# Грубое обращение

Джон Харви

Джон Харви


Грубое обращение


Первая глава.


— Мы собираемся это сделать? — спросил Грайс. Холод уже проникал в мышцы его спины. Январь он ненавидел с удвоенной силой.


Дни мягче, чем обычно, подумал Грабянски, вы ожидали таких ночей. — Минутку, — сказал он и направился к гаражу. Для большого человека он двигался с удивительной легкостью.


Через широкоугольный объектив агента по недвижимости это был бы особняк, но оттуда, где Грайс стоял в начале галечной дороги, это был просто еще один огромный дом на южной окраине города.


При дневном свете было бы легче сказать, что кремовая атмосферостойкая краска не обновлялась ни прошлым, ни даже прошлым летом; древесина фальшивых бревен сбрасывала кожу, как тяжелый случай экземы. Миниатюрные елочки сидели в бочках по обеим сторонам входной двери. Поднимитесь на три ступеньки и позвоните в колокольчик. Грайс попытался вспомнить, когда в последний раз он проникал в чей-то дом, звоня в колокольчик.


"Что ж?"


В ответ Грабянски пожал плечами, засунув руки в карманы.


"Это означает, что?" — сказал Грайс.


«Заднее сиденье, пол, он полон хлама. Может быть, они вообще его не используют».


"Хлам?"


«Газеты, журналы; коробки для салфеток и обертки от шоколада. Три пары туфель на высоких каблуках.


«Чего вы ожидаете? Это женская машина».


— Из-за туфель?


«Обувь, размер — посмотри на это. Это вторая машина, женская машина. Какой мужчина будет водить такую машину?»


Они стояли, глядя на крышу гаража, наполовину опущенную, капот машины торчал из-под левого борта.


— Мне это не нравится, — сказал Грайс.


«Список того, что вам нравится, — сказал Грабянски, — вы можете написать на пачке сигарет, и останется место для предупреждения о вреде для здоровья».


«Мне не нравится, что машина здесь».


— Я думал, ты хочешь продолжить.


«Так или иначе я хочу выбраться из этого проклятого холода».


"Тогда вперед." Грабянский сделал три или четыре шага к дому.


— Машина… — начал Грайс.


— То, что вы говорите, машина здесь, это женская машина, следовательно, женщина здесь. Это то, что ты говоришь?


— А если я?


Грабянски покачал головой: вместо того, чтобы тратить время на просмотр мыльных опер, Грайс должен получить образование. Вечернее занятие по философии, логике. Это может научить его.


"Во тьме?" — спросил Грабянски.


— Хм?


— Она там, в темноте?


"Спать?"


"Это слишком рано."


— Может быть, у нее болит голова.


— Ты что, вдруг ее доктор?


По ту сторону высоких подстриженных изгородей и назад по широкой аллее мелькали огоньки; они не могли стоять там вечно.


Грайс переминался с ноги на ногу. — Думаешь, нам стоит это сделать? он сказал.


— Да, — ответил Грабянски. «Мы собираемся это сделать».


Они пошли по лужайке у подъездной дорожки, не полагаясь на гальку. Когда они пересекали ворота в тылу, оба мужчины взглянули на красную прямоугольную коробку охранной сигнализации высоко на стене.


Мария Рой легла на спину достаточно далеко, чтобы ее груди плавали среди ароматной пены, покрывавшей поверхность воды. В бледном свете ночника они казались мягкими, атласными, более темные соски твердели под ее взглядом. Гарольд, подумала она. Это не помогло. Мягко она провела кончиком пальца по запутанным ареолам и улыбнулась, почувствовав, как ее соски снова напряглись. Что это был за брак, если после одиннадцати лет единственным местом, где вы когда-либо занимались любовью, была постель? И то не часто.


— Неважно, — мягко сказала она своей груди. «Ничего, мои грустные мешочки, вас кто-то любит. Где-то."


И, приняв сидячее положение, она в последний раз ласково сжала их.


«Никогда не мой, мои грустные маленькие мешочки горя».


— Это свет? — прошептал Грабянски.


"Где?"


"Там. Видеть? Край занавеса».


"Слепой. Это слепой.


— Это свет?


"Это ничто."


— Это может быть свеча.


Грайс посмотрел на него. — Может быть, она проводит сеанс. Он отодвинул край пластика на миллиметр влево, и дверь патио распахнулась.


— Как ты думаешь, зачем еще я звоню тебе, — сказала Мария Рой в трубку, — чтобы сказать, как сильно я тебя люблю?


Под халатом от нее слегка пахло тальком. Givenchy Gentleman: духи с талькомé. Что ж, Гарольд должен был быть хорош для чего-то, не так ли?


— Нет, Гарольд, — сказала она, перебивая его, — я собираюсь лететь туда. Под мантией, в эту же секунду, у меня вырастают крылья.


На круглом столике рядом с телефоном стоял наполовину полный бокал вина, и она взяла его двумя пальцами и большим. Вино осталось со вчерашнего вечера, или это было накануне вечером, и с самого начала оно было кисловатым.


«Да, конечно, я пытался сделать это вручную, но это не сдвинулось с места».


Она повернула голову и выпустила сигаретный дым в центр комнаты; трубку от ее лица, она все еще могла слышать его голос. Снова и снова.


«Гарольд…»


И дальше.


«Гарольд…»


И дальше.


«Гарольд, машины постоянно ломаются. Тайм-код постоянно пропадает. Звук постоянно рассинхронизируется. Я не знаю, почему они назначают вам худший набор для дубляжа во всей студии, но они это делают. Все время. да. Возможно, они пытаются вам что-то сказать. Я пытаюсь тебе кое-что сказать. Я уже принял ванну, а когда выпью - нет, не вино, это всего лишь вино, и притом плохое, - когда выпью, переоденусь, а потом, так как я Я не могу вывезти машину из гаража, и ты не поедешь сюда и не заберешь меня, мне придется позвонить Джерри и Стелле и попросить их сделать крюк и забрать меня».


Она выпустила еще немного дыма и вздохнула достаточно громко, чтобы дать ему понять, что к какому бы соглашению они сейчас ни пришли, она соглашается на это с терпением. У нее была привычка давать понять, что большинство сделок между ними происходит таким образом.


«Да, Гарольд, — сказала она, — я слышала слово «такси». Я также знаю слово «прощай».


Она посмотрела на трубку, стоявшую на подставке, и улыбнулась, что связь может быть так легко и мгновенно прервана. Она прошла на кухню, слегка шурша шелком по ногам, и выплеснула содержимое стакана в раковину. Она потушила сигарету, поставила один стакан, взяла другой и пошла обратно в гостиную. Тележка с бутылками стояла между телевизором и полками с видеокассетами, журналами и книгами в мягкой обложке. Она заметила, что пара потрепанных рукописей Гарольда спустилась из комнаты, которую он использовал в качестве кабинета, и сделала мысленную пометку попросить его забрать их обратно. Она скрутила крышку от бутылки J amp; B Rare и налила себе щедрую сумму. Несмотря на дурацкий гараж, дурацкую машину, звонок Гарольду, она все еще чувствовала себя хорошо после ванны.


Она попробовала виски, больше, чем глоток, подумала, к черту Гарольда, а когда повернулась и опустила стакан, то увидела мужчину в дверном проеме прямо над ободом.


«О, Христос!»


Ее левая рука потянулась ко рту, и она глубоко укусила кожу у основания большого пальца, чего она не делала с детства.


Странные вещи происходили со стенками ее желудка, и кровь приливала к голове. Она откинулась на полки, уверенная, что вот-вот упадет в обморок.


Мужчина все еще был в том же положении, почти прислонившись к дверному косяку, но не совсем. Это был крупный мужчина, не меньше шести футов, коренастый, одетый в темно-синий костюм и двубортный пиджак, который, вероятно, делал его шире, чем он был на самом деле. Он ничего не сказал, но продолжал смотреть на нее, что-то в его глазах выражало, ну, признательность за то, что он видел.


— О, Господи, — прошептала Мария. — О, Христос.


— Я знаю, о чем ты думаешь.


Когда он заговорил, она подпрыгнула, его голос был таким поразительным после этой тишины, голос его мужчины в той комнате был таким другим. Она оглянулась на него, не зная — теперь, когда она не собиралась падать в обморок, — что ей делать, если она должна что-то сделать или сказать. И если бы она это сделала, принесет ли это пользу?


— Я знаю, о чем ты думаешь.


Мария Рой не знала, говорил ли он снова или те же самые слова звучали у нее в голове.


«Мы не причиним вам вреда», — небольшая пауза.


Она провела пальцами по стеклу; во рту у нее было так сухо, что язык, казалось, прилипал к нему. Она знала, что должна была отметить слово « больно», но вместо этого в ее мозгу застряло и не отпускало нас.


Мы.


Она пыталась удержаться от того, чтобы не смотреть в сторону, искать; она прислушивалась к звукам, но ничего не слышала. Возможно, он только сказал что-то, что напугало ее еще больше: возможно, он был один.


Мария глотнула немного воздуха.


Было ли это лучше? Если бы он был один?


Улыбка криво скользнула по его лицу, как будто он мог точно сказать, о чем она думает. Она знала тогда, что это не было для него новостью; он был расслаблен благодаря уверенности, которая пришла от практики, практики и опыта. Зачем еще ему улыбаться? Потом она услышала шаги на лестнице и поняла, что это не ложь.


Второй мужчина был ниже ростом, но все же не низким; на нем был коричневый костюм, который уже блестел, и коричневые туфли, старые, но хорошо начищенные. Он был примерно того же возраста, что и первый, от начала до середины сорока пяти, предположила Мария. Ровесница ее мужа, но не боящаяся показать это: не для них претензии, которые отправили его в студию в молниях и цветных логотипах и с шестидесятифунтовыми кроссовками на ногах вместо настоящих туфель.


Двое мужчин обменялись взглядами, а затем вновь прибывший прошел через комнату – не торопясь, почти не спеша – и опустился на обитый кожей диван.


— Красивое место, — сказал он разговорчиво. — Нашел себе довольно милое место.


Мария переводила взгляд с одного на другого, не в силах отделаться от мысли, что в ее дом вломились и теперь собираются сделать предложение о его покупке: двое мужчин в костюмах и настоящих туфлях.


Несмотря ни на что, несмотря ни на что, Мария Рой запрокинула голову и расхохоталась.


Теперь они сидели втроем. Грабянски в глубоком кресле с чехлами с принтом «Либерти», а Грайс прислонилась к дальнему углу дивана, скрестив ноги и выглядя с этой стороны скучающей. Мария Рой сидела на стуле с прямой спинкой напротив них двоих, в вершине треугольника. В глазах Грабянски было то же слегка насмешливое выражение, и Мария знала, что он пытается заглянуть ей в ноги, изо всех сил стараясь заглянуть в складки ее шелкового халата, все время пытаясь понять, есть ли на ней что-нибудь под ним или нет. .


Она поймала себя на том, что задается вопросом, какие именно трусики она достала из сушилки и надела. Если бы они были действительно, знаете ли, чистыми. Как будто она попала в аварию. Она сделала глоток джем-ампа; Б, чтобы больше не смеяться. Авария была именно тем, что у нее было, более или менее.


— Хочешь еще выпить? — с надеждой спросил Грабянски.


— Она не хочет пить, — сказал Грайс, снова скрестив ноги.


"Откуда вы знаете?"


— Это не тот случай.


— Ну, я хочу выпить, — сказал Грабянски, поднимаясь со стула. Пуговицы на его куртке были расстегнуты, и Мария могла видеть, что его тело находится в форме для мужчины его возраста; живот не начинает напрягаться от ремня. Гарольд, он тренировался три раза в неделю, к его лодыжкам были привязаны дурацкие маленькие гири, и все же у него был большой живот.


— Водки нет, — разочарованно сказал Грабянски, роясь в бутылках.


— Извините, — извинилась Мария.


"Ради бога!" — запротестовал Грайс. "Что это?"


— Мы выпьем, — дружелюбно сказал Грабянски.


— Мы занимаемся кражей со взломом, вот что мы делаем, — сказал Грайс, сильно прижимая ладонь к колену.


«Прошлой ночью у нас были люди, — объясняла Мария. «У нас кончилась водка, и мы как-то не удосужились заменить ее». Что она делала, извинялась?


— Это не имеет значения, — сказал Грабянски, ободряюще наклоняясь к ней. «Скотч в порядке». Он поднял бутылку. «Скотч?»


Грайс хмыкнул, и Грабянски налил три виски, своего собственного не больше, чем всплеск, но все же отнес его на кухню, чтобы разбавить водой. Когда он вернулся, никто из остальных не двигался.


— Мы можем продолжить это? — пожаловался Грайс.


