробовала воду указательным пальцем, подождав, пока она остынет, затем наполнила миску для животных и поставила ее в клетку.

Несмотря на свой гнев несколько мгновений назад, Джон смотрел с гордостью. Это была его дочь, которая одна ухаживала за своим питомцем!

Люк взял коробку с едой и высыпал гранулы в пластиковый поднос. Затем он опустился на колени, подхватил Фаджа и положил его на покрытый соломой пол их домика. Фиби соблазнила Шоколадку еще одним шариком еды, затем взяла ее на руки, поцеловала в губы и положила так нежно, как будто клала бесценное фарфоровое украшение, на солому внутри клетки.

Вместе Джон и Наоми купали детей, а Джон укладывал их спать.

— Вы не пожелаете Фаджу спокойной ночи? — сказал Люк.

'Конечно.'

— Пожелаешь Чоккиту спокойной ночи? — спросила Фиби.

— Конечно, милая.

Джон вышел из комнаты и закрыл дверь, сияя. Они просили его что-то сделать! Вау! Прогресс!

Он спустился по лестнице, прошел на кухню и опустился на колени перед будкой. Оба существа свернувшись калачиком лежали на полу.

«Люк и Фиби сказали пожелать спокойной ночи!»

Очень сильно пахло готовкой. Наоми стояла над Ага, помешивая кастрюлю. Она озадаченно посмотрела на него.

— Я голоден, — сказал Джон. «Что мы едим?»

«Наше специальное блюдо сегодня — жареная морская свинка на гречневой лепешке, подаваемая с гарниром из сладкого хлеба детского психолога», — ответила Наоми. «Я собирался приготовить гуляш из ее мозгов, но его было недостаточно, чтобы оно того стоило».

Джон обнял ее. «Не будь с ней слишком суров — по крайней мере, она даст им еще один шанс в детском саду».

— Она была стервой, — сказала Наоми.

— Поставьте себя на ее место.

Она уставилась на него. 'Да?'

— Мы что-то скрываем от нее.

— Джон, она обвиняла нас с тобой в том, что мы виноваты в том, какие они. Она не говорила нам так много слов, но намекала, что все проблемы с Люком и Фиби происходят из-за того, что мы хреновые родители. Это неправда, и ты это знаешь.

«Они поправляются. Они также говорят немного больше, а также. Может быть, нам не нужен психолог, может быть, нам нужно только время. Посмотрите на них — вы видели, как они играли со своими морскими свинками — как они их обожали. Правильно?'

«Приятно это видеть. Было бы неплохо, если бы они тоже проявляли к нам столько любви. Я знаю, что они стали немного лучше, когда стали старше. Жаль, что они больше не улыбаются — у них такие милые улыбки».


73


Ученик провел ночь в молодежном общежитии на Бауэри, где он держался особняком, и его отъезд в холодное утро был таким же сдержанным, как и его прибытие. Через несколько недель он исчезнет там из чьей-либо памяти.

Он просто позавтракал в оживленном кафе, потом на метро доехал до Вест-Виллидж и выехал на улицу, кишащую людьми, опьяняющую сотней разных запахов и диссонансом тысячи разных звуков. Пошел снег. Чисто-белые хлопья падали и превращались в грязно-серую жижу, когда приземлялись.

Ему потребовалось всего пару минут, чтобы найти второе интернет-кафе в его списке, но все компьютеры были заняты, и ему пришлось сидеть в очереди. Молодая женщина в неряшливой одежде попыталась втянуть его в разговор. Она сказала ему, что ее зовут Элейн, но друзья звали ее Элли. Она спросила его, где он живет, и он сказал ей, что Нью-Джерси. Настойчиво раздражая его теперь, она спросила его, что он делает. Он сказал ей, что работает для Господа.

Она больше разговаривала с ним, глядя на него так, что ему было неудобно, приближалась к нему, подавая ему сигналы. Искушать его. Посланный сатаной, можно было сказать, всегда можно было сказать, посланный, чтобы разрушить его любовь к Ларе.

Освободился следующий компьютер и он отошел от нее, вознося благодарственную молитву Господу, и сел перед ним. Джоэл Тимоти ввел свое имя пользователя и пароль и вошел в свою учетную запись Hotmail.

Одно новое электронное письмо ждало его.

Господь защитит его и жизнь сохранит, Благословит его на чужбине и не отдаст на волю недругов его.

Ученик удалил письмо, вышел из системы и вышел из кафе. Он улыбался. Быстро возвращаясь к метро, не заботясь ни о том, сколько он вдохнул, ни о звуках, его голова была заполнена теперь более важными мыслями. Планы для путешествия. Он никогда раньше не выезжал за пределы Соединенных Штатов.

Теперь он собирался в Англию.


74


Рождественские украшения все еще стояли. На одной стене висели политкорректные плакаты с изображением Трех волхвов, нарисованные детьми разного этнического происхождения. Шейла Михаэлидес, держась на расстоянии, смотрела, как Наоми помогает Люку и Фиби снять пальто, повесить их на вешалку и уйти.

Сразу же психолог заметил изменения в близнецах. Они как будто были взволнованы уходом матери. Люк, а за ним и Фиби вошли в главную игровую комнату. Шейла подошла к дверному проему, чтобы наблюдать, и тут же пришла в ужас от увиденного.

В этой комнате было около дюжины детей, в основном небольшими группами, и надзирательница, женщина лет тридцати, одетая в джинсы и какую-то шерстяную этническую кофту. Как только Люк и Фиби вошли, вся деятельность и шум мгновенно прекратились, как будто потянули за рычаг. Ни один из детей не встретился с близнецами взглядом, а вместо этого, фактически не сдвинувшись с того места, где они были, казалось, отпрянул. Это было похоже на застывшую картину.

Психолог уставился на женщину-надсмотрщика, чьи глаза следили за Люком и Фиби с глубоким недоверием.

Люк подошел прямо к столу, за которым несколько секунд назад два мальчика тянули маленького рыцаря верхом на коне, и молча взял его у них из рук; ни один мальчик не смотрел на него. Люк презрительно посмотрел на него, затем бросил обратно на стол. Фиби встала на колени на пол и посмотрела на каких-то кукол. Михаэлидис мог видеть двух маленьких девочек, застывших, неподвижных, дрожащих.

Затем Люк подошел к столу, за которым четверо детей играли в Лего. Его руки двигались так быстро, что психолог не успевал за тем, что они делали. Она увидела размытое пятно движения, разноцветных кубиков, взгляд воспитателя, других детей, все неподвижно со страхом на лицах. Затем Люк отошел.

Психолог невольно поднесла руку ко рту. Она не могла в это поверить. Лего-башня, которая меньше минуты назад была рваной и явно покосившейся, теперь стояла идеально, на несколько дюймов выше, все кирпичики были переставлены в отдельный цвет для каждой из четырех сторон, так что она напоминала вертикальный кубик Рубика. с идеальной скатной крышей.

Через несколько мгновений ей пришлось отойти в сторону, когда Люк и Фиби вышли обратно в коридор. Подобно существам, выходящим из спячки, другие дети один за другим поворачивали головы к двери, словно желая убедиться, что они ушли.

Шейла Михаэлидис почувствовала, как волосы на ее затылке встают дыбом.

Она наблюдала, как Люк и Фиби подошли к мальчику, который играл на компьютере. Они подошли и встали по обе стороны от него, потом каждый повернулся и что-то сказал.

Мгновенно мальчик спрыгнул со своего места и побежал по коридору, трясясь и выкрикивая глаза. Пэт Барли вышла из кухни. Она бросила взволнованный взгляд на психолога, обняв мальчика.

— Что такое, Мэтью? В чем дело?

Он уткнулся в ее объятия, словно для защиты, крича, как испуганное животное.

Его ужас теперь заражал психолога; по коже побежали мурашки. Она слушала, пытаясь расслышать, что сказал мальчик, но он просто бормотал. В то же время она наблюдала за Люком и Фиби, теперь полностью поглощенными компьютером, который они конфисковали.

Что же они сказали мальчику?

Через несколько минут Пэт Барли выскользнула, чтобы присоединиться к психологу в холле, и глазами дала им знак отойти подальше от близнецов.

— Что сказал маленький Мэтью? — спросил психолог учителя. — Что Люк и Фиби сказали ему, что так его расстроило?

«Я не знаю — всегда одно и то же — и других детей они расстраивают точно так же. Я не думаю, что важно не столько то, что они говорят, сколько то, как они это говорят. И дело в том, что они выглядят намного старше».

«Я видела много детей с ужасными поведенческими проблемами, — сказала Шейла Михаэлидес, понизив голос. «Насильственные дети, неуправляемые дети, серьезно замкнутые дети — но я никогда не видел ничего подобного — подобного тому, что я видел здесь, только за последние несколько минут».

— Я никогда не видел ничего даже отдаленно похожего, — сказал Пэт Барли. «И у меня было несколько ужасов в свое время, поверьте мне».

«Они когда-нибудь прибегали к физическому насилию? Кто-нибудь из них когда-нибудь нападал на другого ребенка?

— Нет, этого никто из нас не видел. Это ментальная вещь; они манипулятивные. Если я пытаюсь с ними заговорить, они либо ничего не говорят, либо несут в мой адрес тарабарщину».

«Я очень признателен за то, что вы позволили мне прийти сюда и понаблюдать за ними», — сказал психолог.

— Может быть, теперь вы понимаете, почему я должен был их запретить?

'Да.'

Какое-то время оба смотрели на Люка и Фиби. Со спины они выглядели как обычные, счастливые дети, играющие вместе. Затем Пэт Барли сказал: «Бог знает, какими они станут, когда станут старше».


75


Дневник Наоми

Снег! Четыре дюйма, настолько белые, насколько хватает глаз! Отличное начало Нового года! Джон вышел и купил санки. Взял L-усилитель; P на холмах. L любил это, P сварливый. Как она может не любить снег? Как любой ребенок не может?

На следующей неделе они отправятся в новый детский сад для детей с особыми потребностями, который предложила Шейла Михаэлидис (СМ – подходящие инициалы для садиста!!).

По крайней мере — в самые мрачные моменты, когда я беспокоюсь о том, что мы сделали — или, скорее, о том, что сделал Детторе, — я могу убедить себя, что на самом деле в человеческом роде нет ничего такого великого или особенного. Вся эта чушь о том, что жизнь драгоценна, священна. Может быть, для тех из нас — во всяком случае, для части нас, — кто живет в странах Первого мира, вы могли бы разобрать дело. Но что сказал Детторе? Менее 20% людей в мире умеют читать и писать? Не знаю, насколько особенной я нашла бы жизнь, если бы проводила дни по щиколотку в воде на рисовом поле, а ночи в жестяной хижине с девятью детьми. Не думаю, что я бы даже назвал это жизнью — я бы назвал это «существованием».

Скоро их будет три. Что их получить? Обсуждаем, стоит ли устроить вечеринку и пригласить местных детей. Не уверен, сколько мам отправили бы своих детей - может быть неловко. Особенно, если Люк и Фиби их игнорируют.


76


На полу в гостиной Люк сидел, держа в руке джойстик PlayStation, и сосредоточился. Фиби, стоя на коленях рядом с ним, смотрела в экран телевизора, так же поглощенная, и каждые несколько мгновений отдавала срочные команды своему брату.

Мужчина в длинном плаще поднимался по нескончаемой готической лестнице; дубовые двери открывались и закрывались, показывая странных существ, некоторые страшные, некоторые красивые, некоторые просто странные. Иногда по настойчивой команде Фиби Люк нажимал кнопку, и человек пригибался. В других случаях мужчина делал резкий поворот на сто восемьдесят градусов.

Может быть, это было ее воображение, подумала Наоми, но доктор Шейла Михаэлидис, казалось, совершенно определенно немного оттаяла по отношению к ней и Джону. Психолог ненавязчиво стоял в глубине комнаты, наблюдая за всем происходящим, время от времени делая пометки в блокноте, ничего не говоря. Она провела два дня в детском саду для детей с особыми потребностями, наблюдая за Люком и Фиби, а теперь здесь весь день была мухой на стене.

Но, по крайней мере, она чувствовала, что они впервые получат точную оценку своих детей и, надеюсь, четкий совет, как с ними обращаться.

Психолог стоял в дверях ванной, наблюдая, как она и Джон купают и вытирают близнецов. Люк и Фиби, казалось, принимали ее присутствие так же, как и большинство вещей: игнорируя ее. Для детей она могла быть невидимой.

Внизу они сели за кухонный стол. Шейла Михаэлидис положила перед собой блокнот, выглядя смущенно. Она размешала кофе и взяла имбирное печенье с тарелки, предложенной Наоми. Затем она сказала: «Доктор и миссис Клаессон, я должна вам сказать, что очень беспокоюсь о Люке и Фиби. Я думаю, что вы могли бы кое-что улучшить в своих родительских ролях, но, по моим наблюдениям, это не корень проблемы».

— Какие улучшения? — защищаясь, потребовала Наоми.

— Что вы имеете в виду под корнем проблемы? Джон последовал за ним.

-- Что ж, -- сказала она, ставя печенье на тарелку и какое-то время задумчиво глядя на пар, поднимающийся над ее чашкой кофе, -- мне нужно время, чтобы обдумать все, что я видела, и я хотела бы поговорить некоторым моим коллегам. У меня есть одно непосредственное наблюдение: вы явно не получаете от своих детей того уровня любви и привязанности, на который я обычно рассчитываю. У близнецов есть тенденция быть самодостаточными гораздо дольше, чем у одиноких младенцев, но Люку и Фиби сейчас почти три года. Она помедлила, глядя на их лица, затем добавила: «Они кажутся холодными и очень замкнутыми, что обычно сигнализирует о том, что с воспитанием что-то не так…»

'Неправильный?' — вмешалась Наоми. — Что ты имеешь в виду?

«Возможность жестокого обращения», — ответила Шейла Михаэлидес.

Наоми открыла рот, готовая взорваться; Джон схватил ее за руку. — Дорогая, успокойся!

— Я никоим образом не утверждаю, что это так — ничто из того, что я видел, не указывает на жестокое обращение с вами обоими. Я думаю, вы очень любящие, очень заботливые родители».

Наступила напряженная тишина, пока она пролистывала свои записи в поисках чего-то.

«Что именно вы подразумеваете под улучшениями, которые мы можем внести в нашу роль родителей?» — спросила Наоми.

— Что ж, давайте возьмем пример с того первого утра, когда я пришел сюда, перед детским садом. Ты вышла из кухни и оставила меня с ними наедине. Они совсем не боялись меня — совершенно незнакомого человека. Дети, которые хорошо связаны со своими родителями, гораздо больше боятся незнакомцев, чем те, кто этого не делает».

«Но мы пытались сблизиться с ними с тех пор, как они родились!» — сказала Наоми.

Психолог кивнула, ее обеспокоенное выражение лица стало еще глубже. «Я думаю, что это область, в которой я мог бы дать вам некоторые указания. Но есть более серьезные проблемы, которые, я думаю, не связаны с отсутствием связи».

Наоми наблюдала за ней, обеспокоенная языком тела женщины. Когда они впервые пришли к ней, она казалась в высшей степени уверенной в себе до высокомерия; но теперь она выглядела нервной, играя с печеньем, играя руками, хмурясь, все ее лицо каждые несколько минут напрягалось, как будто она боролась с каким-то внутренним демоном.

«Я видел Люка и Фиби по отдельности и вместе. Я наблюдал, как они решают головоломки, и старался изо всех сил, учитывая отсутствие у них словесного общения, проверить их память и мышление. Что я обнаружил, так это то, что они, кажется, имеют уровень интеллекта и навыков намного выше своего возраста. Иногда кажется, что они проверяют все вокруг себя. Большую часть времени они очень замкнуты, в других случаях они пытаются самоутвердиться над всеми, с кем вступают в контакт — над другими детьми в детском саду, над вами, и, поскольку у них нет никаких проблем в самоутверждении над вместо этого они насмехаются над своими морскими свинками, видя, как далеко они могут их подтолкнуть; как будто они постоянно проверяют уровень выносливости всего. У меня большая проблема с их мышлением — они реагируют на совершенно другие сигналы, чем обычно, и у них другой паттерн общения. Это выходит за пределы любого диапазона, который я когда-либо испытывал».

— Ты имеешь в виду этот странный язык, который у них есть? — спросил Джон.

— Это часть дела. Я был настроен скептически, когда вы впервые рассказали мне об этом, теперь я начинаю в это верить.

— Как вы это объясните? — сказал Джон.

«То, что они настолько увлечены друг другом, что редко реагируют на кого-либо из вас и никогда на других детей, и что они обладают этими уникальными навыками, является симптомом аутизма. Раньше я отклонял это, но сейчас я хотел бы изучить эту возможность. Я собираюсь предложить сделать сканирование мозга.

«Аутизм?» — в ужасе сказала Наоми. «Вы действительно думаете, что они могут быть аутистами?»

— Боюсь, это одна из возможностей. Очевидно, происходит что-то, что нам нужно диагностировать».

Наоми посмотрела на Джона. Он сжал ее руку.

Психолог продолжал: «В мозгу есть очень примитивные системы восприятия, которые распознают модели социального поведения и реагируют на них. Один из проведенных мной тестов показывает, что у Люка и Фиби эта способность либо отсутствует, либо запрограммирована по-другому».

'Что именно это значит?' — спросил Джон.

«Я не уверен, что ваши дети способны делать определенные различия в некоторых аспектах того, что составляет нормальное поведение в обществе».

Джон еще крепче сжал руку Наоми и посмотрел на психолога. 'Куда мы отправимся отсюда?'

— Мне нужно время, чтобы подумать об этом, — сказала она. — Один из вариантов — сделать перерыв для вас обоих и позволить Люку и Фиби отправиться в психиатрическую больницу для наблюдения.

— Абсолютно ни за что! — сказала Наоми, обращаясь к Джону за подтверждением. На мгновение он выглядел колеблющимся, затем кивнул в знак согласия с ней.

«Я не считаю это оскорблением вас как родителей, — сказала она. «Если ваши дети, как я подозреваю, очень сообразительны и недостаточно стимулированы, им может быть полезно попасть в учреждение для одаренных детей. Могу порекомендовать очень хороший жилой комплекс…

— Прости, — сказала Наоми. — Это не вариант. Об этом не может быть и речи. Мы их родители; какие бы проблемы у них ни были, мы будем теми, кто поможет им справиться с ними, чего бы это ни стоило».

«Ну, в качестве альтернативы вы могли бы изменить занятия дома для них. Возможно, разработать для них новый режим».

'Такие как?' — спросил Джон.

«Дарить им игрушки и игры, которые подходят для детей намного старше. Я думаю, вы должны купить им компьютер — они очарованы компьютерами — поэтому они монополизировали компьютер в детском саду».

— Шейла, — сказал Джон. — Дайте мне честный ответ — что бы вы сделали на нашем месте — если бы это были ваши дети?

— Мне нужно подумать об этом, — сказала она. «Мне нужно поговорить об этом с некоторыми коллегами — конфиденциально, конечно. Я хотел бы провести небольшое исследование. Хотел бы я дать вам какое-нибудь волшебное решение, но не могу; нет ни одного. Жизнь не будет легкой для тебя.


77


Входная дверь открывалась. Ученик ткнул пальцем в кнопку запуска секундомера: 7.32 вечера. Темно. Кто-то вышел из дома с большим зонтиком. Глядя в ночные очки, он увидел, что это мужчина-неверный. Через несколько мгновений, когда датчики зафиксировали движение «Неверного», загорелись внешние огни.

В настоящее время!

Ученик нажал кнопку. Он стоял далеко от света, в темноте, на мокром поле, в тех же подбитых ботинках, в которых он тащился по заснеженным тротуарам Рочестера и Нью-Йорка. Он был закутан в теплое белье, а его черная бейсболка, туго натянутая, немного защищала его лицо от жестокого ветра и дождя, острого, как иглы.

Это был тот же самый дождь, который без конца шел, бесконечно затягиваясь обратно в облака, а затем снова падая. Засосало из канализации, уронило, снова засосало, тебе уже никогда не спастись, в какой бы части света ты ни был, на тебя падал снег, сделанный из воды из канализации, на тебя падал дождь из канализации, не было Там, где вы были бы свободны от него, никогда не было бы, пока вы не очистите канализацию, пока вы не очистите города, долины и равнины от каждого атома до последнего атома.

Он проверил, движется ли стрелка секундомера, затем снова посмотрел в ночные очки; изображение горело красным в ярком свете огней. Неверный подвел женщину средних лет в развевающемся пальто к маленькой японской машине, придержал для нее дверцу, захлопнул ее, когда она вошла, и поспешил обратно к своему крыльцу. Теперь Ученик мог видеть и женщину Неверную, стоящую в дверном проеме. Они оба помахали, когда машина уехала. Никаких следов собаки; на одну проблему меньше.

Задаваясь вопросом, кто эта женщина, он смотрел, как огни машины скользят вдоль живой изгороди, пока она едет по длинной ферме, направляясь в ночь, в другую часть канализации. Затем он поднял очки и посмотрел сквозь туман проливного дождя на дом. Неверные закрыли дверь.

Он опустил очки, положил палец на кнопку секундомера и подождал. Казалось, прошла вечность, прежде чем погасли внешние огни.

Мгновенно он нажал кнопку и посмотрел на часы. Их поставили на три минуты.

Ученик двинулся вперед через поле. К утру дождь смоет его следы. В окне нижнего этажа зажегся свет, он поднял очки и выключил инфракрасный свет. Мужчина-неверный сидел за столом перед компьютером; он включил настольную лампу; он поднес что-то, стакан, стакан на высокой ножке, к губам, и выпил.

Будьте спокойны перед Господом и терпеливо ждите Его; не беспокойтесь, когда люди преуспевают в своих путях, когда они осуществляют свои злые замыслы. Воздержись от гнева и отвернись от гнева; не огорчайтесь – это ведет только ко злу. Ибо злые люди будут истреблены, а надеющиеся на Господа унаследуют землю. Псалом 37.

Ученик остановился в маленькой, продуваемой сквозняками комнате в старом отеле на берегу моря в курортном городе Брайтон и Хоув. Окна его комнаты выходили на продуваемую ветрами набережную, на ржавый разрушенный пирс и на море, которое, как и его сердце, бурлило темное и беспокойное все эти три дня, что он был здесь.

Это было бы так просто, просто дождаться, пока в доме погаснет свет, сделать свой ход, выполнить свой долг, а затем уйти, пересечь Ла-Манш сегодня вечером на пароме на взятой напрокат машине. К завтрашней ночи он может спать в объятиях Лары и Господа.

Но нет. Подобно Иову, его терпению еще предстояло пройти испытание. Электронное письмо от его Учителя, от Харальда Гатварда, велело ему подождать еще немного, подготовиться более тщательно, выждать время, пока не придет время. Что в данный момент, предупредил Бог, существует опасность.

Я наставлю тебя и научу тебя, как тебе следует идти; Я буду консультировать вас и присматривать за вами. Псалом 32.

Ученик опустил очки. Он прислушивался к звукам ночи, к шипению воздуха в зимних травах, к скрипу ворот и отдаленному стуку поезда, чувствовал, как дождь бьет ему в лицо, сырость леденит кости, но в сердце его горел глубокий жар. тепла. Доктор и миссис Клэссон и их Отродье находились в стенах этого маленького здания.

Когда придет команда, он окажется в объятиях Лары и Лорда еще до того, как кто-нибудь обнаружит их тела.


78


От: Калле Альмторп, Посольство Швеции, Куала-Лумпур, Малайзия.

Кому: Джон Клаессон bklaesson@morleypark. организация

Тема: Ученики

Джон,

Я надеюсь, что это письмо найдет вас здоровым и справляющимся с этим ужасным британским климатом! Жизнь здесь, в Малайзии, хороша, хотя к жаре нужно время, чтобы приспособиться. Мне любопытно узнать, как ты. Как Наоми? Люк и Фиби?

Пишу с возможно хорошими новостями. Мой контакт в ФБР сообщил мне (очень конфиденциально!), что теперь у них есть зацепка в поисках этих Учеников Третьего Тысячелетия. Все еще рано, но (и, пожалуйста, не повторяйте это) есть некоторые свидетельства, указывающие на религиозный культ, основанный в изгнании в отдаленной части Европы. Этих людей может финансировать сын одной из самых богатых семей Америки, но я понимаю, что доказательства на данном этапе весьма предварительны.

Как только у меня появятся новости, я снова свяжусь с вами. Между тем, было бы хорошо услышать от вас. Страшно, как проходит время. Сколько лет с тех пор, как мы в последний раз виделись?

Халснингар!

Калле

Джон сжал кулак и поднял его в воздух. 'Да!!!!!'

Затем он сорвал с коктейльной палочки последнюю оливку, прожевал ее и допил остатки мартини.

Дождь хлестал по окну перед его столом. Это была действительно грязная ночь, и ветер, казалось, освежался. Это была отличная новость! Они собирались поймать этих ублюдков. И тогда они, наконец, будут в безопасности.

Ему нужно было что-то, что подбодрило бы его после мрачных заявлений доктора Михаэлидеса, который ушел всего полчаса назад или около того.

Он наклонил бокал с коктейлем и позволил последним каплям напитка скатиться в рот. Затем наступила реальность. О, Господи, что, черт возьми, они сделали сейчас?

Ждать. Подождать, пока к ним вернется психолог, это все, что они могли сделать.

Пытаясь подбодрить Наоми, он прошел на кухню и сообщил ей хорошие новости из Калле Альмторп. Он немного приукрасил ее, сказав ей, что до ареста ФБР осталось несколько дней. От сгребания всего проклятого культа.

Всего через несколько дней они будут свободны от своих забот!

Но Наоми не только что выпила очень большую порцию мартини; она была трезвой как камень. Она не разделяла ни его радости, ни его подпитываемого алкоголем оптимизма.

Она сказала ему, что жизнь отстой.


79


Шелия Михаэлидес поспешила к своему викторианскому дому с террасами в центре Брайтона, ее крошечный зонтик был бесполезен против бури, и она промокла до нитки, когда добралась до святилища своего коридора. Переодевшись в сухие джинсы и свитер, она сварила себе кофе, взяла усилитель «Маркс»; Спенсер достала салат с макаронами и тунцом из холодильника, отнесла поднос в свой маленький кабинет, села за письменный стол и включила компьютер.

Когда она вонзила вилку в макароны, ее разум перемешался, а желудок скрутило от беспокойства. Целый день ничего не ела, надо что-нибудь съесть! Она жевала медленно, каждый глоток с трудом, заставляя себя глотать, горло пересохло и пересохло. Дождь царапал окно, и в темноте она могла разглядеть силуэт соседского дома напротив своего заднего двора.

Она резко встала, наклонилась вперед и размотала шнур с крючка, позволив жалюзи опуститься.

Она дрожала. Дрожа от страха, который она не могла определить. Она всегда была под контролем. Теперь впервые она почувствовала себя не в своей тарелке. У Люка и Фиби Клаессон был какой-то синдром, с которым она никогда не сталкивалась, и это все больше ее пугало.

Она начала печатать.

Наблюдения Люка и Фиби Клаессон. День третий. Это не люди, насколько я знаю. Они манипулятивны, задумчивы, что предполагает отсутствие нормальных ограничений человеческого существования. Явные признаки социопатического поведения, но нечто большее…

Она остановилась и задумалась на несколько мгновений. Ей нужно было поговорить об этом с другими психологами, но с кем?

Сыроварня, занимавшая небольшое пространство между ее столом и стеной, выглядела в плачевном состоянии и остро нуждалась в поливе. Она спустилась вниз, наполнила банку, вернулась и высыпала содержимое в сухую землю, думая, думая.

Мышление.

Она снова напечатала.

Аутизм? Как объяснить эту речь между собой?

Как?

Затем, неохотно, она откусила еще один кусок макарон в рот и жевала, размышляя. Думаешь… где-то должны быть и другие истории болезни, в газетах, в книгах, наверняка?

Она была членом группы новостей детских психологов в Интернете, которая распространяла еженедельные сводки историй болезни, новых методов лечения, новых лекарств и общей информации. Это была хорошая группа, в которой участвовали психологи из более чем тридцати стран, и в прошлом она всегда получала информированные ответы на любые вопросы, которые она задавала.

Она напечатала электронное письмо, в котором резюмировала свои наблюдения за Люком и Фиби и спросила, испытывал ли кто-нибудь еще что-нибудь подобное с пациентом.

К ее удивлению, на следующий день она получила электронные письма от десяти психологов. Пять из них в США, один в Объединенных Арабских Эмиратах, один в Бразилии, один в Италии, один в Германии и один в Швейцарии.

Четверо психиатров по отдельности сообщили ей, что близнецы с похожими характеристиками, которых они видели, были зачаты в офшорной клинике убитого американского генетика доктора Лео Детторе.

Она погуглила имя доктора Лео Детторе.

Среди первой партии попаданий было проиндексировано одно:

Газета. США сегодня. Июль 2007 г. Д-р Дж. Клаессон.


LA PROFESSOR ПРИЗНАЕТ: «У НАС ЖДЕТ ДИЗАЙНЕРСКОГО РЕБЕНКА».


80


Мистер Ананасовая Голова носил полосатые брюки, огромные туфли, красный нос и кожаную шляпу в форме ананаса. Он переживал бурю, по крайней мере, для четырех детей, пришедших на трехлетие Люка и Фиби, которые были в припадках смеха. Джон и Наоми, ее мать и ее сестра Гарриет и Рози тоже находили его выходки чрезвычайно забавными.

Люк и Фиби были единственными, кто этого не сделал. Они сидели на полу, уставившись на мужчину в каменном молчании, отвергая все его попытки заставить их присоединиться к проделыванию с ним трюков.

Джону и Наоми пришлось нелегко, чтобы другие дети пришли на эту вечеринку. Джейн Адамсон, деревенская подруга Наоми, покорно приняла роды у ее сына Чарли, который вошел с явным нежеланием, сжимая в одной руке подарок, а другой держась за мать и нервно поглядывая на близнецов. Наоми также наняла робкую девушку по имени Бетани, чьи родители только на этой неделе переехали в деревню и еще никого не знали. Рози привела с собой свою младшую Имоджен, а коллега Джона привел ее энергичного четырехлетнего сына Бена.

Внезапно, посреди представления, Люк и Фиби резко встали и вышли из комнаты.

Переглянувшись с Джоном, который стоял в стороне и деловито фотографировал, Наоми последовала за детьми в холл и закрыла за собой дверь. — Люк! она позвала. «Фиби! Куда ты направляешься?'

Не обращая на нее внимания, они побежали наверх.

Громче, сейчас. Люк! Фиби! Немедленно вернись! Очень неприлично бросать друзей! Вы абсолютно не можете этого сделать!

В гневе она побежала за ними наверх, снова выкрикивая их имена. Она увидела, как они вошли в кладовку, и последовала за ними.

Компьютер, который они с Джоном подарили им на день рождения, стоял на полу, где Джон временно установил его после того, как они развернули его сегодня утром. Оба ребенка присели рядом.

— Люк! Звонила Наоми.

Не обращая на нее внимания, Люк коснулся клавиатуры, и на мониторе появился пустой документ Word.

Фиби что-то сказала своему брату, затем быстро нажала несколько клавиш с ловкостью машинистки. На мгновение Наоми была слишком поражена, чтобы злиться. Затем она подошла к стене и выдернула вилку.

Ни один ребенок не посмотрел на нее.

— Это ваша вечеринка, Люк и Фиби, — сказала она. — У тебя здесь друзья. Мама и папа подарили вам мистера Ананасовую Голову в качестве особого угощения, было очень грубо уйти от него и очень грубо бросить своих друзей. А теперь вставай и спускайся немедленно!

Никакой реакции.

Разъяренная, она схватила Люка и Фиби за руки и поставила их на ноги. Все равно никакой реакции не было. Они просто стояли, угрюмо.

'ВНИЗ ПО ЛЕСТНИЦЕ!' — завопила Наоми.

Это не произвело ни малейшего отклика.

Она попыталась подтянуть их к двери и, к своему шоку, обнаружила, что не может. Они сопротивлялись с силой, более чем сравнимой с ее.

Отпустив руку Фиби, она потянула Люка изо всех сил, намеренно дергая, пытаясь вывести его из равновесия. Но он стоял на своем, его начищенные черные туфли на шнуровке чуть-чуть скользили по стопке ковра, прежде чем вонзиться в нее.

На грани потери сознания она закричала: «Если вы сейчас же не спуститесь вниз, вы оба пойдете спать. Ни компьютера, ничего. ВЫ ПОНИМАЕТЕ МЕНЯ?'


Джон с фотоаппаратом в руке стоял в дверях. 'Что происходит?' он сказал.

— Доктор Михаэлидес прав, — сказала она. «Мы должны поместить их в чертову больницу, несчастных маленьких ублюдков».

Она отпустила руку Люка. Джон опустился на колени и уставился на него, затем нежно, но твердо взял его за обе руки. — Послушай, малыш, у тебя с сестрой вечеринка по случаю дня рождения, у тебя здесь друзья и отличный клоун. Я хочу, чтобы вы спустились и вели себя так, как должны вести себя хозяин и хозяйка. В ПОРЯДКЕ?'

Наоми смотрела на Люка. В темно-синих брюках, белой рубашке с галстуком, черных туфлях на шнуровке и серьезном лице он больше походил на миниатюрного взрослого, чем на ребенка. А у Фиби в цветочном платье с кружевным рюшом было ледяное выражение лица. Вы не дети, подумала она с содроганием. Вы кровожадные маленькие взрослые.

Боже, ну что ты, черт возьми?

Джон встал. Люк и Фиби непроницаемо переглянулись. Затем, после секундного колебания, Люк вышел вслед за отцом обратно на лестничную площадку. Помолчав, Фиби последовала за ним.

Они снова вошли в гостиную. Люк и Фиби торжественно прошли впереди маленькой группы и снова сели на пол, скрестили руки и уставились на мистера Ананасовую Голову, который с помощью Бена крутил тарелки на палочках.

'Все в порядке?' — прошептала Гарриет Наоми.

Нет, хотела она сказать. Совсем не в порядке. Вместо этого она просто улыбнулась и кивнула. Отлично. Абсолютно чертовски хорошо.

*

Той ночью, после того как ее мать и Харриет легли спать, Наоми устало стояла на кухне, разгружая посудомоечную машину и передавая тарелки Джону, который складывал их обратно в шкафы. Фадж и Шоколад проснулись, оба прижались лицами к прутьям своей клетки, издавая свои забавные маленькие скрипы замши-кожи-полировки-стекла.

Наоми налила себе большой глоток вина. — Этот жилой комплекс, о котором упомянул доктор Михаэлидис, — может быть, нам все-таки стоит подумать о нем. Я на пределе, Джон, я больше не знаю, что делать. Может быть, они лучше отреагируют на наказание, если оно исходит от кого-то, кого они не знают. Возможно, через пару недель они прозреют.

Она взяла свой стакан и одним глотком выпила половину его содержимого. — Никогда бы не подумал, что и через миллион лет скажу такое. Но я так чувствую. Я не знаю, что еще делать.

— Им сегодня было скучно, — ответил Джон. — Я думаю, в этом была проблема. Гарриет тоже так думала.

— Она ничего не знает о детях, — язвительно сказала Наоми. «Она без ума от Люка и Фиби».

— Она когда-нибудь говорила тебе что-нибудь о них? О том, как они не реагируют на нее?

«Она думает, что это фаза, через которую они проходят». На мгновение он сосредоточился на поиске места, куда можно поставить кувшин, а затем сказал: — Будем надеяться, что доктор Михаэлидес прав и требуется больше интеллектуальной стимуляции. Может быть, мы ошиблись, запустив клоуна, возможно, нам нужно было, чтобы астрофизик говорил о молекулярной структуре ракетного топлива или об изменении климата».

Она одарила его бледной улыбкой. — Это почти смешно.


81


В шесть утра Джон проснулся после беспокойной ночи. Наоми постоянно ворочалась, и он дважды просыпался от шороха и хлопков блистерной упаковки, когда она принимала парацетамол. Теперь она крепко спала, как обычно, прямо на его половине кровати, так что он почти свисал с края.

Он выбрался так осторожно, как только мог, стараясь не разбудить ее, прошлепал по полу и выглянул из окна в темноту. Это была лучшая часть часа до рассвета. Натянув халат, он уперся ногами в башмаки и на цыпочках в темноте спустился вниз по лестнице.

Кто-то еще не спал, понял он, услышав звук голосов по телевизору и увидев свет, просачивающийся из-под двери гостиной. Было ли это сестрой Наоми, подумал он, хотя Харриет обычно вставала поздно. Он открыл дверь и заглянул внутрь.

Люк и Фиби в халатах сидели на корточках на полу, прислонившись спиной к дивану, полностью поглощенные телевизионной программой. Но это не было ни одно из детских представлений, которое Наоми обычно устраивала для них; это был урок науки для взрослых, что-то связанное с Открытым университетом. Учитель, стоя перед трехмерной моделью сложной атомной структуры, говорил об образовании галогена. Он объяснял, как работает кварцевая галогенная фара на автомобиле.

— Доброе утро, Люк, доброе утро, Фиби, — сказал он.

Оба бросили на него беглый взгляд, как будто он вызывал небольшое раздражение, а затем снова посмотрели на экран.

— Как завтрак?

Люк поднял руку, показывая ей, чтобы он замолчал и перестал их отвлекать. Джон уставился на него, не в силах полностью осознать это. Его трехлетние дети сидели перед телевизором в шесть часов воскресного утра, полностью поглощенные мужчиной, говорящим о галогенном газе.

Он вышел из комнаты и прошел на кухню, чтобы сварить кофе, глубоко задумавшись. Насколько они были яркими? Не они ли получили доступ к его компьютеру и перехватили его предыдущую партию в шахматы с Гасом Сантьяно – и победили его?

Им наверняка придется позволить психологу провести над ними тесты. И ему нужно будет обсудить с Наоми вопрос об отправке их в специальное учебное заведение. Должны быть места, которые не были жилыми, куда они могли бы просто брать их каждый день, и при этом вести с ними семейную жизнь вне этого — заниматься с ними веселыми семейными делами, такими как совместное изучение молекулярной структуры газообразного галогена.

Он наполнил чайник и включил его. Потом налил в кружку кофе и достал из холодильника бутылку молока. Что-то казалось странным; здесь было слишком тихо, не было ни звука. Он также внезапно осознал, что от него исходит отчетливо неприятный запах.

Плохое мясо.

Он сморщил нос, открыл дверцу холодильника и принюхался. Пахнет только холодильник — ничего плохого там нет, ничего испортившегося. Он закрыл дверь, принюхался сильнее, озадаченный. Он также проверил дверцу морозильной камеры, приблизив нос к лоткам, но и там ничего плохого не было.

Чайник загрохотал громче, а затем выключился. Налил в кружку кипятка, добавил молока и размешал.

Затем, обернувшись с кружкой в руке, он увидел это.

Кружка выскользнула из его пальцев, ударилась об пол и разбилась, разбрасывая осколки фарфора и обжигая кофе. Но он почти не заметил. Его глаза были прикованы к полу, к двум газетным листам, которые лежали возле клетки морских свинок.

На одном листе газеты, среди пятна засохшей крови, Фадж лежал на спине, подняв лапы вверх, его живот был разрезан от шеи до хвоста, а внутренние органы были выстроены в стройный ряд рядом с ним. На другом листе бумаги Шоколад лежал таким же открытым и выпотрошенным.

На мгновение мысли Джона были дикими и рваными, и он подумал, что кошка каким-то образом проникла в дом и сделала это. Но подойдя и присмотревшись повнимательнее, он понял, что теория не годится. Возле каждого лежала небольшая кучка свернутых кишок; их почки, печень, поджелудочная железа, сердца, легкие были уложены в одинаковые ряды. Верхушки их черепов были удалены с хирургической точностью, а крошечные мозги помещены рядом с их головами. Некоторые органы были очень аккуратно разрезаны пополам, а кишки разрезаны на части.

Он отвернулся в отвращении, чувствуя себя очень огорченным, его разум был в смятении. Такие милые маленькие существа, такие дружелюбные, было так приятно наблюдать, как Люк и Фиби играют с ними, целуют их, заботятся о них. Кто, черт возьми, сделал это?

Кто на земле хотел бы сделать это?

Неизбежное было в его голове, но он отказывался принять это. Он просто хотел прояснить это, избавиться от этого до того, как Наоми это увидит; она бы не смогла справиться с этим. Он не хотел, чтобы это увидели ни Гарриет, ни мать Наоми. Ни один. Никто.

Открыв шкафчик под кухонной раковиной, он вытащил из рулона черную салфетку для мусора, развернул ее, затем осторожно взял по очереди каждый из новостных листов, затаив дыхание от запаха кишок и желудка, сложил бумагу и поместил в сумку. Затем он завязал мешок, вынес его на улицу, положил в один из мусорных баков и надежно закрыл крышкой.

Внутри его трясло. Он как мог убрал беспорядок из кофе и разбитого фарфора, затем прошел в гостиную и открыл дверь. Телевизор был выключен, как и свет. Близнецов там не было.

Он поднялся наверх, чтобы посмотреть, вернулись ли они в свою спальню, и когда он поднялся наверх, то заметил сияние света из кладовой. Быстро спустившись по лестничной площадке, он толкнул дверь. Новый детский компьютер был включен, и он увидел веб-страницу на экране. Он присел, чтобы рассмотреть поближе.

Это была страница из «Анатомии Грея», библии всех студентов-медиков. На нем был изображен разрез почки, который был вскрыт, со списком точек для наблюдения во время вскрытия.


82


Джон отправился на пробежку, чувствуя себя очень расстроенным, пытаясь ясно мыслить и понимать, что только что произошло. Должен ли он был схватить детей, отвести их к мертвым морским свинкам и встряхнуть в них разум? Принесло бы это пользу?

И что, черт возьми, привело детей на этот сайт? И делать то, что они сделали?

Было ясное холодное утро. Иней блестел в утреннем солнечном свете, и под его кроссовками хрустели глазированные лужи, когда он шел по изрытой колеями дороге в холмы.

На полпути он остановился, чтобы перевести дух, и оглянулся на обширную равнину, на фермы, дороги, переулки, часовую башню величественного дома на гребне далекого холма. Было полвосьмого утра воскресенья, и большинство людей еще не вставали; в воздухе стояла тишина, почти сверхъестественная. Где-то далеко он услышал блеяние овцы. Затем так же далеко, басовое мычание коровы. Высоко над собой в небе он мог видеть паровой след реактивного самолета, направляющегося к Ла-Маншу.

Он мог видеть их собственный дом, выглядевший крошечным, на прямой линии между ним и деревенской церковью. Отсюда все выглядело крошечным. Как какой-то игрушечный мир. Миниатюрные поля, миниатюрные овечки, коровы, миниатюрные домики, амбары, автомобили, дороги, фонарные столбы, светофоры, шпили. Такой маленький, такой незначительный.

Морские свинки тоже были маленькими и незначительными. Их внутренние органы были крошечными, маленькими пятнышками, некоторые из них действительно требовали пристального взгляда, чтобы сказать, что они из себя представляли. И все еще…

Ни одна жизнь не была незначительной. Были насекомые, которых можно было убить, например комары, потому что они представляли угрозу, или оса в детской комнате, или что-то грязное и незваное, например таракан, и были дикие животные, которых нужно было убивать, потому что они представляли угрозу для вашего ребенка. вы или ваша ферма, или те, кого вы разводили для еды, и вы собирались их съесть.

Но убивать их из любопытства?

Конечно, в лабораториях. Плодовых мушек, мышей, лягушек и т. д. препарировали во имя образования, во имя медицинских исследований. Чтобы учиться, существ все время убивали. С этой частью у него не было проблем — не то чтобы ему когда-либо нравилось видеть что-то мертвое, но на то была весомая причина.

И по правде говоря, если вспомнить собственное детство, было время, когда он был маленьким мальчиком, когда стрелял в диких животных из катапульты. Затем однажды он ударил воробья и убил его наповал. Он видел, как она упала с насеста на траву. Он бросился к нему и увидел капельки крови в его клюве. Держал его теплое тело, пытался заставить его встать, двигал крыльями, пытаясь заставить его улететь и стать лучше. Затем, плача, он повесил его обратно на дерево, чтобы уберечь от кошки. В надежде, что он поправится и улетит.

Но на следующее утро он все еще был там, холодный и твердый, как перья, приклеенные к маленькому камню. Пристыженный, он отнес его в лес, выкопал голыми руками неглубокую могилу и положил на нее камень и листья.

Для детей было нормальным убивать животных, он знал это. Это было частью взросления. Один из обрядов посвящения. Вероятно, это связано с изгнанием дремлющих генов охотников-собирателей. Но мог ли он когда-нибудь убить домашнее животное? Что-то, что он лелеял, о чем заботился, баюкал на руках, с чем играл, обнимал и целовал на ночь, как Люк и Фиби с Фаджем и Шоколадом?

То, что сказал доктор Михаэлидес, снова и снова повторялось в его голове.

Я не уверен, что ваши дети способны различать некоторые аспекты нормального поведения в обществе.

Может быть, таким образом она слегка завуалированно говорила им, что их дети — психопаты?


83


Вернувшись домой, в доме было тихо. Еще никто не встал. Хорошо. Детей нужно было наказать за то, что они сделали, но как? Что показало бы им, что то, что они сделали, было неправильным? Что, черт возьми, до них доберется?

Все еще в своем спортивном костюме, вспотевший и быстро остывший после пробежки, он приготовил для Наоми ее обычную воскресную утреннюю чашку чая с тостами и мармитом и отнес ей вместе с газетами на подносе.

Она сидела в постели и смотрела, как Эндрю Марр беседует с канцлером. Он взял пульт, уменьшил громкость и, не желая портить ей утро, рассказал ей о морских свинках.

После долгого молчания с бледным лицом она схватила его за руку и сказала: «Можем ли мы не сказать Гарриет или моей матери? Мы можем оставить это при себе?

Он сел на кровать рядом с ней, просматривая заголовки «Санди таймс». — Я согласен, я не хочу, чтобы они знали.

— Мы могли бы сказать им, что… что… они оставили дверь открытой и убежали, не так ли?

— Я только что выставил клетку снаружи, — сказал он. — Твоя мать все равно не заметит. Если Харриет что-нибудь скажет, я скажу ей, что выставила их на улицу и не закрыла дверь как следует.

— Нам нужно поговорить с Люком и Фиби. Мы должны объяснить им, что то, что они сделали, неправильно. Мы должны достучаться до них, Джон, мы должны заставить их понять. Они должны быть наказаны за это».

'Расскажи мне, как мы это делаем? Потому что я не знаю. Доктор Михаэлидес сказал...

— Я очень хорошо помню, что она сказала. Но мы их родители, мы привели их в этот мир, это наша ответственность. Им всего три года, черт возьми! Что они собираются делать, когда им будет четыре? Или пять? Начать резать вас и меня, чтобы посмотреть, как выглядят наши жизненно важные органы?

Она пошла в ванную и закрыла дверь. Джон пролистал газету, но не мог сосредоточиться ни на одной статье. Через несколько минут она вышла, закутанная в халат, с расчесанными волосами и пахнущим мятой от зубной пасты изо рта. Ее лицо было похоже на гром. Она засунула ноги в тапочки, вышла на лестничную площадку в кладовку. Люк и Фиби сидели на полу перед компьютером, в пижамах, близко друг к другу, и смотрели на шахматную партию. Без предупреждения она схватила Фиби за руку и потащила из комнаты. — Мы с тобой поговорим, Фиби, если на это уйдет весь день, мы с тобой поговорим. А твой папа и Люк собираются поговорить. Если это займет у них весь день. Если на это у них уйдет весь день и вся ночь.

— Люк! — сказал Джон.

Люк, полностью игнорируя его, поджал губы и пошевелил мышкой.

Будь то ярость Наоми, передавшаяся ему, или его собственный сдерживаемый гнев, наконец вырвавшийся наружу, Джон схватил Люка сильнее, чем когда-либо раньше, вытащил его за дверь и последовал за Наоми и Фиби вниз по лестнице.

Он потащил своего сына, который молчал и был мертвым грузом, через коридор, через кухню и через заднюю дверь, все еще следуя за Наоми, таща его через лужайку к мусорным бакам.

Наоми, все еще держа Фиби одной рукой, подняла крышку мусорного бака и вытащила черный мусорный пакет. Она подняла его и уставилась на Джона. 'Это оно? Это тот самый?

Он пожал плечами. 'Возможно.'

Отпустив Фиби, неподвижно лежавшую на замерзшей лужайке, она развязала верхнюю часть сумки и высыпала содержимое. Трупы Фаджа и Шоколада вывалились и легли среди обломков своих внутренностей на траву.

Сдерживая слезы, Наоми, глядя на каждого из них по очереди, сказала: «Это были твои питомцы. Вы любили их. Ты поцеловал их. Ты должен был присматривать за ними. Вы, кажется, любили их. Почему ты убил их? Почему ты сделал это с ними? Почему? Разве ты не понимаешь, что ты сделал?

Люк, говоря более ясно и спокойно, чем они когда-либо слышали его, ответил. — Это очень низкая форма жизни.

Наоми посмотрела на Джона. Джон, пораженный внезапным прозрением сына, но стараясь сохранять спокойствие, ответил, исследуя: «Почему это дает тебе право убивать их, Люк?»

— Ты дал их нам, папа, — сказал он.

Джону хотелось плакать и смеяться. Люк разговаривал с ними! Отвечаем на них! Это был невероятный прорыв – и все же это было ужасно. Обстоятельства не радовали. Он бросил взгляд на Наоми, и она ответила ему взглядом, в котором отражалось его собственное замешательство. — Люк, мы дали их тебе, чтобы ты о них заботился, а не убивал, — сказал он.

— В любом случае морские свинки живут всего пять лет, — вмешалась Фиби.

И Джон, и Наоми обнаружили, что смотрят на своих детей в совершенно новом свете. Они общались! Это само по себе было примечательно. Но это не уменьшило того, что они сделали. Это не уменьшило странности того, что здесь происходило.

— Так ты не думаешь, что они имели право прожить пять лет? — сказал Джон. «Вы человек; люди живут восемьдесят лет».

— У Чоккита печень была меньше, чем у Фаджа, — сказала Фиби.

«В любом случае, Фадж умер бы от почечной недостаточности в два года; у него был аномальный уровень креатинина, — торжественно сказал Люк.

И авторитетно.

Совершенно невероятно авторитетно.

Наоми вздрогнула. 'Действительно?' она сказала. «Что такое уровень креатинина?»

«Это метаболит, который отфильтровывается почками. У Фаджа слишком высокий уровень креатинина, а это значит, что он предрасположен к почечной недостаточности, — ответила Фиби, глядя на нее, как на умственно отсталую.

— А как же Шоколад? — спросила Наоми. — А как насчет ее уровня креатинина?

— Они были в порядке, — просто ответила Фиби.

— Так почему ты убил ее? — спросила Наоми.

— Я ее не убивала, — возмущенно сказала Фиби.

— Понятно, — сказала Наоми. — Ты разрезал ее и вынул внутренности. Но ты не убил ее. Правильно?'

— Нет, она умерла. Она была непослушна. Мы не говорили, что она может умереть, мы не давали ей разрешения на смерть».


84


Джон последовал за Наоми внутрь, прошел прямо в кладовку, отключил детский компьютер и поднял его. Он помнил, что когда он был непослушным в детстве, его отец конфисковывал его велосипед, его самое ценное имущество. Раньше это было очень больно, лишая его подвижности, эффективно ограничивая его. Может быть, отнятие компьютера повлияет на Люка и Фиби. Они отчаянно нуждались в том, чтобы найти что-то, что могло бы это сделать.

Он поставил компьютер на пол своей берлоги, затем подключил его к сети и загрузил, любопытствуя, что еще дети скачали из сети.

Пришла команда: ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ

Вы установили пароль, маленькие придурки! — подумал он с невольным восхищением.

Он уже собирался пойти найти их и потребовать пароль, но тут ему пришла в голову другая мысль. Он опустился на колени и, сильно сосредоточившись, набрал серию букв на клавиатуре. эбохкул

Но появилось сообщение: ПАРОЛЬ НЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬЕН – ПОВТОРИТЕ.

Подумав немного, Джон изменил порядок их имен. эклебох

Через несколько секунд после того, как он нажал на возврат, он был внутри. Да! Он торжествующе ухмыльнулся. Они использовали свой секретный язык, соединяя свои имена вместе, переворачивая их и опуская каждую четвертую букву.

Потом он перестал улыбаться. Потрясающий. Я весь взволнован, потому что мне удалось не быть перехитрить моих трехлетних детей.

Он зашел в настройки Интернета, которые должны были быть пустыми. Но, как он и ожидал, это было не так. Была учетная запись MobileMe на имя Люка и учетная запись Hotmail на имя Фиби. Они создали себе бесплатные учетные записи электронной почты!

Совсем недавно, совсем недавно, он бы не поверил; Но не больше. Он не был уверен, что чувствует. В некоторые моменты он отчаянно желал, чтобы все это было каким-то сном, и что он проснется и обнаружит, что у него и Наоми есть нормальные, счастливые дети, которые заползают в свою кровать по воскресеньям утром, а не сидят перед телевизором на крючке. на программах о газообразном галогене и не убивали своих питомцев.

В другие моменты он пытался мыслить позитивно и сосредоточился на удивительных возможностях, которые открывались перед Люком и Фиби. Что бы ни делал Детторе, их жажда знаний и их навыки были невероятными. Может быть, им просто нужна была более твердая рука, более твердое руководство, лучшее понимание? Ему и Наоми нужно было срочно понять, насколько способными были дети, и научиться видеть в этом позитив, а не негатив.

Он дважды щелкнул веб-браузер и, ожидая, пока он откроется, попытался мысленно вернуться в собственное детство, вспомнить, был ли когда-то момент, когда он понял, что убивать — плохо. Неужто его совесть заставила его узнать? Чувство вины за убийство этого воробья, которое он все еще носил в себе по сей день. Вам не нужно было учить детей, что убивать плохо. Любой нормальный ребенок инстинктивно знал бы.

Разве не так?

Он открыл историю сайта, чтобы просмотреть все веб-страницы, на которых были Люк и Фиби. И теперь он стал действительно недоверчивым. Прошло всего двадцать четыре часа с тех пор, как им дали компьютер, и все же были страницы и страницы, заполненные записями веб-сайтов, которые они посетили. Все они образовательные, в основном научные сайты, некоторые ориентированы на детей, некоторые на подростков, некоторые очень продвинутые. Медицина, биология, физика, математика, химия, биохимия и, вперемежку, множество антропологических, исторических и биографических сайтов.

Когда он стоял на коленях, полностью поглощенный своей задачей, он не замечал двух торжественных маленьких лиц, наблюдающих за ним из дверного проема.

Базовая биология. Законы энтропии. Образование нуклеоидных белков. Продвинутая логика. Исчисление. Он почувствовал холод, мурашки по спине, пока прокручивал список. Это было невозможно! Не было никакой возможности, чтобы трехлетние дети могли читать что-либо из этого материала — вообще любой из этих материалов.

Его прервала Наоми, кричавшая снизу, что завтрак готов.

Он установил новый пароль, чтобы они не проникли сюда и не воспользовались компьютером. Потом он понял, что все еще был в своем мокром, потном спортивном костюме. Быстро сняв ее, он пошел в душ. Несколько минут спустя, когда он поспешил вниз, переодевшись в свитер с высоким воротником, джинсы и свои потрепанные старые кожаные шлепанцы для яхтинга — комфортную обувь, — он все еще был глубоко погружен в свои мысли.

Остальные члены его семьи уже сидели за обеденным столом из дуба, на котором стояли пакеты с хлопьями, миски с фруктовым салатом, мюсли, йогурты, корзина с булочками и еще одна с тостами, а также тарелка с горкой яичницы, бекона, сосисок. и помидоры. Люк наливал рисовые хлопья, аккуратно управляя большой пачкой. Фиби, как маленькая мадам, ложкой ела шоколадный йогурт из горшочка.

Джон поцеловал свою свекровь с добрым утром, а затем Харриет, которая была поглощена выпуском «Файненшл таймс» на выходных. 'Как ты спал?' — сказал он, садясь на свое место.

Его свекровь была одета довольно официально, в двойку, как будто собиралась в церковь. Джон с годами заметил, что она всегда нарядно одевается по воскресеньям, что является возвратом к ее строгому религиозному воспитанию. Своим робким голосом она сказала: «Ну, спасибо. Как бревно. Я всегда так хорошо сплю здесь.

Харриет в толстом рыбацком свитере, с растрепанными черными волосами, подняла глаза от бумаги и постучала по странице пальцем. «Вы когда-нибудь читали колонку Арни Уилсона? Он лучший писатель о лыжах — довольно забавная статья о карверных лыжах.

— Нет, не видел, — сказал Джон. Он рассеянно улыбнулся и налил себе фруктового салата, наблюдая, как Люк кладет непристойное количество сахара на хлопья.

— Думаю, достаточно сахара, дорогой, — сказала Наоми.

Не обращая на нее внимания, Люк воткнул ложку в миску.

Раздраженная, Наоми выхватила у него миску. — Я сказал достаточно!

Люк бросил на нее наглый взгляд. Повисла неловкая тишина.

— Вы хорошо выспались, Люк и Фиби, милые? — спросила его свекровь.

Оба близнеца проигнорировали ее.

— Ответь, бабушка, — сказала Наоми, наливая молоко на хлопья Люка.

Фиби вылизала свою ложку дочиста, а затем, держа ее перед собой, словно осматривая, сказала: — Спать — глупо.

Люк прожевал хлопья, а потом сказал: — Я не сплю.

'Действительно?' сказала его бабушка. — Ты не спишь?

Он положил в рот еще ложкой рисовых криспи и медленно прожевал, и на мгновение хруст хлопьев стал единственным звуком в комнате.

Джон и Наоми переглянулись. Джон сигнализировал: «Эй, по крайней мере, они говорят, это прорыв, это прогресс!» Хоть какой-то прогресс…

Харриет перевернула страницу. — Почему ты не спишь, Люк?

«Потому что спят только мертвецы», — сказал он.

На этот раз Джон избегал встречаться с Наоми взглядом. Он откусил ломтик манго и съел его, не попробовав, теперь его глаза смотрели на Харриет, наблюдая за ее реакцией.

— Я спала прошлой ночью, — сказала Харриет. — Но я не думаю, что я мертв!

— Я тоже спала, — сказала бабушка Люка. — Но это не делает меня мертвым, дорогой, не так ли?

Люк засунул ложку в хлопья, а затем небрежно сказал: — Скоро будешь, бабушка.


85


Дневник Наоми

Я ошибаюсь, постоянно сравнивая L, P и Галлея? Моя бедная, дорогая, милая, невинная Галлея. Хорошо, все знают, что дети говорят странные вещи, и мама восприняла это в хорошем настроении. Но

… слава богу, ни она, ни Харриет не заметили, что морские свинки исчезли. Из какой я действительно наблюдательной семьи!

Хэлли, моя маленькая дорогая, я так скучаю по тебе. Это может показаться безумием, но когда мы впервые пришли в клинику доктора Детторе, знаете, на что я надеялся? Что мы вернем тебя, но все станет лучше. Что нашим новым ребенком действительно будете вы, в новом, здоровом воплощении. Но ни в Люке, ни в Фиби нет ничего от вас, по крайней мере, ничего, что я вижу. Ты был таким нежным, таким милым, таким любящим. Иногда ты говорил забавные вещи, но я не могу представить, чтобы ты когда-нибудь говорил то, что Люк сказал маме сегодня за завтраком. Не могу представить, чтобы ты когда-нибудь кого-нибудь убил.

Вы можете подумать, что это звучит странно, но бывают моменты, когда я действительно чувствую, как вы рядом со мной, держите меня за руку, говорите мне не волноваться. Если бы я этого не чувствовала, я действительно думаю, что сломалась бы. Джон намного сильнее меня. Хотел бы я иметь спокойствие, которое есть у него, эту внутреннюю силу, эту уверенность в том, как все обернется.

Ты родился в воскресенье и умер в воскресенье. Многие люди любят воскресенье, но не я. Я чувствую себя таким подавленным иногда по воскресеньям. Я вниз сегодня. Это было прекрасное утро, а потом оно было испорчено тем, что случилось с Фаджем и Шоколадом. Сейчас, сегодня днем, дождь и ветер. Бабушка смотрит по телевизору фильм Агаты Кристи, а тетя Харриет ушла домой. P сидит на кухонном полу передо мной и собирает трехмерную мозаику, а Джон играет в шахматы с L в гостиной. Четыре часа, а уже темно. В шесть тридцать у них вечерняя песня в деревенской церкви. Каждое воскресенье. Бывают моменты, как сейчас, когда меня тянет туда поехать. Ты тянешь меня?

Или я просто цепляюсь за что-то, в отчаянии?


86


Джон переживал из-за своего полного уничтожения в шахматах сыном.

Наоми сказала: «Это то, чего ты хотел, Джон, не так ли? Все эти теплицы, которые вы устроили в те месяцы, когда они родились? Те часы, которые вы провели в их комнате, бесконечно проигрывая им всю эту музыку Нью-Эйдж, все эти разговоры с ними и все эти тактильные штучки. Вы хотели, чтобы они были умными, что ж, вы получили то, что хотели».

Был воскресный вечер, и они были одни на кухне. Мать Наоми, страдающая мигренью, извинилась и рано легла спать. Воскресными вечерами Джон всегда готовил ужин, в основном что-то легкое и простое, и они ели его с подносов на коленях перед телевизором. Сегодня вечером он готовил грибной омлет и греческий салат.

— Не так, — сказал он. «Я никогда этого не планировал».

— Вы тогда смеялись над моими возражениями. А теперь ты злишься, потому что Люк обыграл тебя в шахматы.

Заметив коробку с едой для морских свинок на полу, она подняла ее и убрала в шкаф.

«Наоми, ему три года, ради всего святого! Многие дети даже не приучены к горшку в три года! И он не просто бил меня. Он вытер пол вместе со мной. И скорость, с которой он делал свои движения — это было потрясающе».

«Несколько лет назад, когда эти кубики Рубика были популярны, у взрослых были большие проблемы с их выполнением, но маленькие дети могли сделать их за считанные минуты. Я помню, как кто-то сказал, что это потому, что никто не сказал им, что это невозможно! Есть ли у детей склонность к головоломкам, которую они теряют, когда становятся старше? Шахматы — это своего рода головоломка, на одном уровне, верно?

Стоя над сковородой, он на несколько мгновений сосредоточился на закрытии омлета. Обычно он любил запах жареных грибов, но сегодня его желудок скрутило от беспокойства, и у него не было аппетита. «Отчасти это связано с тем, что дети в этом возрасте меньше думают о вещах, они меньше размышляют о них, они просто берутся за дело и делают это».

«Может быть, то же самое относится и к шахматам? Никто не сказал Люку, что победить тебя невозможно, так что он это сделал, как думаешь? Вы сказали мне, что выиграли у своего деда, когда вам было семь, и он был кем-то вроде шахматного мастера, не так ли?

— Однажды я его побил, — сказал Джон. «И это было после нескольких месяцев игры с ним. И… — Он пожал плечами. 'Кто знает? Может быть, он намеренно позволил мне выиграть тот раз.

Лопаткой он разрезал омлет пополам, выложил каждую половинку на тарелки, снял сковороду с огня и опустил крышку Аги. 'Все готово.'

Они отнесли свои подносы в гостиную; Джон ушел на кухню и вернулся с двумя стаканами шираза, после чего они молча сели перед телевизором, пока ели. Демонстрация антиквариата была включена, громкость низка.

— Ты действительно готовишь лучшие омлеты, — сказала Наоми, внезапно повеселев. Затем она добавила: «Может быть, нам следует чаще брать детей с собой. Доктор Михаэлидес может быть прав, что мы слишком ограничиваем их детским миром. Им понравился зоопарк.

«Да, они усвоили от этого настоящую любовь к животным, не так ли?» — возразил Джон.

Наоми некоторое время ела молча.

— Прости, дорогая, — сказал Джон. — Я не должен был этого говорить.

Наоми пожала плечами. Они смотрели на кроткого бородатого мужчину, стоящего перед подносом с викторианскими хирургическими инструментами.

— Может быть, нам стоит отнести их на вскрытие, — сказал Джон. «Я уверен, что они найдут это намного веселее, чем Мистер Ананасовая Голова. Или отнесите их в кабинет для вскрытия на кафедре анатомии медицинского колледжа.

— Ты ведешь себя глупо.

«Я так не думаю — в этом проблема, им это может действительно понравиться. Я думаю, они хотят видеть взрослые вещи».

— Итак, вы работаете в одном из самых технологичных мест в Британии. Почему бы тебе не взять их на экскурсию по Морли Парку? Покажи им ускоритель частиц, покажи им лабораторию холодного синтеза.

Джон поставил поднос на пол.

— Что случилось?

'Я не голоден. Я не могу есть, я действительно чувствую – я не знаю – я просто думаю, как мы будем справляться; куда мы идем отсюда.

Несколько мгновений он смотрел в телевизор. Маленькой старушке в бархатной шляпке рассказывали, сколько стоит маленькая шкатулка для маркетри.

«Это самый изысканный образец танбриджской посуды», — сказал специалист по твиду. — Что вы знаете о его истории?

— Вы когда-нибудь замечали, — сказала Наоми, — что в этой программе большое внимание уделяется истории объекта — и его происхождению? Представьте, если бы мы были на этом шоу — что бы мы могли сказать о происхождении Люка и Фиби?

«Я думаю, что более вероятно, что они представили бы нас на шоу как антиквариат», — сказал он. «Реликвии вымершего вида. Homo sapiens начала двадцать первого века. Одна красивая сука, англичанка, в отличном состоянии. И один изрядно уставший швед, атрофированный мозг, нуждающийся в реставрации. Но с большим членом. '

Наоми хихикнула. Затем она повернулась и поцеловала его в щеку. — Мы справимся, мы найдем способ. Мы сделаем из них хороших людей, потому что мы хорошие люди. Ты хороший человек. Вся эта природа-воспитание — нам придется найти способы управлять ими и влиять на них».

Джон улыбнулся, но выглядел грустным, сбитым с толку. — Люк напугал меня сегодня днем. Я имею в виду, что серьезно, он напугал меня, это было похоже - я не играл против ребенка - или что-то человеческое. Это было похоже на игру против машины. На самом деле дело дошло до того, что я почувствовал, что больше нет смысла играть, потому что это было неинтересно».

Она сделала глоток вина. «Может быть, нам следует подумать о том, чтобы выставить его на шахматный турнир, посмотреть, что произойдет, если он бросит настоящий вызов?»

— И он попал во все заголовки? Трехлетний шахматный вундеркинд станет национальной новостью, дорогая. Это громко пометит его и донесет до учеников. Мы не можем этого сделать. О чем нам придется очень серьезно подумать, так это о специальном обучении».

— У них есть школы для машин? сказала она, только отчасти в шутку.

Джон обнял ее и сжал плечо. — Как вы думаете, какими они будут через десять лет?

'Десять лет? Что будет еще через три года? Они уже как миниатюрные взрослые. Как ты думаешь, что они сейчас делают в своей комнате? Просто околачиваться, пока мы не ляжем спать, чтобы они могли всю ночь рыться в сети? Проектируете новые ракетные двигательные установки? Переделывать британскую конституцию?

Она съела последний свой омлет. — Вы собираетесь позвонить доктору Михаэлидис утром? И рассказать ей о морских свинках? Я хотел бы знать ее мысли.

Он кивнул и встал. — Иду в свое логово.

'Тебе нужно работать сегодня вечером? Ты выглядишь усталым.'

«Книга доказательств — они должны вернуться в Штаты к концу следующей недели».

*

Наверху в своей каморке Джон открыл веб-браузер на своем компьютере. Затем он начал оглядываться на историю, начиная с того дня, когда детям подарили собственный компьютер, и возвращаясь к прошлым месяцам.

Были страницы и страницы сайтов, которые он сам никогда не посещал. Опять же, как он обнаружил на детском компьютере десятки посещений математических, физических и других научных сайтов. Были посещения памятников истории, антропологических, геологических, географических. Это было бесконечно.

Ничего легкомысленного. Его маленькие трехлетние дети не использовали свои навыки серфинга в Интернете, чтобы делать что-то настолько скучное, как заходить на детские веб-сайты или в чаты. Это было так, как если бы они были в одном непрерывном поиске или жажде знаний.

Три месяца назад он наткнулся на шахматные сайты. Люк, или Люк и Фиби вместе, посетили десятки сайтов, от изучения базовой игры до продвинутых стратегий.

Потом встал на колени и включил детский компьютер на полу. Он начал загружаться, затем появился запрос пароля. Он ввел новый пароль, который он набрал в этом

утром, чтобы дети не имели к нему доступа, пока он был конфискован. Появилось сообщение: ПАРОЛЬ НЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬЕН - ПОВТОРИТЕ.

Он намеренно ввел сложный пароль, который невозможно взломать случайно. Может быть, он ошибся, набрав это только сейчас? Он попытался снова. б*223* 65 ампер*

НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЙ ПАРОЛЬ – ПОВТОРИТЕ ПОПЫТКУ.

Он записал это на клочке бумаги, который сунул в задний карман брюк и вытащил, чтобы проверить. Это было правильно. Он ввел его снова.

НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЙ ПАРОЛЬ – ПОВТОРИТЕ ПОПЫТКУ.

Покачав головой в недоумении, он попытался еще раз, с тем же результатом. И теперь он был почти уверен, что произошло.

Дети или, по крайней мере, один из них, должно быть, были здесь и каким-то образом взломали его пароль. Потом поменял на новый.


87


Комната была маленькая, оконные стекла так прогнили и промокли, что краска едва прилипла к дереву, а замазка осыпалась. Стекло тряслось на ветру. Небо было серым, испещренным дождем, а море за променадом вздымалось зловещей жижей.

Там была односпальная кровать, телевизор, который он никогда не смотрел, стол, умывальник, зеркало, пара стульев и его Библия. Его распятие висело на стене вместо репродукции «Вагона сена» констебля, которую он снял и положил на шкаф.

Каждое утро он вставал в этой маленькой холодной комнате, в этом чужом городе, читал молитвы, затем открывал свой ноутбук и в предвкушении заходил в интернет. Но пока он был разочарован. Каждый день он с отвращением наблюдал за потоком данных. Сточные воды, льющиеся в его почтовый ящик. Каждое утро ему представлялись новые возможности разбогатеть, познакомиться с дамами, которые хотели заманить его на свои страницы. Он заметил их, о да, и они его разозлили, огорчили и порадовали.

Рад, что скоро он уйдет от всего этого, предоставив его собственному гниению. Скоро он окажется в объятиях Лары, и они будут рожать детей, делать их по-своему, по Божьему пути, а не по пути дьявольского отродья.

Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе, ибо это правильно. Почитай своего отца и мать — что является первой заповедью — обещанием, что у тебя все будет хорошо и что ты сможешь наслаждаться долгой жизнью на земле. Ефесянам 6:1-3.

У него не должно было быть этого владения, ибо оно было греховным, но он не мог быть без него. Это было все, что у него было от нее. Лара дала его ему в то утро, когда они расстались. Небольшая цветная фотография, на которой она стоит в простом летнем платье на террасе калифорнийского ранчо, где они познакомились. Она улыбалась, ее длинные черные волосы падали на обнаженные плечи, на кожу, похожую на шелк. Это было больше трех лет назад, но он до сих пор помнил запахи ее тела, каждый запах, каждое прикосновение, каждое слово, обещание, каждое прикосновение ее дыхания к его лицу. Я буду ждать тебя, Тимон, мой милый ангел, я буду ждать тебя до скончания века.

Скоро, Лара, даст Бог, скоро!

Сидя за деревянным столом, под скудным теплом единственного барного обогревателя на стене, он просматривал список новых электронных писем, просеивая мусор, и вдруг, сегодня утром в понедельник, он почувствовал волнение, когда читал. электронное письмо, которое пришло без подписи и с неизвестного ему адреса.

Он превратил реки в пустыню, текущие источники в жаждущую землю и плодородную землю в солончаковую пустыню из-за нечестия тех, кто там жил. Он превратил пустыню в водоемы, а иссохшую землю — в ручьи; туда он поселил голодных, и они заложили основание города, в котором могли бы поселиться. Они посеяли семена и насадили виноградники, которые дали прекрасный урожай; он благословил их, и их число значительно увеличилось, и он не позволил их стадам уменьшиться. Псалом 107.

Это было сообщение, которого он ждал шесть одиноких недель. Это был призыв к нему выполнить свой долг, а затем, наконец, вернуться домой!

Он вышел из системы, его сердце бешено колотилось. Мысли крепко и быстро. Предстояло многое сделать, так много, но он был готов, это не займет много времени.

Он позавтракал внизу за столиком в одиночестве, произнося молчаливую молитву, избегая зрительного контакта и разговоров с другими гостями. Во время еды он пробежался по своему мысленному списку покупок. Некоторые из предметов он уже получил по почте, через Интернет. Его учили, что нужно покупать все по отдельности, в разных магазинах, в разных городах. Будучи иностранцем, его запомнят легче, чем коренного англичанина. Он высовывался. Американец в Сассексе, январь. Любопытство.

Но он уйдет задолго до того, как это станет иметь значение.


88


В полдень во вторник д-р Шейла Михаэлидес сидела за своим сосновым столом в своей приемной. Она выглядела явно морозной.

Через окно позади психолога Наоми наблюдала за дождем, падающим на пышный зеленый сад, обнесенный стеной. Она видела дрозда в траве, копающегося клювом и вытаскивающего сопротивляющегося червяка.

— Почему никто из вас не сказал мне правду о своих детях? — сказал психолог.

— Прости, — сказала Наоми. — Я не с тобой.

'Не так ли? Доктор Детторе? Я думаю, это имя что-то значит для тебя, не так ли? Выражение ее лица стало ледяным.

Джон и Наоми переглянулись, чувствуя себя все более неловко.

— Да, мы ходили к нему, — сказал Джон.

— Но не по тем причинам, о которых вы могли бы подумать, — добавила Наоми.

— Какие причины я могу придумать, миссис Клэссон?

Наоми молча сцепила руки. — Это… это мы… хотели… — Ее голос стал хриплым.

— Дизайнерские младенцы? — сказал психолог.

— Нет, — сказала Наоми. — Совсем не то.

'Ой?'

Наоми указала на фотографии двух маленьких смеющихся мальчиков на своем столе. — Это ваши сыновья?

'Да, они.'

— И они здоровые, нормальные мальчишки?

— Не так уж и мало. Луи двадцать, а Филипу двадцать два.

— Но они здоровы, нормальные? — сказала Наоми.

«Давайте сосредоточимся на ваших детях, миссис Клаессон, если вы не возражаете, вы пришли ко мне по этому поводу».

— Вообще-то я не против, — сердито сказала Наоми.

— Дорогая, — предостерегающе сказал Джон.

— Не льсти мне, — отрезала она. Затем, вернув свое внимание к психологу, она сказала: «Мы пошли к доктору Детторе, потому что он вселил в нас надежду, он был единственным врачом в мире в то время, способным дать нам надежду, хорошо?»

— Какую надежду он предложил вам?

'Нормальный ребенок. Тот, который был бы свободен от чертовски ужасного гена, который нес Джон и я. Это все, за чем мы к нему ходили. Чтобы он мог дать нам ребенка, свободного от этого гена.

— Он уговорил тебя завести близнецов?

— Нет, — сказал Джон. «Мы хотели сына, вот и все. Мы никогда не просили близнецов.

Наступило долгое молчание, затем психолог спросил: «Знаете ли вы кого-нибудь из других детей, рожденных от родителей, которые приходили к нему?»

— Некоторые, — сказал Джон.

«Три пары близнецов, все рожденные от родителей, которые ушли к нему, были убиты за последние пару лет», — сказала ей Наоми. «Есть связь с какой-то причудливой религиозной группой — сборищем фанатиков».

— Вот почему мы не говорим об этом, — добавил Джон. — Нам посоветовали хранить молчание.

«Немного тяжело, когда это в Интернете», — сказала Шейла Михаэлидис.

«Вот почему мы ведем себя сдержанно», — сказал Джон.

— Какая вам разница? — спросила Наоми. «Являются ли Люк и Фиби людьми второго сорта, потому что они были зачаты по-другому? Это то, что вы нам говорите?

'Нисколько. Но если вы помните, я спросил вас обоих, не могли бы вы рассказать мне что-нибудь, что могло бы повлиять на поведение ваших детей; вы ни разу не упомянули, что разработали их генетическую структуру — я думаю, мне было бы полезно знать об этом с самого начала. Не так ли?

— Нет, я… — Наоми остановилась на полуслове, когда Джон успокаивающе поднял руку.

«Дорогая, она права. Мы должны были сказать ей.

Наоми несчастно уставилась на ковер. Она чувствовала себя так, как будто вернулась в школу, когда ее ругал учитель. — Доктор Михаэлидис, — сказала она. — Это не то, чем это может показаться вам в данный момент. Мы просто хотели, чтобы доктор Детторе удостоверился, что эти плохие гены были удалены».

'Это все?'

— Более или менее, — сказала Наоми.

'Более менее?' — повторил психолог.

Повисла неловкая тишина. Наконец Джон сказал: «Мы договорились внести несколько положительных изменений — просто чтобы помочь улучшить способности нашего ребенка в некоторых областях».

Доктор Михаэлидис скептически посмотрел на него. — Какие именно районы?

Внезапно Джон почувствовал себя очень оборонительным, как будто школьный учитель укрыл его ковром. «Устойчивость к болезням — мы укрепили их иммунную систему».

— вмешалась Наоми. — Когда мы говорим их… это… это не совсем верно. На самом деле мы пошли к доктору Детторе, желая иметь одного ребенка…

— Мальчик, — сказал Джон. — Еще один сын.

— И все же он уговорил вас родить близнецов?

— Он ничего не сказал о том, что у нас будут близнецы, — повторил Джон. «Только когда Наоми была на позднем сроке беременности, мы обнаружили, что она носит близнецов. Все выбранные нами модификации носили очень незначительный характер. Мы хотели, чтобы наш сын был достаточно высоким. Что бы у него было хорошее зрение, хороший слух. Мы приняли вариант, который позволил бы ему меньше спать, когда он станет старше. Другой, который дал бы ему больше энергии от меньшего количества пищи.

«И мы договорились также о некотором улучшении его способностей к обучению», — сказала Наоми.

— Меньше сна, — сказал психолог. «Улучшение способностей детей к обучению. А теперь вы обеспокоены тем, что они, кажется, не спят по ночам, пытаясь узнать больше? Что, по вашему мнению, должно было произойти?

— Только не это, — сказала Наоми. «Мы просто хотели дать им хороший старт в жизни. Мы никогда не собирались превращать их в…

Психолог терпеливо ждал, пока Наоми прикусила язык.

— Уроды, — сказал Джон. «Я думаю, это то слово, которое моя жена не хочет произносить».

— Вот как вы начинаете смотреть на своих детей, доктор Клаессон? Как уроды?

— Не уроды — я полагаю — в цирковом смысле этого слова. Я имею в виду, что они отличаются от других детей. Почти… как… подключены по-другому».

«Я думаю, что они устроены по-разному», — сказал психолог.

Наступило долгое молчание, затем психолог продолжил. «Если я собираюсь быть в состоянии помочь вам, вы должны быть полностью честны со мной с этого момента». Она по очереди посмотрела на каждого из них. — Я хочу, чтобы вы сказали мне — когда вы ходили к доктору Детторе — он предлагал вам какой-то стандартный пакет?

'В каком смысле?' ответила Наоми.

— В том смысле, что у него была какая-то сделка, которую он предлагал своим пациентам — клиентам? Она подняла руку и по очереди пощелкала пальцами. «Определенный IQ, гарантированный рост, определенные спортивные навыки — у вас не возникло ощущения, что он мог делать определенные вещи, и все это шло вместе?»

— Нет, — сказал Джон. «У нас был огромный выбор».

«Слишком большой выбор», — добавила Наоми. «Это было ошеломляюще».

Они по очереди перебирали столько вариантов из списка, сколько смогли вспомнить. Когда они закончили, психолог на несколько мгновений повернулась к экрану своего компьютера. Затем она откинулась на спинку стула и задумчиво посмотрела на Джона и Наоми.

— Я провел кое-какое исследование. С тех пор, как я увидел вас в конце прошлой недели, я получил по телефону или по электронной почте сообщения от двадцати шести детских психологов, и все они наблюдают за детьми, зачатыми в офшорной клинике доктора Детторе.

— Я думала, что эта информация конфиденциальна, — сказала Наоми.

— Да, — ответил психиатр. «И именно поэтому люди, с которыми я связался, говорили с родителями о том, чтобы поделиться информацией и разрешить мне связаться с ними».

Она взглянула на экран, затем, положив руки на стол, наклонилась вперед. «Все дети — близнецы, и в каждом случае это стало неожиданностью для родителей. У всех одинаковый высокий интеллект, продвинутая внешность для своего возраста и такие же поведенческие проблемы, как у Люка и Фиби.


89


Джон и Наоми целую минуту молчали, оба переваривая то, что только что сказал им доктор Михаэлидес.

— Вы предполагаете, что это клоны? — спросил Джон, чувствуя внезапный комок в горле от паники.

'Нет. Я попросил нескольких родителей прислать мне фотографии, потому что мне это было интересно. Ни один из детей не выглядит одинаково». Она улыбнулась. «Я вижу много родителей и детей и могу заверить вас, что между вами, Люком и Фиби есть много явных черт физического сходства».

— Слава Богу, — сказала Наоми.

«Один и тот же интеллект, одинаковая продвинутая внешность, одни и те же поведенческие проблемы у всех близнецов — как это может быть?» — спросил Джон. «Мы выбрали только определенное количество вариантов — другие родители сделали другой выбор — некоторые из них были намного более радикальными, чем наши. Как все дети могут быть такими одинаковыми?

— Может быть, по той же причине, по которой вы все хотели одного ребенка, а в итоге родили близнецов? — вопросительно предложил психолог.

Наоми снова посмотрела на нее. — Что именно?

«Возможно, у доктора Детторе были свои собственные планы, на что намекает доктор Михаэлидес, — сказал Джон.

Наоми кивнула. — Знаешь, в глубине души я чувствовал это с тех пор, как они родились.

— Похоже, у вашего доктора Детторе довольно безжалостная репутация среди ученых, — сказала Шейла Михаэлидис. «Достаточно прочесть некоторые из его интервью для прессы за эти годы, чтобы увидеть человека с узким кругозором, не уважающего медицинскую этику и своих критиков».

— Думаешь, он использовал Наоми — и десятки других матерей — как своего рода невольную матку-хозяина для эксперимента?

— Боюсь, это вполне возможно.

Джон и Наоми посмотрели друг на друга, на мгновение потеряв дар речи.

— Но это не должно повлиять на ваши отношения с детьми, — продолжил доктор Михаэлидес. «Даже если их генетический состав не такой, как вы приказали, они все равно ваши дети, ваша плоть и кровь».

'Куда мы отправимся отсюда?' — мрачно спросила Наоми. — В какой-то туннель вечных социальных экспериментов? Неужели Люк и Фиби станут лабораторными крысами для всемирной кучки психиатров и ученых?

«А как насчет спора о природе и воспитании?» — сказал Джон. «Доктор Детторе сказал нам, что, что бы мы ни делали с генами нашего ребенка — детей, — это будет лишь небольшой их элемент. Он сказал, что большая часть формирования ребенка всегда будет зависеть от нас, родителей. Если мы достаточно их любим и заботимся о них, не можем ли мы со временем повлиять на них и сформировать их? Не будем ли мы с женой значить для них больше, чем все, что сделал доктор Детторе?