Грабянски дал ему свой напиток, передал Марии ее и снова сел. — Расслабься, — сказал он. «Мы сделаем это. Куда спешить?


Он хотел, чтобы Грайс прогулялся, пошел и посмотрел на остальную часть дома, пошел и украл что-нибудь, ради всего святого. Тогда он подумал, что, возможно, для них, для него самого и для этой женщины все будет в порядке — как она сказала, что ее зовут Мария? Ноги, которые, казалось, будут длиться вечно. Он поспорил, что если она и носила что-нибудь под этой мантией, то это была одна из тех скудных пар, которые можно было прикрыть ладонью. Христос! Он чувствовал, что начинает потеть. Понюхай. Посмотрите на нее, смотрит на него, читает его мысли. О чем он думал: она знала, о чем он думал.


Мария Рой думала, что в любой момент зазвонит телефон, и Джерри или Синтия захотят узнать, где она и где они. Или, может быть, Гарольд, сам великий Гарольд звонит, чтобы извиниться и сказать, что он все-таки будет там, чтобы забрать ее и приехать вместе.


Вот только, вспомнила она, тот, что пониже, тот, что тер коленный сустав, как будто у него приступы ревматизма, артрита или чего-то еще, отключил телефоны.


— Допивай, — сказал Грайс своему партнеру. — Пора переходить к делу.


Грабянски кивнул, отхлебнул немного виски с водой и поднялся на ноги.


— Пошли, — сказал он, улыбаясь.


Мария знала, что он смотрит на нее.


— Нет, — сказал Грайс, тоже вставая на ноги и направляясь к двери.


«Пусть она поможет», — сказал Грабянски. «Сэкономьте время, переворачивая все с ног на голову».


— Думаешь, она пойдет на это?


"Конечно. Почему нет? Пока мы все равно его возьмем».


Не в первый раз Мария задалась вопросом, были ли они на самом деле. Может быть, это была какая-то искусная шутка, подстроенная одним из друзей Гарольда: пара безработных актеров предложила что-то более изощренное, чем поющая телеграмма. Как бы они назвали это в шестидесятых? Происшествие. Что ж, это было правильно. Она встала, и на мгновение подол ее халата зацепился за внутреннюю сторону ее бедра. Рот Грабянски открылся, и он уставился на него. Она так давно не производила такого впечатления на Гарольда, что не могла вспомнить.


— Я в это не верю, — сказал Грайс с порога. Мария Рой допила свой второй стакан виски и поставила стакан на сиденье стула. — Может быть, мне следует идти впереди?


Она знала, что Грабянски будет рядом с ней, и знала, как туго облегает ее халат, когда она поднимается по лестнице.


— Есть еще одно, — сказал Грайс. Драгоценности, деньги и кредитные карты были упакованы в один из комплектов мягких кожаных чемоданов, которые они купили прошлым летом во время поездки на Виргинские острова. Две ее шубы были накинуты на левую руку Грабянски.


"Что это?" — спросила Мария, но выражение лица Грайса подсказало ей, что он знает. Они оба знали, она это чувствовала. Как они узнали о сейфе?


Ей пришлось отодвинуть подушки, чтобы встать на колени на кровати; она сняла гравюру Климта и протянула ее Грайсу, который прислонил ее к кровати вверх ногами. Она думала, что может действительно забыть комбинацию, но как только она коснулась циферблата, ее пальцы сделали все правильные движения.


Она качнулась назад, когда дверь распахнулась.


— Опорожни его, — сказал ей Грайс.


Там была еще одна шкатулка с драгоценностями, настоящая, с настоящими драгоценностями внутри, те, которые достались ей по завещанию ее матери, те, которые Гарольд купил, когда у него все еще была потребность произвести на нее впечатление. Было два комплекта облигаций на предъявителя, скрепленных толстыми резиновыми лентами. Две воли, его и ее. Видео, снятое другом Гарольда, оператором, когда они провели неделю на каком-то жалком маленьком греческом острове вчетвером. У Гарольда разболелся желудок от всех оливок, которые он засунул себе в горло, оператор оказался хорошо подвешенным, но предпочел возиться со своим объективом и смотреть, как его подружка-фасоль слизывает соль с пупка Марии, и когда она вернулась в Англию. Мария обнаружила, что заразилась легким гепатитом.


Грабянски протянул к ней руку, ожидая, когда в нее вставят кассету.


— Это все? — спросил Грайс.


Мария кивнула.


«Не беспокойтесь, — сказал Грабянски, — вы можете вернуть все обратно по страховке». Он ухмыльнулся, глядя на видеокассету в руке. «Кроме этого».


"Ты уверен?" — сказал Грайс.


«Конечно», сказала Мария, вставая с кровати, не показывая его другу больше, чем она уже сделала. Теперь все, чего она хотела, это как можно быстрее вывести их из дома.


«Подождите добрых полчаса, прежде чем звонить в полицию», — говорил Грабянски, когда они вдвоем выходили из комнаты. «Вы хотите сделать себе одолжение, подумайте об описаниях, которые вы им даете, с большой осторожностью».


— Пара черных, — предложил Грайс сразу за ними.


«Кожаные куртки и джинсы».


«Балаклавы»


«Лыжные маски».


— Они заставили тебя открыть сейф.


«Лучше, — сказал Грабянски, — заставить вас назвать комбинацию».


— Верно, — согласился Грайс. "Так лучше."


Он повернулся обратно в комнату.


"Куда ты направляешься?" — спросил Грабянски.


— Сотри ее отпечатки с сейфа, — ответил Грайс.


Глядя на него, Мария почувствовала, как ослабевают ноги. Грабянски стоял рядом с ней, мягко скользя пальцами по мягкости ее лучшей шубы.


Грайс стоял на кровати, наклонившись к сейфу. Мария наблюдала за ним, пока он использовал свои перчатки, чтобы размазать все отпечатки, которые она оставила, и продолжала наблюдать за ним, когда он потянулся к задней части сейфа.


— О-о, — сказал он, поворачиваясь к ним, глядя прямо на Марию, — ты солгала.


Два


Резник презирал агентов по недвижимости с тех пор, как один из них сбежал с его женой. До этого он просто находил их неприятными, наравне с молодыми людьми, работающими в автосалонах, вечно стремящимися выскочить из-за своих столов, изо рта пахнет слишком большим количеством сигарет, с влажными руками в центре ладони.


Стремясь поставить их на место, но не спеша убирать, три агентства в течение большей части прошлого месяца держали свои доски «Продается» у темного камня садовой ограды Резника. В конце концов он достал из шкафа под лестницей лопату и вынул две из них сам, оставив третью — маленькое предприятие, не имевшее сорока восьми офисов по всему Ист-Мидлендсу, но имеющее в своем штате по крайней мере одного человека, Резник чувствовал, что он может говорить. к. Именно этот человек позвонил Резнику и убедил его присутствовать, когда он покажет потенциальных покупателей в 8.30 утра.


«Занятые люди, — объяснил агент, — пара, которая хочет завести семью, профессионалы, это единственное время, когда они оба могут туда попасть. Я думаю, вы примете их, — добавил он с надеждой. Как будто это действительно имело значение.


Дом был выставлен на продажу уже двенадцать недель, и никто не сделал даже предложения. Это был трудный размер, правильная недвижимость в неправильном месте, ставка по ипотеке росла, ставка по ипотеке падала, цены росли, стабилизировались — Резник просто хотел выбраться из дома. Заприте дверь и отдайте ключ. Там.


Поэтому Резник распорядился, чтобы его сержант Грэм Миллингтон вместе с офицером, вызвавшим утреннюю смену, просмотрел ночные сообщения, провел утренний инструктаж, а затем вместе с ответственным инспектором в форме отчитался перед начальником участка.


— Все в порядке, Грэм? — сказал Резник.


Там стоял Миллингтон с блестящими усами, словно человек, чей день рождения застал врасплох.


Когда пара приехала на своих машинах, было ровно 8.43. Мужчина вышел из блестящего черного Ford Sierra, в котором было так много аэродинамических модификаций, что, если бы он когда-нибудь забрел на взлетно-посадочную полосу в Хитроу, он бы обязательно взлетел. Его жена предпочла простой белый кабриолет Volkswagen GT. Они оба были одеты в светло-серые костюмы, оба посмотрели на часы, заперли свои машины и повернули на тротуар.


Через минуту или около того зеленый «Моррис Майнор» подрулил к бордюру, и женщина, которую Резник никогда прежде не видел, вышла из машины, пока двигатель все еще кашлял. Ее черный свитер был широким и свободным, с закатанными до локтей рукавами; короткая темно-синяя юбка в белый горошек мягко расклешалась над толстыми ребристыми колготками и низкими красными сапогами, которые образовывали глубокие складки на лодыжках. В левой руке у нее был блокнот с подробной информацией о доме, а другой она использовала для рукопожатия со своими потенциальными клиентами.


"Мистер. и миссис Лурье… доброе утро вам. Надеюсь, я не заставил вас ждать».


Она направила их туда, где стоял Резник, среди плоской травы и темных нецветущих кустов зимнего сада.


"Мистер. Резник, верно?


Ее улыбка была слегка кривой, когда она коснулась его руки; акцент вроде бойкий, но подстриженный австралиец.


«Должен ли я сказать, детектив-инспектор? Это было бы правильнее. Она шагнула впереди него к входной двери. — Пойдем внутрь?


— Что случилось с мистером Альбертсоном? — тихо спросил Резник, когда они проходили по коридору.


«Ему осталось идти в министерство».


«Он звонил мне только вчера. Об этом."


"Я знаю. Но разве не так всегда? Внезапный. Посмотрите на Саула. Павел."


Впереди мистер и миссис Лурье обсуждали возможные расходы на демонтаж кухонного гарнитура и замену его на натуральный дуб.


— Я Клэр Миллиндер, — сказала она Резнику, быстро улыбаясь глазами. Она прошла мимо него на кухню. «Это идеальная комната по утрам из-за света. Вы могли бы легко поставить там хороший круглый стол и использовать его как место для завтрака».


Лурье посмотрели на часы.


— Осмотрим приемные? — беззаботно сказала Клэр Миллиндер.


У Резника не хватило духу последовать за ними. Один из его котов, Майлз, вышел из гостиной, когда вошли посетители, и теперь терся макушкой о практичный ботинок Резника.


Надеюсь, они не столкнутся с Диззи, подумал Резник. Если бы Диззи задумался об этом, он мог бы просто прокусить мистера или миссис Лурье через дорогую ткань штанин.


Они вышли из гостиной, и Клэр повела их в направлении лестницы.


«Вы должны посмотреть на главную спальню. Он действительно просторный, и вы не поверите, сколько места для хранения».


Резник продолжал стоять там, незнакомец в собственном доме.


Когда они снова спустились вниз, Резник выпускал Майлза через заднюю дверь. Как его кошки собираются приспособиться к чему-то новому, если спустя столько времени одна из них все еще не могла открыть кошачью заслонку, которая стояла там годами?


"Инспектор?"


Он закрыл дверь и двинулся обратно в холл.


«Дорогой, ты понимаешь, сколько будет стоить новая ванная комната?» Миссис Лурье спрашивала своего мужа. «Не говоря уже о ремонте. А эта убогая комнатка сзади, я не представляю, для чего ее можно использовать, кроме хранения вещей в коробках. Что еще вы могли бы там получить?


— Раскладушка, — тихо сказал Резник.


"Прости?"


"Ничего такого."


Клэр смотрела на него из-за перил.


— Дорогая, — сказал мистер Лурье, закатывая рукава своего костюма и рубашки, чтобы показать циферблат часов.


"Да, конечно. Мы должны мчаться».


— Работа, видите ли.


"Работа."


Они стояли в дверях, почти соприкасаясь руками. "Мы будем на связи."


— Конечно, — сказала Клэр.


«Спасибо, что позволили нам увидеть дом».


Резник хотел было сказать им, что это было приятно, но с трудом удержался.


Тяжелая дверь плотно прилегала к косяку.


— Он действительно поступил в министерство? — спросил Резник. «Альбертсон».


— Англикан, я полагаю.


Несколько мгновений они стояли там: Резник в коридоре рядом с низким столиком со шляпой, которую он почти никогда не носил, и стопкой старых газет, которые он собирался выбросить, Клэр одной рукой держалась за темно-коричневые перила, а другой держала блокнот вдоль бедра.


«Я не знаю, что заставляет людей делать такие вещи, а вы?» она сказала.


"Нет."


-- Думаешь, они слышат, знаешь, колокольчики, голоса?


"Звуки музыки."


"Убегать."


"Возможно."


Она посмотрела на него, обдумывая. «Почему мы что-то делаем? Почему, например, ты хочешь переехать из этого дома?


«Это сложно».


— Объяснить или понять?


"Объяснять."