— При нормальных обстоятельствах я бы во многом с вами согласился. На прошлой неделе я говорил с вами об эпистемической ограниченности, о том, как устроены люди, и о пределах возможностей нормального человеческого мозга. Но манипулятивные модели поведения ваших детей говорят о том, что нормальных ограничений человеческого существования просто нет. Ваши дети в возрасте трех лет демонстрируют характеристики, которые я ожидаю найти у подростков в пять раз старше их».

Она открутила крышку на бутылке с минеральной водой и наполнила стакан, стоящий на столе. «Самое важное для любого родителя — это общение со своим ребенком. Чтобы установить связь. Мне кажется, это то, чего у вас нет, и это то, что вы ищете. Это справедливое замечание?

— Да, — сказала Наоми. 'Абсолютно. Я их слуга, вот и все. Я их мою, кормлю, убираю за ними. Это все, что я могу сделать, и это все, что они, кажется, хотят от меня. На днях Люк порезался – но он подошел не ко мне обниматься, а пошел и показал это Фиби. Он так и не поблагодарил меня, когда я наложил на него пластырь».

«Я думаю, что вам может быть полезно поговорить с кем-нибудь из этих других родителей, совершенно определенно, если они захотят».

— Есть ли другие в Англии? — спросила Наоми.

«Не то, чтобы я обнаружил до сих пор. Но должно быть еще много чего, о чем я не слышал.

«Я поговорю с любым родителем в любой точке мира», — сказала Наоми. 'Охотно.'

Психолог выпил немного воды. — Я посмотрю, что я могу устроить, но должен предупредить вас: не возлагайте слишком большие надежды на получение каких-то волшебных ответов. Все люди, с которыми я разговаривал, сказали мне, что родители находятся в такой же ситуации, как и вы.

— Кто-нибудь из этих детей убивал своих питомцев, как Люк и Фиби? — спросил Джон.

«У меня не было глубоких дискуссий со многими из них, — сказала она. «Но пара близнецов в Ла-Хойя, Южная Калифорния, задушила домашнего любимца спаниеля после того, как их отец пожаловался на его непрекращающийся лай. Они думали, что их отец будет доволен тем, что они решили для него проблему. Пара близнецов в Крефельде в Германии перерезала горло своей домашней кошке после того, как их мать закричала, когда она принесла мышь на кухню. Боюсь, кажется, что неспособность отличить живое от мертвого может быть общей чертой. Дело не в том, что они злые в каком-то смысле — скорее в том, что у них совершенно другая система ценностей. То, что мы с вами считаем нормальным, они не видят.

— Но ведь мы должны уметь их обучать? — сказала Наоми. «Должны быть способы, которыми мы можем обращаться с ними как с родителями. Вот что вы должны нам показать.

«Я думаю, было бы очень полезно поговорить с другими родителями», — сказал Джон. — Мы должны принять ее предложение, дорогая. Я думаю, нам следует поговорить с как можно большим количеством людей».

— Очевидно, у вас счастливые и успешные дети, доктор Михаэлидес, — сказала Наоми. — Вы, наверное, не понимаете, насколько… так… чертовски неадекватно. Вот что я чувствую. Так пусто. Как будто я просто какой-то выброшенный контейнер, в котором они поехали. Я хочу, чтобы дети, которых я родила, вернулись, доктор Михаэлидес, вот чего я хочу. Я хочу, чтобы мои дети вернулись, но не как уроды, а как дети. Вот чего я хочу от тебя.

Психолог сочувственно улыбнулась ей. 'Я понимаю; это то, чего хотела бы любая мать. Но я не знаю, что я могу дать вам это. Прежде чем вы сможете продвинуться вперед в своих отношениях с Люком и Фиби, ваши цели должны измениться. Нам придется сделать некоторые переопределения.

'Что ты имеешь в виду?'

— Во-первых, вам может помочь перестать думать о них не столько как о детях, сколько как о людях. Вы наняли детского аниматора на день рождения, верно? Она смотрела на них.

— Вы думаете, это была ошибка? — спросил Джон.

«Я думаю, вам придется полностью изменить свое мышление. Если вы хотите наладить с ними контакт, возможно, вам придется начать относиться к ним так, как будто они подростки, потому что таков их интеллектуальный возраст».

— А как же их детство? — сказала Наоми. «А какой подросток будет ими интересоваться? Это просто… я имею в виду… — Она в отчаянии покачала головой. «Хорошо, я знаю, что были вундеркинды, которые поступили в университет в возрасте двенадцати лет, но вы читаете о них много лет спустя, и они обычно выгорают к тридцати годам. Вы говорите нам, что мы должны разорвать своды правил.

— Миссис Клаессон, — мягко, но настойчиво сказал психолог, — нет никаких сводов правил, которые можно было бы вырвать. Боюсь, вы с мужем выбросили их все из окна в тот день, когда пошли к доктору Детторе.


90


Глядя сквозь ветровое стекло автомобиля на промокшую местность, Наоми мрачно подумала: «Январь». Те плоские недели после того, как были сняты рождественские украшения, когда вся радость, казалось, ушла из зимы, а впереди еще был февраль и большая часть марта, прежде чем погода начала смягчаться.

Два часа; уже свет начал меркнуть. Через пару часов будет почти темно. Когда Джон врезался в их подъезд, «сааб» шлепнулся в глубокую лужу, и вода залила лобовое стекло. Дворники смыли его. Наоми уставилась на голые живые изгороди. Курица-фазан одиноко бежала по опушке травы, словно это была игрушка с севшей батарейкой.

Загрохотала сетка для крупного рогатого скота, затем шины заскрипели по гравию. Джон остановил машину перед домом, между грязным белым «субару» Наоми и маленьким «ниссан-микрой» ее матери.

Когда дворники остановились, ветровое стекло быстро помутнело от дождя. Наоми повернулась к Джону и была встревожена его мрачным видом. «Дорогая, я знаю, что была против того, чтобы кто-то присматривал за ними, и на прошлой неделе я полностью отвергла предложение доктора Михаэлидис, чтобы они пошли в какую-то специальную школу, но, увидев ее снова сейчас, я чувствую себя по-другому. Я думаю, она может быть права, что им нужен специализированный уход – воспитание – обучение – как бы они ни называли это».

— Вы не думаете, что это признание поражения? — сказал Джон.

«Если мы позволим себе расстроиться из-за Люка и Фиби, это будет означать признание поражения. Мы должны перестать чувствовать, что потерпели неудачу в любом случае. Мы должны найти способ превратить их жизнь в позитив для них и для нас».

Он сидел молча. Затем он коснулся ее щеки рукой. — Я люблю тебя, — сказал он. 'Я действительно люблю тебя. Прости за все, через что я заставил тебя пройти.

'Я тоже тебя люблю. Это твоя сила помогла мне пройти через Халлея. Она со слезами на глазах улыбнулась. «Сейчас у нас двое здоровых детей. Мы… мы… — Она фыркнула. «Мы должны считать наши благословения, не так ли?»

'Конечно.' Он кивнул. 'Ты прав. Вот что мы должны сделать.

Наклонив головы от дождя, они поспешили войти через парадную дверь. Сняв пальто, Наоми крикнула: «Привет! Мы вернулись!'

Джон мог слышать голоса с американским акцентом. Он вырвался из мокрого пальто, повесил его на вешалку и последовал за Наоми в гостиную.

Ее мать сидела на диване в арранском свитере, слишком большом для нее, и работала над гобеленом перед телевизором. Был включен старый черно-белый фильм, звук стал почти оглушительно громким, как у нее всегда.

'Как прошло?' — спросила их мать.

— Хорошо, спасибо, — ответила Наоми, немного уменьшив громкость. 'Где они?'

«Играю на компьютере наверху».

— Кто-нибудь звонил? спросила она.

— Никаких телефонных звонков, — сказала она. «Телефон был очень тихим». Несколько мгновений она хмуро смотрела на что-то на своем гобелене, а затем рассеянно сказала: — Однако примерно через час после вашего ухода к нам пришел гость.

'Ой?' — сказала Наоми.

«Очень приятный молодой человек. Я думаю, он был американцем.

— Американец? — повторила Наоми с некоторой тревогой. — Чего он хотел?

— О, он зашел не по адресу — пытался найти что-то фермерское — точно не помню — никогда о нем не слышал.

— Как он выглядел, этот парень? — спросил Джон.

Ее мать тщательно подумала, а затем сказала: — Он был хорошо одет, очень вежлив. На нем была рубашка с галстуком и темный костюм. Но было одно — он делал то, что часто делал твой отец, понимаешь? Твой отец надевал галстук, но в спешке забывал застегнуть несколько пуговиц на рубашке под ним. Этот молодой человек забыл две пуговицы на своей рубашке, и я мог видеть, что под его рубашкой он носил один из тех религиозных крестов — как они называются — черт возьми, у меня такая плохая память в эти дни, я все время забываю слова! Как, черт возьми, они называются? О да, конечно, как глупо с моей стороны — распятие.


91


американский. Распятие.

Джон сидел в своей берлоге, трясясь всем своим проклятым телом.

Этот человек, это не должно было означать ничего плохого. Это не должно было означать этого. За исключением того, что кучка сумасшедших американских фанатиков, называющих себя Disciples, убивала пары, которые были у доктора Детторе и имели близнецов, и теперь американец с крестом на шее явился к далекий английский дом, где как раз побывала пара, бывшая у доктора Детторе, и у них родились близнецы.

Он попытался придумать, какие еще меры безопасности они могли бы принять. В окна вставили закаленное стекло. Оконные замки. Огни безопасности. Качественные дверные замки. Сигнал тревоги, переданный в центр управления. Тревожные кнопки. Может быть, ему нужно увезти отсюда Наоми и детей, по крайней мере на время. Может быть, поехать в Швецию?

Или заселиться в отель? Но как долго?

Они искали сторожевых собак. И был еще один вариант безопасности, который они еще не использовали. Фирма, которая выполнила все их установки, в то время включила детали и расценки, но это было довольно дорого, и они не видели в этом смысла. Теперь он сожалел об этом решении. Он подошел к шкафу с документами, выдвинул нижний ящик и вынул папку с пометкой «Системы безопасности».

Затем он позвонил в фирму и спросил, как быстро они смогут установить камеры видеонаблюдения, на которые они указали. Ему сказали, что это будет около десяти дней. Джон сказал им, что если они смогут сделать это завтра, он закажет сейчас. После того, как он продержался пару минут, ему сказали, что они будут на месте в девять часов утра следующего дня, чтобы установить их.

Повесив трубку, он напечатал электронное письмо Калле Альмторпу в шведском посольстве в Куала-Лумпуре.

Калле, надеюсь, у тебя было хорошее Рождество и Новый год – наверное, без снега??

В декабре вы написали по электронной почте, что ваш контакт в ФБР говорит, что теперь у них есть зацепка в поисках этих Учеников Третьего Тысячелетия. Я спрашиваю, потому что здесь возникла потенциально тревожная ситуация, и мне нужно знать, насколько я должен волноваться по этому поводу. Буду очень признателен за любую дополнительную информацию, которую вы могли бы сообщить мне в срочном порядке.

С любовью к Анне и детям.

Халснингар!

Джон

Он отправил электронное письмо, а затем поднялся наверх в кладовку, где Люк и Фиби сидели на полу перед своим компьютером. Должно быть, они услышали его приближение, подумал он, потому что увидел мерцание экрана, когда он вошел в комнату, как будто они поспешно переключились с того, на что смотрели, на что-то безобидное.

'Привет!' он сказал.

Никто из них не смотрел на него.

Теперь еще громче он сказал: «Люк! Фиби! Алло!

Оба очень медленно, в унисон, повернули головы и сказали: «Здравствуйте». Затем они несколько мгновений смотрели на него, улыбаясь, как будто реагировали так, как и ожидалось.

Холодный воздух завихрился в его венах. Они выглядели слишком опрятными и опрятными, слишком безупречными. Фиби была в спортивном костюме бутылочно-зеленого цвета и белых кроссовках; На Люке был темно-синий джемпер с высоким воротником, аккуратно выглаженные джинсы и безупречные кроссовки. Ни у кого не было волос на месте. На мгновение ему показалось, что он смотрит на роботов, а не на реальных людей, не на своих детей. Ему захотелось выйти из комнаты, но вместо этого он упорствовал, пытаясь претворить в жизнь то, что доктор Михаэлидес только что сказал им делать.

Так небрежно и весело, как только мог, он опустился на колени и подставил щеку сначала Люку, затем Фиби. Оба они по очереди резко откинули лица назад.

«Нет поцелуя для папы?»

— Поцелуи ведут к сексу, — сказал Люк, снисходительно поворачиваясь к экрану.

'Что? Что ты сказал, Люк? — удивленно спросил Джон, внезапно зазвонив всевозможными тревожными звоночками, удивляясь, надеясь, отчаянно надеясь, что он не расслышал своего сына. Но несколько мгновений спустя Фиби подтвердила, что это не так.

— Мы не целуемся, — надменно сказала Фиби. «Мы не хотим, чтобы нас оскорбляли». Потом она тоже повернулась к экрану.

— Привет, — сказал Джон, пытаясь найти ответ. — Эй, послушай меня… — Он уставился на блестящий корпус компьютера, на клавиатуру, на мышь, на разноцветный коврик для мыши, его ноздри наполнились кислой вонью пластика. Он оцепенел.

За пределами онемения.

Люк переместил мышь, и Джон увидел, как курсор пронесся по экрану и остановился на квадрате. Он дважды щелкнул, и квадрат открылся, как миниатюрное окошко, показывая мигающую последовательность чисел.

Джон встал, подошел к стене и выдернул вилку. Оба ребенка посмотрели на него без малейшего намека на удивление на лицах. — Извините, — сказал он. «Что это за разговоры о насилии? Откуда это? Интернет?'

Ни один из них ничего не сказал.

— Это то, что ты думаешь о своей маме и обо мне? Что мы собираемся тебя оскорбить? Потому что это не очень смешная шутка.

Оба встали и вышли из комнаты.

Люк! Фиби! — сказал Джон, едва сдерживая гнев. — Вернись, я с тобой говорю!

Он выскочил из двери вслед за ними и закричал на них. ЛЮК! ФИБИ! ВЕРНИТЕСЬ СЮДА СЕЙЧАС!

Продолжая игнорировать его, они спустились вниз.

Он двинулся за ними, потом остановился. Как он должен был справиться с этим? Это было похоже на общение с капризными подростками. Это они были?

Теперь он действительно сильно дрожал, его мозг был затуманен гневом. Он просто хотел схватить их, встряхнуть, встряхнуть маленьких ублюдков, пока правда не выпадет из них. Но Шейла Михаэлидис сказала им, что конфронтация с близнецами только еще больше загонит их в свою скорлупу — совсем как подростков, подумал он.

О, конечно, легко сказать, доктор Михаэлидес, но как, черт возьми, нам не разозлиться, когда они говорят что-то подобное?

На мгновение вспомнив, зачем он поднялся наверх, он вошел в спальню, взял два ключа, спрятанных под носовыми платками, затем открыл шкаф, отодвинул в сторону костюмы и рубашки, лязгая вешалками, и обнажил стальную дверь. оружейный шкаф, который он прикрепил к стене. Затем он отпер дверь и вынул тяжелое ружье, спрятавшееся внутри.

Это был двенадцатикалиберный автомат российского производства, который он купил, бывший в употреблении, после трехмесячного ожидания лицензии, в то же время, когда здесь ввели другие меры безопасности. Он никогда не использовал пистолет, и Наоми в то время сильно не одобряла этого. Тем не менее, он всегда чувствовал себя лучше ночью, зная, что она там.

Он казался тяжелее, чем он помнил; приклад был теплым, стволы холодными как лед. Он открыл его, на мгновение любуясь тонко спроектированным механизмом, и прищурился на блестящие внутренности стволов. Когда он снова закрыл ее, то услышал успокаивающий щелчок. Затем, подняв ружье, взглянув через прицел и на стволы, он нажал на спусковой крючок.

Ничего не случилось.

Предохранитель! он помнил. Он снял его, направил пистолет в окно, крепко сжал и нажал сначала правый курок, потом левый, каждый раз слыша резкий щелчок.

Встав на колени, он сунул пистолет под кровать настолько глубоко, что тот скрылся из виду. Затем он взял из шкафа коробку с боеприпасами, вскрыл ее и положил четыре патрона в ящик тумбочки. Затем он поставил коробку обратно в шкаф, запер ее и сунул ключи обратно под носовые платки.

Несколько мгновений он сидел на кровати, думая, что еще он мог бы сделать, какие еще меры предосторожности он мог бы принять, и все время надеялся, черт побери, что он просто слишком остро реагирует, что этот американец был невиновен. По всей видимости, они ни о чем не беспокоились. Черт, его свекровь никогда не была в Штатах, она не любила летать, так что могла ошибиться с его акцентом.

Он спустился на кухню, где Наоми готовила для них поздний обед, а Люк и Фиби сидели за кухонным столом.

Прислонившись к Аге, чтобы согреться, он сказал своей свекрови: «Энн, этот человек, который подошел к двери, — он определенно был американцем?»

— Совершенно определенно. Она была категорична.

Джон задумался на мгновение. — Вы сказали, что он искал адрес — он потерялся или что?

— Да, — сказала она. «Джон, здесь довольно запутанно, когда ты первый раз приходишь. Я тоже потерялся. Вы не очень хорошо ориентируетесь.

— Я не думаю, что он потерялся, — резко сказала Фиби, не отрывая взгляда от телевизора.

Наступило короткое молчание. — Ты видела этого человека, Фиби? — спросила Наоми.

— Вам не обязательно видеть кого-то, чтобы знать, что он не заблудился, — презрительно сказала Фиби.

— Так почему ты думаешь, что он не потерялся, Фиби? — спросил Джон.

По-прежнему не отрывая глаз от телевизора, Фиби отмахнулась рукой от его вопроса. «Мы смотрим шоу, пожалуйста, не перебивайте».

Джон и Наоми переглянулись. Он увидел, как его свекровь улыбается своей дерзости.

Дерзость.

Он должен был дать за это пощечину Фиби, как и Наоми, но все же это было большим достижением — заставить детей вообще говорить, но все еще в новинку — слышать их.

— Он искал ферму? — сказал Джон.

— Я думаю, это то, что он сказал. И — о да — кормить!

'Подача?'

«Сельскохозяйственные корма — он продавал сельскохозяйственные корма!» Затем ее брови нахмурились. «Хотя я должен сказать, что он действительно не выглядел ужасно сельским типом».

Джон пошел в свой кабинет и по очереди позвонил каждой из пяти местных фермерских семей, с которыми он познакомился. Трое из них ответили и подтвердили, что у них не было ни одного посетителя, подходящего под это описание. Каждый из них пообещал позвонить ему, если американец объявится. На два других номера он получал голосовую почту и оставлял сообщения.

Затем Джон попытался переключить свое внимание на свою книгу и использовать это неожиданное дополнительное время вдали от работы. Но это было безнадежно, он не мог сосредоточиться; он слишком беспокоился об этом американце с его распятием.

Наоми позвала его обратно на обед. Поев, он надел свой «Барбур», дождевик и резиновые сапоги и вышел прогуляться по полю, объезжая дом, держась достаточно близко, чтобы обогнать любую машину, которая подъедет к нему на подъездной дорожке.

В голове крутилась мысль:

Что, если бы они были дома, когда пришел американец?

Позже днем пришел ответ из его электронной почты Калле. Это был автоматический ответ, сообщавший ему, что Калле не будет в офисе следующие десять дней. Вскоре на его звонки перезвонили два оставшихся фермера. Ни у кого из них сегодня не было посетителей.


92


В половине пятого дня свекровь Джона отправилась в обратный путь домой в Бат. На улице уже стемнело, а дождь все еще лил. Джон надел свой «Барбур» и резиновые сапоги и, неся зонтик для гольфа, проводил ее до машины. Он поцеловал ее на прощание, затем стоял на крыльце с Наоми, пока задние фонари не исчезли за подъездной дорожкой.

Хотя он прекрасно ладил с ней, обычно он чувствовал облегчение, когда она уходила. Хорошо, что дом вернулся к себе.

Обычно.

Но сегодня днем он почувствовал глубокое чувство беспокойства и пожалел, что она не могла остаться подольше. С фонариком он обошел дом, проверяя, правильно ли работают датчики всех внешних огней, немного утешенный внезапным потоком яркого света, когда каждый из них загорался.

В гостиной Наоми плюхнулась на диван, благодарная за возможность несколько минут взглянуть на газету. У нее болела голова, которая усиливалась с каждой минутой. Люк и Фиби развалились на другом диване, поглощенные просмотром старого поп-видео группы The Corrs по MTV.

«Гром бывает только во время дождя», — пели они.

Внезапно Фиби схватила пульт и уменьшила громкость.

'Это не правда!' — сказала Фиби. «Гром бывает не только во время дождя. Почему они так говорят? Мумия? Почему они так говорят?

Наоми опустила газету, приятно удивившись, что Фиби обращается к ней. — Что говоришь, дорогой?

«Этот гром бывает только во время дождя. Всем известно, что гроза — это гроза с видимой молнией и слышимым громом. Расположение штормов в любом спектре определяется силой восходящего потока, относительной частотой силы восходящего потока в зависимости от категории и относительными угрозами категорий восходящих потоков. Я имею в виду, они говорят об одноячеечных штормах, многоячеистых штормовых линиях или суперячейках? Это те виды, которые производят суровые погодные условия, верно? Но это только говорит о части более широкой картины. В мире бывает сорок тысяч гроз в день, что равносильно четверти миллиона вспышек каждую минуту. Так что, черт возьми, они знают?

— Фиби! Она была поражена знанием, исходившим из уст ее дочери. И в ужасе от ругани. — Не произноси этого слова, это ужасно.

Фиби пожала плечами, как взволнованный подросток.

— Не мог бы кто-нибудь из вас сделать что-нибудь для меня, пожалуйста? — спросила Наоми. «У меня очень сильная головная боль. Не могли бы вы сбежать наверх и принести мне парацетамола — в моем шкафчике в ванной есть коробка — та, что с зеркалом?

Люк повернулся к ней. — Что у тебя за головная боль, мама?

— Плохой, вот какой.

— Это от травмы или от психического стресса? — спросила Фиби.

— Или от внутричерепного расстройства? — добавил Люк.

— Или мигрень? — сказала Фиби. — Это действительно очень важно знать.

Наоми несколько мгновений смотрела на своих детей, едва веря своим ушам. Она дала им ответ, который, как она надеялась, одобрила бы Шейла Михаэлидес. 'Это два парацетамола

какая-то головная боль, хорошо?

Наступила минутная тишина, затем Люк сказал: «Тогда я не понимаю».

— Я тоже, — сказала Фиби. 'Не совсем.'

— Вы не понимаете чего? — ответила Наоми.

Люк сморщил губы, явно глубоко задумавшись. — Ну, я полагаю, это так. Вы хотите, чтобы один из нас поднялся наверх и принес вам две таблетки парацетамола, потому что у вас болит голова, если мы правильно вас понимаем?

— Ты правильно меня понял, Люк, да.

Снова весь его рот скривился в задумчивости. Затем он снова повернулся к сестре и прошептал ей. Фиби бросила взгляд на Наоми, нахмурилась и прошептала в ответ.

Лука снова обратился к матери. — Мы действительно совсем запутались, мамочка.

Наоми проглотила свое раздражение. — Что ты смутился, милый? Точно? Это довольно просто. Она зажмурила глаза, когда боль усилилась, опустила голову и прижала пальцы к вискам. «У мамы очень сильная головная боль. Она была бы очень благодарна, если бы кто-нибудь из вас побежал наверх и принес ей две таблетки парацетамола. Это все.'

— Позвольте мне объяснить то, чего мы не понимаем, — сказал Люк. 'У тебя болит голова. Головные боли не сказываются на ногах, мама. Так что ты вполне способен сам подняться в ванную.

Она увидела дерзкую, дразнящую ухмылку на его лице на мгновение, настолько мимолетное, что она почти подумала, что ей это показалось. Потом встал, пожал плечами, поднялся наверх и спустился с двумя капсулами.

*

Некоторое время спустя Наоми резко проснулась на диване. По телевизору играла незнакомая ей рок-группа, но звук был приглушен. Она почувствовала дразнящий аромат готовящегося мяса. Джон готовил ужин?

Она слезла с дивана и прошла на кухню. И остановилась как вкопанная в изумлении.

Фиби сидела на табурете, следя за большой сковородой на плите. Люк на другом табурете резал кубиками очищенный картофель, рядом с ним была открыта поваренная книга.

Словно почувствовав, что она входит в комнату, Фиби повернулась с улыбкой, словно масло не таяло во рту. — Привет, мама! сказала она весело.

— Что… что происходит? — сказала Наоми, улыбаясь в ответ.

«Папа занят работой. Поскольку ты плохо себя чувствуешь, мы с Люком решили приготовить ужин для нас сегодня вечером. Мы готовим шведские фрикадельки и Janssen's Temptation — картофель со сливками и анчоусами, которые вы едите каждое Рождество, и мы знаем, что вы их любите!»

На несколько мгновений Наоми потеряла дар речи.


93


Ларе было холодно. Холодная и бодрствующая в своей постели в здании общежития у подножия скалы, прямо под монастырем. Налетела буря. Эгейское море, разбивающееся о скалы менее чем в сотне метров, казалось, вот-вот поглотит здание, а может быть, и весь атолл. Мощные взрывы воды, похожие на гром.

Бог любит меня, и Иисус любит меня, и Дева Мария любит меня.

И мой ученик любит меня.

И я принадлежу.

Это были вещи, которые имели значение для Лары. В детстве она всегда чувствовала себя принадлежащей к более высокому уровню, чем окружающие ее люди. Она чувствовала себя аутсайдером, оторванной от своей семьи, неспособной вписаться в школу и общаться с другими там. Она была одиночкой, но ненавидела быть одиночкой. Все, чего она хотела, это принадлежать. Быть частью чего-то, быть желанным, нужным.

Она любила этих людей, с которыми сейчас была, и то видение, которое они разделяли. Она соглашалась с каждым их взглядом. Ей нравилось то, что они понимали, что нельзя просто запереться от мира, но иногда нужно выходить в него, бродить по его нечистотам, вести за Него борьбу Господа с сатаной.

Внезапно она услышала сквозь шум волн слабый стук деревянного гонга, созывающего монахов на утреню, эхом разносившийся по монастырским стенам высоко над ней. Было полтретьего утра.

Это был ее третий январь здесь, и каждый из них был одинаково суровым. Несмотря на то, что окно в ее комнате было закрыто, она почувствовала на лице ледяной шквал снаружи и плотнее закуталась в одеяло.

Затем она свела руки вместе.

Молиться.

Молится за человека с фотографии на ее деревянном комоде. Молился с горячим сердцем и холодными руками, красными и грубыми от ручной работы. Этот милый, милый Ученик, с его нежным голосом и мягким прикосновением, и со всеми мечтательными обещаниями, которые они дали друг другу.

Тимон.

Воспоминания о той неделе, когда она молилась вместе с ним в часовне, и о той ночи, когда ей разрешили провести с ним наедине, все еще поддерживали ее более трех лет. Они были сохранены в ее сердце любовью Девы Марии к ней, ко всем трем из них, к самой себе, к прекрасному Тимону и к прекрасному Саулу, спящему в своей колыбели прямо за изголовьем его кровати, который был бы двумя скоро полтора.

Он еще не был знаком со своим отцом.

Она улыбнулась. Представляя выражение лица Тимона, когда он увидел своего ребенка, своего сына, своего мальчика, своего младенца, этого прекрасного младенца, которого Бог и Дева Мария дали им. Та самая Дева Мария, которая избавила ее от необходимости убивать семью неверных Карделли в Комо. Бог послал ее туда в монастырь, когда она была беременна Саулом, чтобы дождаться Его приказа нанести удар по семье и их мальчику-близнецу и девочке-близнецу, порожденным сатаной.

Но затем Дева Мария послала снежную лавину на машину Карделли, когда они преодолевали перевал в Доломитовых Альпах, сметая их с дороги в глубокий овраг, погребая обломки под стеганым одеялом из чистых белых хлопьев. .

Придите и рассудим вместе, говорит Господь. Если будут грехи ваши, как багряное, они убелю, как снег. Исайя 1.

Теперь каждый день и ночь ее молитвы были одинаковыми. Пожалуйста, Боже, Милостивый Господь Иисус и Благословенная Мать Мария, верните Тимона домой, в мои объятия.

Так что я могу чувствовать его семя, проникающее внутрь меня, и вырастить больше детей, которые станут сильными здесь, вдали от канализации мира. Младенцы, которых мы с Тимоном сможем воспитать, которые вырастут вместе со всеми другими младенцами здесь, чтобы стать хорошими, сильными людьми, чтобы однажды стать солдатами в вашей армии, которые выйдут в мир и уничтожат зло.

Пожалуйста, верни его домой ко мне скорее.


94


Дождь безжалостно хлестал по машине Послушника. Это была погода, о которой он молился. В такую ночь ни один любопытный сельский житель не стал бы гулять со своей собакой, задаваясь вопросом, что делает странная машина на автостоянке за зданием школы.

Внутри маленького взятого напрокат «форда» звучало так, словно на крышу высыпали нескончаемый мешок с галькой. В машине пахло пластиком, велюром и влажной одеждой. Все его тело зудело; он покрылся сыпью.

Нервы.

Он вдруг почувствовал себя ужасно одиноким, как будто Бог подверг его этому последнему испытанию, здесь, в эту мерзкую ночь, в этой чужой стране, где дождь хлещет по черным как смоль лужам вокруг него. Но он сделает это. Ради Бога, своего Учителя и ради любви к Ларе он сделает это.

В скудном свете купола он развернул планы дома неверных, которые сделал во вторник утром в отделе планирования графства в Льюисе, и в последний раз внимательно их рассмотрел. Первый этаж. Первый этаж. Северная возвышенность. Восточная возвышенность. Южная возвышенность. Западная возвышенность.

Планировка была простой, в ней не было ничего особенного: главная спальня была очевидна, а Отродье должно было находиться в одной из трех меньших комнат. Скорость была решающей. На его брифинге три года назад — но так ясно, как будто это было всего несколько часов назад — его Учитель внушил ему потребность в скорости. Чтобы помнить тиканье часов. Чтобы никогда не забывать, что у каждой миссии есть тикающие часы.

Шесть минут на это сегодня вечером. Это все, чем он мог рискнуть. Он узнал название охранной компании из ящика снаружи дома во время своего визита во вторник утром. Тогда это было легко. Он позвонил в компанию, назвался неверным и объяснил проблему, возникшую у него с системой. Судя по ответу, который дал ему инженер, теперь он знал о системе все.

Из этого он мог сделать вывод, что у него будет шесть минут, чтобы закончить и отправиться через поля обратно к своей машине.

А потом.

Бронирование на 3:30 утра на шаттле Евротоннеля. Он отрабатывал маршрут в воскресенье и в понедельник вечером. При минимальном трафике в этот час и строгом соблюдении всех ограничений скорости поездка отсюда займет меньше двух часов.

К 5:30 утра по континентальному времени он будет на автостраде, направляющейся в Париж. Там он оставил «форд» на долгосрочной автостоянке в аэропорту Шарля де Голля и сел на трансферный автобус до аэропорта Орли. Много возможностей для полета в Афины в 11:05. Затем через два часа стыковочный рейс в Салоники. Оттуда такси до порта Уранополиса, где с наступлением темноты будет ждать катер Учителя, чтобы переправить его через Эгейское море на монашеский остров за двадцать километров.

К Ларе.

Он посмотрел на свои часы. Было половина одиннадцатого. Немногим более чем через двадцать четыре часа он будет в объятиях Лары, в начале своей новой жизни, в Земле Обетованной. И в глазах Бога.

Он сложил планы и положил их обратно в карман, затем в последний раз просмотрел свой контрольный список. Пневматическая винтовка и телескопический ночной прицел. Маглайт фонарик. Швейцарский армейский нож. Перчатки. Инструментарий. Баллон с жидким пропаном. Канистра спрессованного кетамина (которую он купил в Брайтоне), которая парализует на тридцать минут. Легче. Беретта. 38, с полным магазином и глушителем.

Теперь он нервничал. Гораздо больше нервничал, чем во время любого из своих предыдущих американских заданий. Сунув руку в карман анорака, он вытащил укороченное тяжелое оружие и несколько мгновений смотрел на него, глядя на тускло-черный металл. Схватил его в руку и провел пальцем по спусковому крючку.

Его инструкции от его Учителя заключались в том, чтобы использовать пистолет только в худшем случае. Если вы выстрелили из пистолета, однажды кто-нибудь сможет связать вас с этим пистолетом. Выстрелить из ружья означало перейти Рубикон. Вы никогда не сможете вернуться назад; ты никогда больше не сможешь быть Солдатом в армии Господа.

Он устал быть солдатом.

Он хотел вернуться домой.

Он хотел заснуть завтра ночью в объятиях Лары.

Вот почему, подсвеченный плафоном арендованного седана «Форд-Фокус», он прикрепил глушитель, потратив несколько усилий, чтобы правильно уловить резьбу. Затем сильно дрожащим указательным пальцем он перевел предохранитель вниз, в положение «выключено», и сунул теперь гораздо более громоздкий пистолет обратно в карман куртки.

В трех случаях, которые он проверял за последний месяц, свет в спальне неверных гас около половины одиннадцатого. Было уже половина одиннадцатого. В полночь он пробирался через поля к дому.

Он закрыл глаза, сложил руки перед лицом и прочитал молитву «Отче наш». Это было началом его полуторачасового молитвенного бдения о силе.


95


На залитом дождем ветровом стекле внезапно вспыхнул свет. Блестяще-белый в одно мгновение, синее в следующее, и на мгновение Ученик, сложив руки в молитве перед лицом, застыл в панике.

Полиция?

Машина проскользнула перед ним, шлепая по глубоким лужам выбоин. Он услышал басовые ритмы музыки. Кер-бум-кер-кер, кер-бум-кер-кер, кер-бум-кер-кер, кер-бум-кер-кер. Это была не полиция, это была одна из тех причудливых спортивных машин с галогенными фарами, которые вспыхивали голубым, если их поймать под определенным углом.

Кто ты, черт возьми? Что ты здесь делаешь? Это моя парковка, это мое место.

Шикарная машина двинулась прочь, к дальнему концу стоянки, затем остановилась возле дуба, росшего по обеим сторонам перил, за которым простирались просторы парка и муниципального теннисного корта.

Все его огни погасли.

Ученик поднял очки ночного видения и посмотрел в заднее ветровое стекло автомобиля. В ярко-зеленом свете он увидел мужчину и женщину. Их лица были обращены друг к другу. Каждый из них бросил быстрый взгляд назад, в темноту, на него, затем они начали есть лица друг друга.

Блудники. Канализационные люди.

Он все еще мог слышать этот басовый ритм. Но сейчас было слабо.

Это мое пространство. Бог нашел это для меня. Вы не должны быть здесь, вы действительно не должны.

Он сунул правую руку в карман куртки и сжал пальцами холодный твердый приклад пистолета. Устранить их было бы легко; у него было достаточно запасных патронов. Бог с этим согласен — все, что стояло между ним, неверными и Дьявольским Отродьем, было законной целью.

Пот струился по его спине. Эти люди здесь, этому не суждено было случиться. Он может прерваться, уехать, вернуться завтра. Кроме того, сегодня была прекрасная погода, и Лара ждала, и почему эти люди из канализации должны откладывать его еще на один день? Он уже написал Мастеру по электронной почте. Были составлены планы. Слишком много, чтобы измениться.

Его так сильно трясло, что он не мог ясно мыслить.

Что-то заставило его повернуть ключ зажигания, включить передачу, включить свет, выехать со стоянки и повернуть налево, через деревню, мимо оживленного паба, где полно машин, вверх по переулку к въезду в дом неверных.

Он мог просто повернуть направо, подъехать прямо к дому.

Это было безумием.

Он остановился у подъезда, развернул машину и поехал обратно в село. Мышление. Мышление. Отчаянно пытаясь прогнать красный туман гнева из своей головы. Мышление.

В ПОРЯДКЕ. В ПОРЯДКЕ. В ПОРЯДКЕ.

Он проехал через деревню, направляясь обратно к главной дороге, срезал вершину правого поворота в конце деревни, и ему пришлось резко свернуть, чтобы избежать встречных фар, так резко он врезался в обочину, и машину повернуло.

Он ударил по тормозам. На секунду закрыл глаза.

Пожалуйста, скажи мне, что делать, Боже. Руководство. Дай мне руководство.

Бог вывел его на главную дорогу. Он проехал по ней пять миль, пока не достиг кольцевой развязки. Он сделал два полных круга по кругу. Все шло не так, это не было планом. Это Бог испытывал его.

Разве ты недостаточно испытал меня?

Перед ним подрезала машина; он нажал на тормоза, и его колеса заблокировались, маленький «форд» бешено рыскал, промахнувшись в дюйме от задней части автомобиля.

Он свернул с кольцевой развязки на первый съезд, даже не зная, где он сейчас, и свернул на стоянку. Он потянул на ручной тормоз, затем опустил голову, задыхаясь от паники.

Часы на приборной панели были размыты. Все его зрение было затуманено. Двенадцать минут одиннадцатого.

Он включил купольный свет, достал фотографию Лары и уставился на нее. Милая, милая Лара. Ее лицо, улыбнувшееся ему в ответ, успокоило его. Дал ему сил. Помогал ему собраться с мыслями.

В зеркале отразились фары. Он напрягся. Через несколько мгновений мимо промчалась машина.

Сорок пять минут. Это все. Всего сорок пять минут, чтобы пройти.

Он проехал еще пару миль, пока не достиг окраины деревни, в которой никогда раньше не был. На указателе было написано АЛЬФРИСТОН.

Резко затормозив, он развернул машину, затем медленно поехал назад, возвращаясь назад, и въехал в неосвещенный подъезд к ферме, выключил двигатель и свет и сел, очень тихо, пытаясь успокоиться и ясно мыслить. .

Шикарная машина с любовниками, прибывшая на стоянку за зданием школы, была испытанием. Бог испытал Иова и теперь испытывает его. Или предупредить его. Если бы он все еще был там, когда он ехал обратно, это был бы знак прервать сегодняшнюю ночь; но если бы его не было, это был бы Бог, дающий ему все ясно.

В одиннадцать сорок пять он поехал обратно в деревню Кейбурн и свернул на стоянку возле школы.

Влюбленные ушли.

И дождь стал стихать. Все еще падал, но уже легче, хотя ветер усиливался. Хорошо. Он натянул тонкие кожаные перчатки, вылез из машины, запер двери и достал из багажника пневматическую винтовку. Он прошел через участок, мимо школы, очень тщательно проверил, свободен ли берег, затем перебежал дорогу и выехал на раскисшую тропу, которая должна была привести его прямо через кукурузную стерню к пастбищному полю. трава, которая примыкала к саду неверных.

Он держал фонарь, но включал его лишь на мгновение через каждые несколько шагов. Тропа была неровной, изгрызенной копытами лошадей. Несколько раз он поскользнулся, чуть не потеряв равновесие, и дважды выругался, когда его куртка зацепилась за ежевику.

Хотя он все еще был в отличной форме, крутой подъем, нервы и холодный воздух брали свое. Он тяжело дышал, потел под своей теплой одеждой и под тяжелой ношей. Но в его сердце был глубокий огонек.

И вот, наконец, он увидел дом неверных! Надвигающаяся тень в двухстах ярдах перед ним. Горел только один свет, главная спальня. И тут радость! Пока он смотрел, оно погасло.

Тьма!

Теперь адреналин зашкаливал, и он едва мог сдерживать волнение.

Что-то пронеслось над ним, то ли летучая мышь, то ли сова. Мгновение он прислушивался к завываниям ветра в траве, деревьях и кустах, прислушивался к скрипу петель, когда незапертые ворота фермы открывались, закрывались, открывались, закрывались, и к устойчивому стуку незапертой двери. Так много шумов, чтобы замаскировать его собственный!

Глядя на битумно-черное небо, он думал про себя: да, эта ночь предначертана! Прислонившись к сетчатой металлической ограде, он поднял бинокль ночного видения. Закрепили их на окне главной спальни. Отрегулировал фокус до резкости. Вспомнил свой брифинг, слова Мастера.

Следите за конденсатом. Когда температура снаружи ниже, чем внутри, на окнах будет образовываться конденсат. Когда отопление отключится, конденсация постепенно прекратится. Когда конденсат исчез, можно с уверенностью предположить, что пассажиры спят.

Окна главной спальни неверных запотели от конденсата. Но даже когда он смотрел, он мог видеть, что оно начало исчезать.

*

В их спальне было темно. Их родители больше не оставляли включенным ночник «Боб Строитель». Это было не важно. Одно чувство всегда компенсировало другое. В темноте запах усилился. Так и коснулся. Как и слух.

Теперь они почувствовали его запах. Они услышали его.

Вскоре они коснутся его.

В их маленьких кроватях, поставленных рядом, в темноте комнаты в доме, где они жили сейчас, но ненадолго, голосом слишком высоким, чтобы его могло уловить человеческое ухо, Люк позвал: его сестра. Всего одно слово, произнесенное с четвертой буквой «д», пропущенной, задом наперед.

— Да?

Через долю секунды голосом, столь же неслышимым для обычного человеческого уха, ответила Фиби.

«Да».


96


Они наблюдали за ним с удобного расстояния, за фигурой в темной бейсболке, куртке и сапогах. В данный момент он смотрел на дом в бинокль, прислонив винтовку к забору. Они были слишком далеко, чтобы понять, было ли это просто пневматическое или охотничье ружье.

Расстояние между ними составляло двести ярдов, расстояние, которое они сохранили с тех пор, как увидели, как он вышел с парковки за зданием школы, перешел дорогу и направился вверх по тропинке. Он ни разу не обернулся.

Как и у него, у них тоже были приборы ночного видения, но они были лучше оснащены. Оба были в очках и биноклях. С этими очками это было похоже на прогулку в зеленом дневном свете. На короткое мгновение они наблюдали, как сова пролетает над полем, а затем поднимается с извивающейся мышью, свисающей из ее клюва.

Прикрытые живой изгородью на случай, если он повернется, они продолжали наблюдать за ним, пока он опускал бинокль, а через пару минут снова подносил его к глазам. Они недоумевали, чего он ждет, и сообщали об этом, обмениваясь озадаченными взглядами. Ни один из них не говорил; он был с подветренной стороны от них. Несмотря на заглушающие шумы бушующего ветра, малейший шепот был слишком опасен, чтобы рисковать.

*

Конденсат почти исчез! Ученик теперь чувствовал себя спокойнее; его сердце больше не бесконтрольно колотилось в груди, а билось на стабильном, сильном уровне, циркулируя адреналин, который поддерживал его бдительность и бодрость, перекачивая те эндорфины, которые заставляли его чувствовать себя хорошо сейчас. Он посмотрел на часы.

12.22

Время!

На несколько славных мгновений, перелезая через забор на поле, граничащее с владениями неверных, он чувствовал себя непобедимым. Затем, пригнувшись, чтобы свести к минимуму вероятность того, что его увидят из дома, и ступая осторожно, опасаясь повредить лодыжку в кроличьей норе, он так быстро, как только осмеливался, двинулся по заболоченному, мокрому от дождя полю.

Теперь его сердце снова сильно колотилось, когда он добрался до ограждения, которое было настолько близко, насколько он осмелился подойти в данный момент. Дом, всего в пятидесяти футах от него, возвышался над ним в тени. Все огни были выключены, а окна закрыты. Хорошо. Он уставился на машины неверных на гравийной дороге. Только Сааб и Субару. Никаких ночных посетителей. Хорошо. Затем он устремил свой взгляд на стену, где он видел датчик, когда нанес свой визит.

Он встал на колени, взял пневматическую винтовку и, положив ее на руку, уперся ею в деревянный столб забора. Он снял крышки ночного прицела, запихнул их в куртку и прищурился сквозь нее. Ему понадобилось всего мгновение, чтобы подобрать датчик для вторжений, крошечную выпуклую полоску стекла или плексигласа в белом пластике, примерно в десяти футах над землей, прямо под одним из прожекторов, который должен был сработать.

Но его проклятые руки дрожали; они никогда раньше так не тряслись. Глубоко вздохнув, пытаясь успокоиться, он выровнял перекрестие, но в тот момент, когда он это сделал, они ушли от цели. Он немного изменил свою позицию, еще лучше вклинившись в столб, и снова прицелился. Лучше. Стабильнее, но далеко не так стабильно, как когда он тренировался, и не так стабильно, как в предыдущем доме в Айове, где он проделывал то же самое.

Сжав палец над спусковым крючком, он взял слабину, позволил перекрестию сместиться с цели, затем медленно, отчаянно сосредоточившись, чтобы попытаться остановить револьвер, трясущийся от его проклятых нервов, трясущийся от свирепо порывистого ветра, он навел курок. перекрестье мертвой точки над целью и усилил давление на спусковой крючок.

Был резкий пхуттт! когда из газового баллона вылетела первая из десяти пуль в магазине, и почти одновременно с этим раздался чудовищно громкий хлоп-к-к! когда шарик вонзился в окрашенную деревянную облицовку стены амбара, в нескольких дюймах левее датчика.

Ученик затаил дыхание, тревожно уставившись в окно главной спальни, дрожа теперь еще больше. К его облегчению, не было никаких признаков движения. Как он мог так сильно промазать? Вчера он поехал в уединенное место в сельской местности и настроил прицел на это расстояние. Он вырвал яблочки в мишенях девяносто семью пулями из ста.

Он сделал второй выстрел и снова попал в обшивку, на этот раз прямо под своей целью. И вот пот снова начал струиться по его телу, и голове стало слишком жарко в шляпе, а пальцы в перчатках стали липкими. Он смотрел в окно главной спальни, не зажегся ли свет или не дернулись ли занавески. Но опять же, к его облегчению, ничего. Так много шумов от ветра прямо сейчас, один крошечный. 22 дробинки, вероятно, были незначительными; за исключением того, что отсюда это не звучало так.

Он сделал свой третий выстрел.

Еще шире. 'Нет!' крик вырвался прежде, чем он успел его остановить.

Теперь его глаза начинали мутнеть от слез, от дикого, ледяного ветра, а еще больше от досады. Осталось семь пуль. Семь. Просто нужен был один.

Он открыл глаза, сморгнул слезы, вытер их тыльной стороной кожаной перчатки, тщательно прицелился, теперь чувствовал себя уверенно, когда нажимал на курок, попал точно в цель. Пуля прошла далеко влево и, должно быть, ударилась о металл, потому что издала сильный звон, такой чертовски громкий. Он нырнул вниз и стал ждать, глядя в окно главной спальни и в другие окна, очень опасаясь, что на этот раз он кого-то разбудил.

Всего пятьдесят футов! Как я могу промахнуться с пятидесяти футов? Как? Это невозможно?

Пожалуйста, Боже, не покидай меня сейчас.

Он подождал пару минут, пока не убедился, что в доме все тихо. Потом снова прицелился. Нажал на курок. И чуть не закричал от радости, когда стекло взорвалось, и осколки с еле слышным звоном посыпались на гравий. Белый пластиковый датчик, разделенный надвое, безвольно болтался на проводах. Он поднял бинокль и сфокусировался на сенсоре, просто чтобы еще раз убедиться, что дело не только в исчезновении внешнего кожуха. Но повреждения выглядели основательно. Он был уничтожен.

Во рту пересохло от беспокойства. Он положил винтовку, затем похлопал по пистолету в кармане. Из левого кармана он вытащил кожаный мешочек с вольфрамовыми отмычками. Внутри у него звенело, красный туман паники, который он испытал ранее, возвращался, и ему приходилось делать усилие, чтобы оставаться спокойным, чтобы вспомнить свой план.

Он должен сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай, как пожар, таково было его задание. Но это влекло за собой слишком много рисков, мысль о том, что тебя поймают, посадят в тюрьму. Нет. Не вариант. Эти отбросы канализации неверные не были достойны такого риска. Он пристрелит их, как паразитов, которыми они и были, их и их Отродье. Затем он сожжет это место. Его Хозяин может быть недоволен им, но он никогда не сможет снова отправить его в поле. Были моменты в жизни, когда вам приходилось принимать собственные решения.

Он перелез через забор и оказался на узкой травянистой обочине с другой стороны. С тревогой посмотрел на дом. Осторожно поставьте одну ногу на гравий, как будто он пробует воду. Затем еще один.

Scccrrunnccccchhhhh.

Он замер. Сделал еще шаг, потом еще, молясь о бесшумных шагах и каждый раз скрипя так же громко, как в последний раз. Они не услышат этого, не в эту бурю. Перестань беспокоиться.

Он дошел до крыльца. Он уже знал, что это за замок, из своего предыдущего визита, крепкий врезной тупик, и у него была подходящая отмычка для этой задачи, полный ромб. Он тысячу раз тренировался с таким же замком, который купил ранее на этой неделе.

Из нагрудного кармана он вытащил крошечный фонарик, включил его и держал в левой руке, направляя луч на замок. Правой рукой он вставил кончик вольфрамовой алмазной отмычки в замочную скважину. Перемещаясь по оберегам, он решительно вставил его в штекер, нащупывая первую булавку. Затем оно остановилось. Он попытался снова. И тут он, к своему ужасу, понял, в чем была проблема.

Кто-то оставил ключ с другой стороны двери.

Даже когда он регистрировал это, он услышал металлический звук прямо перед собой. Хриплый лязг медных булавок отрывается от отвесной линии. Глухой, свинцовый, безошибочный звук поворота ключа в замке.

Бросив кирку, он рванулся за «береттой». Он был зажат в его кармане! Когда он в дикой панике дернул за оружие, дверь открылась. В доме было так темно, что он едва мог разглядеть две маленькие фигурки в сапогах и зимних пальто.

Порождение дьявола.

Стоя перед ним.

Их глаза сверкали с таким любопытством, что на мгновение он почувствовал, что они смотрят прямо сквозь него. Он отступил на несколько шагов. Слишком поздно он понял, что они на самом деле смотрят на людей позади него.

Он никогда не слышал выстрелов. Он ощутил всего один краткий порыв палящего сухого ветра, сопровождаемый жутким свистом, от которого у него заложило уши. Он также не почувствовал пулю, которая вошла в основание его черепа, частично перерезав спинной мозг. Он прошел через его левое полушарие в правое полушарие, затем через лобную долю, вышел над правым глазом и срикошетил от кирпичной облицовки крыльца, проделав небольшую дырку в цементном указателе.

На мгновение он увидел Лару, стоящую в ярком молочном свете в конце длинного туннеля; затем лица Дьявольского Отродья встали перед ней, загораживая ему обзор своими ухмыляющимися лицами, ухмыляясь Победой! на него дикие, некрасивые улыбки растянулись на их лицах, а глаза горели ненавистью. Они двигались к нему, или, возможно, он двигался к ним. Он крикнул в отчаянии: «Лара!»

Ее имя отозвалось эхом в пустой тьме и растворилось в хихиканьях Спаунов, звонких, надрывных, оглушающих, детских хихиканьях. Единственный свет теперь исходил от четырех глаз, четырех бассейнов люминесцентного бесцветного сухого льда. Они отступали. Мягкий гравий убаюкивал его.

Теперь над ним были лица, два разных лица, силуэты в темноте, что-то знакомое в них. Постепенно его поврежденные нервные пути осветлили его черты, превратив их в ярко-зеленый цвет для ночного видения. А потом сквозь спутанные мысли и угасающее сознание, по мере того, как его кровь выливалась на гравий, начала наплывать память. В его замешательство вошел мимолетный момент понимания. Теперь он знал, почему они казались знакомыми.

В модной спортивной машине на стоянке за школой. Эти профили через его очки ночного видения, когда они повернулись, чтобы поцеловаться. Мужчина и женщина.

Это были они.


97


Хэлли был в своем маленьком полицейском джипе на батарейках. Бейсболка, надетая задом наперед, с широкой улыбкой на лице, он ездит по лужайке на заднем дворе их дома. Ревёт вокруг надувного резинового детского бассейна, уклоняется от случайных игрушек, мигает фарами, гудит сиреной. Это был его третий день рождения; сегодня он был в порядке, у него был отличный день.

Наоми тоже улыбнулась, глядя на него. Она радостно сжала руку Джона под теплым калифорнийским солнцем. Это был настолько идеальный день, насколько это вообще возможно, когда ты знал, что твоему сыну осталось жить меньше года.

Мечта ускользала. Она держала глаза закрытыми, пытаясь снова погрузиться в него. Но ей в лицо дул холодный ветерок. И ей нужно было пописать. Она открыла глаза. В комнате было темно, и ее часы показывали 6:01.

Снаружи все еще бушевала буря. Над ней доносился всевозможный скрип балок, дребезжание окон; Черновики.

Джон все еще крепко спал. Несколько мгновений она лежала, пытаясь сопротивляться желанию помочиться, натягивая на лицо одеяло, чтобы защититься от холодного воздуха, закрывая глаза, пытаясь вернуться в тот калифорнийский летний полдень. Но она бодрствовала, и все ее беды возвращались в ее разум.

Какой сегодня был день? Пятница. Они везли Люка и Фиби к доктору Михаэлидису, чтобы поговорить о специальных школах. Затем днем они собирались навестить пару собаководов, у одного из которых был помет щенков родезийского риджбека, а у другого заводчика был помет овчарок от полицейской собаки.

Стараясь не разбудить Джона, она соскользнула с кровати и прошлепала в ванную, натянула на себя халат и сунула ноги в тапочки. Она помочилась, потом вымыла руки и лицо, почистила зубы.

Ужасные кровавые мешки под глазами.

Она вгляделась в зеркало поближе. Больше морщин. Каждый день, казалось, были свежие. Некоторые стали походить на трещины. Посмотрим правде в глаза, малыш, ты стареешь. Еще десять лет, и ты станешь морщинистой. Еще пара после этого, и вы будете рассыпчатым. Следующее, что вы знаете, Люк и Фиби будут везти вас вдоль набережной в инвалидной коляске с клетчатым ковриком на коленях, пока вы сидите там, с безумно седыми волосами, пуская слюни.

Кроме.

Позаботятся ли когда-нибудь Люк и Фиби о Джоне и о ней? Будут ли они когда-нибудь достаточно заботиться? Хотели бы они, чтобы их беспокоили? Разве не это должны были делать дети? Разве это не

как жизнь должна была работать? Как пошла та наклейка на бампер, которую она видела? ПОЛУЧИТЬ ЕЩЕ! ЖИВИТЕ ДОСТАТОЧНО, ЧТОБЫ СТАТЬ ПРОБЛЕМОЙ ДЛЯ СВОИХ ДЕТЕЙ!

Она закрыла за собой дверь спальни и включила посадочный свет. Дверь в спальню Люка и Фиби была закрыта, как и дверь в чулан. Обычно они вставали в этот час.

Но сегодня утром тишина.

Ступени заскрипели, как в аду, и она медленно пошла вниз, помня о том, что не хочет будить Джона. Затем, когда она достигла зала, она почувствовала укол беспокойства. Цепь безопасности на входной двери, которую они всегда держали в запертом положении, когда находились в помещении, болталась.

Неужели они забыли прикрепить его прошлой ночью? Она предположила, что они, должно быть, сделали это, и сделала мысленную пометку рассказать об этом Джону. Сейчас им нужно быть более бдительными в отношении безопасности, чем когда-либо.

Затем ее поразило еще кое-что. Она повернулась и посмотрела на викторианскую вешалку. Он казался более пустым, чем обычно. Где детские пальто? Ее глаза метнулись к земле, к углублению в середине трибуны, где все держали свои ботинки. Синие резиновые сапоги Люка и красные Фиби пропали.

Ее беспокойство усилилось. Они пошли гулять? В этот час, в кромешной тьме, в ненастье?

Она открыла тяжелую дубовую дверь, сильно толкаясь против сильного пронизывающего ветра и вздрагивая от жалящих капель дождя, и выглянула в темноту.

И замер.

Что-то лежало на земле прямо перед крыльцом, то ли мешок, то ли животное, то ли еще что-то.

По ее позвоночнику пробежала волна страха. Она осторожно отступила назад, посмотрела на панель выключателей и нажала красный.

Мгновенно зажглись все наружные прожекторы, кроме одного, и она увидела, что это не мешок и не животное. Это был мужчина, растянувшийся на спине. Рядом с ним в гравии лежал пистолет. Едва заметив это, она захлопнула дверь, натянула предохранительную цепь и бросилась вверх по лестнице, задыхаясь от шока.

'Джон!' Она ворвалась в спальню и включила свет. — Джон, ради бога, внизу кто-то есть, снаружи, мужчина, мужчина. Без сознания, мертвый, я не знаю. Пистолет. Есть пистолет!

Она выбежала в детскую, распахнула дверь; но еще до того, как она нажала на выключатель, она увидела, что комната пуста. Кладовая тоже была пуста.

Джон вышел на площадку в халате, с дробовиком в руках. 'Где? Где снаружи?

Глядя на него в дикой панике, вытаращив глаза, она выпалила: «Ф-ф-парадная… фф-парадная дверь. Я не знаю, где Люк и Фиби.

«Вызовите полицию – нет – нажмите тревожную кнопку, быстрее – у кровати, нажмите тревожную кнопку. Они придут прямо сейчас.

— Будь осторожен, Джон.

'Где он?'

'Передняя дверь.' Дрожь. «Я не знаю, где Люк и Фиби. Я не знаю, где они, они могут быть снаружи.

— Тревожная кнопка, — сказал он. Затем он выключил предохранитель и осторожно направился вниз.

Наоми подбежала к кровати, нажала красную тревожную кнопку, и тут же внутри и снаружи дома зазвучала тревога. Затем она схватила телефон и прислушалась на секунду. Раздался гудок. Слава Богу. Она попыталась набрать 999, но ее пальцы так сильно дрожали, что в первый раз она ошиблась. Она снова набрала номер, и на этот раз раздался звонок. И позвонил.

— О Иисус, давай же, ответь, пожалуйста, пожалуйста!

Затем она услышала голос оператора. Она выпалила: «Полиция». Затем, через несколько мгновений, она услышала, как кричит в трубку: «МУЖЧИНА! ПИСТОЛЕТ! О БОЖЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ПРИЕЗЖАЙТЕ БЫСТРЕЕ!»

Она достаточно успокоилась, чтобы осторожно назвать их адрес, затем сбежала по лестнице, прошла мимо Джона, который был в коридоре и выглядывал из окна, в гостиную, крича: «ЛЮК! ФИБИ!

Ни следа от них.

Вернувшись в холл, Наоми стояла позади Джона и со страхом смотрела в окно на неподвижную, промокшую от дождя фигуру в куртке, шапке с помпонами и резиновых сапогах. Его лицо было отвернуто от них, так что они не могли разглядеть его черты. И она на мгновение задумалась, не слишком ли остро она отреагировала. Бродяга? Он был похож на бродягу?

Бродяга с пистолетом?

«Я не могу найти Люка и Фиби, — сказала она.

Джон открывал входную дверь.

— О Боже, пожалуйста, будь осторожен. Ждать. Полиция будет здесь…

«Привет!» Джон позвал мужчину. «Привет! Извините меня! Алло!

— Подожди, Джон.

Но Джон уже вышел наружу, выставив перед собой дробовик, палец на спусковом крючке, глядя на ярко освещенную дорожку и газон и предрассветную тьму за ней, размахивая ружьем слева направо, возвращая его на место. человек каждый раз. Он сделал еще несколько шагов, ветер трепал подол его халата, как юбку. Наоми последовала за ним.

Они стояли прямо над фигурой, прямо над мужчиной в черной кепке, черном плаще, черных брюках и черных ботинках. Он был молод, не больше тридцати, предположила она. Джон присел, схватил пистолет и дал подержать его Наоми.

Он был тяжелым, влажным и холодным, и она вздрогнула. Она осторожно посмотрела в темноту за огнями, потом снова на мужчину.

«Алло?» — сказал Джон.

Наоми опустилась на колени, и именно тогда она увидела дыру у него во лбу над правым глазом, разорванную плоть, синяк вокруг нее и пробку запекшейся крови внутри, которую не успел смыть дождь.

Она захныкала. Вскарабкался на четвереньках вокруг другой стороны головы. Увидел клочок обожженных волос у основания черепа, разодранную плоть, здесь еще больше запекшейся крови.

— Выстрел, — сказала она. 'Выстрелил.' Лихорадочно пытаясь вспомнить курс первой помощи, который она проходила, когда была подростком в школе, она схватила его за руку, отодвинув манжет кожаной перчатки, и прижала палец к его запястью. Несмотря на то, что он был мокрым, плоть была теплой.

Несколько мгновений она пыталась, но не могла понять, был ли это пульс или просто пульсировали ее собственные нервы. Затем его глаза открылись.

Ее сердце чуть не вырвалось из груди от шока.

Его глаза закатились, словно ничего не замечая.

«Где мои дети?» — сказала Наоми. 'Ты слышишь меня? Где мои дети? Ради бога, где мои дети?

Его глаза продолжали вращаться.

«Где мои дети?» — закричала она, едва веря, что он все еще может быть жив с этими дырками в голове.

Затем его рот открылся. Закрыто. Открылся, потом снова закрылся, как выброшенная на берег умирающая рыба.

'Мои дети! Где МОИ ДЕТИ?»

Голосом тише ветра он прошептал: «Лара».

'Кто ты?' — сказал Джон. 'Представьтесь, пожалуйста?'

— Лара, — снова и снова повторял он слабым голосом, но достаточно громко, чтобы все могли расслышать, что у него американский акцент.

«Где мои дети?» — снова сказала Наоми отчаянным голосом.

— Вызовите скорую, — сказал Джон. «Нужна скорая помощь…»

Его голос прервал далекий вой сирены.

— Лара, — снова прошептал мужчина. Его глаза сомкнулись и расширились на мгновение, как будто он сейчас увидел ее, а потом снова блуждали, потерявшись.


98


Бестелесный синий свет мерцал во тьме, вдалеке, казалось, не приближаясь. Завыла сирена, но, похоже, не стала громче. Может быть, он направлялся куда-то еще, а вовсе не приближался к ним, подумала Наоми, спотыкаясь о лужайку и каждые несколько мгновений выкрикивая со все возрастающим отчаянием: «ЛЮК! ФЕБА!», глядя в кусты, тени, оглядываясь на Джона, который все еще стоял на коленях рядом с мужчиной, затем снова на синий мерцающий свет, затем на темные, пустые поля.

В пустоту, поглотившую ее детей.

Теперь сирена становилась все громче, и вдруг она испугалась, что дети в подъезде, и полиция в спешке, в этой темноте, может их не заметить. С трудом балансируя в промокших тапочках через прутья сетки для скота, направляя фонарик в темноту, не обращая внимания на холод и проливной дождь, она спотыкалась о металлическую поверхность подъездной дорожки, снова крича: «ЛЮК! ФИБИ! ЛЮК! ФИБИ!

Теперь фары пронзают темноту перед ней. Двойные голубые огоньки проносятся над живой изгородью в конце подъездной дорожки. Электризующе быстро. Она ступила на обочину, почувствовала, как ее халат зацепился за кусты ежевики, но проигнорировала это, лихорадочно размахивая фонариком.

Когда машина завернула за поворот, она застыла, как кролик, в ослепительном свете. Машина остановилась прямо рядом с ней, полоски голубого света скользили по лакокрасочному покрытию, скользили по лицу женщины-полицейского в форме на пассажирском сиденье, которая опускала стекло и смотрела на нее. В машине по радио затрещал голос, и водитель сказал что-то, чего Наоми не расслышала. Жара и сырость, резиновые запахи лились из окна.

Неистово указывая на дом, Наоми почти задыхаясь, сказала: «Чувак, там, нужна скорая помощь, ты не видел детей, внизу подъезда, двое детей?»

Глядя на нее с обеспокоенным выражением лица, женщина-полицейский сказала: «Кто-то вооружен? Есть кто-нибудь с ружьем?

— Застрелен, — сказала Наоми. «Там застрелен человек — там — он там — и мои дети, я не могу найти своих детей».

'С тобой все впорядке? Хочешь войти? — спросила женщина-полицейский.

— Я ищу своих детей, — сказала она.

— Я вернусь к вам через несколько минут.

Не успела она договорить, как машина отъехала, резко ускорившись, с грохотом проехав через сетку для скота. Она посмотрела на стоп-сигналы, когда он остановился на гравии, увидела, как открылись водительская и пассажирская двери и двое офицеров целенаправленно вышли из машины.

Наоми отвернулась и продолжила бежать по подъездной дорожке, следуя за лучом фонарика, ее тапочки шлепали по твердому асфальту, ее ноги выходили из них через каждые несколько шагов. Она пошла по щиколотку -

глубоко в луже, потеряла обе свои тапочки, подняла их и снова нацепила себе на ногу, крича с хрипом в горле: «ФЕБИ? ЛЮК? ЛЮК? ФИБИ?

На полпути были открытые ворота, ведущие в поле со стерней, где она иногда брала Люка и Фиби на прогулку. Несколько фазанов, выращенных на охоте на соседней Кейборн-плейс, нашли здесь убежище. Люк и Фиби с удовольствием вытаскивали фазанов из укрытий, хихикая над странными, лязгающими звуками их взмахов крыльев и металлическим карканьем. Она вошла туда сейчас, освещая лучом фонарика, зовя их.

Тишина. Только ветер и скрипучие петли. И еще одна сирена.

Через несколько мгновений мимо нее пронеслась вторая патрульная машина полиции. Затем, через несколько секунд, как будто его тащило в потоке, третья машина с четырьмя людьми внутри, на этот раз без опознавательных знаков и без сирены, только настойчивый рев двигателя и шуршание шин.

Она спотыкалась, выкрикивая их имена каждые несколько мгновений, плача от шока, отчаяния и изнеможения. Люк! Фиби! Дорогие! Ты где? Ответь мне! Где ты?'

Уже начинался рассвет. Водянистые серые и желтые оттенки прорезали темноту. Подобно целлулоиду, тьма превращалась во все более четкие, призрачные формы, которые, в свою очередь, становились светлее, превращаясь в знакомые виды зданий, деревьев, домов, окружавших их ландшафт. Наступал новый день. Ее дети ушли, и наступил новый день. Ее дети пропали, а мужчина умирал у их входной двери.

Она выбежала обратно на дорогу и в конце ее направилась в сторону деревни. Она спотыкалась по коридору из живых изгородей и деревьев, луч факела с каждым шагом становился все менее необходимым, страх сжимал ее горло, как кулак, отчаянно надеясь, что вдруг она увидит Люка и Фиби в их зимних пальто и их красных и синих резиновых сапогах, идущих рука об руку к ней.

Теперь еще одна сирена. Спустя несколько мгновений из-за угла выехала машина скорой помощи, горящая всеми огнями. Она отчаянно взмахнула фонариком, и машина скорой помощи остановилась. «Сарай на ферме Дене?» — спросил водитель.

Она указала, глотая воздух. — Вон там, ярдах в ста, поверните направо, первый подъезд, вверх по подъездной дорожке. Я не могу найти своих детей».

Через несколько секунд она стояла, вдыхая полные легкие дизельного топлива, наблюдая, как полоски холодного голубого света мечутся, как разъяренные рыбы, по мерцающей дороге, наблюдая, как машина скорой помощи поворачивает направо, медленно, очень медленно, кадр за кадром, в их подъезд. . Их дом. Их святилище.

Она стояла неподвижно, смаргивая слезы и дождь из своих воспаленных глаз, глотая еще больше едкого воздуха, дрожа, дрожа так сильно, что ее колени стучали вместе. — Люк? — сказала она уже слабым, одиноким, потерянным голосом. — Фиби?

Она уставилась на тускло-желтый свет факела; луч больше даже не регистрировался на дороге. Она выключила его, сглотнула, обхватила себя руками, пытаясь перестать трястись. Дождь усилился; она могла стоять в душе, но не обращала на это внимания, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, бросая последний безнадежный взгляд, как будто могла вдруг заметить их маленькие лица, выглядывающие из-за куста или дерева. или изгородь.

Ты где?

Она отчаянно пыталась сосредоточиться. Кем был этот человек? Кто стрелял в человека? Почему? Как кто-то попал в дом? Как кто-то смог надеть на Люка и Фиби пальто и сапоги и увести их? Кто были эти люди? Педофилы?

Ученики?

Могли ли Люк или Фиби застрелить его? Потом убежать? Не поэтому ли они убежали?

Убегать? Увезли – похитили?

Где-то далеко за пределами ее недоумения в данный момент, в каком-то темном уголке глубоко внутри ее сердца она таила уверенность, абсолютную мертвую уверенность, что они ушли навсегда.


99


Серый фургон остановился рядом с Наоми, когда она брела обратно по подъездной дорожке к дому, и мужчина добрым голосом спросил ее, все ли с ней в порядке. На мгновение ее надежды взлетели.

— Они у вас есть? она сказала. 'Ты нашел их? У тебя есть мои дети? Они в порядке?'

'Твои дети?'

Она уставилась на него, совершенно сбитая с толку. 'Мои дети? Они у вас есть? Люк и Фиби?

Он открыл дверь и подошел, освобождая для нее место. «Прыгай, любовь моя».

Она попятилась. 'Кто ты?'

«Офицеры места преступления».

Она покачала головой. «Я должен найти своих детей».

— Мы поможем вам их найти. Запрыгивай, ты так замерзнешь.

Затрещала двусторонняя радиосвязь. Водитель наклонился вперед и нажал кнопку. — Чарли Виктор Семь-Четыре, мы только что прибыли на место происшествия.

Мужчина на пассажирском сиденье протянул руку. Наоми взяла его и залезла внутрь, затем закрыла дверь. Вентилятор ревел; горячий воздух начал поджаривать ее ноги, дуя ей в лицо.

Она покачала головой, от головокружительного жара она почувствовала слабость и дезориентацию. «Пожалуйста, помогите мне найти моих сына и дочь».

'Сколько им лет?'

'Три.'

— Не волнуйся, любовь моя, мы их найдем.

Фургон двинулся вперед. Она смотрела на живые изгороди, проплывающие мимо, словно во сне. — Их не было в доме, когда мы проснулись, — оцепенело сказала она.

— Мы найдем их, не беспокойтесь.

Доброта в его голосе заставила ее расплакаться.

Фургон с грохотом перелетел через сетку для скота и упал на гравий. Безудержно всхлипывая, она увидела машину скорой помощи с закрытыми дверьми, боковым окном, закрытым от глаз, первую полицейскую машину, которую она видела раньше, и еще две. Казалось, что полиция повсюду. В саду стояли трое в бронежилетах и с винтовками в руках. Никаких следов застреленного человека; она предположила, что он был в машине скорой помощи.

Перед домом, где лежал расстрелянный, был ленточный барьер, перегородивший большую площадь, а перед ним стояли двое милиционеров в форме и кепках. Когда фургон подъехал, появилась еще одна машина, темный седан «Вольво», ощетинившийся антеннами, в нем находились четыре полицейских в форме.

— Как вы думаете, где они могут быть, ваши дети? — спросил человек с места преступления.

— Я… — Она покачала головой, открыла дверь и быстро выбралась наружу. Этого не было, этого не могло быть. В изумлении она пробормотала «спасибо» и направилась к заклеенной скотчем входной двери. Один из полицейских в форме поднял руку и ласково сказал: «Извините, мадам, не могли бы вы воспользоваться входом на кухню».

Она обошла сторону дома. Кухонная дверь была закрыта и заперта. Она постучала костяшками пальцев. Ее открыла женщина-полицейский в форме. Возможно, это была та же женщина, с которой она разговаривала ранее в машине, ее лицо было освещено голубым светом, она не была уверена. Затем Джон, все еще в халате, шел к ней, волосы спутались на голове, лицо было белым от простыни. Он обнял ее.

— Где ты был, милый?

— Вы их нашли? Наоми всхлипнула. — Вы их нашли?

— Они где-то поблизости, — сказал Джон. 'Они должны быть.'

Она рыдала в ответ. 'ОНИ УШЛИ! КТО-ТО ИХ ВЗЯЛ, О БОЖЕ, КТО-ТО ВЗЯЛ!

Джон и женщина-полицейский обменялись взглядами.

— Наши дети ушли, Джон, разве ты не понимаешь? Хочешь, я тебе расшифрую? Хочешь, я перескажу тебе это задом наперёд, пропустив каждую четвёртую букву?

На кухню вошли два офицера в форме. Одному на вид было лет девятнадцать, высокий, очень худой и довольно зеленый. Немного странно, все еще в кепке внутри, непоследовательно подумала Наоми. Другой был постарше, коренастый, с дизайнерской щетиной и бритой головой. Он держал кепку в руке и добродушно улыбался. — Мы обыскали каждую комнату, все шкафы и чердачные помещения. Мы пойдем и проверим хозяйственные постройки. Гараж и теплица, да? А сарай для мусора? Какие еще хозяйственные постройки мы не видели, сэр?

Джон, промокший до нитки и дрожащий от холода, сказал: «Нет». Затем он сказал Наоми: «Надо надеть на тебя сухую одежду. Иди в душ, я со всем разберусь.

— Нам нужно вернуться, — сказала она. — Они могли быть в том пруду на ферме Грибблов — они могли упасть туда.

— Оденься как следует, и мы пойдем посмотрим. Мы их найдем, они где-то рядом.

Коренастый офицер повернулся к младшему. — Я проверю хозяйственные постройки. Ты заведешь журнал всех, кто входит в дом.

Как только Наоми вышла из кухни, чтобы подняться и принять душ, в дверь постучали. Джон открыл ее и увидел высокого мужчину лет сорока, с темными волнистыми волосами, одетого в расстегнутый, в пятнах от дождя макинтош поверх серого костюма, белой рубашки, острого галстука и блестящих черных туфель на шнуровке. Его нос, раздавленный и искривленный, выглядел так, будто его ломали более одного раза, что придавало ему вид отставного боксера.

— Доктор Клаессон?

'Да.'

— Детектив-инспектор Пелхэм. Я дежурный старший следователь. Его тон был вежливым, но бодрым. Протянув руку, он коротко и решительно потянул Джона, как будто больше отнимало драгоценное время, его острые серые глаза оценивали Джона, пока он говорил. Затем, чуть мягче, добавил: «Я уверен, что вы с миссис Клаессон, должно быть, чувствуете себя немного контуженными».

— Я думаю, это мягко сказано.

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вам. Но я боюсь, что нам придется опечатать этот дом внутри и снаружи, как место преступления, и я бы хотел, чтобы вы и ваша жена упаковали сумку с вашими предметами первой необходимости и одеждой, которой хватит на несколько дней. , и двигаться вон.

Джон в шоке уставился на него. 'Что?'

— В доме никого не было, — сказала Наоми.

— Извините, это стандартная процедура для крупного преступления.

Внезапно из сада без стука вошли двое мужчин. На них были белые костюмы с капюшонами, белые галоши и резиновые перчатки, и у каждого была сумка.

— Доброе утро, Дэйв, — небрежно сказал один из них.

— Доброе утро, шеф! — беззаботно сказал другой, как будто они были просто парой декораторов, пришедших красить коридор.

Молодой полицейский в форме взял их имена и записал в свой журнал.

— Куда… куда мы переедем? — спросил Джон у инспектора.

— У вас есть родственники, у которых вы могли бы остановиться поблизости? В противном случае гостиница или пансион.

— Родственники — да, но не близкие. Послушайте, мы не хотим уезжать отсюда, не без наших детей.

Детектив-инспектор Пелхэм кивнул с пониманием, но без сочувствия. — Боюсь, вам обоим придется явиться в участок и дать показания. Кто-то будет водить вас. Мы уже ищем ваших детей, и через несколько минут вертолет будет над вами. Я предлагаю вам одеться, а мы с вами и миссис Клэссон выпьем чашку чая здесь, на кухне, и обсудим ряд вопросов, которые мне нужно у вас спросить.

— Я хочу пойти и поискать их.

— У меня есть офицеры, которые уже ищут в непосредственной близости. Вашим детям три года?

— Да, но… — Джон остановил себя.

Детектив-инспектор вопросительно поднял брови. Как будто в ответ Джон добавил: «Они довольно взрослые для своего возраста».

— В наши дни все дети такие, доктор Клаессон. Непроницаемое выражение лица полицейского на мгновение превратилось в тонкую зимнюю улыбку. — Они когда-нибудь делали это раньше?

'Разбрелись? Нет, — всхлипнула Наоми.

«В настоящий момент мы не можем делать никаких предположений, — сказал инспектор Пелхэм. «Но я думаю, что в три года мы должны работать над вероятностью того, что они не далеко — хотя, учитывая то, что произошло, мы в качестве меры предосторожности отправили предупреждение во все аэропорты, морские порты и туннель под Ла-Маншем». Было бы полезно, если бы вы позволили мне сделать их недавнюю фотографию. Но не волнуйся, мы их найдем. Он посмотрел на каждого из них по очереди. — Вы никогда раньше не видели этого человека — за дверью вашего дома? Ты понятия не имеешь, кто он такой?

Детектив-инспектор заметил, как странно переглянулись Джон и Наоми Клаессон.


100


Даже приняв горячий душ и переодевшись в теплую одежду, Наоми не могла перестать трястись на кухне. Ей потребовалась вся концентрация, чтобы наполнить электрический чайник и вставить вилку в розетку. Через несколько мгновений, когда он начал шипеть и грохотать, она услышала снаружи гораздо более громкий рев, похожий на гром.

Она выглянула в окно и увидела, как над головой, чуть выше деревьев, прогрохотал вертолет. Джон спустился в джинсах, свитере с высоким воротом и флисовой куртке, сжимая две сумки, в которые они наспех упаковали набор для стирки и сменную одежду. Через несколько мгновений из сада вышел детектив-инспектор Пелхэм.

— Я не хочу уезжать, детектив-инспектор, — сказала она. «Я хочу остаться здесь, это мой дом. Я хочу остаться, пока мои дети не вернутся».

— Простите, миссис Клаессон, мы будем так быстро, как только сможем.

— Как быстро?

— Надеюсь, через пару дней. Затем он сказал: «Я вижу, у вас есть камера слежения, спрятанная под водостоком. Он записывает?

'Иисус!' — сказал Джон, хлопая себя по лбу. 'Конечно! Его установили только в среду!» Он посмотрел на Наоми, и ее глаза немного прояснились.

'Да!' она сказала. — Какого черта мы об этом не подумали?

Джон прошел по коридору в свою комнату и открыл шкаф, в котором был спрятан диктофон. — Я… я не пробовал… дай мне проверить.

С дрожью он пролистал инструкцию по эксплуатации.

— Не вытирай ленту, дорогой, — сказала Наоми. «Ради бога, не вытирайте его».

Он нажал кнопку остановки на машине. Потом перемотка. — Он активируется движением, — сказал он. — И у него есть ночное видение.

Цифровой дисплей отсчитывал до 00.29, а затем снова возвращался к 19.10.

Он нажал кнопку воспроизведения.

Все трое уставились на черно-белое изображение на маленьком мониторе рядом с машиной. Он показал блики фар. Затем, несколько мгновений спустя, широкоугольный «рыбий глаз», «Сааб» Джона подъезжает к «Субару» Наоми. Джон вышел и подошел к крыльцу и скрылся из виду.

Потом.

Вспышка, указывающая на скачок во времени.

Джон затаил дыхание.

Сладкий Иисус.

Полная гробовая тишина в комнате.

Фигура, перелезающая через забор с поля. В темной кепке, куртке, резиновых сапогах, перчатках. Он осторожно поставил одну ногу на гравий, словно проверял воду. Затем еще один.

— Это он, — сказала Наоми сдавленным дрожащим голосом.

Фигура замерла. Сделал еще шаг, потом еще один, подходя к крыльцу.

А потом.

Позади него через забор перебрались еще две фигуры, которые двигались крадучись. На обоих были темные шапки с помпонами, куртки с застегнутыми молниями, поднятые воротнички, их лица были почти полностью скрыты очками.

Фигура впереди остановилась как вкопанная. Затем двинулись к крыльцу. Он снова остановился, вытащил что-то из кармана, что-то длинное и тонкое, какой-то инструмент.

Он исчез из поля зрения на крыльце. Затем, через несколько мгновений, он снова появился в поле зрения, и теперь он держал пистолет — пистолет! - в его руке.

И в тот же момент одна из двух фигур позади него выбежала вперед, тоже держа в руках пистолет, подняла его у основания головы, и из дула вырвалась вспышка света.

Голова фигуры в кепке резко дернулась вверх, затем он рухнул обратно на гравий, раскинув руки, пистолет выпал из его пальцев и остановился в нескольких футах от него.

Как они его нашли, поняла Наоми.

А потом.

Нет.

Этого не могло быть. Это действительно должно было быть сном. Люк и Фиби в своих плащах, в резиновых сапогах выбежали в поле зрения и по очереди обняли каждую из двух фигур в очках.

Было несколько моментов теплых объятий. Затем все четверо поспешили по гравийной дорожке. Взрослые фигуры, все еще в очках, помогли Люку и Фиби перелезть через забор на поле за ним.

Затем вспышка, указывающая на скачок во времени. В поле зрения появился Джон в домашнем халате, с дробовиком в руке, он шел к неподвижной фигуре человека в шапке с помпонами.

'Нет!' — сказала Наоми. 'НЕТ! ПОПРОБУЙ, ДЖОН, ПОПРОБУЙ! О БОЖЕ, ВОСПРОИЗВЕДЬ ЭТО!

Джон перемотал его на короткое расстояние. Но повтор был тот же. Люк и Фиби нетерпеливо перелезают через забор. Потом сам выходит из дома с дробовиком.

Он нажал кнопку остановки.

Несколько мгновений никто из них не говорил. Тогда Джон повернулся к детективу-инспектору и сказал без злобы, без ничего, просто опустошенный, растерянный, даже не отчаянный, просто совершенно беспомощный: «Вы все еще хотите поработать над вероятностью того, что они недалеко?»


101


Наоми села одна перед двумя полицейскими. Хотя никто этого не сказал, было ясно, что хотя к ней и Джону относились с добротой и вежливостью, сами они не были вне подозрений. Именно поэтому от них требовалось делать отдельные заявления.

Крошечный красный огонек мигнул на видеокамере, которая была привинчена высоко к стене и указывала на нее. Комната была маленькая, успокаивающая и без окон. Голые кремовые стены, которые выглядели недавно покрашенными. Ковер, от которого пахло новыми и удобными ярко-красными стульями, а перед ними стоял журнальный столик.

Перед ней стояли два детектива. Один из них, лет сорока, был крепким мужчиной в желтовато-коричневом костюме, с аккуратным, несколько деревянным видом. У другой, женщины лет на десять моложе, с короткими рыжими волосами, было пухлое лицо с маленькими подозрительными глазами. Она была одета в синий блейзер с эмблемой клуба на нагрудном кармане, поверх тонкой водолазки и широкие брюки.

Наоми с трудом могла поверить, с какой скоростью СМИ добрались до их дома. Полиция оцепила подъездную дорожку к въезду, но не более чем через час после их прибытия появились фотографы, снимающие сцену с помощью длиннофокусных объективов с окрестных полей, а внизу в переулке их, должно быть, было с дюжину. различные новостные автомобили, в том числе оператор, высоко над всеми остальными на гидравлическом кране Sky TV.

Детектив-мужчина включил магнитофон перед собой. — Это детектив-сержант Том Хамбольт и детектив-констебль Джо Ньюман допрашивают миссис Наоми Клэссон в пятницу, шестнадцатого января в… — Он сделал паузу, чтобы посмотреть на часы. «Десять двенадцать утра»

Его тон был согбенно вежливым. — Я бы хотел, чтобы вы начали, миссис Клэссон, если не возражаете, с рассказа о событиях, которые привели к тому, что вы сегодня утром вызвали полицию.