— Но ты знаешь?


"Да, я так думаю."


— Ну, — спускаясь по лестнице мимо него по коридору, — тогда все в порядке.


У двери она обернулась.


«Они не думали об этом, не так ли?» — сказал Резник с легкой улыбкой.


«Они ненавидели это». Ухмыляясь.


— Думаешь, это можно продать?


Она прикоснулась к бумаге рядом с дверным косяком, где она отклеивалась от стены. — Да, наверное. Возможно, вам придется немного снизить цену».


"Я уже сделал."


— Я уверен, что мы сможем его продать.


Резник кивнул, сунул руки в карманы брюк и снова вытащил их. Тощий кот, голубовато-серый, с белым кончиком возле носа и еще одним на конце хвоста, вился между краем теперь открытой двери и сапогами Клэр.


— Это тоже твое?


— Это Бад.


«В миске внутри раковины спал полосатый кот с обгрызенным ухом».


"Перец."


«Три кота».


«Четыре».


Она на мгновение взглянула на свой блокнот, переместила вес с одной ноги на другую. "Должен идти."


— В твоем офисе есть связка ключей.


— Я полагаю, что есть.


"В любой момент …"


"Правильно."


— Пока ты пойдешь с ними.


Она посмотрела на него почти резко.


— Я имею в виду, я не хочу, чтобы ты просто раздавал ключи и позволял людям бродить вокруг.


"Нет нет. Понял. Мы бы этого не сделали».


Резник кивнул, показывая, что он тоже понял.


Клэр широко открыла дверь и прошла на первую ступеньку. — Я сделаю все, что смогу, инспектор.


"Конечно."


«Возможно, вам просто нужно набраться терпения, вот и все». Еще шаг, и она откинула голову назад с последней ухмылкой. Дело было не только в том, что ее улыбка была не по центру, понял Резник, у нее была пара передних зубов, которые перекрывали друг друга. — Но ты в этом хорош, держу пари, — засмеялась она. «Быть терпеливым».


Было бы легко стоять в дверях и наблюдать, как она идет по слегка извилистой дорожке, выходит через ворота и идет к машине. Вместо этого Резник вернулся в дом, на кухню: еще одна чашка кофе для него, чтобы насладиться и Грэм Миллингтон, чтобы быть благодарным.


Станция, на которой базировался Резник, находилась в центре города, достаточно далеко от центра, чтобы ощущать свою индивидуальность, но не настолько далеко, чтобы чувствовать себя как в заднице. На северо-востоке, между веером магистральных дорог, стояли таунхаусы рубежа веков, кое-где заполненные скромными новыми муниципальными зданиями и более ранними, менее удачными многоквартирными домами со связанными переходами, ожидающими сноса. Большинство из тех, кто жил там, были бедняками из рабочего класса, а это означало, что им повезло, что они вообще работали: афро-карибцы, азиаты, белые, которые работали на фабриках по производству велосипедов, сигарет или чулочно-носочных изделий до того, как эти фабрики были снесены. чтобы освободить место для супермаркетов или превратиться в музеи, прославляющие кружево и легендарное наследие. На западе располагался анклав викторианских особняков и теннисных кортов, обсаженных деревьями холмистых улиц и площадок, достаточно больших, чтобы под кустами можно было построить спроектированное архитектором бунгало и еще оставалось место для игры в бадминтон. Раз в год эти люди открывали друг другу свои сады и подавали слабый лимонад, который они сделали сами, за небольшую плату, конечно, на благотворительность. Единственное черное лицо, которое когда-либо мелькало, принадлежало кому-то, прорубившемуся или потерявшемуся.


На полу в приемной была кровь, достаточно яркая, чтобы быть свежей. Когда Резник вошел, констебль в форме отодвинул армированную стеклянную панель.


"Носовое кровотечение?" — спросил Резник, кивнув в сторону пола.


— Не совсем так, сэр.


Он толкнул не совсем белую дверь, и тотчас же послышался медленный стук пишущей машинки, несколько пишущих машинок, яркое икотье пробивающихся к жизни телефонов, тихая, настойчивая ругань человека, который знал четыре слова и употреблял их без связь, снова и снова.


Резник кивнула констебль, которая проходила мимо с женщиной, опиравшейся на ее руку, своего рода путешественницей, несколько недель просившая милостыню от двери к двери, а затем каким-то образом она поймала попутку в другой город, находящийся в двадцати милях отсюда, и повторяй. Ушел, а потом вернулся. Сегодня у нее под левым глазом появилась темная опухоль, фиолетовая с переходом в черный; верхний угол другого глаза был покрыт струпьями, из которых вытекло немного гноя. Женщина-полицейский медленно шла с ней, похлопывая ее по тыльной стороне руки.


Резник прошел по коридору к камерам, свернул в первую комнату, где надзиратель в накрахмаленной белой рубашке и аккуратном темном галстуке делал запись в своей книге.


Поначалу было трудно сказать, ранен ли молодой констебль или его пленник. Нож, лезвие которого было отломлено примерно в дюйме от острия, валялся на столе сержанта надзирателя.


— Я могу что-нибудь сделать для вас, сэр? — спросил сержант, продолжая входить.


Резник покачал головой.


Теперь он мог видеть, что большая часть крови исходила от заключенного, рана сбоку на его голове, еще одна рана высоко под грязной рубашкой, которая прилипла к нему, как повязка.


«Он размахивал ножом и угрожал, сэр, — сказал молодой констебль. Ему не нужно было объясняться перед Резником, но ему нужно было поговорить. Его лицо было обесцвеченным, неестественно бледным. «Я сказал ему успокоиться, положить оружие, но он отказался. Продолжал кричать и ругаться. Предлагает разрезать меня».


Мужчина ругался все так же, менее громко, интервалы между каждым из его четырех слов увеличивались, так что, когда казалось, что он остановился, совсем запыхался, следующее валилось на место.


— Спор о дневном запасе сидра, — вставил сержант.


«Это не могло быть много после девяти часов», сказал Резник.


«Ранние пташки, эта команда».


«Пока весь остальной мир полирует свои Shreddies».


«Я звал на помощь, — сказал персонаж менее ровным голосом, — но я не знал, как долго я смогу ждать».


— Чамми уже отметил одну из карточек своих друзей для больницы. Сейчас он там, ему пришивают кусок носа.


Если повезет. Сержант-надзиратель оглянулся на Резника. «Этот молодой человек поступил хорошо».


— Нож я у него снял, сэр, только он… поранился при этом.


Резник посмотрел на человека, чьи глаза теперь были закрыты, хотя рот открывался через все увеличивающиеся промежутки времени. — Ты не думаешь, что он тоже должен быть у раненых?


— Как только доктор его осмотрит, Чарли. Все в ваших руках». Резник повернулся к Лену Лоуренсу, главному инспектору, человеку, который когда-то читал роман, полный земной твердости Мидлендса, и поверил ему.


— Что-нибудь особенное, Чарли?


Резник покачал головой. «Обыкновенный или садовый интерес. По кровавому следу. Вы знаете, как это бывает. Инстинкт."


— Думал, может быть, ты видел, как живет другая половина.


— Ты имеешь в виду, стучать по улицам? Среди настоящих людей.


"Что-то такое."


«Знаете, мы получаем свою справедливую долю».


«УГО. Думал, для вас это все чисто беловоротничковое преступление. Новая технология. Голосовые отпечатки и визуальная идентификация любезно предоставлены ближайшим дисплеем».


Резник прошел мимо старшего инспектора в коридор. Из одной из камер раздался внезапный испуганный крик, как будто кто-то очнулся ото сна, не зная, где находится.


— Мой сержант хорошо себя оправдал сегодня утром? — спросил Резник.


«Любил каждую минуту этого, не так ли? Если бы его туфли сияли так ярко, он мог бы подстричь в них усы.


Наверное, так и было, подумал Резник, поднимаясь по лестнице. Где-то в начале его карьеры кто-то из влиятельных людей сказал Миллингтону, что верный путь к вершине — всегда элегантный внешний вид. В ящике своего стола он хранил, наряду с необходимыми формами и копией Закона о полиции и доказательствах по уголовным делам 1984 года, сумку на молнии с приспособлениями для чистки обуви, иголкой и ниткой для пришивания отбившихся пуговиц и парой маникюрных ножниц в крокодиловом футляре. Резник предположил, что это были те, которыми пользовался Миллингтон, когда пошел к мужчинам и нашел крошечные пряди волос, прилипшие к фарфоровой раковине.


Именно Грэм Миллингтон, а не Резник, тоже интересовался использованием компьютерных технологий. Если не считать суперинтенданта, он был единственным, кто зарегистрировался на семинар выходного дня в отделе научных исследований и разработок министерства внутренних дел в солнечном Хартфордшире.


Дверь в комнату уголовного розыска была приоткрыта, и через стеклянную панель Резник мог видеть, как Марк Дивайн листал одним пальцем отчет с места преступления, как будто пишущая машинка была изобретена только позавчера.


Вот вам и новая технология!


Линн Келлог и Кевин Нейлор оживленно говорили о чем-то срочном в конце комнаты. Никто из них даже не заметил его прибытия.


Его собственный кабинет был отделен перегородкой, четверть комнаты сразу справа от главной двери. Он бы сделал ставку на то, что Миллингтон сидит за его столом, и выиграл бы.


— Подходит размер, Грэм?


Миллингтон покраснел, ударился коленом о край стола, пытаясь встать, подергал телефоном, но с третьей попытки уцепился за него.


— Это для вас, сэр, — сказал он, протягивая трубку Резнику.


— Думал, может быть.


"Да сэр."


Резник взял трубку, не пытаясь говорить в нее. Миллингтон замер у двери.


«Уделите мне пять минут, Грэм, расскажите мне».


"Да сэр."


"Позже."


Миллингтон втянул воздух, кивнул, закрыл за собой дверь кабинета.


— Привет, — сказал Резник в трубку, отодвигая несколько бумаг, чтобы сесть на угол своего стола. «Д.И. Резник».


«Том Паркер, Чарли».


— Доброе утро, сэр. Том Паркер был главным детективом-инспектором на центральном участке, и каждое утро, когда Резник был на дежурстве, он звонил и обсуждал, что происходит на его участке.


— Думал, ты взял отпуск?


«Час, сэр. Личное».


"Дом?"


"Да сэр."


— Они педики, Чарли. Никогда не найди того, кого хочешь, а если найдешь, тебя никогда не застрелят».


Спасибо! Резник задумался. Он ничего не сказал.


— Ты помнишь ту небольшую волну взломов год назад, Чарли? Поздняя весна, что ли?


— Март, сэр.


Второе марта: Резник пошел в городской клуб, чтобы послушать Рэда Родни, джазового трубача, работавшего с Чарли Паркером. В свои шестьдесят, через три месяца после операции на ротовой полости, Родни играл длинные, эластичные партии, разбрызгивая наборы нот, пересекающих изменения; для последнего номера он разорвал скоростные унисонные пассажи в начале «Шоу Наффа» Паркера с британским альтистом, без репетиции, идеально.


Резник пришел в участок на следующее утро, звуки все еще звучали в его голове, и Патель встретил его с кружкой чая и новостью об очередной краже со взломом. Пять подряд, и это было последним. Большие дома, все до единого. Тревоги. Соседский дозор. Деньги, драгоценности и дорожные чеки. Кредитные карты. Тяжело со страховкой.


— В Эдвалтоне, Чарли. Сообщили сегодня утром. Тот же МО. Подумал, что, возможно, вам стоит съездить куда-нибудь. Это может дать нам шанс проверить, были ли ваши подозрения верны.


Резник сказал, что приступит к этому первым делом, как только получит инструктаж от своего сержанта.


Давай, давай, думал Грэм Миллингтон, косясь сквозь стекло на своего начальника. Не делайте из этого еду. У некоторых из нас впереди рабочий день. Ему и молодому Дивайну пришлось поговорить с китайцем по поводу опрокинутого пятигаллонного контейнера с растительным маслом и непреднамеренно зажженной спички.


Когда Резник открыл дверь своего кабинета, Миллингтон спустил ногу со стола и встал.


Три


Ежи Грабянски родился рядом с белыми скалами Дувра, но этого никогда не было достаточно, чтобы он чувствовал себя настоящим англичанином. Его семья — те из них, у которых не было ни угрызений совести, ни сентиментальности, которые помешали бы им схватить пальто и кусок копченой колбасы и бросить все остальное, — покинула Польшу в 1939 году. и его старшая сестра делили перекладину перед сильными, подкачивающими ногами отца), цеплялись за борта уже переполненных вагонов для перевозки скота, прятались под брезентом угольных барж, снова шли, пока кожа их ботинок не протиралась до носков, которые изнашивались до ног, которые кровоточили, покрывались волдырями и, наконец, затвердели, но этого было недостаточно.