С ее расшатанными нервами, которые еще более обострились из-за формального тона интервью, она дрожащим голосом дала им настолько подробный отчет, насколько могла.

— Почему ты сегодня так рано встала, Наоми? — спросила женщина-детектив. — Вы сказали, что обычно не встаете до семи по будням.

Наоми сделала глоток горячего сладкого чая и спросила: «У вас есть дети?»

'Да.'

— Значит, ты понимаешь, что я имею в виду по поводу материнских инстинктов?

Она кивнула. Наоми взглянула на Гумбольта, который показал глазами, что тоже понял.

«Я просто почувствовал, что что-то не так, я не могу выразить это яснее, и мне нужно было в туалет». Наступило короткое молчание. Наоми играла со своей чашкой. — Кто-нибудь позвонит, не так ли? Если они найдут их, пока я здесь?

— Как только появятся какие-либо новости, нам сообщат, — ответил детектив Ньюман.

'Спасибо.'

Затем внутри Наоми навернулись слезы, и она начала плакать, глубоко, задыхаясь, всхлипывая. Пробормотав извинения, пытаясь взять себя в руки, она вытащила из сумочки носовой платок и прижала его к глазам.

— Интервью отложено в десять двадцать один, — услышала она слова сержанта.

*

Через полчаса, почувствовав себя немного спокойнее, Наоми снова села в комнате для интервью, и записи возобновились. В ее голове постоянно прокручивалась видеозапись Люка и Фиби, снова и снова. Она видела, как они бежали по подъездной дорожке к тем незнакомцам в бейсболках и очках, обнимали их, обнимали, целовали. Приветствуя их с любовью, они никогда — никогда — не делали этого ни с собой, ни с Джоном.

Приветствую их, как своих родителей.

И вдруг глубокий, сковывающий холод, проникший в каждую клеточку ее тела, сделал ее неподвижной.

Что, если?

Что, если?

Что, если эти люди были их родителями?

Нет. Немыслимо. Кроме того, у Люка и Фиби было так много черт ее и Джона, все это говорили, и было ясно, совершенно ясно иногда видеть, когда она смотрела на Люка, сколько в нем отцовского.

И теперь у нее была другая, еще худшая мысль. Это было первое, что пришло ей в голову, когда она увидела тело на гравии и пропавшие пальто и ботинки своих детей. Она уставилась на стол, прислушиваясь к шипению кондиционера. Это была мысль, которую она оттолкнула, отчаянно пыталась затолкать обратно в комнату своего разума, когда она спотыкалась на подъездной дорожке, когда она шаталась по мокрым полям.

Мысль о том, что это не так, абсолютно не так. «Миссис Клаессон?»

Голос детектива-сержанта Гумбольта прервал ее мысли. Спокойный, но настойчивый.

Она подняла глаза к его лицу.

— Хотите еще немного времени, прежде чем мы начнем?

«Хотели бы вы обратиться к врачу, чтобы он дал вам что-нибудь, что поможет вам успокоиться?» — спросила Джо Ньюман.

Наоми закрыла глаза и покачала головой. — Пожалуйста, скажи мне что-нибудь. Эти педофилы — они нацелены на чаты, не так ли? Вы заводите этих больных извращенцев болтать с маленькими детьми, они становятся друзьями, а потом заманивают их на встречи. Такое бывает, не так ли?

Двое сыщиков переглянулись, затем Гумбольт сказал: — Для детей старшего возраста это реальная опасность, но я не думаю, что в трехлетнем возрасте это маловероятно. Они были бы слишком молоды.

«Я не думаю, что в три года ваши дети достаточно взрослые, чтобы ходить в интернет-чаты, не так ли?» — сказала Джо Ньюман.

«Их умственный возраст намного старше», — сказала Наоми. «Они намного более продвинуты, чем вы можете себе представить».

Женщина-детектив взглянула на нее так, как будто обе, будучи матерями, поделились между собой секретом. Этот взгляд говорил: «Все матери думают, что их дети особенные!»

«У ваших детей был полный доступ к Интернету?» — спросил Гумбольт.

«Мы подарили им компьютер в прошлое воскресенье на день рождения. Я был очень удивлен некоторыми вещами, на которые они обращали внимание, в основном научными».

Гумбольт поднял брови. 'В три?'

— Я имею в виду, когда говорю, что они продвинутые. Они очень продвинуты. Они как… вундеркинды».

Джо Ньюман сказала: «Миссис Клаессон, все компьютеры в вашем доме будут изъяты для анализа. Если они были в каких-либо чатах, все можно будет отследить».

— Послушайте… я… я знаю, что эти вопросы важны. Но мы сидим здесь, а моих детей похитили — я просто хочу вернуться и найти их. Я не хочу быть здесь, отвечать на вопросы, это неправильно, мы просто теряем время; мы не можем сделать это позже?

— У вас есть информация, которая может быть очень важна для нас, чтобы найти детей, — сказала женщина-детектив с сочувствующей улыбкой.

Наоми недавно прочитала, что из девяноста восьми детей, убитых в Англии за последний год, только трое были убиты людьми, которые не были ни ближайшими родственниками, ни друзьями. — Это настоящая причина, по которой я здесь? она сказала. — Или это потому, что я подозреваемый? Это оно?'

Она могла видеть внезапный дискомфорт на их лицах.

'Что с вами, люди? У вас есть видеозапись, вы видите, что моих детей забрали незнакомцы — почему я здесь? Скажите мне?'

— Вы не подозреваемая, миссис Клаессон, — сказал детектив-сержант Гумбольт.

— У нас на пороге покойник, наших детей похитили незнакомцы, а вместо того, чтобы искать их, вы обращаетесь со мной как с подозреваемым. У вас есть Джон в другой комнате, его тоже допрашивали, и вы увидите, совпадут ли наши истории. Позвольте мне сказать вам кое-что: они сравняются, хорошо?

Ни один из детективов не говорил ничего в течение нескольких секунд. Затем Джо Ньюман сказала: «Миссис Клэссон, позвольте мне вас успокоить. Делается все возможное, чтобы найти ваших детей. Все доступные полицейские вызываются для обыска вокруг вашего дома. Полицейский вертолет прочесывает местность.

Наоми приняла то, что она сказала, но с большим нежеланием. Какой у нее был выбор?

Последовали новые вопросы, целый шквал вопросов, один за другим. Как складывались ее отношения с мужем? С ее детьми? С ее соседями? Друзья? Друзья их детей?

Она старалась правдиво ответить на каждый из них. Но два детектива, похоже, не могли принять во внимание, насколько умными и продвинутыми были Люк и Фиби.

— Вы говорите, что ваша мать видела этого человека во вторник? Тот, кого нашли возле твоего дома?

Она покачала головой. — Нет, я этого не говорил. Я сказал, что ее беспокоит незнакомец…

Потом она кое о чем подумала. «Распятие! Она сказала, что на нем было распятие! Я… я не подумал посмотреть этим утром. Кто-нибудь может проверить?

Гумбольт сделал пометку в своем блокноте. 'Я узнаю.'

Выглядя немного неловко, округ Колумбия Ньюман спросил: «Есть ли у Люка и Фиби родимые пятна или шрамы?»

— Я… я… я так не думаю, нет. Нет.'

— А вы можете вспомнить, что они ели в последний раз?

'Есть?' — повторила она. 'Почему-'

Потом она вспомнила. Сериал по телевизору, который они с Джоном недавно смотрели, о патологоанатоме министерства внутренних дел. В одной из серий пропал ребенок. Полицейские расспросили родителей о родимых пятнах и о том, что ел ребенок.

Таким образом, если они найдут тела, их будет легче опознать. То ли по отметинам на их телах, то ли по тому, что им вскрыли животы и увидели, что у них в желудке.

Дверь внезапно открылась, и вошел детектив-инспектор Пелхэм, все еще в плаще. — Извините, что прерываю вас, — сказал он, не сводя глаз с Наоми. — Но я подумал, что вы должны знать, что у нас есть кое-какие разработки.


102


Перед интервью Джон и Наоми были представлены офицеру по связям с семьей Ренате Харрисон. Ей чуть за сорок, с каштановыми волосами, подстриженными под короткую стильную стрижку, она была одета по-деловому, в серый клетчатый костюм принца Уэльского поверх кремовой блузки с кружевным воротником, но держалась мягко.

Теперь она провела Джона и Наоми по коридору в кабинет детектива-инспектора и усадила их за небольшой круглый стол для совещаний.

Инспектор Пелхэм последовал за ними через несколько мгновений. Он закрыл дверь и повесил свой макинтош на крючок. За те три часа, что Наоми видела его, он выглядел еще более оборванным. Его рубашка была помята, узел галстука соскользнул, а на лице выступил налет пота.

— Хорошо, — сказал он, садясь. Его взгляд неоднократно переводился с Наоми на Джона и обратно. «Если говорить по существу, мы нашли машину на автостоянке деревни Кэйборн, которая, как мы думаем, принадлежит человеку, стоящему у вашего порога. Он был там всю ночь и был арендован в офисе Avis в Брайтоне три дня назад человеком, подходящим под его описание, с использованием американских водительских прав и кредитной карты, которую мы нашли в его кошельке. На них имя Брюс Престон. Это что-нибудь значит для вас?

Наоми и Джон покачали головами. — Никогда о нем не слышал, — сказал Джон.

Взглянув на часы, Пелхэм сказал: — В Америке все еще ночь, и мы не сможем узнать, настоящее ли это имя, до начала рабочего дня. В багажнике автомобиля находился ноутбук, его содержимое и мобильный телефон, обнаруженный при нем, исследуются. Надеюсь, мы получим от них что-нибудь».

Затем, встав и подойдя к своему столу, он вернулся с коричневым конвертом, из которого вынул фотографию.

«Это увеличенный снимок снимка, который мы нашли в бумажнике Брюса Престона. Кто-нибудь из вас когда-нибудь видел ее раньше?

Джон и Наоми уставились на хорошенькую девушку с латинской внешностью и длинными черными волосами в простом летнем платье, стоящую на чем-то вроде террасы дома.

— Нет, — сказал Джон.

— Никогда, — сказала Наоми. 'Точно нет.'

— Имя Лара что-нибудь значит?

Оба покачали головами.

— Только то, что Лара — это то, что он, кажется, бормотал, когда мы его нашли, — сказала Наоми.

'Ничего больше?'

'Нет.'

— Это все, что он сказал и в машине скорой помощи, прежде чем потерял сознание. Несколько мгновений он смотрел на них обоих, а потом сказал: — Этот культ, о котором вы упомянули, — «Адепты Третьего Тысячелетия»? Мы не сможем проследить это до тех пор, пока США не откроются для бизнеса».

— Этот человек выживет? — спросила Наоми.

— Над ним работают два лучших нейрохирурга округа, но он не в лучшей форме. Он снова пожал плечами. 'Я не знаю.'

Наступила короткая пауза. Пелхэм изучал их лица по очереди в течение нескольких секунд, прежде чем снова заговорить. «Хорошо, есть еще новости для вас — это я вам говорю по секрету. Если кто-нибудь из прессы доберется до вас, буду признателен, если вы не упомянете об этом. Прозрачный?'

— Да, — сказал Джон.

«Пресса будет ползать повсюду. Вы ничего им не говорите, ни слова, нада, если только сержант Харрисон не санкционирует это здесь. Понял?'

Джон взглянул на Наоми в поисках подтверждения. 'Да.'

«Готовы ли вы выступить по телевидению, чтобы призвать к возвращению ваших детей?»

— Мы сделаем все, что угодно, — сказала Наоми.

'Хорошо. Мы готовимся к прямому эфиру с BBC, Sky и некоторыми другими программами. Так вот, прошлой ночью жительница деревни Кэйборн, выгуливавшая свою собаку, увидела, как спортивная машина «Мицубиси» дважды проехала через деревню, очень медленно, как будто водитель потерялся или что-то искал. Она заметила это, но, к сожалению, не сделала пометку о регистрации. Однако, и вот что интересно, сегодня в три часа утра таможенник в туннеле под Ла-Маншем помнит, как проезжал красный спортивный автомобиль «Мицубиси», с мужчиной и женщиной на передних сиденьях и двумя маленькими детьми, мальчиком и девушка сзади.

— Господи, — сказал Джон. Он взял руку Наоми и крепко сжал ее.

Детектив-инспектор Пелхэм снял куртку и повесил ее на спинку стула. Его рубашка, мокрая от пятен пота, прилипла к его мускулистому торсу. «Камеры видеонаблюдения фиксируют каждое транспортное средство на въезде в туннель, и мы проверяем записи. Это может быть ничего, но это около двух часов езды от вашего дома до Туннеля в это время ночи, что подходит. Мы связались с Интерполом и попросили всю европейскую полицию проверить каждую железнодорожную станцию и аэропорт, включая частные, на наличие детей, соответствующих описаниям Люка и Фиби.

— Как вы думаете, они могли быть за границей? — сказала Наоми. — Может, они уже за границей? Куда они идут? Их везут? Я имею в виду...

Ее голос иссяк. Покачав головой из стороны в сторону, со слезами на глазах, она сказала: «Нет, о нет, нет, нет, нет».

Джон сжал ее руку еще сильнее, но ответа не последовало. Ему отчаянно хотелось утешить ее, как будто, успокоив ее разум, он мог бы облегчить и свой собственный. Но он не нашелся, что сказать. Просто водоворот мыслей. — Значит ли это, что теперь вы не будете искать их на месте? — спросила Наоми.

— У нас есть кое-кто, направляющийся в Туннель, с фотографией Люка и Фиби. Если сотрудник таможни сможет точно их идентифицировать, мы уменьшим масштабы их поиска на месте и сосредоточимся на попытках найти улики, но до тех пор мы продолжим полный поиск».

— Когда мы сможем вернуться домой?

— Технически, как только ребята закончат место преступления внутри вашего дома и в непосредственной близости. Я бы подумал завтра или послезавтра в худшем случае. Констебль Харрисон поможет вам найти место, и она или ее коллега будут с вами круглосуточно в течение следующих нескольких дней, чтобы оградить вас от прессы и защитить вас».

Джон мрачно кивнул.

«Я не хочу идти в отель, — сказала Наоми. — Я хочу пойти и поискать своих детей.

Пелхэм одарил ее понимающим взглядом. — Уверен, что да, но я призвал всех запасных офицеров, которых мне нужно найти, и делаю это сейчас. Самое полезное, что вы можете сделать для меня в данный момент, — это продолжить ваши интервью с нами. Нам нужны родословные от вас обоих, полные списки всех ваших друзей, деловых партнеров, соседей.

Джон сжал руку Наоми, и она жестом подала знак назад.

— Конечно, — сказал он. 'Что-либо.'

Пелхэм встал. — Вы хотите, чтобы мы организовали для вас консультацию?

— Консультация? — сказал Джон.

— Нет, — резко ответила Наоми. «Я не хочу консультироваться. Мне не нужен какой-то чертов… какой-то чертовски неадекватный социальный работник, рассказывающий мне, как с этим справиться. Чтобы справиться с этим, мне нужно вернуть моих детей. Пожалуйста, верните их нам. Я сделаю все, что угодно на свете.

Пелэм кивнул.

Тоннель под Ла-Маншем.

Красный спортивный автомобиль Mitsubishi.

Дети на заднем сиденье, мальчик и девочка.

Три часа утра.

Ей не нужны были дополнительные доказательства. В глубине души она знала, что это были они.


103


Рыбацкие лодки постоянно приходили и отходили в эту раннюю часть ночи, и никто не обратил внимания на еще одну группу навигационных огней, скользящих мимо древней мавританской сторожевой башни в конце каменного причала, обозначавшего вход в порт. Уранополис.

Также постоянно приходили и уходили паломники и монахи. Этот маленький городок на северном греческом побережье был отправной точкой для двадцати монастырей полуострова, называемого Святой Горой Афон, в нескольких минутах езды на пароме через полосу Эгейского моря.

Кроме того, это была ближайшая гавань к другому монастырю на маленьком острове в двадцати километрах к югу отсюда.

Катер подъехал к оживленному причалу ровно настолько, чтобы один пассажир успел спрыгнуть на берег, прежде чем отправиться обратно в море.

Лара Герарди, ее длинные черные волосы были собраны в пучок под бейсбольной кепкой, одетая в мешковатый анорак, джинсы и кроссовки, ее дорожные принадлежности лежали в маленьком рюкзаке за спиной, быстро прошла мимо ряда пришвартованных рыбацких лодок, затем поднялась по крутому склону. , дорога с металлическим покрытием, мимо нескольких оживленных ресторанов и кафе, на главную улицу города.

Море ближе к материку было более спокойным, чем ожидал шкипер, и они прибыли сюда на четверть часа раньше. Она зашла в переполненный бар и заказала воду, затем выпила ее на тротуаре, брезгливо глядя на витрину сувениров Святой Горы Афон. Такси подъехало.

Лара швырнула рюкзак на заднее сиденье и села рядом. Через несколько мгновений такси выехало из города в сторону аэропорта Салоников, до которого два с половиной часа езды. Было семь часов.

Она села на одиннадцатичасовой рейс в Афины, а затем судорожно заснула на скамейке в зале вылета аэропорта.

В восемь утра, в семь часов по британскому времени, она села на рейс в лондонский аэропорт Хитроу.


104


Дневник Наоми

Я просто лежу без сна здесь, на четвертом этаже отеля «Чертополох». Прислушиваясь к грохоту машин на улице внизу и шуму моря прямо за прогулочной стеной. Я не могу заснуть. Просто жду, жду, жду, когда зазвонит телефон. Уже дважды вставал, чтобы проверить, включен ли мой мобильный и что телефон в отеле не отключен.

Я продолжаю слышать телефон, который продолжает звонить в другой комнате. Я позвонил на стойку регистрации, просто чтобы убедиться, что ночной персонал знает, в каком номере мы находимся.

Несколько раз сегодня я хотел умереть. Я чувствовал это, когда Галлей проигрывал свой бой. Я просто хотел соскользнуть с причала и уплыть вместе с ним в смерть.

Я просто продолжаю думать о том, где могут быть L и P, что с ними случилось. Я знаю, что находил их трудными, но теперь все это вылетело из моей головы. Я люблю их до смерти. Я знаю, что в некотором смысле они могут быть сильными, но они все еще младенцы, крошечные, маленькие люди. Что мы сделали, Джон и я, очень глупо, так это сделали их слишком умными для их же блага (или это сделал Детторе, или что-то в этом роде). Их сделали достаточно умными, чтобы общаться с миром взрослых, но не понимать его опасностей. Вот как это произошло.

Это изображение, эта видеозапись детей, бегущих рысью в объятия этих незнакомцев, вот что меня действительно трогает. После трех лет, когда мы делали все возможное для Люка и Фиби, они добровольно сбежали с незнакомцами. Это хуже всего.

То, что за ними могли ухаживать педофилы через Интернет, является одним из направлений расследования полиции, хотя они пока не нашли никаких доказательств этого на их компьютере. Они считают возможным, что покойник был частью конкурирующей группы педофилов, и они поссорились.

Здорово.

Мои дети в руках каких-то монстров-педофилов, которые выстрелили человеку в затылок. И никто не знает, где они.


105


В какой-то момент бессонной ночи они занимались любовью. «Может быть, лучше было бы описать это, — подумал Джон, — потому что именно так оно и было». Связь, возникшая из какой-то первобытной потребности. Они даже не поцеловались, Наоми просто втянула его в себя, и они работали, пока оба не кончили, а затем вернулись на свои стороны кровати гостиничного номера.

В семь часов он надел спортивный костюм и кроссовки, выскользнул из комнаты и спустился в вестибюль отеля. Затем, когда он прошел через вращающиеся двери и вышел в сухое серое утро, батарея фонариков стрельнула в него, и он тут же в панике вернулся внутрь.

Там была целая армия репортеров и новостных машин.

Он побежал через фойе, следуя указателям сначала к бальному залу, затем к конференц-центру, и через несколько мгновений оказался в большом пустом конференц-зале.

Он пробрался к его задней части и вышел через задний выход, поднялся по пандусу для инвалидных колясок и подошел к двойным дверям с металлической решеткой. Он толкнул их и, к своему облегчению, оказался в пустынном переулке.

Он бежал по резко холодному воздуху вверх по длинному холму, направляясь от репортеров и моря к центру города, и через несколько минут выехал на широкую пустынную торговую улицу. Мимо проехала полицейская машина, затем такси, затем автобус с парой пассажиров. Он бежал мимо витрин, заполненных манекенами, музыкальным оборудованием, мебелью, светом, компьютерами, мимо банка, превращенного в бар, затем остановился на светофоре и посмотрел на часы.

Люк и Фиби оказались в руках незнакомцев. Что с ними происходило? Они были еще живы? Он закрыл глаза, желая сделать что-то большее, чем просто отвечать на чертовы вопросы, желая, чтобы он проснулся и посмотрел в окно и увидел, как эти ублюдки берут его детей и рвут их на куски голыми руками.

Когда он перебегал дорогу, он увидел подростка на велосипеде, уезжающего от газетного киоска, и остановился, дойдя до магазина, затем вошел внутрь.

Это было маленькое узкое помещение, с одной стороны заставленное журналами, некоторые из которых были мягкого порно, а с другой — британскими и международными газетами. Хозяин, угрюмый мужчина, наблюдал за ним из-за прилавка.

Каждая британская газета поместила эту историю на первой полосе. Несколько международных тоже. Там была даже его фотография с Наоми под заставкой одной газеты, напечатанной на незнакомом ему языке.

ДИЗАЙНЕРСКИЕ МЛАДЕНЦЫ ПОХИЩЕНЫ! БЛИЗНЕЦЫ ПОХИЩЕНЫ! ДВОЙНАЯ ТРАГЕДИЯ ПОХИЩЕНИЯ ДЕТСКОЙ ПАРЫ ДИЗАЙНЕРОВ.

Он выбрал наугад одну бумагу и открыл ее. На него смотрели фотографии его и Наоми. Снято перед их домом. Изображение было немного размытым — должно быть, оно было сделано на длиннофокусный объектив одним из фотографов в поле вчера утром.

Он начал читать статью.

Шведский ученый доктор Джон Клаессон и его жена Наоми обезумели после похищения их близнецов Люка и Фиби вчера рано утром.

Вчера вечером в эмоциональном обращении по телевидению «Эй».

Джон в изумлении поднял глаза, поняв, что владелец обращается к нему.

— Либо покупай, приятель, либо убирайся.

Джон показал мужчине страницу со своей фотографией. — Это мои дети, — неуверенно сказал он.

'Что это?' Мужчина даже не смотрел на него, он что-то рылся под прилавком.

«Эти близнецы в заголовках — это мои дети».

Он посмотрел на него и пожал плечами. 'Одевают. Либо покупай, либо убирайся.

Джон положил газету обратно на полку и похлопал себя по карманам. У него не было с собой ни денег, ни боба.

— Извините, — сказал он растерянно. 'Я приду обратно.'

Мужчину это не интересовало; он даже больше не смотрел на него.

Джон выскользнул из магазина и нерешительно побежал обратно к отелю и вошел в дверь, которую он оставил и оставил открытой.

Наоми была в душе, когда он вошел в комнату. «Позвонила Рената Харрисон, чтобы узнать, как у нас дела. Она будет ждать у черного входа около девяти, — сказала она.

— У нее есть какие-нибудь новости?

«Она сказала, что ночью произошли некоторые события, подробности мы узнаем в полицейском участке».

— Но они их не нашли?

'Нет.'

Наоми выключила душ и вышла. Джон передал ей полотенце. Она выглядела такой уязвимой, подумал он, с прилипшими к голове волосами и стекающей по телу водой. Он обернул вокруг нее полотенце и несколько мгновений молча стоял, обнимая ее.

По крайней мере, если они не нашли Люка и Фиби, есть шанс, что они все еще живы, подумал он.

И в глазах Наоми он увидел точно такую же мысль, отраженную в нем.


106


Когда они сидели за круглым столом в его маленьком кабинете в сопровождении Ренаты Харрисон, Джону казалось, что с тех пор, как детектив-инспектор Пелхэм вошел в их жизнь, прошло гораздо больше суток, чем двадцать четыре часа.

— Верно, — сказал он, выглядя острым и свежим. — Вам удалось немного поспать?

— Не совсем, — сказал Джон.

— Никаких, — сказала Наоми.

— Ты сможешь вернуться домой сегодня вечером.

— Спасибо, — сказал Джон.

Обращаясь к Ренате Харрисон, Пелхэм сказал: «Вы бы лучше приготовили им что-нибудь, чтобы помочь им уснуть».

— Какие у вас новости? — спросила Наоми.

— Некоторый прогресс, — сказал он. — Не так много, как хотелось бы любому из нас, но некоторые. Хорошо, это последняя позиция. Наш таинственный человек Брюс Престон все еще в коме после шестнадцати часов нейрохирургии вчера. Он находится под круглосуточной охраной полиции в окружной больнице Суссекса, и если он придет в сознание, мы допросим его, как только получим разрешение. Но у него серьезное повреждение головного мозга, и прогноз неблагоприятный».

— Вы узнали о его личности? — спросил Джон.

'Это ложь. Я попросил ФБР проверить его, и след в Рочестере, штат Нью-Йорк, теряется.

— Нет никакой связи между ним и культом, о котором мы вам говорили? — сказала Наоми.

— Люди из Disciples?

'Да.'

'Не так далеко. Мы отправили фотографии его и женщины на фотографии в его бумажнике в ФБР и пока ничего не получили». Он остановился, чтобы сделать глоток кофе. — Аналитик из нашего отдела по расследованию преступлений в сфере высоких технологий, который круглосуточно работает на ваших двух компьютерах, хочет задать вам ряд вопросов — он придет в десять.

— Вы нашли что-нибудь в ноутбуке Брюса Престона? — спросил Джон.

'Еще нет; кажется, он был очень осторожен — или очень хорошо скрывал следы.

«Сколько еще вам нужно держать мой собственный ноутбук?» — спросил Джон. — Мне очень нужно вернуть его.

— Аналитик принесет его вам — оба ваших компьютера.

'Спасибо.'

«Мы получили регистрацию красного «Мицубиси» с камер видеонаблюдения в туннеле под Ла-Маншем вчера поздно вечером, — объявил он. — Таблички фальшивые.

Джон и Наоми ничего не сказали.

«В семь часов утра мне позвонили из Франции. Этот автомобиль был найден в маленьком аэропорту в Ле-Туке. Нам удалось установить между нами, что мужчина и женщина, в возрасте от тридцати до двадцати лет, сели на зарегистрированный в Панаме частный самолет с маленькими мальчиком и девочкой, которые подходили под описание Люка и Фиби, в половине седьмого утра. вчерашний день. Пилот прилетел из Лиона и подал план полета в Ниццу. Но самолет там так и не появился».

— Куда он делся? — спросил Джон.

«Он покинул воздушное пространство Франции и растворился в воздухе».

— У кого-нибудь есть информация о том, кому принадлежит этот самолет? — спросила Наоми.

«Мы работаем над этим».

— Какова дальность полета одного из этих самолетов? — спросил Джон. — Как далеко он может улететь?

— Мне сказали, что это полностью зависит от размера его топливных баков. Он заправился достаточным количеством топлива, учитывая, что его баки не были пустыми, когда он прибыл, на четырнадцать часов полета. Судя по всему, именно этот самолет имеет крейсерскую скорость в триста пятьдесят узлов. Что в принципе означает достаточно, чтобы добраться до Америки и на полпути обратно.

Вернувшись к своему столу, Пелхэм достал карту мира и разложил перед ними. На нем красными чернилами была нарисована изогнутая линия. «Эта линия охватывает все пункты назначения, которые самолет мог безопасно совершить на своем крейсерском расстоянии».

Джон и Наоми мрачно уставились на него. Линия тянулась от Бомбея в одном направлении до Рио в другом. И это без учета дозаправок.

Их дети могут быть буквально где угодно на планете.


107


У криминального аналитика в области высоких технологий было бледное лицо, налитые кровью глаза и большая золотая серьга. Он был одет в грязные джинсы и несколько слоев футболок, от него пахло сигаретным дымом. Обращаясь к полу, а не к лицам Джона и Наоми, он сказал: «Привет, я Клифф Палмер», а затем пожал каждому из них по очереди мокрое рукопожатие.

Наоми заметила, что у него легкий нервный тик.

Он сел, поставил компьютер Джона перед собой, затем обеими руками откинул волосы со лба. Он тут же снова скользнул вперед.

Рената вышла из комнаты, чтобы принести ему выпить.

— Вы просматривали мой компьютер и компьютер детей? — сказал Джон.

— Да, угу. Он задумчиво кивнул и снова откинул волосы назад. «Я сделал копии обоих жестких дисков, я подумал, что так будет лучше всего. Я спущусь к машине и принесу ваш детский компьютер через минуту. Вы меня простите, я еще не ложился — всю ночь работал. Он посмотрел на каждого из них по очереди, словно ожидая сочувствия. Наоми слегка шевельнула губами.

— Вы нашли что-нибудь интересное? — спросил Джон.

Он поднес руку ко рту и громко зевнул. — Да, ну, это может быть интересно — на обоих компьютерах что-то есть, но без ключей я ничего не могу сделать. Он поднял брови на Джона.

— Ключи?

«Ключи шифрования».

— Вы имеете в виду пароли? — спросил Джон.

Клифф покачал головой. — Не только те — хотя в обеих системах есть много таких, которые мне пока не удалось преодолеть или обойти. Но это язык, который они используют в электронных письмах и в чатах».

Рената Харрисон принесла ему кружку чая и поставила ее, а также кофе для Джона и Наоми.

Джон сказал: «Я предупредил об этом детектива-инспектора Пелхэма вчера, когда к вам привезли компьютеры, что они разработали речевой код, говорящий задом наперёд, в котором пропущена каждая четвёртая буква».

Аналитик подмешал сахар в чай, затем отхлебнул. — Да, мне сказали, но все гораздо сложнее. Судя по прогрессу, которого я добился до сих пор, все, что я могу вам сказать, это то, что они поддерживали связь с большим количеством людей по всему миру в течение по крайней мере года — это то, что я сделал в момент. Но все адреса зашифрованы, а язык непроницаем».

Он сделал глоток чая. «Я перепробовал все обычные подозреваемые в шифровании, но ни с одним из них не совпало. Есть шифры, которые никто не может взломать, ты это знаешь, не так ли?

— Это трехлетние дети, Клифф, — напомнила ему Рената Харрисон.

— Да, я знаю, — сказал он немного раздраженно. «Но это то же самое на обеих машинах».

— Вы хотите сказать, что это они придумали?

«Кто-то, кто имел доступ к этим компьютерам, либо изобретал их, либо одалживал. Я не могу сказать вам, кто это, все, что я могу сделать, это попытаться выяснить, что они говорят, и я думаю, что наткнулся на кирпичную стену».

Наоми посмотрела на Джона. — А как насчет твоего парня, Реджи?

— Реджи Четвинд-Каннингем? Я собирался сказать это. Он был бы человеком для этого. Обращаясь к аналитику, он объяснил: «Я работаю в Морли Парке. У этого человека там целый исследовательский центр — он лучший специалист по шифрованию в стране.

Клифф кивнул. «Обычно я не хотел бы признавать поражение паре трехлетних детей. Но при данных обстоятельствах… — Он нервно усмехнулся.

С ним никто не смеялся.


108


Лара направила арендованный «фиат» задним ходом в отсек для парковки, чтобы, вернувшись, иметь возможность выехать вперед, сэкономив драгоценные секунды, если они ей понадобятся.

Разобравшись с платежно-кассовым автоматом, она купила билет на максимальное время, четыре часа, и приклеила его туда, куда ей велели инструкции, на внутреннюю сторону лобового стекла. Это даст ей время до шести часов вечера.

Она сунула лямки своего рюкзака в сумку, а затем, неся его как сумку, пересекла оживленную улицу и вошла в Королевский госпиталь округа Суссекс. В магазинчике в фойе она купила небольшой букетик гвоздик, завернутый в целлофан. Несмотря на ужасную нервозность, которую она чувствовала, она пыталась выглядеть беспечной, слиться с остальными, быть просто еще одним посетителем, пришедшим навестить пациента и принести ему кое-какие вещи.

Несколько мгновений она зависала возле информационного стола, разыскивая план этого места. Вокруг было много людей, у которых можно было спросить, но она не хотела привлекать к себе внимания, а потому просто шла, стараясь делать вид уверенной, как будто знала, куда идет, и молча и невидимо просила Бога о помощи. руководство.

Она поднялась по склону и подошла к перекрестку коридоров. Здесь были знаки. РЕНТГЕНОВСКИЙ СНИМОК. КАРДИОЛОГИЯ. АМБУЛАТОРИЯ. ГИСТОПАТОЛОГИЯ. ПОЧЕЧНЫЙ БЛОК. МАТЕРИНСТВО. АПТЕКА. НЕЙРОХИРУРГИЯ.

Она поднялась на три лестничных пролета, затем пошла по другому коридору. Она прошла мимо медиков, санитаров, медсестер, посетителей. Она миновала пожилого мужчину в халате и тапочках, с мрачной решимостью двигавшегося на циммеровской раме, и каталку, на которой лежал еще один старик с открытым ртом, беззубый, сбитый с толку, как будто кто-то бросил его здесь.

Еще один лестничный пролет. Другой коридор. Мимо комнаты отдыха персонала. Выглянув в окно, она увидела там пятерых медсестер. Лара понимала ритмы, ритмы и логистику больниц. Она понимала хаос смен, постоянные приливы и отливы незнакомых лиц, невозможность в большой больнице, чтобы все были знакомы друг с другом или хотя бы узнавали всех остальных.

Когда ей было восемнадцать, родители поместили ее в психиатрическое отделение больницы общего профиля в Чикаго. Большую часть этого времени она провела, бродя по коридорам, болтая с персоналом, обычно тусовалась со всеми, кто заговаривал с ней, пытаясь найти маленький уголок в огромном помещении, где она могла бы быть. Она подружилась с кухонным персоналом и какое-то время принадлежала ему; затем она подружилась с персоналом прачечной и какое-то время работала в прачечной. Потом с командой на одном из медпунктов.

Это ее милый, нежный учитель, Харальд Гатвард, вчера сообщил ей ужасную новость о ее любимом ученике. Мастер объяснил, что это было испытанием от Бога ее любви к Тимону Корту и ее любви ко всем ученикам. Для нее никогда не было большего испытания, чем это. После этого она действительно будет принадлежать ему навсегда.

Она пошла дальше, увидела прямо перед собой вывеску «НЕЙРОХИРУРГИЯ» и остановилась.

Проверка в реальных условиях.

Она вздохнула, произнесла короткую тихую молитву о силе и мужестве.

Тимон был близко. Он был еще жив, она это знала; час назад она позвонила подопечной сестре, представившись газетным репортером, и подтвердила, что он еще жив, но больше ничего не сказала.

Медленно продвигаясь вперед, шаг за шагом, делая вид, что приспосабливается к цветам каждый раз, когда кто-то проходит, она достигла перекрестка. Стрелка с надписью НЕЙРОХИРУРГИЯ указывала направо. И она могла видеть в конце коридора пост медсестры и что-то похожее на приемную.

Она шла вниз, и в суматохе ее приближения к вокзалу никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Затем она замерла.

Слева от нее был короткий коридор, ведущий к двойным дверям палаты. Но перед этими дверями была еще одна дверь, справа. Снаружи на стуле сидел полицейский в форме, глядя на газету со скучающим видом с дерева.

Ее сердце екнуло.

Там был Тимон!

Затем она резко отвернулась, прежде чем полицейский заметил ее, и пошла к дальнему концу островной станции. Немного поразмыслив, она приняла решение, начала возвращаться к лестнице и спускалась на следующий этаж, потом вниз, этаж за этажом, пока наконец не достигла подвала.

Освещение было тусклым, и она услышала грохот печи. Пахло вареной капустой и мазутом. Над ней тянулись массивные трубы. Впереди она могла видеть пар, вырывающийся из открытой двери.

— Вам кто-нибудь давал чай? — сказала она себе вслух, как она надеялась, с английским акцентом. Она сказала это снова. И опять. — Ему дали тисовую футболку?

И еще раз, когда она бросила цветы на пол и отправилась на поиски места для хранения белья.

— Ему дали тисовую футболку?

Большинство дверей из коридоров здесь внизу были помечены, и ей потребовалось меньше пяти минут, чтобы найти ту, что была отмечена как МАГАЗИНЫ УНИФОРМЫ ДЛЯ ПЕРСОНАЛА.

Положив сумку, она прошла через дверь в пещерообразную комнату, которая казалась из другого века. С одной стороны были полки со всевозможной больничной униформой и аксессуарами. С другой — длинный верстак, за которым около дюжины восточных мужчин и женщин деловито гладили и складывали одежду. Никто даже не заметил, что она вошла.

Она подошла к рабочему столу и обратилась к пожилой китаянке. «Здравствуйте, я младшая медсестра, работаю дежурным в родильном доме. Мне сказали прийти сюда за формой.

Женщина подняла руки. «Вы идете в форме, чтобы персонал сделал запрос».

В ответ на пустой взгляд Лары женщина нарисовала руками прямоугольник. 'Форма! Вы идете запрос формы персонала. Вверх по лестнице. Сеггонский этаж.

— Я возьму форму, форму потом принесу! — сказала Лара. 'Чрезвычайное происшествие!'

Женщина пожала плечами, сердито пробормотала и вернулась к своим трудам.

Лара быстро взяла форму медсестры и блузку, но нигде не увидела обуви. Ее тренеры должны были бы сделать. Многие медсестры здесь были одеты в что-то похожее на кеды. Спрятав все в своем громоздком анораке, она взяла свою сумку, поспешила обратно на первый этаж, затем направилась к первому попавшемуся туалету, заперлась в кабинке и переоделась.

Она вынесла свою сумку из больницы на стоянку, заперла ее в багажнике машины и вернулась в больницу. Она быстро вошла, как любая медсестра, которая могла опоздать на свою смену, на этот раз через боковую дверь и направилась обратно в отделение нейрохирургии.

Так просто, подумала она. Ничего страшного, просто выгляди уверенно!

Проходя мимо медпункта, она вытащила из кармана шприц для подкожных инъекций и пузырек и теперь держала их открыто. Полицейский все еще читал свою газету и едва взглянул на нее, когда она подошла.

— Ему дали тисовую футболку? — спросила она беззаботно.

Его лицо просветлело. «Ненадолго, я был бы признателен за чашку чая».

Подарив ему особую улыбку, она сказала: «Две минуты!» затем вошла в комнату, закрыв за собой дверь.

Потом остановился.

Смотрел на него.

На мужчину, о котором она думала и за которого молилась каждый день и каждую ночь в течение последних трех лет. Тимон. Милый, милый Тимон, с его нежным голосом и мягким прикосновением. Смотрел на его опухшее, искаженное лицо; на прозрачные пластиковые дыхательные трубки в его ноздрях. На множество капельных линий, идущих от его запястья, и на батарею проводов, идущих от электродов на его голове к большой машине с примерно десятью различными цифровыми дисплеями.

Она подошла к кровати, глядя на полоску белой марли у него на лбу и на его закрытые глаза. Она коснулась его свободной руки, сжала ее. Тимон, — прошептала она. — Послушай, мне надо поторопиться, у меня мало времени. Это я, Лара. Ты слышишь меня?'

К своей радости, она почувствовала, как ее руку сжали, словно в ответ.

Затем его глаза открылись.

— Тимон! она сказала. «Тимон, моя сладкая любовь!»

Его глаза закатились, как будто он пытался сфокусироваться, но у него больше не было для этого двигательных функций.

— Послушайте, — сказала она. «Есть кое-что, что вам нужно знать. У вас есть сын, красивый мальчик по имени Саул. Наш сын.' Слеза скатилась по ее щеке. «Сейчас ему почти два с половиной года. Он будет так тобой гордиться.

Глаза ученика расширились. Его рот открылся. — Лара! — пробормотал он. — Лара!

Она бросила нервный взгляд на дверь, затем, высвободив руку, протолкнула иглу сквозь крышку флакона и вытянула содержимое, пока бочонок не наполнился. Она не удосужилась выдавить немного, чтобы убедиться, что воздух не попал в вену. Вместо этого она просто наклонилась вперед и поцеловала его в лоб. — Я должна сделать это, — прошептала она. 'Мне так жаль. Это просто для того, чтобы убедиться, что ты никому ничего не скажешь по ошибке. Вы понимаете, не так ли?

Его глаза закатились, и на одно мимолетное мгновение она была уверена, что он действительно смотрел ей в лицо. И показал свое понимание.

Затем, быстро найдя вену на его запястье, она ввела иглу, а затем надавила на поршень до упора.

— До свидания, — прошептала она, убирая его. «Прощай, мой милый, нежный ученик».

Дверь открылась.

Лара повернулась и увидела медсестру лет сорока, с суровым лицом и черными вьющимися волосами, на которой была табличка с надписью: «СЕСТРА ЭЙЛИН МОРГАН».

'Кто ты? Что происходит? Что вы... Лара ткнула ее шприцем в шею, потом выскочила из комнаты, столкнулась с мужчиной в белом халате, врачом, оттолкнула его, не обращая внимания на крики за спиной, и побежала вниз по улице. коридор, мимо медпункта, вдоль лестницы, и бросилась с них.

Она не оглядывалась, а все шла, все бежала, поднимаясь по лестнице по две, по три за раз.

Внизу на первом этаже она протаранила семью с маленькими детьми, увернулась от женщины, катившей тележку с библиотечными книгами, распахнула двери с надписью ТОЛЬКО АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД и тут же услышала сигнал тревоги.

Затем она побежала через дорогу, роясь в кармане в поисках ключей от машины. Подойдя к машине, она оглянулась и увидела, что охранявший ее полицейский уже входит через въезд на парковку.

Она отперла машину, села, с третьей попытки трясущейся рукой вставила ключ в замок зажигания, повернула его. Двигатель ожил. Полицейский был прямо перед машиной, поднял руки и кричал ей, чтобы она остановилась.

Она надавила на педаль газа.