У них был сильный императив.


1 сентября того же года Гитлер вторгся в Польшу с трех фронтов; 17-го Россия прошла четвертым. К 28-му Варшава пала, а на следующий день Германия и Россия сели, чтобы разделить страну между собой.


Грабянские покинули Лодзь, где большинство из них работало на текстильных фабриках, и направились на запад. Через Чехословакию, Австрию и Швейцарию они пересекли границу с Францией в Ла-Шо-де-Фон, по мосту через реку Ду. Большинство из них. Проснувшись в то последнее утро, они поняли, что Кристина, сестра Ежи, не пряталась под бабушкиной шинелью, готовая протереть глаза ото сна.


Им потребовалось несколько часов, чтобы кружить и возвращаться по своим следам, прежде чем они нашли ее, плывущую лицом вниз у западного берега озера Нейштель, одной рукой обхватив сломанное весло, которое кто-то бросил по течению. Они тянули ее на землю и давили и колотили в ее худую, безгрудую грудь, но от этого только и становилось, что она становилась все холоднее и жестче. Сломанное весло было лопатой, которой они вырыли неглубокую могилу, чтобы похоронить ее. Ей было одиннадцать лет.


Ее отец — отец Ежи — расстегнул нитку деревянных бус, висевшую на шее Кристины, и держал ее близко, пока она не пропала одной черной ночью, когда он прыгнул с парашютом над Ла-Маншем. Но это был 1944 год.


Оставшаяся семья распалась: одни остались в стране, которая вскоре стала вишистской Францией, другие перебрались в Англию, где жили как можно ближе к польскому правительству генерала Сикорского в изгнании. Баттерси: Клэпхэм Коммон: Ламбет. Отец Джерри присоединился к военно-воздушным силам во Франции, используя свои навыки штурмана; когда Франция пала, он вместе с Королевскими ВВС совершал бомбардировочные кампании над Германией, пока война не закончилась. Он не был человеком, которого легко отклонить от курса, когда он решился на него, и то, что он попал в ледяной Канал, только сделало его более решительным.


Он поклялся вывезти свою семью из Польши, и по большей части ему это удалось. Он поклялся помочь победить нацистов и так и сделал. Где-то внутри себя он договорился восполнить смерть Кристины еще одним ребенком, но напряжение последних пяти лет превратило его жену в старуху. Она умерла в тридцать семь, выглядя на пятьдесят семь, лежала на животе в задней спальне наверху дома с террасой между Клэпемом и Бэлэмом и просто перестала дышать. Когда ее нашли, она одной рукой цеплялась за прикроватную тумбочку, как ее дочь цеплялась за сломанное весло. И она была почти такой же холодной.


Ее похоронили в день косого дождя и сильного ветра на обнесенном стеной кладбище в пределах видимости больницы Святого Георгия. После этого, возвращаясь домой, временно заблудившись в лабиринте улиц, отец Ежи наткнулся — буквально наткнулся — на медсестру, возвращавшуюся домой с дежурства. Она взглянула на лицо отца и подумала, что он может быть в шоке, настояла, чтобы он прошел по улице в ее съемную комнату и посидел немного. Вероятно, из-за ее мундира отец Ежи так и сделал; сидел в маленькой комнате, пахнущей камфорой, и принимал чашку за чашкой крепкого сладкого чая.


Медсестра должна была стать матерью Ежи.


Ежи.


Прошли годы с тех пор, как кто-либо называл его иначе, чем Джерри.


Много лет.


Он подошел к окну и посмотрел вниз, на парковку отеля, на колледж и другие небольшие отели, на лужайку для боулинга, теннисные корты, участок высохшей травы и край кладбища на холме — первое скопление мрамора и резного камня, могилы, одна из которых принадлежит его отцу. Ему придется прогуляться туда позже, когда свет начнет меркнуть и скоро прозвенит звонок, возвещающий о закрытии. Достаточно долго, чтобы прочитать надпись, но не слишком долго. Он задумался, может быть, ему взять цветы?


Он знал, что дети перелезали через стену и крали их, ходили по домам и продавали их, завернув в выброшенные газеты.


В бесплатном холодильнике стояли бутылка Басса и банка диетической пепси, чайные пакетики и маленькая баночка растворимого кофе рядом с электрическим чайником, контейнеры с ультрапастеризованным молоком. Со стены за телевизором упорно отказывалась цвести репродукция « Подсолнухов » Ван Гога. Он взял часы с туалетного столика и повесил их на запястье: Грайс опоздал уже на двадцать минут.


У Резника было два ярких воспоминания о Джеффе Харрисоне. Одним из них был матч лиги на стадионе «Каунти», «Ноттс» против «Манчестер Сити», и «Сити» нужно было три очка, чтобы выиграть дивизион. Обычная толпа, от трех до пяти тысяч, пополнялась, по крайней мере, таким же количеством болельщиков из Манчестера. Не только специальный поезд, но и кареты, конвои, прошли через Пеннины и вниз по Мл. Ноттсу было не за что играть, если не считать гордости, и празднование в Манчестере шло полным ходом еще до начала матча. Знамена, флаги, самое яркое из всех, лица, выкрашенные в небесно-голубой и серый цвета; так много хриплых клоунов, визжащих, что их команда продвигается по службе.


Присутствие полиции было увеличено: никогда не было достаточно.


Резник был там в качестве зрителя, его обычное место на полпути вдоль террас было по такому случаю завалено незнакомыми телами. Весь этот добрый юмор должен был вызвать негативный отклик, вылившись в уродство. Когда это случилось, в перерыве Джефф Харрисон в форме врезался в дюжину юношей, перелезших через барьер на поле. Он был среди них, когда бутылка ударила его в лицо. Резник пытался пробиться к нему, но не было времени и, в конце концов, не было необходимости. Харрисон отшвырнул двух сторонников обратно на проволоку, схватил третьего и засунул руку за спину; остальные разбежались, кроме большого парня с бритой головой, намазанной теми же красками, что и его лицо. В руке у парня был нож Стэнли. Скорее всего, он пил с раннего утра; он вытащил нож из кармана, не подумав, и теперь, когда он был быстр против офицера в форме, а толпа ревет за его спиной, худшая возможность заключалась в том, что он запаниковал.


Джефф Харрисон, у которого из переносицы текла кровь, закрывая один глаз, другой смотрел на него сверху вниз. Примерно полминуты, и оружие уже лежало на траве, лезвие было убрано. Четверо молодых людей ждали между боковой линией и барьером, когда прибыло подкрепление.


Второй случай был позже, после того, как Харрисона перевели в уголовный розыск. Он и Резник участвовали в рейде на склад на канале, который подозревался в хранении краденого. Они схватили известного вора, убегающего от правосудия, злодея, настоящего закоренелого преступника, региональный отдел по борьбе с преступностью несколько месяцев преследовал его. Как бы они ни старались, ничто не связывало его, ничего, что могло бы служить доказательством.


«Немного отступи от правил, Чарли, — сказал Харрисон. Это было в час ночи, в питейном клубе у Бридлсмит-Гейт. «В благом деле. То признание, которое я слышал от него, вы тоже слышали.


«Нет, Джефф, — сказал Резник, — я этого не делал».


Два воспоминания, ясные как день.


— Рад тебя видеть, Чарли.


"Джефф."


Они обменялись рукопожатием, и Харрисон предложил Резнику сесть, чашку чая и сигарету. Резник сел, покачал головой остальным.


«Конечно, вы не знаете, не так ли?» Харрисон высыпал пепельницу в металлическую корзину для мусора и снова закурил. Он все еще был в отделе уголовного розыска, как и Резник, теперь инспектор.


«Том Паркер говорит, что вы заинтересованы во взломе».


Резник наклонился вперед и пожал плечами. «Может подойдет, может нет».


— Я сделал для вас копию отчета. Молодой округ Колумбия пошел туда, Физерстоун. Его сейчас нет дома, иначе вы могли бы поговорить с ним сами.


Резник сунул плотный конверт в боковой карман. — Ты не выходил туда?


«Не вижу смысла. Довольно просто. Заурядная работа».


— Вы не будете возражать, если я это сделаю?


Харрисон стряхнул пепел с сигареты и откинул стул на задние ножки. "Угощайтесь."


Резник поднялся на ноги. — Спасибо, Джефф.


"В любой момент. Чарли, — стул опустился на четвереньки, — мы должны выпить пару стаканчиков. Прошло немало времени."


"Да." Резник направлялся к двери.


«Если вы что-нибудь придумаете, — сказал Харрисон, — вы будете держать меня в курсе».


«Зависит от этого».


Когда Резник ушел, Джефф Харрисон сидел на месте, пока не выкурил эту сигарету, а затем еще одну. Что такого особенного в Чарли Резнике? Его рубашка все еще мятая после стирки, а галстук завязан задницей вокруг лица.


Грабянски попытался представить, как Грайс проводил свои дни. Он представлял себе, как он сидит в залах почти пустых кинотеатров, ест попкорн и изо всех сил старается не обращать внимания на храп и шарканье в полумраке вокруг него. Последним фильмом, который видел Грабянски, был «Уловка 22», и он едва выдержал вступительную сцену: обещание крови и кишок, пролитых по фюзеляжу самолета, пробудило воспоминания о военных рассказах его отца, слишком острых для собственного желудка Грабянски. Его тихонько вырвало в унитаз в мужском туалете, швырнул полбилета в смывную воду и ушел.


"Джерри!"


Грайс стоял у входа в отель под вывеской, обещавшей телевизоры и душевые в каждом номере. Кулаки его были засунуты в карманы полушубка, а редеющие волосы были зачесаны набок по широкому изгибу головы. "Ну давай же. Пойдем."


Грабянски забрался на переднее сиденье почти нового вишнево-красного «Воксхолла», припаркованного у тротуара.


«Вы сменили машину», — сказал он, когда Грайс вырулил в медленный поток машин.


— Сегодня наблюдательный, — резко сказал Грайс. Он ткнул ладонью в клаксон и нашел индикатор, выругался, попробовал еще раз, обогнул одну машину и перерезал другую, чтобы объехать.


— Что тебя бесит? — спросил Грабянски.


Грайс нажал на педаль газа и рассмеялся. — Это бесит?


"Кому ты рассказываешь."


«Одиннадцать тридцать утра, это меня разозлило».


«Твой день стал лучше?»


«Лучше невероятно».


"Я рад."


Грайс практически точно измерил расстояние между молоковозом и центральным столбом.


«Что бы это ни было, — сказал Грабянски, крепко прижимая обе руки к приборной панели и напрягая руки, — вы должны отмечать это с энтузиазмом?»


— Он вообще занимается доставкой молока в это время дня? Ушел в три часа дня. Он рано или поздно или что? Он взглянул на Грабянски, который только что откинулся на спинку сиденья и начал дышать свободнее. — Ты знаешь, как лучше всего сломать себе руки, не так ли? Мы обо что-то ударились, ремень безопасности не поможет твоим рукам, ты их так пристегнул. Щелчок!"


Грайс оторвал руки от руля на достаточное время, чтобы громко хлопнуть ими перед лицом.


— Как далеко мы идем? — спросил Грабянски. Если только он не сел на сиденье, обивка крыши касалась его головы.


— Расслабься, — сказал Грайс, — мы почти у цели.


Грабянски кивнул и посмотрел в боковое окно. Компания Super-save Furnishings предлагала 40-процентную скидку на все кровати, диваны и трехместные комплекты, бесплатную доставку: зелено-голубой клетчатый комод или красный пластик с ямочками и меховой отделкой, казалось, были популярными фасонами.


Они нашли место для парковки между «Порше» и сверкающим красным «Феррари» с именными номерными знаками. Дом был четырехэтажным, широким и мрачным в викторианском готическом стиле. Высоко над арочным входным проемом витражные стекла отражали уже вечерний свет.


— Я не знал, что мы работаем, — сказал Грабянски, глядя на пару круглых башен по обеим сторонам крыши.


"Не были."


Грайс снял перчатку, достал из кармана связку ключей и одним из них открыл входную дверь.


Прихожая была выложена арлекиновой плиткой и отделана мрамором; лестница широкая и покрыта толстым ковром, и на каждой лестничной площадке стояли умирающие горшечные растения. За одной из дверей две бутылки молока стали кремово-зелеными. Грайс вставил второй ключ в замок квартиры номер семь на верхнем этаже.


«Мы должны это изменить», — сказал он, распахивая дверь над коллекцией бесплатных газет и замечательными предложениями от «Ридерз Дайджест». «Любой, кому это нравилось, мог пройти туда легко, как дышишь».


Он прошел по короткому коридору и попал в длинную комнату с высокими окнами с одной стороны и покатой крышей с другой.


— Помещения для прислуги, — сказал он, указывая на окна. — Никогда не хотели, чтобы они увидели свет, не так ли?


Грабянски ткнул носком ботинка в темный выступ на ковре. "Что мы делаем?" он сказал.


«Переезд».


Резник пытался ввести номер трижды, но ответа не получил. Он подъехал к дому и постучал в дверь, позвонил. В течение двадцати минут он припарковался на противоположной стороне дороги, откинувшись назад с разложенным на руле экземпляром местной газеты. Мимо него дважды медленно прошла женщина с корзиной для покупок на колесиках; вверх по противоположному тротуару, обратно вниз по этому. Наконец в окно постучал мужчина лет шестидесяти, одетый в синий спортивный костюм и ведущий маленького йоркширского терьера.


Резник сложил газету, опустил окно наполовину и улыбнулся.


— Не хочу вас беспокоить, но…


"Г-жа. Рой, — сказал Резник, кивая в сторону особняка через дорогу.


— Да, я думаю, что она…


— Она вышла.


"Да."


Мужчина стоял там, глядя внутрь. Собака, вероятно, задирала лапу на колесах машины Резника.


«Я думаю, она ушла в обеденное время», — предположил мужчина. «Когда я взял Элис на ее полуденную прогулку, машина стояла на подъездной дорожке — «Мини», это ее, — но потом, когда мы вернулись, я не мог не заметить, что ее уже нет». Он сделал паузу, коротко дернул поводок. — Я понятия не имею, когда она может вернуться.


Резник достал из кармана свой ордер и открыл его перед носом у мужчины.


"Ой. Ой. Конечно, была кража. Буквально на днях. Он покачал головой. «Это все еще случается, кажется, не имеет значения, насколько вы бдительны, им все равно это сходит с рук. Я имею в виду, я знаю, что ты делаешь все, что в твоих силах, но, с другой стороны, ты можешь сделать не так много. Я полагаю, это оно, не так ли? Их больше, чем вас. Мера того, как все изменилось. Это и многое другое». Он наклонился немного ближе. — Вы знаете, что они пришли и вычистили наши мусорные баки только через три недели после последнего выходного дня, и только после того, как я звонил каждое утро ровно в восемь; четыре утра на рыси, вот что потребовалось. И, конечно же, когда они, наконец, пришли, это был обычный поток сквернословия и мусора, и все это было разбросано по всей дороге».


Резник перемотал стекло, включил зажигание и включил передачу; если бы он подождал, пока добрый сосед не придет к выводу о том, как страна обречена на разорение, он, возможно, почувствовал бы себя обязанным спросить его, за что он голосовал на последних двух выборах.


На обратном пути он заедет на станцию Джеффа Харрисона и узнает, вернулся ли констебль, разговаривавший с Марией Рой. Если нет, то на его собственном участке было много дел, и мало что указывало на то, что это было срочно.


Когда он развернул машину и поехал обратно тем же путем, которым пришел, он задавался вопросом, почему система сигнализации в доме Роя явно не сработала.


«У меня ушло до двенадцати часов, чтобы выкрутить лишнюю сотню из этого идиота в автосалоне, и даже тогда, бог свидетель, мне пришлось дважды идти чуть ли не до двери. Итак, чуть позже 12:30 я выпил пару порций и виски, и, не зная толком, почему, я нахожусь внутри этого агента по недвижимости, притворяясь, что смотрю недвижимость от сорока до шестидесяти тысяч, когда то, что я на самом деле делаю смотрит из-за края стола на эту женщину в красных сапогах.


Грайс сидел на перевернутом деревянном стуле, упершись пятками в боковые ступеньки. В руках у него была банка Swan Light, а остальные шесть банок лежали позади него на столе. «Возьми что-нибудь безалкогольное», — сказал он Грабянски. «Одного я терпеть не могу, не уснуть посреди дня». Было где-то между четырьмя и пятью, и Грабянски, который ничего не пил, сидел в единственном кресле в комнате, глядя на Грайса и изо всех сил стараясь казаться заинтересованным.


«Она подходит и спрашивает, может ли она помочь, и я указываю на несколько вещей и шучу об ипотеке и так далее, а потом я говорю ей, что, вероятно, пробуду в городе всего несколько месяцев и куплю что-нибудь действительно дорогое». вышел из строя. 'Работа?' — спросила она, и я кивнул. — Краткосрочный контракт? Я снова киваю и что-то бормочу, и я не знаю, то ли она меня ослышалась, то ли догадывается, то ли еще что, но она говорит: «О, ты работаешь в телестудии», а я говорю: «Да, верно». и она получает этот светлый взгляд в глаза и спрашивает меня, не могу ли я подождать там минутку, чего я, конечно же, не жду, поэтому она уходит, а когда возвращается через пять минут, у нее есть эти бумаги. прикрепленный к ее блокноту, и она спрашивает, не хочу ли я арендовать где-нибудь на согласованной временной основе».


Грайс проглотил однопроцентный лагер и рыгнул. «Я сажусь за ее стол, и она объясняет, что эта квартира выставлена на продажу уже больше года, и они никак не могут ее продать. Половина людей, которые смотрят на него, говорят, что там слишком темно, а те, кого это не волнует, все бросают, когда их опросы показывают, что с крыши над кухней и ванной идет сырость, и с полдюжины попыток заплатка не принесла ни грамма пользы. Кажется, единственный выход — снять всю крышу и обновить ее, а этого не может быть, потому что нужно, чтобы все остальные владельцы квартир внесли по пятьсот, а они не слушают. «Почему бы вам не взять на себя аренду на три месяца? Таким образом, по крайней мере, мы вернём что-то владельцу. Я вижу, что она ни к чему не прибегает, и мне требуется меньше десяти минут, чтобы сбить пятьдесят процентов с арендной платы в месяц.


Он направил банку на Грабянски. — Я знал, что ты будешь в восторге. Знал, что ты хочешь убраться из этого захудалого отеля.


Грайс расцепил каблуки и встал.


— На сегодня здесь есть старая кровать, которую ты можешь застелить, а я возьму спальню. Завтра мы поедем в город и купим тебе приличную кровать.


До этого, надеялся Грабянски, они придумают, что делать с килограммом кокаина, который взяли из задней части сейфа в спальне Марии Рой.


Четыре


Он не мог видеть циферблата с того места, где сидел, но догадался, что это было где-то между половиной второго и третьим. Низкая, из стерео, песня саксофона Джонни Ходжеса, нота удерживалась, повышалась, а под ней пульсировал ритм. На этикетке он использовал псевдоним, но его печать была идеальной, невозможной маскировки. «Вам было бы так приятно вернуться домой». Резник поерзал в кресле, и Бад, имплантированный на полпути к его груди, пожаловался, что-то среднее между шипением и хныканьем. Почему, например, вы хотите переехать из этого дома? — Пошли, милая, — сказал Резник, — пора идти. Он сложил обе руки под телом кота и поднял его на пол; ощущал на больших пальцах, кончики пальцев, кости животного были подобны лонжеронам модельной мачты, спичечной древесине и надежде. Почему?


Его ноги были босыми на ковре. Мистер Альбертсон оглядел его, медленно покачав головой: вы могли бы попытаться получить пару сотен, занавески тоже, но, в конце концов… Теперь Альбертсон отправил его в женский монастырь или куда-то еще, и дела Резника оказались в новых руках. Держу пари, ты хорош в этом. Быть терпеливым. Он отмерил темный кофе в кофеварке, утрамбовав его. Сначала, когда он уже не мог спать до конца, он заставил себя сократить потребление кофеина, меньше в течение дня и ни разу после заката. Все, что случилось, пострадала его команда. Полпредложения сорвались с их губ, прежде чем он их застрелил. Продолжалось и продолжалось, пока Линн Келлог не загнала его в угол в его кабинете и не спросила прямым, тихим голосом своего норфолкского голоса, противоречащим тревоге в ее глазах, сэр, что случилось?


Он восстановил свои обычные десять чашек в день, а то и больше, пытался разбавлять их перед сном «Хорликом» и тому подобным, теплым молоком и виски. Если ему удавалось три-четыре часа без перерыва, он считал свое благословение. Лучше, чем овцы. Бад ободряюще замурлыкал, и Резник открыл холодильник за банкой с кошачьим кормом: одна выгода от этих бессонных ночей, которые он провел вместе с коротышкой из его помета — свободный, чтобы поесть в одиночестве и без приставаний, Бад, наконец, начал немного прибавлять в весе. масса.


В то время как сам… он прижался к набухшей плоти под рубашкой и подумал о Клэр Миллиндер, смотрящей на него из дверного проема его дома. В другой комнате запись подошла к концу, и все, что он мог слышать, это тонкий шорох кошачьего ошейника по краю миски и медленное капание кофе.


Не так смотрела на него Рейчел: ни в первый раз, когда увидела его, ни когда прощалась. Чарли, я буду на связи, обещаю. Мне просто нужно время наедине, чтобы все обдумать, хорошо? Ее рот на мгновение был теплым от холода его зимней щеки, и они оба знали, хотя она и не лгала, что никогда больше не заговорит с ним. Ни написать. Затем он ясно увидел ее, не в последний раз, а в предыдущую: она стояла в саду перед этим домом, такая неподвижная, и Бад баюкал ее на руках. Когда ее глаза закрылись, они были непрозрачны от страха.


Миссис Лурье говорила, что в этой тесной комнатке что еще можно вместить?


Как знали и Резник, и Рэйчел, если хорошенько поковыряться, можно втиснуться в тело взрослого мужчины.


И точно так же, как его кисть никогда не могла скрыть из виду животных из питомника, которые когда-то танцевали на обоях, так и его память — и ее — не могла стереть это зрелище, запах такой крови.


Почему ты хочешь переехать из этого дома?


Резник налил кофе и прошлепал обратно в другую комнату, держа кошку у ног.


После ограбления Мария Рой стояла у вновь подключенного телефона, ожидая, что он зазвонит. Она переоделась из халата в простое черное платье, колготки цвета ржавчины и черные туфли на низком каблуке. На ее лице почти не было макияжа, на ногтях не было лака. Хотя она ждала, когда зазвонит телефон, она подпрыгнула, когда он зазвонил.


"Гарольд?"


«Я знаю, где нахожусь, это у Джерри и Стеллы. Я наполовину выпил свой второй мартини с водкой; Стелла говорит, что есть большая вероятность, что телятина испортится, ты никогда не звонила им, чтобы попросить подвезти, где ты, черт возьми?


— Возвращайся домой, Гарольд.


"Что?"


"Домой. Приходить. В настоящее время."


"Ты сумасшедший? Ты же знаешь, какая вкусная телятина у Стеллы. То, как она это делает с каперсами и нарезанными зелеными оливками…


— Гарольд, иди домой. Обещаю, ты потеряешь всякую крупицу аппетита.


«Вы знаете, на что похожа эта столовая в студии. Весь день у меня был только салат и немного копченой скумбрии».


— Я подумал, что нам следует поговорить, прежде чем я вызову полицию.


"Полиция? Что ты… Кто-то опять украл твоё белье из сада; Вы хотите, чтобы они силой открыли дверь гаража? Что?"


Мария раздраженно вздохнула. «Прежде чем я смогу связаться со страховой компанией по поводу претензии, я должен уведомить полицию о краже со взломом».


— Какое ограбление? — не подумав, спросил Гарольд Рой. Шесть секунд спустя, не дожидаясь ответа, он думал, что знает.


Ожидая прихода мужа, Мария тщательно вымыла стаканы, которыми пользовались двое ее посетителей, и поставила их на обычное место. Она стерла отпечатки Грабянски с тележки и бутылки из-под виски. Это будет достаточно трудно, без необходимости объяснять, как и почему сидеть без дела, все трое, старые знакомые, выпивая ранним вечером.


Невероятный!


Она не верила, что это произошло. Даже после того, как она заставила себя сесть, успокоиться, насколько смогла, и прокрутить события шаг за шагом в уме. Трижды она возвращалась в спальню, чтобы проверить, но каждый раз драгоценности, деньги — все это пропадало. Ушел. Он действительно сидел там, этот мужчина, высокий и широкоплечий, и смотрел на нее так, словно она сошла с рекламы французских духов. Хочет ее, но боится сделать больше, чем смотреть. Вот почему, как она полагала, после первого приступа холодного страха она не боялась. Во всяком случае, он был в восторге от нее.


Она услышала, как машина Гарольда слишком быстро свернула на подъездную дорожку, и направилась в гостиную, чтобы стоять там, когда он войдет, центральный свет был достаточно приглушен, руки опущены по бокам, она совершенно неподвижна.


Бог! подумал Гарольд, остановившись в спешке. Она ужасно выглядит!


"Мария?"


Нервно, она смотрела прямо на него, не отвечая.