Он рухнул на капот, ударился лицом о ветровое стекло и погнул щетку стеклоочистителя.

Она повернула машину вправо, затем влево, мчась по парковке, пытаясь стряхнуть его. Затем она резко свернула направо к выходу на оживленную улицу и увидела, как он съехал влево и скрылся из виду.

Справа несся автобус. Если бы она пошла прямо сейчас, она могла бы сделать это, просто, просто. Она вдавила педаль в пол, вырулила прямо через дорогу и резко повернула налево, маленькая машина бешено закружилась, а затем набрала скорость.

Прямо к грузовику.

Грузовик на неправильной стороне дороги. Мудак. Ты мудак!

Увидел шок на лице водителя.

И тут она поняла. Это был не грузовик, который был не с той стороны, это она забыла, что находится в Англии, забыла, что они едут слева.

Мгновение спустя передний бампер грузовика взорвался через лобовое стекло.


109


В пять часов дня, возвращаясь в темноте из исследовательских лабораторий Морли-Парк, Джон и Наоми сидели молча, погруженные в свои мысли, пока Рената Харрисон вела машину.

Зазвонил мобильный телефон детектива, и она ответила. Судя по ее почтительному тону, она говорила с вышестоящим офицером.

Реджи Четвинд-Каннингэм поступил очень порядочно, отказавшись от своих выходных, подумала Наоми. Сегодня днем он прикомандировал всю свою команду шифровальщиков к задаче взлома языковых кодов на двух компьютерах и заверил их, что, если потребуется, возглавит группу всю ночь.

Офицер по связям с семьей закончила разговор и положила телефон обратно на подставку. — Это был инспектор Пелхэм. Произошли некоторые изменения». Ее тон звучал мрачно. — Он хочет, чтобы я отвез вас прямо к нему, когда мы вернемся.

Наоми почувствовала, как ее закручивает вихрь страха. — Что… какие события?

— Он не сообщил мне никаких подробностей.

Наоми, сидевшая на заднем сиденье, смотрела на лицо Ренаты Харрисон в зеркале. Каждые несколько секунд его освещали фары встречного автомобиля. Женщина лгала, она видела это по выражению ее лица.

Было ли это? Были ли это плохие новости, которых они ожидали? Что их детей нашли мертвыми? Убиты педофилами или Disciples, или кто их, черт возьми, забрал?

Джон сидел на переднем пассажирском сиденье. Наоми положила руку ему на плечо. — Как ты думаешь, этот парень, Реджи, сможет взломать эти коды?

Джон повернул голову и нежно положил руку на ее пальцы. — Он делает все, что может, дорогая.

— Я знаю, но он их взломает?

Джон молчал, раздумывая, что ей сказать. Он знал, что некоторые современные коды практически невозможны. — Если кто и может их сломать, так это он.

Наоми ответила: «Это еще один способ сказать, что если он не может, никто не может?»

Вместо ответа Джон взял ее руку в свою и переплел свои пальцы с ее.

Она вспомнила выражение, которое он так часто использовал в прошлом. Любовь — это больше, чем просто связь между двумя людьми. Это похоже на круг из вагонов, который вы формируете вокруг себя, который защищает вас от всего, что окружает вас.

Их пальцы замкнули этот круг. Она и Джон. Они были тем самым поездом. Кроме. Ты должен был поместить всю свою семью в этот круг. Разве не в этом был смысл?

*

Высокий, деревянный детектив-сержант Том Хамбольт, который вчера был одним из двух ее интервьюеров, был с ним в кабинете инспектора Пелхэма, когда они прибыли вскоре после шести. Гумбольт был одет так же строго, как и вчера, в верблюжьем костюме и ярком галстуке, с теплой улыбкой на лице. Пелхэм выглядел обеспокоенным.

Они сели за круглый стол.

— Верно, чтобы ввести вас в курс дела, мистер и миссис Клэссон, — кратко сказал инспектор, — произошел ряд событий. Сегодня в два тридцать женщина, выдававшая себя за медсестру, вошла в палату человека, которого мы знаем как Брюса Престона, в окружной больнице Суссекса и ввела ему смертельную инъекцию. Боюсь, бригаде медиков не удалось его реанимировать».

Джон молча смотрел на него, впитывая это и значение. У Наоми были широко раскрытые глаза от шока.

Гумбольт продолжил: «Она зарезала медсестру — не смертельно — и направила свою машину на полицейского, который охранял его, серьезно ранив его, и впоследствии она погибла в лобовом столкновении с грузовиком. Очевидно, она была не на той стороне дороги.

'Совершение самоубийства?' — сказала Наоми чуть громче шепота.

«Кто… кто… что… эта женщина… что?» — сказал Джон, его голос оборвался.

— Она совпадает с фотографией женщины, которую мы нашли в бумажнике Престона — той, которую я тебе показывал.

— Это, должно быть, Лара, женщина, о которой он постоянно упоминал после того, как в него стреляли, — сказал Джон.

«Мы ничего не знаем ни о ней, ни об их отношениях, — сказал Гумбольт.

— Она путешествовала по американскому паспорту, — сказал Пелхэм, — под именем Шарлотта Фейнман. ФБР только что сообщило нам, что номер паспорта соответствует женщине двадцати семи лет с таким именем, которая умерла от менингита в больнице в Колумбусе, штат Огайо, восемнадцать месяцев назад.

Он сделал паузу, чтобы это впиталось, затем продолжил. «То, что я сейчас вам скажу, находится в полной конфиденциальности, и вы не должны повторять это ни в прессе, ни никому, это ясно?»

Джон и Наоми кивнули.

«Мы нашли три интересных предмета в ее сумочке и в багажнике ее машины. Корешок посадочного талона рейса из Афин в Лондон сегодня утром; квитанция, которая выглядит как квитанция из бара, из еще неустановленного места, в греческой валюте, датированная вчера; и, что может быть лучше всего, квитанция за камеру хранения в афинском аэропорту, датированная шестью пятнадцатью утра сегодня. Я отправил копию по факсу в штаб-квартиру полиции Афин с просьбой вскрыть ее и сообщить нам содержание. С греческой полицией всегда связаны бюрократические препоны, и, если я не получу немедленного содействия, у меня есть офицер, готовый успеть на вечерний рейс с оригиналом.

'Убил его?' — сказала Наоми. — Зашел в комнату и убил его?

«Мы не узнаем, пока не будет проведено вскрытие, но так оно и есть».

— Разве он не был под охраной?

'Да.' Он виновато пожал плечами. «Чтобы сообщить о других успехах, наша команда завершила полевые поиски улик в вашем доме».

— Что они нашли? — спросил Джон.

— Пока очень мало. Следы. Выброшенный окурок на автостоянке школы, отправленный на анализ ДНК. Теперь, что касается частного самолета, Gulfstream, наши коллеги во Франции проверили все национальные и международные аэропорты в пределах досягаемости самолета, и никаких наблюдений не было. Они пытаются получить информацию о владельце самолета, но, похоже, в этом замешана целая цепочка компаний, начиная с полудюжины различных компаний в Панаме. Кто-то приложил немало усилий, чтобы его владелец оставался невидимым.

«Я знаю, что продолжаю спрашивать об этом, но вы думаете, что это банда педофилов?» — спросила Наоми, глядя то на Пелхэма, то на Гумбольта. Ни одно из их лиц ничего не выдавало.

— В настоящий момент мы сохраняем полную непредубежденность, миссис Клаессон, — сказал Пелхэм. «Но если это хоть немного удобно, с участием этого самолета и всего планирования, которое, кажется, стоит за этим, это слишком сложно для любой из групп педофилов, с которыми мы когда-либо сталкивались».

— А как же «Ученики третьего тысячелетия»? — сказал Джон.

Пелхэм метнул взгляд на детектива-сержанта, а затем перевел взгляд на Джона и Наоми. «Я знаю из ФБР, что они могут быть близки к прорыву».

— Какой прорыв? — спросила Наоми, ее надежда росла.

— Нам не скажут.

— Отлично, — горько пробормотала она.

«Одна вещь мне не ясна, — сказал Джон, — это то, почему вы уверены, что это Люк и Фиби прошли через туннель под Ла-Маншем и были в том самолете». Вы, кажется, совершенно уверены, что это были они.

Том Гумбольт ответил: «Сегодня я был в Фолкстоне и взял интервью у сотрудника иммиграционной службы, который утверждает, что видел их. Он сказал, что немного пошутил с ними — все они путешествовали по американским паспортам, и сказал ему, что они в турне по Европе. Он сказал, что заметил, что с детьми на заднем сиденье этой маленькой спортивной машины у них не может быть много багажа. Человек, которого он предположил, был отцом, пошутил в ответ, что, поскольку машина ехала так быстро, они добирались куда угодно намного быстрее, поэтому им нужно было меньше багажа.

— Он совсем не был подозрительным? сказал Джон.

Он сказал, что потом почувствовал, что что-то было не так. Но я не мог указать на это пальцем, — ответил Гумбольт.

— И он действительно хорошо их рассмотрел? — спросила Наоми.

— Он на сто процентов уверен, что это были ваши сын и дочь.

— Он что-нибудь говорил о том, как они? Они казались огорченными? Тревожный? Расстроена?'

— Нет, нет.

— Прат, — сказала она. «Что за придурок. Он подозрительный и ничего не делает? Какого черта он здесь?

Все на мгновение замолчали.

Затем Пелхэм сказал: «В нынешних обстоятельствах, я думаю, было бы нецелесообразно возвращаться к вам домой — по крайней мере, пока мы не узнаем больше о личности этой женщины, убившей Брюса Престона. С вашего разрешения, я хотел бы перевести вас в безопасное место под охраной полиции. У нас есть несколько объектов в штаб-квартире полиции Сассекса, в Льюисе. Боюсь, это не роскошный номер, просто обычный номер с душем и телевизором. Но мне было бы спокойнее, если бы вы были там, пока я не буду уверен, что вам самим ничего не угрожает. Ты согласен с этим?'

— Что угодно, — сказала она. — Мне все равно.

Пелхэм встал, подошел к своему столу и прислонился к нему, заложив руки за спину. — Доктор и миссис Клэссон, я хочу кое-что спросить у вас обоих, и мне нужно, чтобы вы ответили мне открыто, как бы трудно это ни было для вас. Вы говорили мне правду, не так ли?

— Что вы имеете в виду? Наоми пришлось сдерживать свой гнев.

— Вам не звонили похитители, о которых вы нам не сказали? Без требования выкупа? Никакого общения?

'Точно нет!' заявил Джон.

— Почему вы думаете, что мы будем скрывать от вас что-то подобное? — спросила Наоми.

— Потому что по моему опыту — и без обид — люди, находящиеся в таком же напряжении, как и вы, иногда бывают. Потому что, вполне естественно и понятно, вы сделаете все, чтобы вернуть своих детей. Часто, если похитители говорят людям не рассказывать о чем-то полиции, они подчиняются. Вы должны понять, откуда я, а также наоборот.

Собравшись с мыслями, Наоми ответила: «Детектив-инспектор Пелхэм, насколько мне известно, вы уходите из своей жизни, и когда вы сегодня закончите, вы вернетесь домой, в свою жизнь. Пока мои дети не вернутся в целости и сохранности и не будут на моих руках, у меня нет жизни. Мой муж тоже. Могу я объяснить вам это яснее?


110


Комната в дополнительном здании штаб-квартиры полиции Сассекса пахла свежей отделкой и влажным холодом всех комнат, которые лишь изредка бывают заняты.

Наоми села на одну из двухъярусных кроватей, обнявшись, чтобы согреться, а Джон возился с электрическим радиатором. Стены были выкрашены в пастельно-желтый цвет, ситцевые занавески в цветочек, две картины с пейзажами — вид на замок Льюис и реку Уз, небольшой диван, письменный стол и телевизор, который включил Джон. Дверь открылась в крошечную ванную комнату.

В холле за пределами помещения их охраняли двое вооруженных полицейских. Их присутствие должно было заставить ее чувствовать себя в большей безопасности, подумала Наоми, но этого не произошло. От этого ей стало только хуже, она еще больше оторвалась от реальности.

Ее телефон запищал, сообщая ей, что у нее есть сообщения, и она их просмотрела. Рози. Ее мать. Ее сестра. Она позвонила домой и проверила там сообщения на телефоне. Их было двадцать. Некоторые были от друзей и соседей в Кэйбурне, несколько из прессы и пара рабочих для Джона, которые она записала на обратной стороне квитанции, которую вытащила из своей сумочки.

«Теперь уже лучше погреться», — сказал Джон.

Она зачитала ему рабочие сообщения.

— Они не срочные, я разберусь с ними завтра.

Завтра. Она думала. Завтра будет через миллион лет. Люк и Фиби сегодня могут быть живы, а завтра мертвы. Завтрашний день не был для них роскошью. Так вот, в эту минуту, так и должно было быть. — Не могли бы вы позвонить Реджи Четвинд-Каннингэму, узнать, есть ли у него какие-нибудь успехи?

— Он пообещал позвонить, как только у него появятся новости.

— Возможно, он не смог пройти.

«Дорогая, у него есть оба номера наших мобильных телефонов, хорошо?»

Один из их охранников, жизнерадостный офицер огнестрельного оружия лет тридцати, принес им ужин, поднос с лазаньей, салатом, крошкой из ревеня и заварным кремом. Он сказал им, что у него самого трое маленьких детей, и он знает, через что они должны пройти.

Наоми из вежливости отказалась сказать ему, что нет, он не знает, через что они проходят, он понятия не имеет, никто не может знать. Просто вспомните самое худшее, что вы можете себе представить, и умножьте его на десять миллиардов. И даже это не приблизит вас.

Некоторое время спустя им позвонил врач, по просьбе детектива Пелхэма, сказал он, спросив, не хотят ли они успокоительных или снотворного. Наоми вежливо отказалась, сказав ему, что хочет быть начеку, если ночью произойдут какие-либо события.

Они смотрели каждый выпуск новостей в безнадежной надежде, что смогут узнать о каком-то прогрессе, о котором полиция им еще не сообщила. Они были главным элементом и основной историей. Убийство мужчины в больнице. Смерть загадочной женщины с фальшивым американским паспортом. Спекуляции о бандах педофилов, культе «Последователи третьего тысячелетия», всемирной торговле усыновлениями маленьких детей. Выдержки из передачи, которую Джон и Наоми сделали вчера. Фотографии Люка и Фиби. Заявление от DI Pelham мало что говорит.

В промежутках Наоми звонила матери и сестре, Джон разбирал электронные письма, и они смотрели «Кто хочет стать миллионером».

Джону удалось сконцентрироваться на шоу только из-за одного вопроса, но через несколько мгновений он вернулся к своему внутреннему миру. К ужасной вине, которую он чувствовал за то, что он сделал. Если бы он не поговорил с той журналисткой Салли Кимберли, тогда не было бы всей этой огласки. Возможно, никто бы и не обратил на них внимания. Кто бы ни похитил Люка и Фиби, и по какой бы то ни было причине, он был уверен, что в чем-то виноват.

Он не знал, что сказать Наоми, что с этим делать, как с этим справиться.

Впервые в жизни он почувствовал, что если бы ему пришлось умереть, это было бы благословенным облегчением. И то, что он заслужил. Все, что поддерживало его, было сознание того, что каким-то образом он должен был быть сильным ради Наоми, чтобы выдерживать давление на полицию.

После десятичасовых новостей Наоми сказала: «Как ты думаешь, Джон, они когда-нибудь найдут их?»

'Абсолютно.'

'В живых?'

'Да.'

Она встала, подошла к окну и выглянула. Вида не было, только кирпичная стена без окон по другую сторону закрытого двора. «Они слишком умны, слишком умны. Люди, которые думают, что похитили парочку хорошеньких детей, чтобы надругаться над ними, обнаружат, что у них больше, чем они рассчитывали. Когда Люк и Фиби догадываются, что эти люди, с которыми они так счастливо ускакали, на самом деле монстры, тогда они начнут сопротивляться — и когда это произойдет, что, черт возьми, эти уроды собираются делать? Что бы вы сделали?'

Джон подошел к ней и обнял ее. — Может быть, они достаточно умны, чтобы сбежать. Возможно, это время, когда преимущества, которые мы дали им в жизни, окупятся».

Она посмотрела на него. 'Действительно? Ну, если вы можете объяснить все эти замечательные преимущества, которыми они обладают, — как же они оказались настолько глупы, чтобы вообще уйти с этими людьми?


111


— Вам удалось уснуть? — спросил Пелхэм Джона и Наоми.

— Немного, спасибо. Наоми смотрела через круглый стол в кабинете детектива-инспектора непроницаемыми глазами и с пульсирующей головой. Ее скальп был стянутым и неудобным, как будто он сжался вокруг ее черепа.

Пелхэма сопровождали Том Хамбольт и третий человек, худощавый, красивый американец в темном костюме, которого следователь представил как специального агента ФБР Дэна Норберта, работавшего в американском посольстве в Лондоне.

— Спасибо, что пришли в воскресенье, — сказал Джон.

Агент говорил быстрыми очередями с южным акцентом, едва шевеля губами. — Не проблема, мы полностью заняты этим делом. Очень жаль ваших детей. Мы вернем их вам, вот для чего мы здесь. Мы вернем их как можно быстрее.

Он говорил с уверенностью, которая вселила в Наоми искру надежды. 'Что случилось?' спросила она. «Были ли какие-то подвижки? Ты знаешь, где они?

— Мы верим, что знаем, — сказал он.

Пелхэм сказал: «Я решил не рисковать и ждать, пока греческие власти откроют камеру хранения, и вчера вечером сам отправил офицера в аэропорт Афин. В шкафчике он нашел сумку с наличными в разных валютах, визитную карточку таксопарка в Салониках и вшитый в дно настоящий паспорт умершей женщины. Ее зовут Лара Герарди. Это что-нибудь значит для вас обоих?

— Нет, — сказал Джон.

Лара Герарди? Нет.' Наоми покачала головой.

Пелхэм продолжил: «ФБР сообщает, что три с половиной года назад ее семья в Чикаго сообщила о ее исчезновении, считая, что она была связана с религиозным культом. В анамнезе у нее были психические заболевания и нестабильность, и в подростковом возрасте она дважды сбегала и присоединялась к культам. В таких случаях ее родные получали от нее сообщения, но за три с половиной года ничего не было слышно — говорят, будто она исчезла с лица земли».

Наоми посмотрела на американского агента. — Как вы думаете, где наши дети? Вы узнали что-нибудь о самолете?

— Мы еще не получили никакой полезной информации о «Гольфстриме». Но мы замыкаем петлю в другом направлении. Человек, который был найден с огнестрельным ранением на пороге вашего дома в пятницу утром и убит вчера, мы полагаем, что это Тимон Корт, член культа Последователи Третьего Тысячелетия.

— Он действительно существует? — спросил Джон.

— Ученики? Агент наклонил голову. — Э-э, вы хотите верить, что он существует. Мы почти уверены, что обнаружили их базу, и в течение нескольких месяцев отслеживали все их электронные сигналы по спутнику, собирая все их пакеты цифровой связи. Мы отслеживали этого персонажа Тимона Корта по электронной почте — все закодированы странными религиозными трактатами Библии — в течение последних восемнадцати месяцев. Мы связали его с Айовой, где произошла массовая гибель семьи, которая была у доктора Детторе, затем с Рочестером, штат Нью-Йорк, где была убита другая семья, которая была у Детторе. Потом мы его потеряли. Оказывается, он приезжает в Англию и останавливается у вас на пороге.

— Кто застрелил его возле нашего дома? — спросила Наоми напряженно, дрожа.

— Не могу на это ответить, — сказал Дэн Норберт. «В эти культы попадаются серьезно испорченные люди. Две фракции расходятся во мнениях о том, что делать, и тому подобное».

— И ты знаешь, где они? она сказала.

— Спасибо квитанции камеры хранения мисс Герарди. Какое-то время он жевал жвачку. «Наш офис в Афинах связался с таксомоторной фирмой, которая сообщила нам, где вчера забрали эту женщину. Ее фото было в бумажнике Тимона Корта. Ее послали убить его, предположительно, чтобы он не говорил, но нас это не интересует. Это связь между ними, вот в чем дело, это абсолютное доказательство для нас.

— Я думал, что Ученики убивали людей — что они посвятили себя искоренению детей, зачатых в клинике доктора Детторе? — сказал Джон. — Зачем им их похищать?

«Похоже, они изменили политику. На прошлой неделе в Соединенных Штатах родители объявили о пропаже трех пар близнецов Детторе. Они просто исчезли, оставив нам еще меньше, чем у вас.

— Три пары близнецов? — сказал Джон. — На прошлой неделе они похитили шестерых детей?

— У нас нет доказательств того, что остальные были похищены, но это кажется вероятным. Они все просто ускользнули из поля зрения, растворились в воздухе.

— И вы думаете, что они там же, где Люк и Фиби? — спросила Наоми.

— Мы скоро узнаем.

'Как скоро?' она настаивала.

«Ну, мэм, ассигнования действительно выкачиваются, и мы просто запираем наши превентивные процессуальные гарантии — мы хотим быть уверены, что не дадим этим ублюдкам ни дюйма пространства для маневра, верно?»

— Верно, — безучастно повторила она, едва понимая ни слова из того, что он только что сказал.

Затем он продолжил. «Мне очень жаль, что приходится заставлять вас возвращаться к тому, что вы проделывали с этими добрыми людьми последние сорок восемь часов, но мне придется начать с вас с самого начала».

— Это не проблема, — сказал Джон. «Мы очень благодарны за ваше участие».

Было три часа дня, когда специальный агент Норберт закончил со своими вопросами, и Пелхэм проводил его от двери до машины.


112


Джон и Наоми некоторое время сидели молча, ожидая возвращения Пелхэма. Наоми, совершенно опустошенная, посмотрела на Тома Гумбольта, выражение лица которого, казалось, говорило: «Почему такие парни, как специальный агент Норберт, обращаются со всеми, кто не работает в ФБР, как будто они только что упали с кузова грузовика?

— Еще три пары близнецов? — сказала ему Наоми. — Почему… зачем им их брать?

— Может быть, чтобы защитить их? — спросил Джон.

— Может, попытаться промыть им мозги? – рискнул Гумбольт.

— По крайней мере, это кажется положительным, — сказала Рената Харрисон. «Если бы их целью было навредить Люку, Фиби и этим другим, я не думаю, что они зашли бы так далеко, чтобы забрать их».

У нее зазвонил мобильный телефон. Она ответила, а через мгновение сказала: «Один момент, сэр, я хочу, чтобы все услышали, что вы хотите сказать. Мы можем перезвонить вам по громкой связи через пару минут? Спасибо.' Завершая разговор, она сказала Джону и Наоми: «Это профессор Четвинд-Каннингем с некоторой информацией. Предлагаю дождаться возвращения детектива-инспектора Пелхэма.

Через несколько минут Рената Харрисон, положив на середину стола телефон для конференц-связи в форме морской звезды, набрала номер лингвиста в Морли-парке. — Нас слушают доктор и миссис Клэссон, детектив-инспектор Пелхэм и детектив-сержант Гумбольт, профессор.

'Весьма неплохо. Добрый день всем.' Он звучал очень устало.

Они ответили на приветствие, затем подождали.

— Боюсь, у меня нет для вас хороших новостей. На данный момент это немного разочаровывает. Мы все работали над этим круглосуточно, и я боюсь, что мы не добились большого прогресса. Вы, вероятно, знаете из наших разговоров, Джон, что методы шифрования значительно продвинулись за последние годы, и большие деньги на исследования были брошены на создание невзламываемых кодов для безопасной торговли в Интернете. Да?'

— Конечно, — сказал Джон.

«То, что у нас есть, сильно отличается от кода, который ваши близнецы использовали некоторое время назад, реверсивной речи и удаления каждой четвертой буквы. Боюсь, здесь мы столкнулись с чем-то, с чем никто из нас раньше не сталкивался, и это невозможно расшифровать в рамках текущих возможностей. Я не говорю, что однажды это будет невозможно, но это может занять у нас месяц или много месяцев, может быть, дольше. Без ключей мы в краткосрочной перспективе в тупике».

Пелхэм наклонился вперед. — Говорит детектив-инспектор Пелхэм, профессор.

— Да, привет.

— Вы готовы продолжать попытки?

«Конечно, но я не хочу давать никаких обещаний — вы должны это знать».

— Мы ценим вашу откровенность, профессор.

«С вашего разрешения я хотел бы послать копии этих жестких дисков одному из моих бывших коллег по GCHQ — штаб-квартире правительственных коммуникаций в Челтнеме. Он готов дать шанс своим людям.

Пелхэм посмотрел на Джона и Наоми в поисках подтверждения, а затем сказал: — У вас есть наше абсолютное согласие исследовать любой путь, который вы сочтете подходящим.

'В ПОРЯДКЕ. Не думаю, что в настоящее время я могу добавить что-то еще.

— Мы очень благодарны вам, — сказал Пелхэм.

— Спасибо, Реджи, — сказал Джон.

«Может быть, я могу предложить вам и вашей жене одну маленькую крошку в этом ужасном затруднительном положении. Если ваши дети достаточно умны, чтобы общаться с помощью этого кода, то они должны обладать весьма экстраординарным интеллектом.

— Что именно? — спросил Джон.

— Вот именно. Возможно, их навыки выживания столь же отточены.

— Им всего три года, профессор, — сказала Наоми.

«Может быть, но у них больше ума, чем у большинства взрослых».

После долгого молчания Джон сказал: — Мы слышим, что ты говоришь, Реджи, спасибо. Мы ценим все, что вы и ваша команда делаете».

— Я буду держать вас в курсе.

Все поблагодарили его, затем Пелхэм сбросил вызов.

— Может быть, нам стоит сделать перерыв, — сказал детектив-инспектор. — Я думаю, нам всем не помешало бы немного воздуха.


113


Это была идеальная ночь. Они могли бы ждать таких условий неделями, даже месяцами. Луны нет, густая облачность, легкая зыбь. Они заглушили двигатель и дрейфовали, и в течение нескольких секунд, работая по синхронизированным часам, все остальные подвесные моторы флотилии из двадцати надувных лодок тоже были отключены.

Внезапная тишина. Только плеск чернильно-черного океана, плеск весел, скрип уключин, звук нервного дыхания, шелест жестких тканей одежды.

В двенадцати милях к югу огни кораблей уже не были видны. Там, в темноте, на краю горизонта, в полной боевой готовности находились два авианосца, один из которых принадлежал греческому флоту, а другой — Соединенным Штатам. Вертолеты стояли на обеих их палубах в ожидании.

Когда все электронное оборудование было выключено, а любые разговоры запрещены, команда флотилии береговых судов молча гребла последние три мили.

*

В половине первого ночи Харальд Гатвард встал на колени у своей кровати, уткнувшись лицом в руки, и молился Господу более интенсивно, чем когда-либо за последние месяцы.

Ему казалось, что он наткнулся на стену своим поклонением, на стену, с которой сталкиваются марафонцы после первых нескольких миль, стену боли и отчаяния, которую нужно преодолеть, потому что когда ты это делаешь, когда ты собираешь свои ресурсы и заставляешь себя через, скоро соки начинают течь, и все становится легче.

Эту стену воздвиг сатана, и он нуждался в Боге, чтобы помочь ему найти путь через нее.

Отец Янни, настоятель, пришел к нему в келью и заговорил с ним прошлой ночью, сказал ему тем мудрым, мрачным голосом, что другие монахи заметили, что в последнее время он не так хорошо молится. Особенно последние пару дней. Отец Янни задумался, может быть, американца тошнит от чего-то? Или есть сомнения?

«Сомневающийся, если ест, осуждается, потому что не по вере; а все, что не исходит из веры, есть грех, — ответил Харальд Гатвард.

Настоятель сказал ему, что монахи будут молиться за его веру, затем помолился вместе с ним и ушел.

Гэтвард открыл глаза и уставился в темноту своей комнаты. Скоро раздастся барабанный бой к заутрене, и все увидят его взволнованное лицо. Может быть, лучше сегодня утром остаться в его камере; он должен был обдумать свои проблемы, те, которыми он не мог, не смел поделиться с аббатом или любым монахом здесь.

Тимон Корт.

Лара Герарди.

Какой беспорядок.

Говорил ли Тимон Корт что-нибудь перед смертью? Лара Герарди? Было ли у них что-нибудь, что могло бы дать ключ к разгадке врага?

Отправка Лары была ошибкой, и теперь он горько сожалел об этом. Она была хорошим человеком; он действовал из паники, не продумал как следует и не дал ей времени на планирование. Лучше было бы послать кого-то не привязанного эмоционально; ее любовь к своему товарищу-ученику, должно быть, повлияла на ее суждения.

За пять лет, благодаря тщательному планированию и дисциплине, неукоснительному следованию Божьему руководству, ни один из его учеников не сделал ни одной ошибки. Теперь, менее чем за сорок восемь часов, двое были мертвы.

Он закрыл лицо руками и начал читать 72-й псалом.

«Господи, когда опечалилось сердце мое и ожесточился дух мой, я был неразумен и невежествен; Перед Тобой я был грубым зверем».

Снаружи он услышал барабанную дробь. Резкий стук дерева по дереву, начинающийся тихо, а затем быстро нарастающий в бешеном крещендо, эхом отдающийся от каменных плит внизу и стен монастыря.

Бит становился все громче.

Как будто деревянный гонг стучал в его черепе.

Приду, ладно, да, да, к заутрене, приду.

Еще громче.

Его дверь распахнулась. Потрясенный вторжением, он посмотрел прямо в ослепляющий белый свет. В следующее мгновение он услышал резкое шипение, почувствовал кисловатый запах, словно испортившиеся духи, и в то же мгновение его окутало влажное, едкое облако.

Такое ощущение, что ему в глаза плеснули кислотой. Крича от боли, он сжал их, прижимая руки к лицу, и теперь его горло и легкие горели, как будто он дышал пламенем.

Он попытался вспомнить свою военную подготовку. Чтобы оставаться спокойным. Никакой паники. Просто обдумайте ситуацию, прежде чем действовать. Но он задыхался; Его пищевод был в огне, его ноздри, его легкие. Он попытался открыть жгучие глаза. Ничего не было видно, только пятно ослепляющего света. Он пытался думать, соображать, что происходит.

Он споткнулся о свой стол, упал вместе с ним на пол, услышал резкий треск, который мог быть и от удара об пол его ноутбука. Инстинктивно он свернулся в клубок и перекатился, всегда представляя противнику движущуюся мишень.

Он врезался во что-то твердое. Ножка кровати. Потом к стене. Лежи спокойно. Кашляет, задыхается, глаза горят, борется за глоток воздуха.

Голоса снаружи. Незнакомые голоса. Барабанная дробь прекратилась. Вместо этого послышались странные шаги, всевозможные новые звуки. Один очень сердитый голос кричал внизу. Это звучало как отец Янни.

Он попытался сесть, заставил себя открыть глаза и увидел сквозь стену слез фигуру, просто темное пятно фигуры, возвышавшуюся над ним.

Его кашель уменьшился; едкий запах немного выветрился; он сделал глубокий глоток, но это было похоже на всасывание огня в легкие, и он снова сильно закашлялся. — Кто… кто ты? — мучительно хрипел он, щурясь, в панике, отчаянно пытаясь моргнуть, но безрезультатно.

Голос был американским, с легкой канзасской ноткой, и звучал немного приглушенно. Он сказал: «Где дети, ублюдок?»

Гэтвард попытался заговорить, но снова закашлялся. Свет, падавший на его лицо, усиливал боль в глазах, и он прикрыл их рукой.

«ПОДДЕРЖИ РУКИ НА ГОЛОВУ, УБЕДКА. ОДИН НА ДРУГОМ.

Харальд Гатвард помедлил, но повиновался. Кем, черт возьми, был этот человек? За исключением того, что боль в его глазах, горле и легких была такой сильной, что ему почти было все равно, кто этот человек, он просто хотел, чтобы боль прекратилась. Ему было все равно, умрет ли он в этот момент.

'ГДЕ ДЕТИ?'

— Какие дети? — прохрипел он, прежде чем снова закашляться.

— Хочешь упростить или усложнить, кусок дерьма? Потому что мне было бы очень приятно сделать это по-настоящему трудным. Где дети?'

Гэтвард, сбитый с толку, покачал головой. — Какие дети? Через несколько мгновений кто-то схватил его за руки, дергая за спину; он пытался сопротивляться, но в тот момент, когда он сделал вдох, он начал кашлять. — Варачиререн? ему удалось выбраться.

Что-то металлическое сомкнулось на одном запястье, потом на другом. Наручники.

— Ура?

«Специальный агент Норберт, ФБР. Я здесь в присутствии греческой полиции и американских военных».

Теперь воздух в комнате очистился. Высокий мужчина опустил противогаз, достал из внутреннего кармана удостоверение личности и протянул его Гэтварду, который, все еще страдая от газа CS, не мог разглядеть, что это такое, не говоря уже о том, чтобы прочитать его.

Специальный агент Норберт, одетый в бронежилет, камуфляж и балаклаву, с автоматом «Узи» под мышкой, сказал: «Полковник Харальд Эдгар Гэтвард, я арестовываю вас по обвинению в заговоре с целью убийства и похищения людей. Вы имеете право хранить молчание. Сегодня вы возвращаетесь с нами в Соединенные Штаты; Пока мы говорим, ваши документы об экстрадиции проштампованы греческими властями. Они не хотят, чтобы такой кусок дерьма, как ты, загрязнял их страну.

Его легкие теперь немного лучше, Гэтвард угрюмо сказал: «Я спас их монастырь».

— Ты спас их монастырь? Это забавно. Для кого ты его сохранил?

Гэтвард ничего не сказал.

'Для детей? Тот, для кого ты его сохранил?

— Какие дети?

Что-то в том, как сказал Гэтвард, вызвало у специального агента Норберта явный укол беспокойства.


114


— Простите, доктор и миссис Клэссон, — сказал детектив-инспектор Пелхэм. — Я надеялся сообщить вам хорошие новости. Это большое разочарование для вас, я знаю. Это и для нас тоже.

Было утро понедельника, и он сидел за круглым столом в своем кабинете рядом с сержантом Гумбольтом и Ренатой Харрисон. Он выглядел истощенным. Они все сделали.

Джон и Наоми смотрели на него в ошеломленном молчании. Тогда Иоанн сказал: «Вы хотите сказать, что их забрали не люди учеников?»

«На базу «Последователей Третьего Тысячелетия» сегодня рано утром совершила налет греческая полиция при поддержке греческого флота, отряда морских котиков США и отряда британской САС. Агент Норберт сказал мне по телефону час назад, что они уверены вне всяких разумных сомнений в том, что главарь культа и большинство, если не все, его члены находятся под стражей в Греции, ожидая оформления документов об экстрадиции. '

— Но у них нет Люка и Фиби? — сказала Наоми.

— Боюсь, нет, нет.

Она уронила голову на руки и заплакала. — Они мертвы, не так ли? Должно быть, они убили их.

Наступило долгое неловкое молчание.

— Не обязательно, — сказал Том Гумбольт. 'Понимаете-'

'НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО???' Наоми повысила на него голос. — Это лучшее, что вы можете нам предложить? Не обязательно?'

Гумбольт поднял свои огромные руки в воздух. — У нас нет оснований полагать, что они причинили какой-либо вред.

— Не так ли? — сказала Наоми. — Их похитили посреди ночи, два человека мертвы, и у вас нет никаких оснований полагать, что они могли пострадать? На какой вы планете, детектив-сержант?

«Дорогой!» Джон обнял ее защитной рукой. — Выслушайте его.

— Я весь в ушах, — сказала Наоми. — Расскажите мне, что вы знаете о них. Что ты знаешь об Учениках?

— На данном этапе немногим больше, чем в газетах.

— Или то, что вам сказали бы американцы?

Не обращая внимания на колкость, Пелхэм сказал: «Мы знаем, что это религиозный культ, посвященный остановке прогресса науки. Его лидер сейчас находится под стражей вместе с сорока другими членами культа.

— Они все были на этом острове? — спросил Джон.

Пелхэм ответил: «Вполне возможно, что их похитители не забрали ваших детей туда до рейда и могли держать их где-то в пути».

— И что, по-вашему, они собираются с ними делать теперь, когда их организация разгромлена? Провести с ними веселый день в Евро Диснейленде?

«В настоящий момент допрашиваются все задержанные. Уверяю вас, что если у кого-то из этих учеников есть информация об их местонахождении, они ее вытянут.

— Надеюсь, ублюдков замучить до смерти, — сказала она.


115


Через два часа в кабинете Шейлы Михаэлидес Джон крепко сжал руку Наоми. Рената Харрисон, их вездесущая тень, одетая в элегантную двойку и накрахмаленную белую блузку, сидела рядом с ними.

Наоми смотрела мимо психолога через окно в обнесенный стеной сад, пока женщина-полицейский знакомила Шейлу Михаэлидес с последними событиями. Наоми завидовала психологу кажущемуся спокойствию ее существования.

— Мне так жаль вас, Джон и Наоми, — сказала она, когда Рената Харрисон закончила. «В субботу днем я встретился с двумя полицейскими и сообщил им все, что мог».

Ее голова торчала из-под пушистого свежего на вид белого кашемирового свитера, но выглядела она усталой. На ней было больше запекшейся косметики, чем Наоми видела раньше, а под глазами были мешки. Даже в ее волосах не было своего обычного трепета.

«Вы собирались попытаться установить контакт с некоторыми другими родителями по всему миру», — сказал Джон. — Были ли у вас какие-нибудь успехи?

— Да, я… — Она взглянула на экран своего компьютера. «Мне постоянно приходят электронные письма — со вчерашнего утра их стало больше. Происходит что-то, чего я не могу объяснить, но, может быть, вы сможете? Она уставилась на Ренату Харрисон.

— Объяснить, что именно? — спросил офицер по связям с семьями.

«За последние пять дней семь пар близнецов, зачатых в клинике Детторе, растворились в воздухе».

'Семь?' — воскликнул Джон.

«Я жду подтверждения об одном сете в Дубае; общее количество может быть до восьми сейчас. И я подозреваю, что их гораздо больше.

Наоми повернулась на стуле лицом к женщине-полицейскому. — Инспектор Пелхэм сказал три сета — вчера он сказал три. Как могло быть семь-восемь?

— Когда вы говорите «исчез», — спросил Джон, — «наверняка должны быть люди, которые что-то видели?»

'Очевидно нет.'

— Все одного возраста? он спросил.

«Их возраст колеблется от трех до пяти».

— И… — сказал Джон. — Являются ли — Наоми — и я — единственными людьми, у которых есть доказательства исчезновения их детей?

— Невероятно, но это так. У меня были телефонные разговоры с пятью родителями — я не спал полночи в разных часовых поясах по всему миру — и каждый раз они говорили мне, что их близнецы буквально исчезли. Пока ни одной камеры слежения нигде не зафиксировано.

'Почему мы?' — спросила Наоми. — Я имею в виду, почему у нас есть улики, а больше ни у кого?

«Похоже, что в других случаях не было никакого насилия», — сказала Шейла Михаэлидес.

— Так кто же были эти люди, которые застрелили этого ученика на пороге нашего дома, а потом забрали Люка и Фиби? Добрый самаритянин и его лучший друг? Сказала Наоми в порыве разочарования. — Может, они просто вышли прогуляться по полям с пистолетом и в очках ночного видения?

Повисла неловкая тишина. Казалось, никто не знал, что ответить. Наконец психолог сказал: «Наоми, я надеюсь в течение дня поговорить с родителями пропавших детей. Не могу поверить, что это совпадение, значит, должен быть какой-то связующий фактор. Что-то выяснится.

«Можем ли мы сами поговорить с этими родителями?» — спросил Джон.

— Я могу пригласить вас с их разрешения, — сказала она, ища и получая одобрение от Ренаты Харрисон. — Я думаю, это была бы очень хорошая идея. Затем, снова взглянув на полицейского, сказала: «Тем временем, какого следующего шага вы ожидаете от своих американских коллег?»

«Я думаю, что в данный момент, — сказала Рената Харрисон, — они так же сбиты с толку, как и мы».

*

Женщина-полицейский проехала через Кейбурн и дальше по переулку. Ни Джон, ни Наоми не сказали больше пары слов с тех пор, как покинули кабинет психолога. Они оба были внутри своих раковин, размышляя, пытаясь собрать воедино что-то осмысленное из всего, что они услышали, и ничего не добились.

Инспектор Пелхэм сегодня разрешил им вернуться домой, предложив Ренате Харрисон, которую ночью сменила другая коллега, остаться с ними на следующие несколько дней, а вокруг их дома усилить патрулирование. Их будут охранять настолько, насколько позволят ресурсы.

Они свернули направо на подъездную дорожку, и Наоми тут же почувствовала комок в горле. Они подходили к их дому.

Их пустой дом.

День был погожий, солнечные лучи отражались на влажной траве. Она едва заметила. Едва заметил темно-бордовую полицейскую машину без опознавательных знаков, припаркованную на подъездной аллее, рядом с ее «Субару» и «Саабом» Джона, и сидящего в ней одинокого полицейского в форме, которая выглядела слишком громоздкой для него.

Почта и газеты разлетелись по кафельному полу холла, когда Джон толкнул входную дверь. Наоми посмотрела на часы. Словно на автопилоте, она сказала: — Почти час, время обеда. Я... я лучше сделаю что-нибудь, я полагаю.

— Вы хотите, чтобы я это сделал? – предложила Рената Харрисон. — Если ты просто покажешь мне, где все находится, и скажешь, чего ты хочешь?

Джон поставил их сумку и сумку для ноутбука, собрал почту и бумаги, просмотрел те, что предназначались ему и Наоми, и те, что предназначались владельцам дома, и отложил их в отдельную стопку. Затем он прошел к себе в кабинет, поставил свой компьютер на стол и снова вышел, чтобы занести детский компьютер из багажника машины.

Вернувшись в свой кабинет и войдя в систему, он увидел, что у него есть шестьдесят два новых электронных письма. Он устало откинулся на спинку стула и пролистал их.

Затем он замер.