"Мария?"


Такой бледный.


Ее глаза, темные и большие, расширились.


— Кокаин — они его нашли?


Она прикусила зубами нижнюю губу и кивнула.


"Дерьмо!"


Он прошел мимо нее и ударился ногой о стенку тележки с напитками, удерживая руками себя и трясущиеся бутылки.


— Водку, наверное, тоже украли?


— У нас закончилась водка.


Гарольд схватил бутылку джина и заперся в ванной, отказываясь открывать дверь почти час спустя. К тому времени бутылка опустела на треть, и он сидел на полу, прислонившись спиной к стенке ванны, положив одну ногу на биде. Тальк посыпал желобки его кремовых шнуров.


Мария подобрала юбку на несколько дюймов и села на ванну, одной рукой обняв его за плечи. Ей грозила искренняя жалость к нему, но это прошло.


— Я полагаю, это была не такая уж хорошая идея, — сказала она через некоторое время, тщательно подбирая слова.


Гарольд выпил еще немного джина, прежде чем предложить ей бутылку.


«В то время это казалось нормальным», — сказала она. «Все, что нам нужно было сделать, это надежно запереть его». Она вздохнула. «Это была услуга».


«Он воспользовался преимуществом».


— Он не ожидал, что мы поможем ему просто так.


«Бесплатный запас на пару недель».


«На это нельзя чихать».


Гарольд взглянул на нее, чтобы убедиться, что она шутит; он должен был знать лучше.


— Что ты собираешься ему сказать? спросила она.


"Я не знаю."


— Думаешь, он поверит правде?


"Ты?"


Мария потянулась за бутылкой. — Думаешь, нам следует позвонить в полицию?


— И сообщить о пропаже килограмма кокаина?


— Так много было?


— Так сказал мужчина.


Мария задрала юбку чуть выше и раздвинула колени в стороны. — Дайте мне еще выпить, а потом я им позвоню.


Гарольд вернул ей бутылку и хмыкнул.


«Это все еще 999?»


Гарольд не знал: он не знал, как долго он сможет задержать человека, для которого он временно заботился о значительном количестве запрещенных наркотиков, и что тот скажет ему, когда он больше не сможет этого делать.


Полицейский, который, наконец, пришел в дом, был вежлив и говорил с западным акцентом; он был одет в спортивную куртку из British Home Stores и быстро печатал свои заметки черным биро. «Легче прочитать в суде, — объяснил он. Мария почувствовала один из своих редких приливов материнского чувства: констеблю было всего семнадцать.


Он осмотрел весь дом, уделив особое внимание главной спальне и заднему дворику, куда проникли грабители; оторванные провода от сигнализации, больше ни к чему не привязанные.


«Будьте осторожны, чтобы ничего не трогать», — сказал он. — Утром мы пригласим кого-нибудь, чтобы вытереть пыль в поисках отпечатков. Не то чтобы я полагал, что мы найдем что-то, что будет очень полезно.


Чудесно! подумал Гарольд. — Разве это не должно быть сделано сегодня вечером? он спросил.


Констебль покачал головой: место преступления будет доступно только на следующий день. Он попросил их составить полный список всего, что, по их мнению, пропало, особенно всего, что, по их мнению, можно было отследить. Спокойной ночи.


Впервые за много лет Мария зашла в ванную, когда ее муж вылезал из ванны и вытирал спину полотенцем. Она сделала чашки Мило и принесла их в спальню. Выключив свет, она повернулась на бок и погладила его плечо, грудь, мышцу сбоку на шее.


"Мария?"


"М-м-м?"


— Эти двое… они, знаешь ли, тебя совсем не тронули, не так ли? Я имею в виду, если бы они это сделали, если бы произошло что-то смешное, ты бы мне об этом рассказал, не так ли?


"Конечно я буду." Голос Марии был приглушен пододеяльником.


— Да, — сказал Гарольд, — конечно.


Под кроватью, прижавшись лицом к толстому животу мужа, Мария думала о высоком Грабянски, о том, как он смотрел на нее, когда она была одета в халат. Этого было достаточно, чтобы она почувствовала себя влажной.


"Мария?"


"М-м-м?"


Пальцы Гарольда скользнули по ее волосам.


Через несколько мгновений он закрыл глаза. Скрывшись из виду, Мария ждала изменения в его дыхании, которое подскажет ей, что Гарольд спит.


Мария сидела со своей половинкой грейпфрута и чашкой некрепкого чая и листала страницы « Дейли мейл». Гарольд с противоположной стороны стола отвел взгляд от «Скрин Интернэшнл» достаточно долго, чтобы посыпать мюсли отрубными хлопьями. С последнего дня рождения его беспокоили запоры; с тех пор и начал работу над своим нынешним сериалом для Midlands TV.


— Вы бы поверили этому? — сказал он, упорно жуя.


"Что это?"


«Сорок пятая версия Джекила и Хайда».


По одному на каждый год твоей жизни, сказала себе Мария.


— Энтони Перкинс, — сказал Гарольд.


"Какая часть?" — спросила Мария, потянувшись за чайником.


"Хм?"


«Какую он играет?»


Гарольд положил ложку в миску и отодвинул ее в сторону.


— Ты не собираешься это оставлять? — сказала Мария, подняв глаза.


"Почему нет?"


«Ты будешь страдать».


— Я уже достаточно страдаю.


Она смотрела, как он поднимает со стола сценарий и открывает портфель.


— Лучше не становится? спросила она.


"Худший."


"В чем проблема?"


Гарольд стоял между столом и раковиной и смотрел на нее. Мария перевернула страницу своей газеты. — У меня нет времени, — сказал он. — И вообще, тебе это неинтересно.


— Гарольд, это просто неправда.


Он переложил чемодан в другую руку, проходя за пальто. Прошло тридцать шесть часов после ограбления, а она все еще не вернулась к своим старым привычкам. Если она и не изливалась на него слюной (слава Богу!), то и не стонала на него. Прошлой ночью он был уверен, что она вот-вот набросится на него, и ему пришлось притвориться спящим, чтобы оттолкнуть ее. Он засунул шарф за воротник своего стеганого блузона и открыл входную дверь.


— Пока, — позвал он, прежде чем закрыть за собой дверь.


"Пока!"


Что беспокоило Гарольда, так это то, что он не мог понять, за что она должна чувствовать себя такой виноватой, если только она не инсценировала взлом и не забрала все вещи сама. Он улыбнулся этой мысли и свернул с подъездной дорожки так быстро, что задние колеса забуксовали на гальке, и он чуть не столкнулся с этим пронырливым старым ублюдком в спортивном костюме и с тявкающей чертовой собакой, которая всегда слонялась вокруг. Наверное, он, подумал Гарольд, ворует лучшие трусики Марии.


У него не было причин узнавать Резника, едущего в противоположном направлении.


Пять


Резник был не единственным офицером CID, чей режим сна был нарушен. Не проведя в участке полчаса, Кевин Нейлор напал на Пателя и оторвал от него несколько ярко окрашенных полосок за то, что он якобы взял ручку со стола и не вернул ее. Даже для Монблана с золотым пером это было бы неуместно. А для Кевина Нейлора…


Его коллеги смотрели с недоверием, как будто Бэмби без предупреждения повернулся к ближайшему кролику и набросился на него за то, что он грыз не ту травинку. Любой, кроме Пателя, воспринял бы это менее спокойно; но он не выжил в силе, не развив определенный стоицизм по отношению к оскорблениям, которым более темная кожа, к сожалению, наследует.


Нейлор закончил свою тираду неудачным ударом ногой по ближайшему картотечному шкафу и направился к двери.


«Кевин…» Линн Келлог двинулась, чтобы перехватить его, но он пронесся мимо нее и ушел.


«Глупый мошенник!» Из тишины раздался голос Дивайна. — Так ему и надо!


"Что это означает?" — сказала Линн с достаточным преимуществом, чтобы заставить Дивайн двигаться.


Он отодвинул пачку бумаг и сел на угол стола, готовясь насладиться своей аудиторией. «Это означает, что если бы наш Кевин не был так заинтересован в том, чтобы изображать из себя мученика по отношению к своей чопорной жене…»


«Эта чопорная жена, как вы выразились, плохо провела время».


— О, так вот почему она играет Леди Мак, а Кев бегает за ней, как трус, да?


— Сейчас ты просто ведешь себя глупо. Линн отвернулась, понимая, что играет на руку Дивайну. Но она была расстроена вспышкой Кевина и задета его отказом разговаривать с ней после этого.


— Это достаточно глупо, — поддразнила Дивайн. — Ему приходится вставать ночью, когда ребенок плачет, менять ему подгузники и прочее дерьмо мистера Совершенства.


Линн не могла остановиться. — Полагаю, ты думаешь, что это должна быть работа Дебби?


"Почему нет? Она мать, не так ли? Это ее ребенок.


«Их».


— Она все еще мать.


— И она больна.


«Аааа!»


— Ты черствый ублюдок.


«Факты. Не бессердечно смотреть на факты, не так ли? Она знала, о чем идет речь, не так ли? Что это означало. Если ей это не нравилось, она должна была продолжать глотать свою таблетку». Дивайн оттолкнулся от стола. — Для этого оно и предназначено, не так ли? Он двинулся к ней, и на его лице отразилась ухмылка. — Тогда, раз любовник сел на свой велосипед и смылся, тебя бы это не беспокоило. Если только ты не будешь продолжать глотать их на случай, если какой-нибудь темной ночью…


Ноги Линн были идеально поставлены, ее вес был сбалансирован, плечи были точно выгнуты назад; открытая ладонь, хлестнувшая по лицу Дивайна, отбросила его в сторону, отбросила назад.


Четыре пальца, красные, слегка раздвинутые, пылали на внезапно побледневшей коже щеки Дивайн.


"Ты …!"


"Нет!" Крик Резника донесся от двери его кабинета.


«Эта сука, она не…»


Резник двигался с удивительной скоростью, вставая между ними. Ладонь одной руки была твердо прижата к груди Дивайн. Он не раз видел, как округ Колумбия сражается на поле для регби, и не питал иллюзий по поводу ущерба, который он мог бы нанести, если бы представился удобный случай.


Патель был рядом с Дивайн справа от него, готовый схватить его за руку в случае необходимости. Обиженный гнев отразился в прищуренных глазах Дивайна, в неровном дыхании через открытый рот.


«Пусть будет так, — сказал Резник.


«Нет…» Давление на руку Резника не ослабевало.


"Оставь это здесь."


Дивайн сделала неуклюжий шаг в сторону, столкнувшись с Пателем. Резник переехал с ним.


«Вы видели, какая глупая корова…»


"Божественный!"


"Что?"


Резник смотрел ему прямо в лицо пять, десять, пятнадцать секунд; медленно он опустил руку, медленно отступил на шаг назад. Дивайн посмотрел на него в ответ, глядя на него. Его лицо горело, и ему хотелось ненадолго приложить к нему пальцы, но он не собирался доставлять Резнику такое удовольствие. Ни Резник, ни кто-либо из них.


— Кончено, — сказал Резник. "Хорошо?"


Дивайн не выдержал. Он отвернулся, позволил своей голове упасть, провел рукой по волосам и позволил плечам сгорбиться.


— Мой кабинет, — сказал Резник почти как приглашение.


"Сэр …"


— Сейчас, хорошо?


"Да сэр."


Чтобы быть уверенным, Резник держался между Дивайн и Линн, пока дверь его кабинета не открылась, а затем не закрылась, Дивайн с другой стороны. Впервые он увидел, что Линн была почти такой же бледной, как и сам Дивайн, и определенно потрясенной тем, что она сделала.


— Пять минут, — сказал он.


— Верно, сэр.


Он не был уверен, в какой момент Кевин Нейлор вернулся в комнату, только то, что он стоял рядом с главной дверью, сбитый с толку, усталый, изо всех сил пытаясь подавить очередную зевоту.


— Со всем уважением, сэр, он свинья.


— Это не похоже на уважение.


— Я имел в виду вас, сэр, а не Дивайн.


— Во многих отношениях он хороший детектив.


"Да сэр. Если ты так говоришь."


— Об этом говорится в протоколе его задержания, а не во мне.


— Это все, сэр, аресты?


«Общественность так бы сказала».


"И вы сэр?"


«Он детектив, вы все детективы. Ваша работа заключается в раскрытии преступлений, задержании преступников. Если вы хотите что-то еще, может быть, вам следует вернуться в форму, в общественную полицию».


— Это то, чего вы хотите, сэр? От меня, я имею в виду?


"Нет."


Несколько мгновений они сидели так, Резник и Линн Келлогг, между ними тишина.


— А ты, Линн? Нужна перемена?»


"Нет, сэр."


"Хорошо."


Резник встал, Линн последовала его примеру. Последнее, чего он хотел, это потерять ее, особенно из-за грубого высокомерия Дивайн: Дивайн, Нейлор, Патель, она была самой умной из них, ей не хватало усердия Пателя, но ее чувства были наиболее тонко настроены.


— Не должно быть никаких повторений, — сказал он, направляясь с ней к двери. «Я ясно дал понять, что произойдет, если будет какое-либо возмездие».


Он оставил Дивайн, не сомневаясь в том, что малейшее неверное движение приведет к тому, что ковер будет выбит из-под его ног так быстро, что он подумает, что попал в рождественскую версию Аладдина Кооператива .


— Как дела в центре? — спросил Резник.


Линн каждый день пробиралась среди покупателей, курсировавших по торговому центру в поисках банды воров, уносивших товары на тысячу фунтов в неделю. Это было не случайно, не дети, хотя они могли быть частью этого: это было планомерно, высокоорганизованно, прибыльно - кроме лавочников.


— Я полагаю, сэр, никаких лишних тел быть не может? Вы знаете, сколько магазинов в этом месте. И эти люди, кем бы они ни были, они знают, что делают. В противном случае охрана магазина уже схватила бы их.


Резник открыл дверь кабинета. «Я скажу слово. Посмотрим, не сможем ли мы освободить нескольких WPC от униформы.


Линн Келлог прошла мимо него с улыбкой. — Мужчины тоже ходят по магазинам, сэр.


Все это было, подумал Резник, адским способом начать день. Если бы Линн Келлог держала кулак сжатым, подумал он, велика вероятность, что Дивайн упала бы на счете до восьми. Он позволил себе улыбнуться при этой мысли; затем снова нахмурился, когда услышал о молодом Кевине Нейлоре. При первом же шансе он поймал бы его на слово.


Впереди него на дорогу выехал первоклассный красный Citroen слишком быстро, едва избежав пешехода, выгуливающего свою собаку. Резник мельком увидел напряженное лицо водителя, когда тот проехал мимо, услышав даже сквозь армированное стекло, басы отражались в четырех динамиках автомобиля.


Камни, разбросанные по тротуару от подъездной дороги, подтвердили личность Резника. То ли Гарольд Рой опоздал на работу, то ли он был рад выйти из дома. Он осторожно затормозил возле гаража на две машины, плотно, но не громко, закрыл дверцу машины и повернул ключ, чтобы запереть замок.


Мария Рой отказалась от мыслей о том, чтобы поехать в город и потратить еще немного денег Гарольда. За девять месяцев, что они там прожили, она чувствовала, что исчерпала все его возможности. Ей уже наскучили эти магазины одежды с тенденцией к эксклюзиву, а перспектива купить еще колготок от Джона Льюиса или еще один абажур от Habitat заставили ее похолодеть, где бы она ни хранила свое сердце. Может быть, она повалялась бы сегодня утром, позвонила нескольким друзьям, пришла бы сегодня днем, сделала прическу, купила бы у Маркса несколько мидий и, когда вернется, засунула бы их в микроволновку.


На данный момент было достаточно, чтобы Гарольд вышел из дома.


Она перелистывала страницы газеты, не зная, заварить ли ей новый чайник или пойти наверх, чтобы набрать ванну. Ни того, ни другого она не сделала из-за звонка в дверь.


В окно мелькнула рукав шинели, бело-серой елочкой. Только в те последние секунды, прежде чем она открыла дверь, Мария подумала, что это может быть ее грабитель, вернувшийся.


То, что она увидела, было мужчиной, высоким и с непокрытой головой, коричневый шарф был небрежно заправлен за воротник его пальто. Резник не могла скрыть удивления, намека на разочарование в ее глазах.


«Извините», — сказал Резник с легкой улыбкой.


Она непонимающе посмотрела на него, одной рукой держась за складки своего халата. "Прости?"


— Не тот, кого ты ждал?


— Ожидаешь? Ради бога, подумала Мария, ты говоришь как попугай чревовещателя.


— Вы выглядели так, словно ждали кого-то…


«Ах, ну, мой муж, он ушел в спешке…»


— Кажется, я его видел.


«Слишком быстро ехал, это был он. Четыре раза из пяти он возвращается, ругаясь, потому что оставил сценарий».


Резник кивнул. "Я понимаю." Несколько мгновений он ничего не говорил, а потом: «Разве ты не хочешь знать, кто я?»


Мария Рой набрала слишком много воздуха и кивнула. Резник достал бумажник и показал ей удостоверение личности.


— Резник? — сказала Мария.


«Детектив-инспектор».


Она посмотрела на его лицо: его глаза были темными и слегка прикрытыми, вокруг них было слишком много линий усталости. В то утро он побрился, но не слишком тщательно и не слишком хорошо. На коже под его левым ухом была дорожка засохшей крови, темная, как старые слезы.


«В прошлый раз, — сказала она, — это был всего лишь констебль».


Резник снова улыбнулся, ближе к полному сочинению.


— Я как раз собиралась заварить еще чаю, — сказала Мария, придерживая дверь и отступая в сторону, чтобы впустить его.


Он предпочел бы кофе, но все же принял чай, черный с ломтиком лимона. С чувством странной близости он наблюдал за женщиной, двигающейся по собственной кухне в халате, который доходил ей до икр и время от времени открывался на бедре. Действительно ли это был шелк, подумал он, или бледная имитация? К тому времени, как она поставила перед ним на тарелке печенье на выбор и села сама через стол, на котором все еще лежали продукты для завтрака, он пришел к выводу, что это настоящее.


— С чаем все в порядке?


"Отлично."


Ей было достаточно хорошо за сорок, и ей нужно было больше лестного освещения, если она собиралась сойти за меньшее. Для Резника это не имело никакого значения, но он чувствовал, что имело значение для нее.


Он отодвинул тарелку подальше и поймал ее улыбку, понимая почему.


— Когда вы подумали, что я мог бы быть вашим мужем, вы сказали что-то о сценарии. Он писатель?»


— Писатель? Мария покачала головой. — Как вы думаете, мы могли бы позволить себе арендовать такое жилье, если бы он был писателем?


«Гарольд Роббинс, — сказал Резник, — Джеки Коллинз».


"Да, конечно. Но тогда мы были бы в Лос-Анджелесе, а не здесь, в Мидлендсе».


Резник поднял свою чашку с блюдца. "Чем он занимается?"


"Гарольд? Ходят слухи, что он режиссер.


— В театре?


"Уже нет. Телевидение». Она выстучала в пальцах сигарету, закурила, затянулась и, отвернув голову, выпустила тонкую пленку дыма. — Он здесь по двенадцатимесячному контракту. Сериал, который положит конец всем другим сериалам».


"Почему здесь?"


«Хороший вопрос. Все думают, что все дела в Лондоне, но это только туда, где они обедают друг с другом». Взмахом руки она отмахнулась от дыма. «С тех пор, как я стал соратником Гарольда, я по-настоящему увидел мир. Бирмингем. Манчестер. Саутгемптон. Белфаст — я не мог пойти в супермаркет за тампаксом без того, чтобы меня дважды не обыскали». Она огляделась в поисках пепельницы, но не увидела ее поблизости и бросила аккуратную четверть дюйма пепла на край своего блюдца. «Теперь сюда».


Резник выпил еще немного чая. Это была смесь Эрла Грея и чего-то, что он не мог идентифицировать, но это было слишком слабо.


«Я никогда не был по-настоящему уверен в том, что делает режиссер, — сказал он.


— Это и проблема Гарольда тоже. Она затушила оставшиеся две трети сигареты и встала. — В любом случае, почему весь этот интерес к Гарольду?


— Разговор, — любезно сказал Резник.


— Я удивлен, что ты можешь найти время.


«На самом деле, я думаю, что я пытаюсь вас успокоить».


— Тогда последнее, о чем тебе следует говорить, — это о моем муже.


"Мне жаль."


«Не будь».


— Липкий пластырь? предложил Резник услужливо.


«Трясина».


"Ой."


Мария продолжала смотреть на него: галстук, который был на нем — красно-синие — диагонали — не скрывал того, что верхняя пуговица его рубашки болталась на ниточке не того цвета.


«Возможно, нам следует сменить тему», — сказал Резник.


— Возможно, нам следует.


— Ты сказал, что дом был арендован, он не твой.


«У нас год аренды. Я считаю, что семья, которой он принадлежит, находится в Канаде».


— Но страховка твоя?


«Наши имена были указаны на полисе, чтобы скрыть содержимое».


«Что я могу вспомнить о вашей инвентаризации, так это довольно много денег. Несколько предметов ювелирного искусства оцениваются в высокие сотни. Более."


«Гарольд связался с компанией после того, как мы переехали. Они послали кого-то, чтобы убедиться, что дом в безопасности. Я полагаю, он был удовлетворен.


— От отключенной охранной сигнализации?


Глаза Марии сузились. «Нас попросили правильно переустановить его».


— Почему ты этого не сделал?


«Мы добивались этого. Я думаю, один человек вышел, но Гарольд сказал, что его цитата возмутительна. Он связывался с кем-то другим. Я полагаю, он просто не удосужился это сделать».


«Человек, который пришел? Вы случайно не помните его имени?


Мария покачала головой. На нем были красно-белые кроссовки и светлая кожаная куртка, и его дыхание напомнило ей о стареющем кокер-спаниеле ее родителей.


— А ваш муж помнит?


— Осмелюсь сказать, что мог. Почему? Это важно?"


Резник покачал головой. "Я сомневаюсь."


Мария щелкнула зажигалкой. Детективы-инспекторы пришли в более многообещающих упаковках. Правда, этот был слишком неряшливым, чтобы его можно было увидеть на публике, но как только вы поймете, что он не был плохим мужчиной. Большой, она должна была предоставить ему это. Он был большим человеком. На мгновение холод скрутил ее живот, и она вернулась в гостиную, уставившись на Грабянски поверх стакана виски, так же, как он спокойно стоял в дверях, наблюдая за ней. Большой мужчина.


— Эти грабители, — сказал Резник, меняя тактику, — у тебя больше не возникало мыслей о том, как они выглядят? Тот, который вы увидели первым, например.


Недолго думая, Мария ответила: «Вообще-то он немного похож на тебя».


«Но черный», — сказал Резник.


"Прости?"


«Как я, но черный. Вы сказали офицеру…


"Ах, да, конечно."


— Значит, он был черным?


"Да."


"Оба из них?"


"Верно. Абсолютно."


"Без сомнений?"


— Ну, не может быть, не может быть?


«Но как я? Один из них."


"Я предполагаю …"


— Это было то, что ты сказал.


"Я знаю."


— Вы сказали, что на самом деле…


"Да, я знаю. Я имела в виду… — Она неопределенно махнула рукой. «Его размер, рост, вы знаете, он был…»


— Он был примерно моего роста?


"Верно."


— Шесть футов, немного больше?


Мария кивнула.


— Четырнадцать стоунов?


— Думаю, да, если это то, что…


"Большой?"


— Да, — сказала она, сжимая и разжимая руки. "Большой."


Резник открыл блокнот. — В описании, которое вы дали констеблю, вы сказали, что оба мужчины были среднего роста или ниже. Худые бедра, я думаю, вы тоже это сказали. Узкие синие джинсы, кожаные куртки, тугие вьющиеся волосы». Он откинулся на спинку стула. Электрические часы с узкими стрелками на пустом циферблате щелкали, приближаясь к часам. «Не очень много, что говорит о том, что любой мужчина был чем-то вроде большого размера. Есть, миссис Рой?


"Нет."


— Как вы это объясняете?


Сволочь! она думала. Ты поймал меня, и тебе это нравится.


«Я полагаю, что, должно быть, сделала ошибку», — сказала она.


— В этот раз или в прошлый?


"Последний раз."


"Ты уверен?"


"Да."


«Время пересмотреть».


Во рту у Марии пересохло, и она хотела пойти в холодильник за свежевыжатым соком, но знала, что не может, не должна двигаться. «У меня было больше времени, чтобы ясно обдумать все, что произошло. Я меньше запутался».


«Теперь нет ничего более ясного? С преимуществом времени.


Она медленно покачала головой. — Я так не думаю.


— С сейфом, например, ничего общего?


— Что с сейфом?


— Ты не сказал им, что он там?


«Конечно, нет. Что за дура?..»


«Только что открыл его для них».


"Нет."


"Нет?"


«Я сказал им комбинацию. Один из них открыл его.


«Тот, кто был похож на меня, или тот, кто не был?»


«Я не помню».


— Подумайте об этом, миссис Рой. Уделите столько времени, сколько вам нужно».


Она вздохнула. — Это был другой.


— Тот, кто не был похож на меня?


"Да."


«Тощие бедра?»


"Да."