Он наклонился вперед, воздев руки над клавиатурой, глядя на экран, едва веря своим глазам.

Это было электронное письмо от Люка и Фиби.


116


От: Люк amp; Фиби Клаессон

Тема: Безопасность

Дорогие родители,

Пожалуйста, не беспокойтесь о нашем местонахождении.

Мы здесь, потому что считаем вас неспособными обеспечить нам адекватную защиту от Последователей Третьего Тысячелетия и других фанатичных групп. И потому, что вы не можете предоставить нам необходимый уровень стимулов и образования, хотя мы знаем, что вы старались, и мы благодарны вам за это.

Не тратьте энергию на то, чтобы отследить источник этого электронного письма — как скажет вам любой гик, на это уйдут годы. Мы в безопасности, здоровы и счастливы впервые в жизни, и это все, что вам нужно знать.

Вы не сможете ответить на это письмо. Если вы хотите встретиться с нами, мы предоставим вам один визит, потому что мы считаем, что вы, как наши биологические родители, обязаны такой любезностью. Мы знаем, в это может быть трудно поверить, но мы любим вас – но по-своему, чего вы не поймете.

Сегодня для вас зарезервировано два места на рейсе Alitalia 275 в Рим, который вылетает из лондонского аэропорта Хитроу в 18:10. В Риме вы возьмете такси до отеля Anglo Americano и будете ждать в зарезервированном для вас номере для дальнейших инструкций. Приходи один, без фотоаппарата. Если вас сопровождают или преследуют, дальнейших указаний в Риме для вас не будет.

В доказательство того, что у нас все в порядке, прилагается небольшой видеоролик.

Твои дети,

Люк амп; Фиби


117


На мониторе компьютера в комнате полицейского управления Сассекса Люк и Фиби стояли бок о бок, обняв друг друга. Они оказались в небольшой студии с однотонным серым фоном, который ничего не выдавал об их местонахождении. Люк был в толстовке, джинсах и кроссовках, Фиби — в фиолетовом спортивном костюме и кроссовках. Рядом с ними был отчетливо виден телевизионный экран с сегодняшними утренними заголовками CNN.

Дети выглядели, должна была признаться себе Наоми, счастливыми и расслабленными.

— Привет, родители, — сказал Люк. 'Видеть! У нас все в порядке!'

«Здравствуйте, родители!» — сказала Фиби. «На самом деле, мы молодцы!»

В конце ролика изображение застыло. Наоми смотрела на него сквозь слезы. Мои дети, думала она. Люк, Фиби, мои малышки. Затем она закрыла глаза, не в силах больше смотреть.

Пожалуйста, Боже, дай мне проснуться и узнать, что все это был какой-то ужасный сон.

Пелхэм, Гумбольт, Рената Харрисон и компьютерщик Клифф сидели в комнате с Джоном и Наоми вокруг стола.

— Каковы ваши шансы отследить письмо, Клифф? — спросил детектив-инспектор.

Клифф, в такой же грязной и мятой одежде, как и раньше, выглядел не менее усталым в полпятого понедельника, чем в десять часов субботнего утра. Откинув волосы назад, он сказал: «Дело в том, что если вы хотите сделать электронное письмо анонимным и знаете, что делаете, вы можете сделать его анонимным». Это не проблема.'

— Вы можете объяснить нам, как это сделать? — спросил Том Гумбольт.

Компьютерный аналитик нервно засмеялся, затем, яростно моргая в сторону стола, сказал: «Есть несколько разных способов. В основном они связаны с маршрутизацией анонимной электронной почты с сервера на сервер по всему миру с помощью программного обеспечения, предназначенного для удаления собственных следов по мере их поступления. Если я прав в том, как я думаю, что это было отправлено — а я бы сделал это так — вам придется физически отправить меня по всему миру, отследив его, пытаясь найти следы на каждом сервере, на котором он находится. прошел через.'

— Сколько времени это займет? — спросила Наоми.

«Если даже предположить, что мы сможем найти каждый сервер, черт возьми, я не знаю». Он снова нервно хихикнул. 'Месяцы.' Затем, снова глядя на стол и яростно моргая, он сказал: — Это не тот ответ, который вы хотите услышать, не так ли?

Дэйв Пелхэм наклонился вперед, поставил локти на стол, затем сжал пальцы вместе, образуя мост. Упершись в нее подбородком, он сказал Гумбольту: — В лаборатории есть копия этого?

'Да сэр.' Детектив-сержант большую часть своего ответа адресовал Джону и Наоми. «Они усиливают звук, чтобы увидеть, смогут ли они уловить какой-либо фоновый шум, который может дать нам подсказки о том, где они находятся».

Джон взглянул на часы, затем поймал взгляд Наоми. Вскоре им предстояло отправиться в аэропорт.

Пелхэм сказал им обоим: «Я действительно думаю, что кто-то должен сопровождать вас на заднем плане».

Наоми решительно покачала головой. — Вы читали их инструкции, детектив-инспектор. Мы не можем рисковать.

Джон сказал: «Они не дали нам много времени, не так ли?»

— Это намеренно, — сказал Пелхэм. — У нас едва хватает времени, чтобы что-то поставить на место. Хорошо, если мы никого с вами не пошлем, тогда нам нужно заручиться поддержкой итальянской полиции.

'НЕТ!' Наоми была категорична. — Вы должны позволить нам разобраться с этим так, как они нам говорят.

— Миссис Клэссон, позвольте мне пояснить. Мы никогда не соглашаемся на требования похитителей».

«Какие требования? Они ничего не просят. Они говорят, если мы хотим встретиться с ними. Что это за спрос?

«Эти люди, кто бы они ни были, которые похитили ваших детей, явно высокопрофессиональны и хорошо организованы. Если вы сделаете то, о чем они просят, без надлежащей поддержки полиции, вы и доктор Клаессон рискуете своей безопасностью.

«Мои дети превыше всего», — ответила она. «Меня не волнует, на какой риск я должен пойти, чтобы вернуть их. Со всем уважением, делать что-то меньшее, чем они просят в этом письме, я бы назвал неприемлемым риском».


118


При заходе на посадку самолет неуклонно снижался. Наоми, сжимая пустую бутылку минеральной воды с опущенным подносом, сидела, зажмурив глаза от головной боли, от которой два парацетамола не помогли.

Перед Джоном был раскрыт научный журнал, но он не переворачивал страницу целый час. Как любой из них мог сосредоточиться на чем-либо?

Стюардесса в спешке взяла пустую бутылку и захлопнула поднос. Через несколько минут самолет приземлился. Двигатели ревели на обратной тяге. Она почувствовала, как ремень безопасности впился в нее, потом они рулили.

Рим. Недавно они были дома; затем они были в комнате полицейского управления; затем в мчащейся полицейской машине в сопровождении мотоциклистов. Теперь они были в Риме.

— Хорошо, дорогая? — сказал Джон.

Она выдавила слезливую улыбку. В гостиничном номере в этом городе они получат инструкции. Они воссоединятся с Люком и Фиби. Она надеялась, что они все вместе вернутся домой, и этот кошмар исчезнет в прошлом.

Вход был оживленным современным вестибюлем в старом здании. Они обошли толпу японских туристов, направлявшихся к автобусу, и подошли к стойке регистрации. Джон заполнил формы, передал их паспорта и кредитную карту и отклонил предложение помочь с их багажом, который состоял из ее сумочки, небольшой сумки и сумки для ноутбука Джона.

Нагрудный знак клерка гласил: ВИТТОРИО. «Путешествуй налегке, хорошо, да, очень хорошо!» Витторио сверкнул улыбкой, которая была потрачена впустую, и вручил им дверную карточку и ключ от мини-бара.

— У вас есть какие-нибудь сообщения или почта для нас? — спросила Наоми, оглядываясь по сторонам, изучая лица в вестибюле, задаваясь вопросом, был ли уже здесь человек, о котором в электронном письме Люка и Фиби говорилось, что он собирается связаться с ними.

— Один момент, а? Я проверяю.' Он обернулся и вгляделся в ряды голубиных дырок, затем постучал по клавиатуре компьютера. — Доктор Мезес Клаяссион, ни почты, ни… э… нет, ни сообщения. Все, что угодно, не беспокойтесь, прямо в вашу комнату. Приятного пребывания в Риме!»

Комната была узкой и мрачной, и даже при включенном свете было темно. Наоми села на кровать и посмотрела на часы. Было десять тридцать по местному времени, девять тридцать по Англии. — Ты действительно думаешь, что они свяжутся с нами, Джон?

'Да.'

«Почему еще нет? Почему нет никакого сообщения?

— Дорогая, они — кто угодно — узнают, что мы только что прибыли. Это займет время.'

— Детектив Пелхэм связался с итальянской полицией, не так ли? Готов поспорить.

«Он согласился, что не будет, при условии, что мы отправим ему электронное письмо до полуночи, сообщая, что с нами все в порядке».

— Я ему не верю. Я думаю, что он связался с ними, и поэтому мы не услышим ни Люка, ни Фиби, ни того, кто их похитил. Пелхэм все испортил.

— Дайте им время. Он подошел к окну. Это была огромная, тяжелая старая створка с двойным остеклением, из которой открывался вид на оживленную улицу. Он отстегнул защелку и сдвинул внешний блок вверх. Тут же он почувствовал холодный сквозняк от холодного ночного воздуха и услышал скрежет мопедов и мотоциклов, рев автомобильных моторов, какофонию рожков, бесконечную безумную симфонию римского вечера.

Он позволил окну снова закрыться, поставил свой ноутбук на маленький письменный стол и достал комплект адаптеров. После пары неудачных попыток он был зарегистрирован.

Было двадцать семь новых писем. Пробежав глазами по ним, он почувствовал внезапный приступ возбуждения и тут же дважды щелкнул девятую. — Дорогая, — сказал он. 'Подойди сюда.'

От: Люк amp; Фиби Клаессон

Тема: Путешествие

Дорогие родители,

У вас забронированы билеты на рейс Alitalia 1050 в Дубай, Объединенные Арабские Эмираты, вылет завтра в 13:45. Получите билеты на стойке Alitalia в зоне международных вылетов. Водитель встретит вас в зале прибытия в Дубае.

Применяются те же предупреждения.

Твои дети,

Люк амп; Фиби

«Что есть в Дубае?» — спросила Наоми.

— У меня не больше идей, чем у вас, дорогая. В любом случае, это может быть не конечный пункт назначения.

— Звучит так, если нас заберут на машине.

Джон записал подробности на листке гостиничного блокнота, затем вышел из системы, открыл предыдущее письмо от Люка и Фиби и снова просмотрел их видеоклип.

Глядя на экран, Наоми обняла его за плечо. «Я знаю, что они не были тем, о чем мы мечтали, что они не идеальны, но я не знаю, как бы я справилась, если бы с ними что-нибудь случилось. Вы думаете, что они все еще живы, не так ли?

— Да, абсолютно, — сказал он, пытаясь говорить уверенно, пытаясь скрыть от нее свои сомнения.

«Должно быть, они все еще живы», — подумал он. В этом клипе, с утренними новостями CNN, они живы. Кто бы их ни забрал, и каковы бы ни были их намерения, в данный момент они должны быть еще живы, и все, что мы можем сделать, это продолжать подчиняться инструкциям. И надежда.

Затем, чтобы попытаться удержать детектива-инспектора Пелхэма от их спины и не допустить, чтобы он вовлек итальянскую полицию, он отправил ему электронное письмо.

Сообщение получено от Люка и Фиби. Они сообщили нам, что нас держат под наблюдением в течение суток, и мы должны оставаться здесь, в гостинице, и ждать дальнейших указаний.

Двадцать минут спустя, когда он снова вошел в систему, пришел ответ от Пелхэма.

Я воздержусь от обращения в итальянскую полицию при условии, что завтра к 15:00 по Гринвичу я получу еще одно электронное письмо, в котором заверяют меня, что вы оба в безопасности.

Джон снова вышел из системы, затем позвонил на стойку регистрации и заказал такси до аэропорта на семь утра.


119


Миллионы плакатов, некоторые из отелей, некоторые из компаний по аренде автомобилей, некоторые на английском, некоторые на арабском языке, были сунуты Джону и Наоми шумной толпой людей, когда они шли через таможню в кондиционированную прохладу пещерного помещения. Зал прибытия. Они огляделись со все большей тревогой: AVIS, HILTON, HERTZ, NOUJAIM, THOMAS COOK, DR

ГАПТМАН. Потом они это увидели. КЛЕССОН.

Низкорослый уроженец Ближнего Востока в сером костюме с мокрыми пятнами под мышками, в дешевой белой рубашке и простом черном галстуке горячо приветствовал их на плохом английском.

— Я Элиас, — сказал он. — Давай, отвезу тебя. Затем, несмотря на попытки Джона сопротивляться, он взял и сумку, и сумку с ноутбуком, и проложил путь сквозь рукопашную схватку на приторно-теплый вечерний воздух.

Было семь часов и уже почти совсем стемнело. Всего несколько кровавых красных полос окрашивали небо, когда они следовали за ним через открытую стоянку к белому «мерседесу» в метровом отсеке. — Куда вы нас везете? — спросил Джон.

Водитель повернулся, глупо ухмыляясь, и сказал: «Извините, я плохо говорю по-английски, извините, извините!»

Он положил их багаж в багажник, а затем поспешил открыть задние двери для каждого из них по очереди. Пять минут спустя они выехали из комплекса аэропорта и двигались в плотном потоке машин по широкому бульвару с современными гостиничными зданиями, которые напомнили Джону улицы вокруг аэропорта LAX в Лос-Анджелесе.

Наклонившись вперед, он снова попытался расспросить водителя. 'Куда мы идем?'

Вызывает тревогу тот факт, что мужчина поднял обе руки в воздух, а затем повернулся на расшитом бисером чехле сиденья лицом к себе. — Нет-нет! — сказал он и, к облегчению Джона, повернулся лицом к дороге.

Они уезжали из города. Джон решил больше не задавать мужчине никаких вопросов. Вскоре они оказались на темном как смоль шоссе, быстро двигаясь в условиях разреженного трафика. И впервые с тех пор, как они отправились в это путешествие, он начал серьезно волноваться.

Была одна проблема, о которой он просто не позволял себе думать до сих пор: что, если не все Последователи были пойманы в ходе рейда специального агента Норберта? Что, если Люка и Фиби использовали как приманку, чтобы заманить его и Наоми?

Неужели он действительно был так умен, когда пустил ложный след на детектива-инспектора Пелхэма?

Словно прочитав его мысли, Наоми наклонилась и прошептала: «Мне это не нравится. Как ты думаешь, куда мы идем?

'Я не знаю.' Он вытащил из кармана телефон и посмотрел на дисплей. Пять пятен, сигнал полной силы. По крайней мере, у него были какие-то средства связи в случае необходимости. Он положил его обратно. Несмотря на кондиционер, он чувствовал себя некомфортно в своих зимних джинсах, свитере с высоким воротом и кожаной куртке. Он вырвался из куртки и сложил ее на коленях. «Тебе не тепло?..» — начал он Наоми, но заметил, что машина замедляется, а ее индикатор мигает на приборной панели.

Они свернули с шоссе на длинную, абсолютно прямую дорогу, которая, казалось, уходила в пустыню. Еще более взволнованный, он повернулся и выглянул в окно. Ничего, кроме кромешной тьмы позади них — и впереди них.

После пяти минут путешествия по этой дороге на высокой скорости они снова замедлили ход, и теперь Джон мог видеть впереди комплекс промышленных зданий, окруженный колючей проволокой, по периметру ярко освещенный. Фабрика или склад какой-то.

Они остановились возле будки охраны, перед закрытыми металлическими воротами. Водитель опустил стекло и поговорил с вооруженным охранником. Через несколько мгновений ворота открылись, и они двинулись вперед, следуя по дороге, которая вилась сзади зданий. Джон, державший руку Наоми, чувствовал себя чертовски напряженным. Здесь были Люк и Фиби?

Но теперь они удалялись от зданий, казалось, снова в пустыню. И вдруг, уловив внезапный запах керосина, понял, куда они идут.

В нескольких сотнях ярдов впереди них, сначала только силуэт, но быстро становившийся все яснее в свете их фар по мере приближения, находился реактивный самолет, немногим меньше коммерческого авиалайнера.

— Похоже, Волшебное Таинственное Путешествие продолжается, — сухо сказал он, чувствуя странное чувство облегчения при виде этого самолета, как будто его присутствие подтверждало, что по крайней мере их не привезли сюда для казни.

Был ли это тот самый самолет, на который Люк и Фиби сели в Ле-Туке? Он видел, как огни каюты сияли через ряд иллюминаторов, и еще больше света лилось через открытую дверь наверху трапа. А теперь запах керосина стал намного сильнее.

«Мерседес» остановился. Задняя дверь открылась, и яркий луч фонарика прямо ему в лицо на мгновение ослепил его. Снаружи он услышал быстрый обмен голосами. Спор о чем-то, потом снова спокойствие.

Элиас, их водитель, сказал: «Пожалуйста, поезжайте!»

Они вылезли. Теперь было не так тепло, и Джон с благодарностью натянул кожаную куртку. Водитель открыл багажник и протянул ему дорожную сумку и сумку с ноутбуком. Затем араб, возбужденно жестикулируя обеими руками, повел их к трапу.

Он поднялся на верхнюю ступеньку, потом прямо внутри самолета увидел молодого мужчину и женщину, неподвижно стоявших по обе стороны от дверного проема, как часовые. Они были высокими, драматически одетыми в белоснежные комбинезоны и белые кроссовки и были потрясающе хороши собой. Джон предположил, что обоим было немного за двадцать. У мужчины были изящно подстриженные светлые волосы и загорелая точеная внешность, которую можно было увидеть только у моделей-мужчин на страницах модных журналов; у этой женщины, тоже блондинки, были изящные черты лица и идеальная осанка топ-модели. Ни один не улыбнулся; на их лицах было легкое пренебрежение.

Джон, ожидавший Наоми, сразу же испугался их. — Привет, — сказал он, бросив взгляд на каждого из них, пытаясь растопить лед.

— Добро пожаловать на борт, доктор и миссис Клэссон, — сказал молодой человек с холодным резким новоанглийским акцентом, в котором не было и намека на приветствие.

— Вы можете выбрать любые места, — сказала женщина с таким же акцентом, но еще более холодным тоном.

'Куда мы идем?' — спросил Джон.

— Пожалуйста, не задавайте никому из нас никаких вопросов, — сказал мужчина. — У нас нет полномочий отвечать вам.

«Можете ли вы сказать нам одну вещь?» спросила Наоми. — Вы ведете нас к Люку и Фиби, не так ли?

— Я рекомендую два задних сиденья, — сказала женщина. — Они дальше всего от двигателей. Вы получаете наименьший резонанс.

Наоми уставилась на нее. Лицо женщины оставалось совершенно невозмутимым. Внутри Наоми поднялся безмолвный гнев, но она подавила его. Им просто нужно было сохранять спокойствие, не делать ничего, что могло бы поставить под угрозу их положение. Надеюсь, это все, что они могли сделать. Надеяться.

Слева от них дверь в кабину была закрыта. Они повернули направо, прошли через помещение, похожее на небольшой зал заседаний, с овальным столом для совещаний и восемью стульями, прикрепленными к полу вокруг него. Затем, мимо кухни, в заднюю часть салона, где было двадцать сидений с шикарной кожаной обивкой и экстравагантным пространством для ног, расставленных в ряд по десять по обе стороны от широкого прохода. Наоми поняла, что женщина рекомендовала задние сиденья не только из-за уровня шума; кабина там была уже, что делало их единственными сиденьями, которые были на самом деле рядом друг с другом.

Через несколько мгновений молодой человек закрыл дверь каюты.

Затем Джон услышал рев турбин двигателя, которые начали вращаться. Над ним вспыхнула табличка «Пристегнуть ремни». Он посмотрел в окно слева от себя. Увидел отражение его бледного, встревоженного лица в стекле. Крошечные шарики белого света мерцали во тьме за ними. Он понял, что это собственные навигационные огни самолета. Спустя несколько мгновений, словно включенный одним щелчком выключателя, он увидел уходящие вдаль огни взлетно-посадочной полосы.

Затем он услышал металлический жужжащий звук. Через несколько секунд его отражение, стробоскоп и огни взлетно-посадочной полосы исчезли. Его собственное удивление отразилось в испуганном крике Наоми.

Электронные металлические жалюзи опустились. Через каждое окно.


120


После взлета стюардесса подала им еду на заранее упакованном подносе, какой они могли бы иметь в любой авиакомпании. Салат «Цезарь» с креветками, обжигающе-припущенный лосось под крышкой из фольги; шоколадный бисквит; треугольник из мягкого сыра и печенья. Стюард принес каждому по стакану Шардоне и минеральной воды.

Джон ел большую часть своей еды, а Наоми только грызла свою. После этого они попытались немного поспать.

Наоми думала о стюарде и стюардессе. Их молчаливое враждебное отношение так сильно напомнило ей о том, как Люк и Фиби вели себя по отношению к ней и Джону. Эти двое могут быть почти их старшими братьями и сестрами.

Через пять часов им дали еще одну еду, на этот раз бутерброды и фрукты. А затем, через час, Джон и Наоми оба заметили, что самолет теряет высоту, как будто он выходит на траекторию посадки.

Лампочка ремня безопасности начала мигать.

Стюард и стюардесса оставались вне поля зрения, где-то за камбузом, как и все время, когда они не приносили Джону и Наоми воду и не разносили еду.

Они определенно теряли высоту.

Затем, так же внезапно, как и все эти часы назад, ставни на окнах снова поднялись. В комнату хлынул дневной свет. Яркий, ослепительный свет раннего утра.

Джон и Наоми смотрели в окна.

Они летели низко, не выше трех-четырех тысяч футов, над холмистой местностью, покрытой пышной тропической растительностью. Через окно Джона была видна только земля и восходящее солнце в безоблачном небе. Но сквозь глаза Наоми они могли видеть широкий пляж с белым песком и кобальтово-синее море. По самолету пронесся резкий лязг, за которым последовала серия ударов. Ходовая часть опускается.

Волнение, словно электрический ток, внезапно пронзило Наоми, взбодрив ее, несмотря на усталость. Иду к своим детям. Иду к Люку и Фиби. Они здесь, они здесь, в этом прекрасном месте! Они в порядке, они не пострадали. Чтобы увидеть их, они прилетят с нами на этом самолете домой.

— У тебя есть идеи, где мы можем быть? — спросила она Джона.

Ему хотелось бы иметь какие-то познания в ботанике, тогда он, возможно, смог бы примерно определить по растительности, где они были. Он покачал головой. «Я понятия не имею, с какой скоростью мы двигались, в каком направлении мы шли и вообще что-то в этом роде. Я только знаю, что мы в девяти часах полета от Дубая. Если это тот самый самолет, на котором летели Люк и Фиби, я помню, как инспектор Пелхэм говорил нам, что его крейсерская скорость составляет триста пятьдесят узлов. Итак, мы преодолели около трех тысяч пятисот сухопутных миль. Мы можем быть чертовски где угодно.

Он снова посмотрел в окно. Было похоже на раннее утро, а это означало, что они, должно быть, двинулись на запад. Если они летели медленнее, чем он рассчитывал, то это могло быть западное побережье Африки. Быстрее, и они могли бы оказаться у восточного побережья Южной Америки.

«Мы вылетели из Дубая примерно в семь тридцать вечера по британскому времени. Итак, наши биологические часы сейчас показывают примерно четыре тридцать утра, — сказал он. Ему нужно было принять ванну, побриться, сменить одежду. Он чувствовал себя грязным и измученным. Наоми тоже выглядела разбитой. Ему было больно видеть, как она страдает, больно почти так же, как боль его пропавших детей причиняла ему боль. И он злился на себя, горько досадовал на то, что ничем не может ей помочь. Все, что он мог сделать, это сидеть здесь, как хромая утка, принимая безвкусное гостеприимство этих холодных молодых людей.

Холмы внезапно обрывались под ними, как будто они пересекли уступ, выйдя в плоскую долину, которая была добрых двух миль в ширину и несколько в длину. Это было похоже на тайную долину, подумал он, как будто она была высечена посреди холмов. Вероятно, образовался в результате вулканического взрыва тысячи лет назад.

Когда самолет опустился еще ниже, казалось, что рычаг на объективе внезапно повернулся, превратив туманное пятно в резкость. В один момент это было плоское дно долины, просто масса мерцающей растительности, а в следующее мгновение она внезапно превратилась в комплекс форм, поднимающихся из-под земли. Здания, в основном одноэтажные, соединенные между собой, теперь он мог видеть дорожками, как университетский кампус, уходящий вдаль во всех направлениях, каждое из которых было замаскировано, чтобы быть невидимым с воздуха, растительностью на крышах.

Самолет стал еще ниже. Всего в нескольких сотнях футов над зданиями. Он внимательно искал, пытаясь разглядеть людей или машины, но не было никаких признаков жизни.

Было ощущение, что они приземлились в городе-призраке.

'Что это за место?' — сказала Наоми.

«Зимний курорт Люка и Фиби. Куплены на миллионы, которые они тайно заработали, торгуя акциями в Интернете?

Она не улыбнулась.


121


Самолет приземлился на взлетно-посадочной полосе, окрашенной в песчано-зеленый цвет. Он прорулил несколько сотен ярдов, а затем, не сбавляя скорости, вошел в пещеристый ангар, крыша которого, как заметил Джон, тоже была покрыта растительностью, и остановилась. Место было ярко освещено и казалось совершенно безлюдным.

— Пожалуйста, идите сюда.

Стюардесса стояла перед ними с торжественным лицом.

Расстегнув ремень, Джон спросил ее: «В какой мы стране?»

«Наш мандат не состоит в том, чтобы отвечать на вопросы. Вы должны выйти сейчас.

Неся свой багаж, Джон и Наоми последовали за ней мимо стюарда, стоявшего у выходной двери, по трапу на бетонный пол, выкрашенный синей краской. Воздух был горячим и влажным, от него пахло отработанным керосином, и слышался высокий глухой визг вращающихся вниз лопаток турбины.

Джон огляделся, испытывая сильное любопытство. Он увидел самолет представительского класса поменьше и вертолет, припаркованные в ангаре, платформу на рельсах, вилочный погрузчик, десятки больших контейнеров и поддонов, сложенных до потолка, высотой в добрую сотню футов.

Ни пилота, ни какой-либо другой команды, ни кого-либо из работающих здесь не было видно. Тайком Джон достал из кармана мобильник, включил его и посмотрел на дисплей. Сигнала не было.

Стюардесса что-то нажала на устройстве, которое она держала в руках, и двери лифта из нержавеющей стали чуть впереди открылись.

Стюард сказал: «Входите, пожалуйста, доктор Клаессон и миссис Клаессон».

Вчетвером они путешествовали несколько секунд молча. Потом двери открылись на блестящую платформу безукоризненной подземной станции. Одинокий пулеобразный вагон с открытой дверцей стоял на монорельсе.

Поднявшись на борт, чувствуя себя словно в каком-то сюрреалистическом сне, Наоми и Джон обменялись взглядами, но ничего не сказали. В этот момент они не были чем-то удивлены, просто бежали от адреналина. Они зашли слишком далеко, чтобы сомневаться или оспаривать что-либо еще. Они бежали в надежде.

Они заняли два места, а их сопровождающие сели на два напротив них. Двери с шипением закрылись, и несколько мгновений спустя карета начала бесшумно и без вибраций мчаться в темный туннель.

Через две минуты они оказались на станции, идентичной той, с которой только что пришли. Двери открылись, и они последовали за своим эскортом и вошли в другой лифт. Это казалось долгим восхождением. Желудок Джона упал. Затем, несколько мгновений спустя, пол прижался к его ногам, и, прежде чем он полностью осознал это, они остановились.

Двери открывались в широкий, красивый коридор, в котором чувствовалась корпоративность, как будто это были головные офисы банка или какой-нибудь крупной международной компании.

Наоми бросила на Джона быстрый взгляд. Что это за место?

И он пожал плечами в ответ, я понятия не имею, чем вы. Затем он еще раз взглянул на дисплей своего мобильного телефона. Все еще нет сигнала.

Теперь их вели по коридору. Мимо закрытых дверей без окон. В дальнем конце стюардесса открыла дверь и провела их в приемную. Другая изысканно красивая женщина, тоже лет двадцати, самое большее, с короткими каштановыми волосами и невозмутимым выражением лица, сидела за столом. Она тоже была в белом комбинезоне.

— Доктор и миссис Клаессон, — объявила стюардесса.

В отличие от сопровождающих, она мило улыбнулась им, встала, подошла к большим двойным дверям и открыла их. Затем с резким бостонским акцентом она сказала: «Проходите, пожалуйста», — и отступила в сторону, давая им пройти.

Джон пропустил Наоми вперед и последовал за ней в большой кабинет с белым ковром и поразительной современной мебелью, центральным элементом которого был овальный темно-серый письменный стол. И из-за которого поднималась фигура.

Высокий, худощавый, загорелый мужчина, тоже одетый в ослепительно белое, с темными пышными волосами, безукоризненно зачесанными назад и с изящной сединой на висках. Обойдя край своего стола, он прошел через комнату, протянув руку, чтобы поприветствовать их. Он не выглядел ни на день старше с тех пор, как они видели его в последний раз четыре года назад. Во всяком случае, он выглядел моложе.

'Привет, Джон! Привет, Наоми! — сказал он со своим теплым, напористым южно-калифорнийским акцентом.

Наоми сделала шаг назад, словно увидела привидение. Затем они оба уставились на доктора в ошеломленном молчании.


122


— Что, черт возьми, происходит? — сказал Джон. — Хочешь объяснить нам?

Улыбаясь им и игнорируя вопрос, Лео Детторе пожал каждому из них руки, сказав: «Так здорово снова вас видеть, ребята!» Он поманил их к столику вокруг кофейного столика. Но Джон и Ноеминь стояли неподвижно. Позади генетика окно от стены до пола шириной с комнату выходило на кампус зданий и на горы за ним.

— Ты умер, — выпалила Наоми. — Ты умер — это было по телевидению, в газетах, ты…

'Пожалуйста сядьте; ты должен быть разбит. Позвольте мне принести вам что-нибудь выпить. Воды? Кофе?'

— Я не хочу пить, — сказала Наоми, осмелев. «Я хочу видеть своих детей».

— Дай мне шанс объяснить, а потом…

«ХОЧУ ВИДЕТЬ СВОИХ ДЕТЕЙ!» — закричала Наоми, близкая к истерике.

— Где мы, черт возьми? — сказал Джон. — Просто скажи нам, где мы, черт возьми?

— Это не важно, — сказал доктор Детторе.

'КАКИЕ?' Наоми взорвалась.

'Не важно? Мы едем уже сутки, и это не важно? Джон подошел к нему и угрожающе поднял кулак. «Мы хотим наших детей. Нам нужны Люк и Фиби. Если ты им чем-нибудь обидишь, я тебя убью, клянусь, ублюдок, разорву тебя на части!

Детторе поднял руки, притворно сдаваясь. — Джон, я отведу тебя к ним прямо сейчас. Здесь они в безопасности. В ПОРЯДКЕ?'

'Да прямо сейчас.'

Невозмутимый Детторе сказал: «Вы думаете, я пошел на все эти усилия, чтобы привести вас сюда, если я не собирался позволить вам увидеть их?»

— Мы понятия не имеем, что у тебя в больном уме, — сказал Джон. — Если ты способен инсценировать свою смерть, то на что еще, черт возьми, ты способен?

«ГДЕ НАШИ ДЕТИ?» — крикнула Наоми.

Детторе немного подождал, прежде чем ответить. Затем он спокойно сказал: «Ваши дети пришли сюда, чтобы быть в безопасности. Иметь их здесь было единственным способом гарантировать их безопасность. Вы оба знаете, что эта сумасшедшая религиозная секта поставила перед собой задачу убить всех детей, прошедших мою программу. Варианта не было. Но вы должны понимать, что я привел вас сюда, потому что вы, как родители Люка и Фиби, имеете абсолютное право видеть своих детей и брать их с собой домой — если они хотят пойти с вами.

«Если они захотят пойти с нами? Что ты имеешь в виду?' — спросил Джон. — Вы их похитили — и Бог знает, какие у вас планы. Если они хотят пойти домой с нами? Что за высокомерие? Мы их чертовы родители!

Детторе вернулся к своему столу и взял толстый документ. — Вы никогда не читали должным образом контракт, который подписали на борту «Розы прозорливости» — ни один из вас?

Джон почувствовал внезапную тошноту и ощущение пустоты глубоко внутри себя.

Детторе передал ему. — На нем обе ваши подписи, и вы поставили свои инициалы на каждой странице.

Наступила минута молчания. Затем доктор Детторе продолжил: — Чтобы вы оба понимали, Люк и Фиби были взяты под стражу по их собственной просьбе. Вы, конечно, можете видеть их и проводить с ними столько времени, сколько захотите. Но я думаю, что в ваших собственных интересах вы должны сначала взглянуть на пункт двадцать шесть, параграф девять, подраздел четыре этого соглашения. Вы найдете это на странице тридцать седьмой.

Джон положил документ на стол и открыл тридцать седьмую страницу. Он и Наоми оба прочитали, нашли девятый абзац, напечатанный мелким шрифтом, затем четвертый абзац, который был микроскопическим. Это читать:

Биологические родители соглашаются в определенный момент в будущем, который будет определен ребенком или детьми, передать все права на родительскую ответственность, если дети того явно пожелают, д-ру Детторе, и д-р Детторе будет иметь абсолютное право усыновить указанных детей. В любом споре желание детей является окончательным и абсолютным.

Вверху и внизу страницы были инициалы Джона и Наоми, жирно написанные синими чернилами.

Она помолчала какое-то время, а потом сказала: «Это не может быть законно. Это не может быть обязывающим. Им три года! Как трехлетний ребенок может иметь право решать своих родителей? Это чушь! В мире нет суда, который это вынес бы.

— Ребята, позвольте мне кое-что очень вам прояснить, — сказал Детторе, садясь напротив них. — Я не стал приводить вас сюда, чтобы показать вам пункт контракта, который вы подписали четыре года назад. Я хочу, чтобы вы поняли, что ваших детей не принуждали, не похищали и не похищали, они находятся здесь по законному праву, вот и все.

'Юридическое право-'

Он поднял руку, чтобы заставить Наоми замолчать на полуслове. — Выслушайте меня, — сказал он. — Я хочу очень ясно прояснить для вас кое-что важное. Если вы хотите забрать своих детей домой, я не собираюсь вас останавливать. Они твои дети. Меня не волнует, какое между нами соглашение – я не чудовище, как бы ни называла меня пресса на протяжении многих лет. Если вы настаиваете на том, чтобы забрать их домой, вы не только можете это сделать, но и получите в свое распоряжение мой частный самолет. Это ясно?

— Наверное, есть но? — сказал Джон.

— Нет.

«В этом нет никакого смысла, — сказала Наоми. «Мы живем в кошмаре с утра пятницы».

Детторе несколько мгновений смотрел на нее, прежде чем ответить. — Только с пятницы, Наоми? Вы уверены, что только с тех пор?

Она мрачно посмотрела на него. 'Что это должно означать?'

— Я думаю, вы понимаете.


123


Они проехали две остановки на монорельсе.

'Что это за место?' — спросил Джон Детторе. — Это что-то вроде государственного исследовательского городка? И эта штука с метро? Кажется, у вас нет пробок над землей.

— Я объясню все позже, — ответил он.

Они вышли на платформу и подошли к лифту. Вышли мальчик и девочка, на вид подростки, высокие и красивые, одетые в темно-синие комбинезоны.

«Доброе утро, Брэндон, доброе утро, Кортни».

«Доброе утро, доктор Детторе», — сказал каждый из них тепло, как будто они приветствовали хорошего друга. Они говорили с американским акцентом, как и все здесь до сих пор.

«Сегодня у меня в гостях Родители», — сказал Детторе, улыбаясь Джону и Наоми.

«Добро пожаловать, родители!» Брэндон сказал,

«Мы надеемся, что у вас будет отличный визит, родители!» — сказала Кортни.

В лифте Наоми спросила Детторе. «Родительский народ? '

— Такие, как ты и Джон, — ответил он.

Двери открылись, и они вышли вслед за Детторе в широкий коридор с темно-серым ковром и бледно-серой краской. Вдоль одной стены располагались стеклянные смотровые окна, а вдоль противоположной – плоскоэкранные телевизоры, дисплеи которых менялись каждые несколько секунд с разными математическими формулами.

Мимо них прошли несколько детей в возрасте от трех, как он предположил, до позднего подросткового возраста. Все они были парами, всегда мальчик и девочка, все одетые в комбинезоны и кеды. Все красивые на вид. Все оживленно болтали друг с другом на ходу, каждый из них радостно приветствовал доктора Детторе, и было ясно, что он знает все их имена.

Наоми смотрела на каждого из них по очереди, когда они выходили в коридор, ее сердце каждый раз подпрыгивало в отчаянной надежде, что это будут Люк и Фиби. Она мрачно подумала, не было ли появление этих детей подстроено Детторе и им было приказано выглядеть веселыми. Но, несмотря на свою злость на мужчину, она не могла убедить себя в этом. Все они выглядели естественными, здоровыми и счастливыми. Это было странное ощущение; казалось, между детьми не было никакого напряжения, никаких ругани, никаких поддразниваний. Сюрреалистическая гармония.

Детторе остановился у смотрового окна. Наоми и Джон присоединились к нему и обнаружили, что смотрят на баскетбольный матч. Дети играют энергично, в тяжелую, но добродушную игру.

Они двинулись дальше, миновав еще одно окно, выходившее в огромный комплекс крытых бассейнов. В одном бассейне дети-подростки плавали на длинные дистанции. В другом они занимались дайвингом. В третьем шла игра в водное поло.

Затем, примерно через сто ярдов, у следующего окна Наоми вытянула руку и схватила Джона.

Это был класс. Двадцать детей сидели парами за двойными партами, перед каждым из них стояло собственное компьютерное рабочее место.

В третьем ряду сидели вместе Люк и Фиби.

Наоми почувствовала, как ее сердце сжалось, а на глаза навернулись слезы. Они были здесь! Они были живы! Сидят, выглядят такими красивыми в своих белых комбинезонах, их волосы аккуратно причесаны, их лица вымыты, они печатают, их крошечные лица сморщены в сосредоточении в один момент, а затем смотрят на своего учителя в предвкушении следующего.

Учитель, красивый мужчина лет тридцати, стоял на возвышении, как и любой школьный учитель, но вместо белой доски у него был огромный электронный экран, на котором был сложный на вид алгоритм. Пока они смотрели, он постучал по экрану длинной указкой, и алгоритм изменился.

Люк поднял руку.

Он задавал вопрос!

Наоми смотрела, чувствуя трепет, который просто не могла объяснить, и чувствовала, что Джон испытывает то же самое.

Учитель что-то сказал, и весь класс разразился добродушным смехом во главе с Люком. Учитель кивнул, повернулся к экрану. И, к удивлению Наоми, внес корректировку в алгоритм своей указкой.

— У вас умные дети, — сказал Детторе. «У нас здесь много очень способных детей, а Люк и Фиби как раз там, на вершине шкалы».

«Можем ли мы спуститься в класс, я хочу увидеть их сейчас», — сказала Наоми.

Детторе посмотрел на часы. — Скоро перерыв, всего пара минут.

Он повел их дальше по коридору.

'Что это за место?' — снова спросил Джон. «Кто все эти дети? Что вы здесь делаете с ними, доктор Детторе?

Не отвечая, Детторе провел их вниз по лестнице, и они вышли в огромную шумную столовую открытой планировки с самообслуживанием. Снова он был заполнен детьми, сидящими парами, красивыми, дружелюбными маленькими людьми, болтающими.

Они снова последовали за Детторе по коридору, похожему на тот, что был наверху, и остановились у двери. — Классная комната второго класса, — сказал он Джону и Наоми.

Через несколько мгновений дверь открылась. Вышли мальчик и девочка, затем еще один, повернув направо к кафетерию, а через мгновение за ними Люк и Фиби, все улыбались и делились шутками.

Потом они увидели своих родителей и остановились как вкопанные.

Смех мгновенно исчез с их лиц. Ее сменили слабые улыбки.

Наоми сделала шаг к ним, раскинув руки. «Дорогие! Люк! Фиби! Мои милые!'

Они позволяли каждому из своих родителей поднимать их, обнимать и целовать, а также смущенно отвечали взаимностью. Когда Джон и Ноеминь положили их обратно, они стояли неподвижно, как восковые фигуры.

Из класса вышли последние дети, а за ними учитель.

Детторе представил их. — Это Адам Гарднер, наш старший преподаватель информатики. Это доктор Клэссон и миссис Клэссон.

'Здорово встретиться с вами!' Он протянул руку. «У вас потрясающие дети! У меня в классе Люк и Фиби всего час, а они уже учат меня вещам, которых я не знаю». Он посмотрел на близнецов, и их лица осветились в ответ. Загоревшись такой страстью, Джон и Наоми были ошеломлены.

Учитель извинился и направился в столовую. Детторе сказал: «Хорошо, я думаю, вы, ребята, хотели бы немного уединения. Вы идете в отдельную комнату со своими родителями и обсуждаете с вами все, что они хотят обсудить. И если в конце своего пребывания здесь они решат, что вы собираетесь вернуться с ними в Англию, вы поедете. Вы слышите, что я говорю?

Ни один ребенок не ответил.


124


Они сидели на удобных диванах в кондиционируемой комнате с видом на кампус, хромированные ставни были частично закрыты от солнечного света; Джон и Наоми по одну сторону кофейного столика, Люк и Фиби по другую, каждый ребенок пьет бутылку минеральной воды через соломинку.

Джон взглянул на настенные часы и вдруг спросил, есть ли здесь мужской туалет, и Наоми сказала, что ей тоже нужен туалет. Люк и Фиби вывели их в коридор и направили каждого из них.

Джон прошел в безукоризненно чистый туалет. Он помочился, затем подошел к умывальнику и открыл краны, чтобы приглушить звук. Он подошел к окну, приоткрыл его, посмотрел на солнце в небе и взглянул на часы, которые все еще показывали британское время. Джон намеренно ушел в полдень, но его часы показывали 2 часа ночи. Это означало, что они переместились на десять часовых поясов вперед. Он прищурился, глядя на солнце и пытаясь определить его высоту в небе. Солнце было почти в зените. Не прошло и месяца после зимнего солнцестояния, когда солнце должно было находиться в зените над тропиком Козерога, на двадцать три градуса ниже экватора. Тот факт, что солнце идеально держалось над ним в самой высокой точке неба, свидетельствовало о том, что они, вероятно, находились к северу от тропика Козерога. Судя по времени на его часах и положению солнца в полдень, они оказались чуть севернее тропика Козерога в южной части Тихого океана. Это не был окончательный эксперимент; они все еще могли находиться более чем в тысяче миль от ближайшего населенного пункта, но это было только начало.

Вернувшись в комнату с детьми, Наоми наклонилась вперед и налила молока в чашку на журнальном столике. Этого не может быть, подумала она. Мы с Джоном не можем сидеть здесь, проводить официальную встречу с нашими детьми, как будто мы обсуждаем какую-то сделку с недвижимостью, или подержанную машину, или кредит в банке, или что-то в этом роде.

Люк, баюкая минеральную воду в крошечных ладонях, сказал: «Мне действительно непонятно, почему вы так хотите, чтобы мы вернулись с вами в Англию».

— Потому что мы твои родители! — сказала Наоми. «Дети растут дома с родителями. Вот как устроена жизнь!

— Здесь так не работает, — возразила Фиби. «Только у очень немногих детей здесь есть Родительские люди. В основном это оригинальные Новые Люди».

'Какая разница?' — спросил Джон.

«Правда, родители, разве это не очевидно?» — сказал Люк. «Это дети, которые не обременены багажом».

«Им не нужно было развиваться так, как мы, в утробе женщины», — пояснила Фиби.

Наоми бросила взгляд на Джона и увидела потрясение на его лице. Через мгновение она спросила, лишь отчасти иронично: «Ты нашел это трудным, не так ли, дорогой?»

Но в ответе Фиби не было и намека на юмор. «Это совершенно архаичный и бессмысленный метод воспроизводства, который подвергает детей неприемлемому риску. Родительское рождение не способ защитить долгосрочное будущее вида».

Джон и Наоми на мгновение замолчали.

Затем выражение лица Люка немного смягчилось. «Фиби и я не хотим, чтобы вы думали, что мы не благодарны за все, что вы оба сделали. Мы чувствуем себя очень привилегированными».

Почувствовав оттепель, Наоми сказала: «И мы очень гордимся вами обоими, безмерно гордимся». Повернувшись к Джону, она сказала: «Не так ли, дорогой?»

«Огромно!» — сказал Джон. — Послушайте, я думаю, вы оба понимаете, что намного умнее других детей дома, но вы скрывали это от нас. Теперь, когда мы знаем, мы можем помочь вам реализовать свой потенциал. Есть несколько замечательных специализированных школ, в которые вы можете пойти — у нас есть список…

Фиби, подняв глаза, перебила его. «Это то, с чем приходится иметь дело всем присутствующим здесь, кто произошел от Родительского Народа».

— Ваши ожидания от нас могут быть высокими, Родители, — сказал Люк. — Но я здесь не для того, чтобы оправдывать ваши ожидания, как и моя сестра.

Джон и Наоми смотрели в ответ, пытаясь переварить то, что они говорили.

Затем Люк продолжил. «Я оценивал мир, и, честно говоря, это не очень хорошо работает. Необходимо многое изменить, применить к проблемам совершенно новое мышление и выработать новую парадигму будущего, иначе будущего не будет».

— Будущее? — повторил Джон. 'Что ты имеешь в виду?'

— Вы даже не смогли защитить нас от Последователей — нам пришлось просить о помощи извне.

— Вы можете это объяснить, дорогие? — сказала Наоми, ее голос звучал хрипло. — Вы можете рассказать нам, что случилось?

— Я думаю, есть более важные вопросы, которые мы должны обсудить, — властно сказала Фиби. «Вы должны понимать основы того, откуда мы пришли».

Наоми взглянула на Джона. Казалось, они повзрослели умственно за последние несколько дней. Ей было очень трудно смириться с тем, что ее дети способны говорить так по-взрослому. Принять что-либо здесь. Ей казалось, что она попала в дурной сон.

— Расскажите нам, что, по вашему мнению, представляют собой эти основы? — спросил Джон.

— Ну, — сказала Фиби, — для начала мы знаем, что вы сделали генетический выбор в отношении нас, потому что хотели, чтобы мы были лучше других детей. Ты хотел, чтобы мы стали совершенными людьми. Она бросила на родителей вызывающий взгляд.

— Твоя мать и я… — начал Джон, но Наоми перебила его.

— Послушайте, вы двое, — сказала она. — Вам нужно понять наши причины. После того, как мы потеряли твоего брата, Хэлли, твой отец и я хотели убедиться, что с тобой никогда ничего подобного не случится. Мы хотели, чтобы вы были максимально здоровы и избавились от призрака болезней. Это было так неправильно?

— Нет, вполне разумно, — сказал Люк. — Так в чем твоя проблема?

«Наша проблема?» — сказала Наоми через некоторое время. «Наша проблема в том, что мы хотим, чтобы вы пошли с нами домой».

— Почему именно вы хотите, чтобы мы пошли с вами домой? — спросила Фиби.

«Потому что…» Наоми на секунду запнулась. — Потому что мы любим тебя.

«Хотя у вас очень развитый интеллект, — вмешался Джон, — вы все еще маленькие дети. Тебе нужны любовь и руководство, которые могут дать тебе родители, которые мы — твоя мама и я — действительно хотим тебе дать».

— Вы знаете, кто вы, Народ-Родитель? — сказал Люк. — Вы всего лишь еще одно поколение в непрерывной цепи, уходящей в прошлое на тысячи лет, людей, превративших мир в дерьмо. Гомо сапиенс! — усмехнулся он. «Сапиенс» означает «мудрый». Ваш вид не мудр, под вашим руководством мир вышел из-под контроля. Вы создали ядерное и химическое оружие массового уничтожения, которое может пойти и купить любой неразумный человек где-нибудь в мире. Ваши ученые утверждали, что доказали, что Бога не существует, но вы позволяете вашей планете разоряться религиозными фанатиками. Вы разрушаете экосистему, потому что не можете договориться о едином экологическом плане. Каждую неделю вы печатаете больше информации, чем любой человек может прочитать за всю жизнь. И вы хотите дать нам руководство? Я думаю, что это чертовски высокомерно.

«Другие животные не цепляются за своих детенышей, — сказала Фиби. «Они отпускают своих потомков, как только они могут летать, плавать или охотиться за едой. Почему вы так отчаянно цепляетесь за нас и удерживаете нас? У вас был большой кусок жизни, но мы с Люком только начали. Если мы не сможем осуществить быстрые и кардинальные изменения, ни у кого на этой планете нет будущего. Иди домой. Вернитесь к своим устаревшим привычкам и предоставьте нам, Новым Людям, разбираться в будущем.

Джон изо всех сил старался сохранять спокойствие, чтобы показать им, что они способны понять. — И как ты собираешься устроить будущее? Что именно вы будете делать?

Тон Фиби внезапно стал более приятным. Она улыбнулась своим родителям. — На самом деле нет никакого смысла пытаться тебе это объяснить. Это не то, что вы или любой Родительский Народ могли бы понять. Я не пытаюсь звучать покровительственно или что-то в этом роде. Это просто факт.

«Дети, — сказал Джон, — люди, которые пытались вас убить, арестованы властями. Теперь безопасно возвращаться домой. Мы можем обезопасить вас. Если вы хотите изменить мир к лучшему, на что вы ясно продемонстрировали свои способности, вам следует выйти из изоляции. Мы окажем вам всю необходимую поддержку для достижения этой цели».

Фиби ответила: «Нам с Люком нужно поговорить об этом. Пожалуйста, оставьте нас на некоторое время в покое.

Детторе, незаметно вошедшая в комнату, сказала: «Джон и Наоми, пойдем прогуляемся».


125


Снаружи, под ослепляющим солнечным светом и палящим полуденным зноем, в воздухе, благоухающем гибискусом и бугенвиллеей, Джон и Наоми последовали за доктором Детторе по выкрашенной в зеленый цвет дорожке через обширный безмолвный кампус. Детторе указал и назвал каждое из зданий, мимо которых они проходили, но они почти ничего не заметили.

Они оба были травмированы встречей с Люком и Фиби. Джон прищурился, желая иметь солнцезащитные очки и более легкую одежду. Он чувствовал себя липким, шершавым и немытым, щетина зудела. Но сейчас все это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме ответов на все вопросы, которые он и Наоми хотели задать Детторе. Ответы, которые до сегодняшнего дня они оба отчаялись получить.

И, что еще более важно, найти способ проникнуть в сердца своих детей и убедить их вернуться домой. Для этого потребуется проверить слово Детторе, чтобы увидеть, действительно ли он позволит им это сделать.

Тишина была жуткой. Это было похоже на пребывание в городе-призраке. Или вернуться на круизный лайнер, подумал он. — Зачем вам весь этот камуфляж на зданиях — и эта зеленая краска на взлетно-посадочной полосе и дорожках, доктор Детторе? он спросил. — Почему ты хочешь быть невидимым?

— Чего вы боитесь, доктор Детторе? — спросила Наоми.

Детторе шел вперед, делая легкие, уверенные шаги, как лев, который знает, что у него нет хищника. Король джунглей, король этого острова, непобедимый. Джон ненавидел его все больше с каждой секундой. Он ненавидел тщеславие этого человека, ненавидел его за то, как он обманул Ноеминь и себя, за то, что разрушил их жизни, забрал их детей. И все же, несмотря на все это, ученый в Джоне не мог не испытывать благоговейный трепет перед чертами этого человека.

Детторе остановился и широко раскрыл объятия вокруг. «Позвольте мне сказать вам суть. Вы помните инквизиции во Франции, Италии и Испании, терроризировавшие вольнодумцев на протяжении пяти столетий в Средние века? Вы помните итальянского ученого по имени Галилей, профессора математики в Пизе? Он усовершенствовал телескоп до такой степени, что стал первым человеком, увидевшим Юпитер? В 1632 году он опубликовал книгу, подтверждающую теорию Коперника о том, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Инквизиция заставила его отказаться от этой абсурдной теории — иначе он будет казнен.

Ни Джон, ни Наоми ничего не сказали.

«Как Гитлер и Сталин, инквизиция была неразборчивой. Она казнила интеллигенцию вместе с пролетариатом. Но каким-то образом инквизиции это сошло с рук, потому что все это было сделано во имя Бога. Религия придала ему печать и легитимность». Детторе сделал паузу, несколько мгновений пристально глядя на Джона и Наоми. «Вы удивляетесь, почему мы должны прятаться здесь — причина проста. Рано или поздно кучка религиозных сумасшедших с идеями, которые не развивались со времен темных веков, выследила бы меня и убила. Если не Ученики Третьего Тысячелетия, то другая группа.

— И вам интересно, почему? — сказал Джон. — Вы используете детский труд и генную инженерию, и вас удивляет, что люди настроены против вас?

Детторе указал на небо. «Там есть спутники, которые фотографируют каждый дюйм нашей планеты, каждый час, Джон и Наоми. Американцы, русские, китайцы и другие народы тоже. Они ищут все, что выходит за рамки нормы, новые постройки, людей в местах, которые когда-то были пусты. Все регистрируется, проверяется, допрашивается.

— Поэтому вся ваша транспортная система находится под землей? — спросил Джон.

'Конечно. Здесь мы невидимы и намерены оставаться такими до тех пор, пока в этом не отпадет необходимость.

«Что будет, когда?» сказала Наоми.

«Когда мир будет готов».

'Для чего?' — спросила она.

— За ту мудрость и человечность, которые мы здесь развиваем. Ни один из здешних детей не вырастет таким человеком, который заложит бомбу, полную гвоздей, в переполненном лондонском пабе. Или семтекс в машине на уличном рынке, полном женщин и детей. Вы оба хотите, чтобы этот беспредел так называемой цивилизации продолжался, продолжался и длился вечно? Мир вырвался из тисков одного фанатика или деспота к другому. Нерон, Аттила Гунн, Наполеон, Сталин, Гитлер, Хирохито, Мао Цзэдун, Пол Пот, Саддам Хусейн, Милошевич, Бен Ладен, Мугабе. Где это закончится? На какой-нибудь большой вечеринке с воздушными шарами и крекерами, и все пожимают друг другу руки и говорят: «Послушайте, ребята, извините, у нас были паршивые несколько тысяч лет, давайте теперь все будем друзьями, чтобы у наших детей было хорошее будущее?» Я так не думаю.

— Кто все это финансирует, доктор Детторе? — невозмутимо спросил Джон.

Не сбавляя шага, он ответил: «Заинтересованные люди. Филантропы по всему миру, которые не хотят, чтобы цивилизация снова попала в руки религиозного фанатизма и деспотов, как это было в темные века. Кто хочет обеспечить будущее человечества, основанное на солидной науке».

— Я хочу кое-что узнать, — сказала Наоми. «Почему, когда мы пришли к вам с просьбой о мальчике, вы обманули нас и подарили нам близнецов?»

Детторе остановился и посмотрел на них. — Потому что ты бы никогда не понял. Просто как тот.'

— Что понял? — сказал Джон.

Он посмотрел на каждого из них по очереди. «Вашему ребенку было бы одиноко без кого-то, с кем он мог бы поделиться своим превосходным интеллектом. Он бы чувствовал себя уродом среди других детей. Имея двоих, они смогли сблизиться и ясно видеть мир в перспективе».

— Вам не кажется, что это должно было быть нашим решением? — сказала Наоми.

— Я не чувствовал, что ты готова понять, — ответил он.

Джон почувствовал, как растет его гнев. — Это невероятно высокомерно.

Детторе пожал плечами. «Правду часто трудно принять».

«Я не могу поверить в то, что слышу. Мы договорились — ты, Наоми и я — список улучшений для нашего ребенка. Сколько еще вы добавили, о чем никогда нам не рассказывали?

«Важные вещи, которые, как я чувствовал, вы упускаете из виду».

— И что, черт возьми, дало тебе право это делать? — сказала Наоми, повысив голос.

— Давайте вернемся в мой кабинет, — сказал Детторе. — Ты выглядишь жарко и неудобно. Вам, ребята, нужен душ и сменная одежда, немного еды и немного отдыха. У вас был долгий путь, и вы устали. Давайте освежим и отдохнем, и мы еще поговорим.

— Мне не нужно освежаться, — сказала Наоми. «Я не хочу отдыхать. Я хочу сесть на самолет домой с моими детьми. Это все, что мне нужно. Не говори мне, что мне нужно.

Выражение лица Детторе стало жестким. — Здесь полно умных людей, Наоми. Всех нас объединяет один общий интерес: будущее человечества». Он повернулся к Джону, затем снова к Наоми, чтобы включить их обоих. «У нас здесь трое ученых, лауреатов Нобелевской премии, и восемь лауреатов премии МакАртура. И двадцать восемь ученых, выдвинутых на Нобелевские премии. Я говорю вам это, потому что не хочу, чтобы вы думали, что я просто одинокий шарлатан, работающий здесь в темноте, или какой-то одинокий сумасшедший голос в научной глуши.

— Вы имеете право на любое видение, какое захотите, доктор Детторе, — сказала Наоми. — Но вы не имеете права похищать детей и настраивать их против родителей.

— Тогда на данный момент мы должны согласиться или не согласиться. Он улыбнулся и пошел дальше.

Джон последовал за ним, злясь на Детторе, злясь на себя за то, что чувствовал себя здесь таким чертовски беспомощным и бесполезным, его мозг бурлил. Затем он услышал стук.

Он посмотрел вверх. На мгновение ему показалось, что Детторе оторвало часть затылка; что-то отвалилось от него, унеся с собой кусок волос и кожи. Кусок камня, понял он, на мгновение в ужасе повернувшись к Наоми, которая стояла, раскинув руки, с выражением мрачного удовлетворения на лице.

Затем он снова повернулся к Детторе, который почти в замедленной съемке опустился на колени, а затем рухнул головой вперед и замер. На мгновение открытое пятно на его голове стало бледно-серым, как треснувший сланец, затем кровь быстро начала покрывать его и растекаться по волосам.


126


Наоми рванулась назад по дорожке. Затихающий шлепок ее ботинок, стук его собственного сердца и рев паники в ушах Джона были единственными звуками.

Джон подбежал к Детторе и встал рядом с ним на колени. Он уставился на кровь, растекающуюся по воротнику и плечам комбинезона Детторе. Паника охватила его сильнее.

Он вскочил на ноги и побежал за ней. Отстав на несколько шагов, он крикнул: «Наоми! Останавливаться! Останавливаться! Куда ты направляешься?'

— Чтобы заполучить моих детей, — сказала она, не оборачиваясь.

Он схватил ее за руку и резко остановил. «Наоми! Достопочтенный!

Она смотрела на него едва сфокусированными глазами. Ее трясло, она была в истерике. 'Отпусти меня!'

— Вы могли убить его.

— Я и тебя убью, — сказала она. «Я убью любого, кто попытается помешать мне забрать детей домой».

Джон посмотрел через плечо на далекую неподвижную фигуру. Затем в окнах зданий вокруг. В любой момент двери открывались, и к ним бежали люди. Им нужно было скрыться из виду, это было их первоочередной задачей. Кроме того, у него не было ни мыслей, ни идей, ни плана. Все его инстинкты подсказывали ему, что Детторе был здесь их единственным спасательным кругом. Речь шла не о том, чтобы забрать их детей домой. Это была попытка выжить.

Он лихорадочно огляделся, пытаясь сориентироваться. Он уставился на сооружение из красного кирпича, в котором, как ему казалось, всего несколько минут назад Детторе сказал, располагался факультет астрофизики. Затем в другом корпусе Библиотеки и Общего исследовательского центра. Пока его глаза блуждали от здания к зданию, он просто понятия не имел, в каком именно они видели Люка и Фиби — это могло быть любое из двух десятков разных. Голос в его голове кричал:

Попасть внутрь! Надо попасть внутрь! Из открытого! Под прикрытием!

Приют!

Скрывать!

Отделение астрофизики было ближайшим. Держа Наоми за руку, он потащил ее, наполовину бегая, наполовину спотыкаясь.

Где, черт возьми, дверь?

Они бежали по фасаду здания, мимо огромных окон с затемненными стеклами, мимо клумб и пруда, и по бокам. Небольшая стеклянная дверь перед ними была помечена ТОЛЬКО ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД. Он попытался открыть ее, но ничего не вышло; снаружи не было ручки, не было достаточного зазора, чтобы пальцы могли проникнуть внутрь.

— Они здесь? — сказала Наоми. — Это здесь Люк и Фиби?

'Может быть. Мы начнем здесь.

Она рыдала. «Джон, я хочу своих детей. Я хочу Люка и Фиби.

— Мы найдем их. Он потащил ее дальше и повернул к дальней стороне и понял, что это, должно быть, главный вход. Впереди двое детей, мальчик и девочка лет шести, шли рука об руку в своих белых одеждах, перескакивали через несколько ступенек и шли прямо к окну в центре здания. Когда они были в паре ярдов от него, часть стекла поднялась, а затем плавно опустилась позади них, как только они вошли.

Джон подвел Наоми к окну, и секция встала перед ними, когда они подошли. Они вошли в кондиционированный холод огромного пустынного атриума с мраморным полом и массивным маятником Фуко, подвешенным к потолку. Это было похоже на вестибюль гранд-отеля, за исключением того, что там не было ни стойки регистрации, ни персонала. Только двойные двери лифта на дальней стороне. Дети исчезли.

Где?

Лифты? Это единственное возможное место, куда они могли пойти, подумал Джон и, все еще держа Наоми за руку, потащил ее к себе. Он не видел никаких кнопок. Он посмотрел вверх и вниз. Ничего, никаких очевидных способов вызвать проклятую тварь. Должно быть! Он повернулся и посмотрел за ними. Место по-прежнему было безлюдным. Должна быть лестница, путь пожарного выхода. Через несколько мгновений раздался звонок, и над правой дверью лифта зажегся свет.

Джон крепче сжал руку Наоми. Дверь открылась.

Машина была пуста. Они вошли; Джон посмотрел на панель и нажал нижнюю кнопку.

Затем из-за атриума он услышал крик. К ним по полу бежали две фигуры в белых комбинезонах, подростки. Через стеклянную дверь входили другие.

В панике Джон снова нажал на кнопку, потом еще раз. Первые два приближались, на несколько ярдов дальше. Затем двери закрылись.

Яростно стучать по ним.

Наоми смотрела на него, как зомби. Машина начала тонуть. Джон вытащил свой телефон и тщетно уставился на дисплей. Как и прежде, он сказал, НЕТ СИГНАЛА.

Должен же быть какой-то способ связаться с внешним миром. В кабинете Детторе был телефон, должно быть повсюду спутниковые телефоны. Припасы должны доставляться самолетом или кораблем, или и тем, и другим; должен был быть какой-то способ сообщить об этом или уйти отсюда.

Как?

Двери открылись на пустынной монорельсовой платформе. Он вытащил Наоми, посмотрел направо и налево. Два темных туннеля. В туннель в обоих направлениях входил узкий смотровой тротуар с сеткой. Он потянул ее налево, в туннель, бежа во тьме так быстро, как только мог.

Они прошли несколько сотен ярдов, затем услышали крики позади себя. Он повернулся и увидел несколько лучей фонарика, следующих за ними. Наоми споткнулась, выздоровела. Впереди был свет, далеко вдалеке. Фонари позади них приближались. Его легкие болели, Наоми молчала, следуя за ним, цепляясь за его руку. Теперь он бежал еще быстрее.

Свет впереди приближался. Голоса позади них тоже становятся ближе. Зарабатывая на них. Они вырвались из темноты на другую платформу. Дверь лифта, а рядом с ней дверь аварийного выхода. Он потянул ее и провел ее к тускло освещенной бетонной лестнице, которая шла только вверх.

Он взбирался по лестнице, по два, иногда по три за раз; Наоми, близкая к обмороку, неоднократно спотыкалась, так что он почти тащил ее за руку. Он слышал голоса внизу. Потом они добрались до верха и дошли до двери с засовом. Он дернул засов и толкнул дверь, и они оба, спотыкаясь, очутились в длинном, ярко освещенном коридоре с кафельным полом и стенами, которые выглядели так, как будто они были сделаны из полированного алюминия. В дальнем конце была двойная дверь с двумя стеклянными иллюминаторами, как у входа в больницу скорой помощи.

Они бросились к нему, но за несколько ярдов до него прошли две фигуры.

Люк и Фиби.

Позади них начали собираться маленькие фигурки.


127


Люк резко заговорил. «Вы совершили ужасную вещь, Родительский Народ. Вы принесли сюда свои старые пути. Вы опозорили нас. Вы пробыли здесь всего несколько часов, а уже замарали это место. Никто никогда не проявлял насилия на этом острове. Новые люди здесь даже не знали, что такое насилие. Теперь вы их показали. Вы гордитесь этим?

— Мы… — начал было Джон, не зная, что он собирается сказать, но затем его голос затих.

Наоми дрожала от шока от того, что она сделала. 'Где мы?' — спросила она дрожащим голосом. 'Что это за место? Что здесь происходит?'

— Вы не способны понять, даже если бы мы объяснили вам это.

— Ты привел нас в этот мир, — сказал Люк. — Не могли бы вы рассказать нам, почему вы это сделали?

— Да, какова была ваша повестка дня? — добавила Фиби.

«Мы хотели иметь здорового ребенка, у которого не было бы генов болезней, которые были у нас с твоей матерью — это была наша цель, ничего больше», — сказал Джон, едва веря, что ведет этот разговор.

«Хорошо, вот и мы, вы преуспели. Мы здоровы, — сказал Люк. — Хотите посмотреть наши медицинские записи? Они действительно являются образцовыми. Мы намного здоровее, чем тот мир, в который вы нас привели.

Затем Фиби сказала: «Кажется, все боятся генетики. Мы читали, что люди говорят, что Мать-Природа не так хороша, но она лучше, чем альтернативы. О да, привет, ты на какой планете? Мать-природа господствовала над Homo sapiens с тех пор, как этот вид впервые появился пятьсот тысяч лет назад. И что за хрень! Если бы мать-природа была политическим лидером, ее следовало бы казнить за геноцид! Если бы она была исполнительным директором многонациональной компании, ее бы уволили за некомпетентность. Почему бы не дать науке шанс у руля? Неужели наука в умелых руках устроит еще больший беспорядок?

— Как вы называете правые руки? Джон ответил.

— Человек, которого ты только что пытался убить, — сказал Люк, глядя на Наоми. «Доктор Детторе. Величайший провидец, которого когда-либо видела эта планета. Человек, которого ты только что пытался убить.

«Вы должны уйти сейчас же, Родительский народ», — мрачно сказала Фиби. — Прежде чем слишком много людей узнают, что ты сделал. Мы проводим вас к вашему самолету. Вы должны знать, что все на этом острове записывается. Если ты уйдешь сейчас, мы сотрем пленку, на которой видно, как ты пытаешься совершить убийство, мама, это больше, чем ты заслуживаешь, но ты наши родители…

— На самом деле мы не хотим тебя убивать, — сказал Люк. — Это просто опустило бы нас до твоего уровня. Мы хотим, чтобы вы ушли. Забудь, что ты когда-либо был здесь. Забудь о нас и обо всем, что ты видел.

— Я никогда не смогу забыть вас обоих, — сказала Наоми.

'Почему нет?' Люк ответил.

Наоми сморгнула слезы с глаз. «Вы наши дети и всегда ими будете. Наш дом всегда будет вашим домом. Может быть, когда-нибудь, когда ты станешь старше, ты приедешь к нам в гости. Ее голос дрогнул. — Возможно, у вас есть кое-что, чему вы сможете нас научить.

Джон кивнул, а затем добавил: — Наши двери всегда будут открыты. Я просто хочу, чтобы ты понял, что у нас всегда будет для тебя дом, если ты когда-нибудь захочешь или понадобишься. Всегда.'

— Мы очень хорошо вас понимаем, — сказала Фиби.


128


Дневник Наоми

Однажды я чуть не убил человека.

Я пишу это так, потому что это делает его менее реальным для меня. В человеческом мозге есть одна хорошая черта: он постоянно пересматривает прошлое, вырезая фрагменты здесь, добавляя фрагменты там, представляя его во все более привлекательном виде — так, как мы хотели бы, чтобы все было, а не так, как оно было на самом деле. .

Серен Кьеркегор писал, что жизнь нужно проживать вперед, но понять ее можно только назад. Я постоянно перематываю кассету в голове. Возвращаясь к смерти Галлея. Возвращаясь к тому решению, которое мы с Джоном приняли, поехать в клинику доктора Детторе. Возвращаясь к тому моменту — невероятно, что это было восемь лет назад, — когда я шел за Джоном и доктором Детторе вверх по тропинке под ярким солнечным светом. В этот момент я опустился на колени, поднял камень и бросил его.

Я перематываю эту ленту, пытаясь проанализировать то, что намеревался. Хотел ли я его убить? Или я просто хотел бросить камень только для того, чтобы выпустить что-то из себя?

Какая-то часть меня надеется, что последнее — правда, но моя совесть подсказывает мне другое. Это, как сказали нам Люк и Фиби, является одним из недостатков нас, Родителей. Недостаток, который определяет наш вид. Они сказали нам, что мы эмоционально не в состоянии идти в ногу с нашими достижениями в области технологий. Мы — вид, который вот-вот сможет путешествовать со скоростью, превышающей скорость света, и многое другое, что наши предки даже не могли себе представить, но не научились справляться с ненавистью в наших сердцах. Вид, который до сих пор может решать проблемы, только бросая друг в друга камни. Как я могу возразить против этого? Как я могу скачивать экземпляры утренних газет и читать обо всех ужасных вещах, происходящих во многих местах мира, и убедить своих детей, что нет, они не правы, мы научились делать все по-другому?

Это моя первая запись в дневнике за долгое-долгое время. У меня просто пропал энтузиазм писать это. Я потерял энтузиазм ко всему. После нескольких лет терапии я чувствую себя немного сильнее. Возможно, я потихоньку поправляюсь. Джон и я редко говорим об этом больше, как будто мы приняли негласное решение оставить прошлое позади и сосредоточиться только на будущем.

В детстве вас учат, что ваши родители правы, что вы должны учиться у них и, в свою очередь, передавать это своим детям. Странный момент, когда понимаешь, что мир уже не такой, каким ты его представлял.

Никто из нас не знает, что готовит будущее. Возможно, мы бы сошли с ума, если бы сделали это. У нас есть сны, в которые мы убегаем. Мечты, которые мы храним в наших сердцах. В моих снах Галлей жив, здоров и растет, а Джон, Галлей и я делаем что-то вместе и счастливы. Мы ездим в отпуск, посещаем тематические парки и музеи, играем на мягком белом песке у океана, дурачимся и много смеемся. И тут я просыпаюсь.

Иногда, когда моя память благосклонна ко мне, камень, который я бросил в доктора Детторе, кажется мне сном. Но в основном я живу этим, каждый час каждого дня. Я принимаю таблетки на ночь, и иногда они мои друзья, и они позволяют мне спать, и если они действительно хорошие друзья для меня, они позволяют мне спать всю ночь без сновидений.

Это те редкие дни, когда я просыпаюсь отдохнувшим. Когда я чувствую, что есть к чему стремиться. Я уверен, что именно тогда вы действительно знаете, что счастливы — когда вы просыпаетесь, желая принять свое будущее, а не пытаться увернуться от своего прошлого.

Время от времени я гуглю доктора Детторе и имена Люка и Фиби Клаессон. Но ничего нового никогда не появляется. Для внешнего мира доктор Детторе погиб в результате крушения вертолета, конец истории. Таинственное место, куда мы отправились, остается тайной. После того, как мы вернулись, Джон провел месяцы за своим компьютером в Google Earth, пытаясь найти остров, но так и не нашел.

Полиция тоже пыталась, но безуспешно. Не то чтобы мы сильно им помогали. Мы никогда не говорили им, что Детторе еще жив. Мы чувствовали, что если об этом станет известно, рано или поздно какая-нибудь группа фанатиков выследит его — и жизнь всех жителей острова окажется в опасности. Несмотря ни на что, мы с Джоном любим наших детей. Мы их родители, мы всегда будем любить их. Я все время беспокоюсь о них. О том, как они поживают, об их здоровье, и у меня есть этот постоянный страх, который никогда не проходит, что, если с ними что-нибудь случится, мы, вероятно, никогда не узнаем.

Мы приняли решение больше не заводить детей. Джон погрузился в работу. Я стал участником ряда местных детских благотворительных организаций. У нас есть две собаки, черные лабрадоры по кличке Брут и Неро. Они очаровательны, а также хорошие сторожевые собаки. Мы больше не чувствуем опасности, но по-прежнему заботимся о безопасности. Я ожидаю, что мы всегда будем.

Сегодня один из тех редких дней, когда я чувствую себя счастливым. Не по какой-либо причине, которую я могу определить, за исключением, быть может, того, как далеко отступило прошлое. Я наткнулся на цитату из книги мудрости американских индейцев, которая во многих смыслах резюмирует наше с Джоном положение относительно Луки и Фебы.

«Хотя мы на разных судах, ты в своей лодке, а мы в нашем каноэ, мы разделяем одну и ту же реку жизни».


129


Смешивание своего напитка стало ритуалом Джона каждый вечер, когда он возвращался домой с работы. Алкоголь помог ему заглушить боль. Душевная боль потери его детей постоянно была с ним, но также была и другая потеря чего-то другого, почти столь же важного для него: страсти, которую он когда-то питал к своей работе. Правда заключалась в том, что с тех пор, как он покинул остров Детторе, он почувствовал себя другим человеком, которого не мог определить.

Он поцеловал Наоми, налил себе большую порцию виски со льдом, затем пошел в свою комнату и зашел в систему, чтобы проверить свою электронную почту. Снаружи он слышал блеяние овец на полях вокруг них. Весна. Новая жизнь начинается сначала. В этот вечер воздух был теплым, и прогноз на выходные был благоприятным. Он достанет барбекю, садовые стулья и стол из гаража. Может, в этом году для разнообразия у них будет хорошее лето.

Затем он замер. Он с недоверием прочитал первое из только что загруженных новых писем. Затем он перечитал его еще раз, прежде чем побежать к двери и кричать Наоми, чтобы она вошла и увидела это.

Она стояла, положив руки ему на плечи, когда он сел перед своим компьютером, и они оба молча смотрели на слова на экране:

Прилет завтра в 15:30, суббота, аэропорт Гатвик, Северный терминал, рейс 225 British Airways из Рима. Пожалуйста, встретите нас. Твои дети, Люк и Фиби.


130


Наоми схватила Джона. В ее глазах плясало счастье, но также и тысяча вопросов. — Это правда, дорогой? Это не розыгрыш?

«Это настоящее электронное письмо», — ответил он. — Но я не могу сказать, кто его послал.

— Вы не можете узнать, откуда оно? Его источник или что-то в этом роде?

«Это учетная запись Hotmail. Вы можете настроить его за пару минут из любого интернет-кафе в мире. Его нельзя будет отследить. Он пожал плечами. «Кто знает, правда ли это, но это был бы довольно дурацкий розыгрыш».

— Думаешь, они возвращаются домой? Постоянно?' спросила она.

— Понятия не имею. Он снова посмотрел на письмо, внимательно прочитав короткое сообщение. «Они приближаются к своему двенадцатому дню рождения. Кто знает, какое у них будет мышление. Может быть, они переросли остров или, может быть, они хотят поступить здесь в университет. Возможно, им просто любопытно увидеть нас. Или, может быть, их послали, чтобы преподать нам несколько уроков о том, как мы должны формировать мир».

«Придется застелить запасные кровати — они уже сильно выросли из своих первоначальных маленьких кроватей. Как насчет еды? Что мы им подарим?

— Мы могли бы спросить их, когда увидим. Может быть, они хотели бы угощения, чего-то отличного от полезной еды, которую они получали на острове. Макдональдс или что-то в этом роде?

Она поцеловала его в щеку, обняла и крепко прижалась к нему. «Боже, о Боже! Я так надеюсь, что они вернутся, чтобы жить с нами. Что мы снова можем быть семьей. Разве это не невероятно?

Джон сжал ее руку. «Не возлагайте слишком большие надежды, мы понятия не имеем, какими они будут и какова их повестка дня. Это довольно холодное письмо. Ни любви, ни поцелуев.

«У нас никогда не было такой любви от них».

'Точно.'

«Но я думаю, что они действительно любят нас, по-своему странно».

Джон ничего не сказал.

«Пожалуйста, не позволяйте этому быть розыгрышем, Джон. Я не мог этого вынести. Я так взволнован. Я просто не могу в это поверить, я действительно не могу!

'Посмотрим.'

Она погладила его по лбу. — Разве ты не немного взволнован?

'Конечно я! Наверное, я в шоке. И в то же время, знаете ли, я…

Он колебался.

'Ты что?' спросила она.

'Я нервничаю. Я не знаю, чего ожидать. Может быть, им нужны деньги – разве не поэтому дети большую часть времени ходят к родителям? Сейчас они приближаются к тому возрасту, когда они, вероятно, захотят начать покупать вещи. Вы знаете, музыка, одежда.

— Они еще не подростки, — ответила Наоми.

Детторе сказал, что они ускорили бы рост и зрелость. Им все еще может быть только одиннадцать, но я предполагаю, что они будут выглядеть как продвинутые подростки.

Наоми уставилась на смелую формулировку электронного письма. — Похоже на то, что мы просто не видели их несколько дней. Как будто они уехали в отпуск — так странно посылать это и не больше после восьми лет».

Джон задумчиво улыбнулся. «Печально то, что я вовсе не нахожу это странным. Вот такими они были всегда. Очевидно, в отделе манер ничего не изменилось.

— Мы их вообще узнаем?

'Конечно. А если по какой-то причине мы этого не сделаем, Люк и Фиби наверняка нас узнают.


131


Наоми крепко сжала руку Джона, когда они пересекли проход от краткосрочной автостоянки и вошли в зал прибытия. Они пришли на тридцать минут раньше – как швед, Джон всегда был строго пунктуален, и сегодня они не рисковали.

Они оба чертовски нервничали. Джон почувствовал ком в горле, во рту пересохло. Наоми оглядела зал, когда они вошли, на случай, если близнецы уже прибыли, возможно, более ранним рейсом. Хотя, конечно, она знала, что это маловероятно. Она посмотрела на людей, сидящих в кафе «Коста», в книжном магазине «У. Х. Смит», а затем на всех вокруг себя. Затем она взглянула на часы: 15.02. Рейс должен был прибыть в 15.30, и они следили за его ходом на экране компьютера «сааба». Она знала по опыту, что до того, как они пройдут, пройдет еще не менее получаса, а если у них зарегистрированный багаж, то еще больше.

Им обоим было интересно, будут ли дети путешествовать одни или в сопровождении взрослого — возможно, самого Детторе?

Они остановились в нескольких ярдах от людей, ожидавших перед шлагбаумом, отделявшим проход от входа в зал прибытия. Наоми чуть не стошнило от нервов и предвкушения. Столько вопросов крутилось у нее в голове. Вокруг них стояли мужчины в костюмах, держащие в руках плакаты с именами. Лимузин и таксисты ждут, чтобы сделать

пикапы. На всякий случай она взглянула на несколько имен. В случае чего? На случай, если будет один для Детторе? СТАННАРД. Мистер Фейсал. ФРАНК НЬЮТОН. МИССИС ЭППЛТОН. ОСТЕРМАНН ПЛС

Она дрожала. Взволнован, но в то же время напуган. И нетерпеливый. Желая, чтобы каждая медленная минута тикала. Джон продолжал смотреть на свои часы, и всякий раз, когда он это делал, она снова смотрела на свои. Но в основном она не сводила глаз с той выходной двери. С тревогой наблюдая за проходящими людьми. Мимо прошел деловитый бизнесмен с маленькой черной сумкой. Затем пожилая индийская пара толкает ненадежно нагруженную багажную тележку. Затем женщина с девочками-близняшками, за ней вплотную следовал мужчина, который с ней разговаривал, тоже толкая тележку.

Оставалось еще двадцать минут, прежде чем они могли реально ожидать, что дети пройдут.

Прошло двадцать минут, затем еще десять. Теперь оттуда выходил постоянный поток людей, как будто несколько рейсов прибывали примерно в одно и то же время. Еще десять минут.

— Я надеюсь, что они идут, Джон.

Он кивнул. Затем они увидели появление двух высоких фигур, и их надежды возросли. Юноша позднего подросткового возраста и девушка того же возраста. Мальчик был красив, с растрепанными светлыми волосами, девочка была стройна и привлекательна. Они толкали тележку с дорогим багажом. И Наоми, и Джон сделали шаг вперед. Парень обнял девушку и поцеловал в губы. Затем в следующий момент мальчик помахал кому-то в очереди ожидающих людей, и они вдвоем с нетерпением поспешили. Не их близнецы.

Сотрудник аэропорта толкал инвалидную коляску, в которой находилась молодая женщина в куртке с гипсовой повязкой на ноге, а другая женщина толкала тележку с чемоданами и лыжами. За ними последовала небольшая группа ближневосточных женщин в бурках. Затем, следуя за ними, работники аэропорта толкали в инвалидных колясках двух пожилых людей. Джон и Наоми почти не замечали их; они были сосредоточены на том, кто будет следующим через дверной проем.

Работники аэропорта остановили инвалидные коляски. В каждой сидел маленький пожилой человек. У обоих на коленях была крошечная сумка. Джон взглянул на них. Два старика, подумал он с первого взгляда. Но потом он заметил, что на одном из них была оранжевая футболка, синие шорты и кроссовки, а на другом — белая блузка, джинсовая юбка и блестящие кроссовки. Мужчина и женщина, понял он с внезапным резким рывком в горле.

Их головы были непропорционально велики по сравнению с их крошечными телами, их черепа раздувались, как деформированные грецкие орехи, кости четко очерчивались под тугой, неровной кожей. Их глаза были единственным, что могли узнать Джон и Наоми. Голубые выпуклые глаза, широкие, круглые и пристальные. У обоих отсутствовала половина крошащихся зубов.

Женщина указывала на них. Двое работников аэропорта кивнули и начали подвозить их к Джону и Наоми. Потом они остановились прямо перед ними.

Джон и Наоми смотрели вниз, не понимая, что происходит. Наоми с ужасом смотрела на их жалкие лица. Лица людей за восемьдесят, возможно, даже старше. У мужчины было несколько белых прядей волос по обеим сторонам черепа. Самка была полностью лысой.

Женщина подняла глаза и жалко улыбнулась, что чуть не разбило сердце Наоми. Затем то же самое сделал самец.

'Привет мумия. Привет, папа, — сказал Люк. Его голос был тонким и юным, как голос ребенка, которым он все еще был.

Фиби улыбнулась, немного застенчиво. Она посмотрела на каждого из родителей по очереди. — Ты сказал, что мы можем вернуться домой в любое время, что нам всегда будут рады.

Наоми опустилась на колени, плача. Она обняла Фиби, потом Люка. — Конечно, мои дорогие. Нет ничего, что твой папа и я любили бы больше. Конечно, это все еще правда. Добро пожаловать домой!'

Джон посмотрел на двух мужчин, стоявших позади инвалидных колясок. — У них есть багаж?

Один покачал головой. — Нет, багажа нет. Только эти маленькие сумки.

— Нам много не нужно, — сказала Фиби. — Мы не останемся надолго.

'Почему? Куда ты направляешься?' — спросила Наоми, запинаясь сквозь слезы.

Она мельком увидела напряженное, пепельное лицо Джона. И в последовавшей суровой тишине, сдерживая слезы, она поняла.