— И вы ничего не сказали, вы не дали им никакого намека, который мог бы заставить их поверить, что в спальне есть сейф?


"Нет. Я же вам сказал."


— Я думаю, это то, что вы утверждали, да.


— Я рассказал все это вашему, как вы его называете, констеблю.


— С тех пор, как ты передумал.


— Не об этом.


— Хорошо, — сказал Резник, наклоняясь вперед, — позвольте мне сказать по-другому. У вас сложилось впечатление, что грабители знали о сейфе, когда взламывали его? Не торопись."


Она сделала. — Я не уверена, — сказала она наконец.


— Они не пошли прямо к этому?


"Нет. Я не знаю. Я так не думаю. Меня там не было, я имею в виду, я не был с ними все время, не с ними обоими.


— Не тогда, когда они нашли сейф?


"Нет. Верно."


Резник удивил ее, поднявшись на ноги. Он взял чашку и блюдце и отнес их к сушилке. На мгновение Мария подумала, что он собирается их помыть.


"Это все?" спросила она.


Он повернулся к ней лицом. Было, подумала она, что-то безжалостное в его глазах: не тогда, когда она впервые впустила его, заварила ему чай, а теперь, когда он нуждался в нем. Когда он почувствовал, что уловил запах чего-то.


— Если только ты не помнишь что-то еще?


— Я так не думаю.


— Если позволите, — сказал Резник, направляясь к парадной двери. — Я попрошу кого-нибудь позвонить и обсудить с вами ваш счет. Просто чтобы внести ясность». Он сделал паузу. — Как-нибудь я переговорю с вашим мужем.


"Гарольд? Для чего? Его здесь не было.


Уголки рта Резника скривились в улыбке. — Попробуй убедить его что-нибудь сделать с этой сигнализацией. Вы же не хотите рисковать дважды. В конце концов, — он повернул защелку, чтобы открыть входную дверь, — что, если им вздумается вернуться?


Шесть


"Видеть это?"


Грабянски поднял взгляд со своего места у окна. Даже стоя на дубовом обеденном стуле, ему приходилось вытягивать шею, чтобы найти правильный угол для бинокля.


Грайс стоял в нескольких шагах от комнаты, сложив в одной руке газету, а в другой сэндвич с беконом, белым хлебом и коричневым соусом.


— Ты это уже читал?


Грабянски покачал головой.


«Этот отчет, верно, согласно этому, вы знаете, сколько краж со взломом было в этой стране в прошлом году?»


Грабянски не знал; то есть он знал наверняка о семнадцати, но, кроме них, его знание было смутным.


— Семьдесят три тысячи, — сообщил ему Грайс. "Семьдесят три."


Грабянски не знал, много это или мало: звучало много.


«Это меньше, чем годом ранее. На восемь процентов меньше». Грайс поднес бутерброд ко рту, поправляя бумагу. «Приветствуя это сокращение, — прочитал он, — министр внутренних дел подчеркнул, что эффективные действия по борьбе с преступностью требуют приверженности каждого ответственного гражданина».


«Соседский дозор», — сказал Грабянски.


«Личная безопасность».


«Системы сигнализации».


Грайс покачал головой. «Сокращение на восемь процентов, в то время как количество нападений и грабежей выросло до 420 в день. Теперь, сколько это в год?


Грабянски просчитывал это в своей голове. «Не считая Рождества и государственных праздников, около 150 000».


"Правильно!" — с жаром сказал Грайс. «Более чем в два раза больше краж со взломом». Он махнул остатками бутерброда с беконом в сторону Грабянски. «И если это ничего не говорит вам о состоянии, в котором оказалась эта страна, я не знаю, что может».


Медленно кивнув, Грабянски снова повернулся к окну.


Резник стоял перед столом своего суперинтенданта, борясь с чувством, что, хотя Джека Скелтона даже нет в комнате, он должен быть по стойке смирно. Это, конечно, было что-то в самом Скелтоне, всегда таком прямом, каждый седеющий волосок на его голове был причесан, а его туфли блестели свежо и без пятен. Что-то, кроме того, было связано с тем, как все на поверхности его стола было расставлено в тщательно регламентированном порядке: три ручки, расположенные под углом к промокашке, черная, синяя и красная; бумаги, сколотые в соответствующие лотки, с приложенными заметками, сделанными аккуратной рукой Скелтона; ежедневник, черный, с подкладкой, с красной лентой на месте дня; в трех одинаковых серебряных оправах жена и дочь Джека Скелтона сияли совершенным удовлетворением от одинаковых причесок и почти одинаковых платьев.


"Чарли."


"Сэр."


Обернувшись, Резник увидел, что манжеты накрахмаленной серой рубашки его начальника были отвернуты один раз, затем еще раз. Его галстук удерживался на незаметном серебристо-голубом зажиме. Жакет к его угольно-серому костюму уже висел за дверью. Это был способ Джека Скелтона показать, что он все еще работает копом.


— Садись, Чарли.


"Сэр."


Усевшись, Скелтон открыл и закрыл свой дневник. «Этот взлом на участке Харрисона, есть предположение, что наши старые друзья могут нанести нам еще один визит?»


— Это возможно, сэр.


"Вероятно?"


Резник оперся локтем о край стола, но быстро убрал его. Ошибка. «Они были профессионалами, в этом нет двух вариантов. Примерно так же осторожен с внутренней частью дома, как и Пикфордс. Им не нужно было знать, что они найдут, но у них могла быть хорошая идея, что они не будут тратить свое время попусту».


– Вряд ли отсюда, а, Чарли? Вставьте большой палец и каждый раз вытаскивайте сливу».


Или найти трехпенсовик серебра в каждом кусочке пудинга, подумал Резник. — Здесь можно сказать то же самое, сэр. Большие, старые дома, дорогая недвижимость. Если только все не уйдет на ипотеку и обучение детей в частной школе, вероятно, найдется что-то стоящее».


«Ювелирные изделия, деньги, меха, случайные оборотные облигации — меня не интересуют видеомагнитофоны и стереосистемы, насколько я помню».


— Верно, сэр. Ничего не восстановилось. В каждом месте, куда они заходили, либо не была установлена система безопасности, либо она не работала. В доме Роя на стене висела коробка с сигнализацией, но не похоже, чтобы ее пытались нейтрализовать. Это было не потому, что они были небрежны, так что же остается? Удача?"


— Насколько я помню, Чарли, я не особо верю в удачу.


Резник покачал головой.


«Мы проверили охранные фирмы, — сказал Скелтон. «В последний раз».


«И перепроверил. Одна зацепка, инженер, который был уволен и, казалось, затаил обиду, он нам за это некоторое время нравился, но в конце концов мы не смогли доказать никакой связи».


— Мы знаем, жив ли он еще?


— Мы можем узнать.


Джек Скелтон оперся ладонями о стол и отодвинул стул на шесть дюймов. «Харрисон не обрадуется тому, что ты суешься туда без какого-либо шестого чувства в качестве оправдания».


— Меня на это подтолкнул DCI, сэр. Он успокоит Харрисона.


— Пока, Чарли. Сейчас." Скелтон взялся за конец ленты и открыл свой дневник; на этот раз он остался открытым. Встречи вносились либо красными, либо синими чернилами, и Резник задумался, какое значение это может иметь. «Если окажется, что это не более чем единичный случай, если нет ничего, что связывало бы это с нами, не вмешивайтесь. Семьдесят три тысячи ограблений в прошлом году, Чарли. Как вы думаете, какова была скорость раскрытия этого участка?


Необходимость стоять на носках так много времени доставляла Грабянски много проблем с мышцами задней части бедер. Хэмбонс? Подколенные сухожилия? Он отвел бинокль от глаз и опустился на пятки.


Лучшая часть из тех двадцати минут, что он смотрел сейчас, и все еще не мог быть в этом уверен.


Во-первых, он отметил его как крапивника, крошечную коричневую птицу с наклоненным хвостом. Удивительно, как она ползла между ветвей и под пучками высохшей травы, поднятой туда и разнесенной ветром. Не привлекая к себе внимания, как лучший из воров. Кроме, конечно, тех случаев, когда он пел. Тогда звук, который она издала, стал громким и ясным, удивительно пронзительным для такой крошечной птички. Что, конечно же, заставило его подумать, что это не крапивник.


Песня, когда она наконец пришла, была короткой и не такой милой. Грабянски переориентировался, стал внимательнее смотреть. Хвост-хвост был неправильный; вместо того, чтобы наклоняться вверх, он следовал изгибу спины, расширяясь, а не двигаясь к точке. А нижняя сторона — разве это не было белым пятном?


Когда он, не колеблясь, поднялся прямо по отвесному стволу дерева, он понял: это была certhia familaris. Древесный ползун.


Грабянски снова встал на цыпочки и осмотрел ветки то туда, то сюда. Ах! Там! Слегка повернув палец и палец, он отточил. Да. Посмотрите, как изгибается клюв, чтобы добраться до насекомых, спрятанных в коре.


«Грабянски!»


Крик удивил его, и ему пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не упасть.


«Вы хотите быть начеку. Знаете, есть закон против такого рода вещей.


Вход на станцию был битком набит китайцами. Этого было достаточно, чтобы Резник, пока он доедал свой обед, почувствовал себя виноватым за то, что не съел кисло-сладкой свинины, по крайней мере пару блинчиков с начинкой. У него были пастрами и хрен на черном хлебе, ярлсберг и пармская ветчина на тмине с рожью, два толстых корнишона, завернутые в блестящую белую бумагу.


"Что происходит?" — спросил он ближайшего констебля, как только оказался в дверях.


Компьютер указал на лестницу. — Ваш сержант, сэр. Один из них попал на допрос.


Резник кивнул и продолжил свой путь. Когда он постучал в дверь комнаты для допросов и огляделся, Грэм Миллингтон оказался лицом к лицу с китайцем в очках, одетым в красный смокинг с темными бархатными лацканами. На столе между ними стоял магнитофон, и он, казалось, записывал много тишины.


Резник тихо закрыл дверь и прошел по коридору в комнату уголовного розыска. Патель одной рукой пытался дотянуться до кипящего чайника, не выпуская из рук телефон, в который разговаривал.


— Да, мадам, — сказал он с изысканной вежливостью, хотя Резник почувствовал, что он говорит это уже в сотый раз. "Да мадам. Да."


Резник обошел его и поднял чайник. Он сделал знак Пателю, предлагая чай.


Патель улыбнулся и кивнул.


— Да, мадам, — сказал он. — Я действительно думаю, что лучше всего для меня перевести вас к дежурному сержанту. Да, я уверен, что он позаботится об этом. Срочно, да. да. Добрый день."


Резник бросил чайные пакетики в кастрюлю, пока диспетчер переводил вызов.


"Что-нибудь интересное?" — спросил он, когда Патель положил трубку.


— Подглядывающий Том, — сказал Патель. Казалось, эта идея показалась ему слегка забавной.


«Принесите мне чашку, когда она успеет сделать пюре».


"Да сэр."


Прежде чем Резник успел скрыться в своем кабинете, телефоны зазвонили еще дважды. Он разрезал коричневый бумажный пакет с одной стороны своей ручкой и открыл его, импровизированную скатерть. Либо так, либо посыпать уксусом все отчеты его команды. Что ж, сегодня это был бы уксус; чаще всего это смесь горчицы и майонеза.


Он грыз свой первый корнишон, когда вошел Патель со своим чаем; смакуя второй, когда Миллингтон постучал и вошел, его лицо изображало горе.


«Не хочу быть расистом, но этот ублюдок чертовски непостижим».


— Вам не нужен переводчик?


— Скорее, чертов телепат.


— Хочешь, я попробую его?


«При всем уважении, сэр, но мне интересно, повезет ли Линн?»


— Женские уловки, Грэм?


— Не совсем так, сэр. Подумал, что ему будет не так просто пялиться на нее и прикидываться тупицей. Уважают женщин в их культуре, не так ли?»


Что они сделали, подумал Резник, так это связали им ноги.


«Убрать ее из центра», — сказал Резник.


— Не больше часа, сэр.


"Хорошо."


Миллингтон кивнул и поднялся, чтобы уйти.


— Отчет пожарного, Грэм, теперь мы его получили?


— Пришли раньше, сэр.


Резник специально посмотрел на свой стол. "Не для меня."


— Я передам это, сэр.


"Хорошо."


Иисус! Перетасовывая бумаги на своем столе, Миллингтон подумал: «Я просто должен оставить ему одну лазейку, и он каждый раз будет меня через нее использовать». Поправившись с отчетом, он увидел, что Пател мягко улыбается ему через всю комнату. Ты тот, кого я должен спустить на него, сказал себе Миллингтон, отворачиваясь, тогда вы могли бы весело провести время, хитрая и коварная по отношению друг к другу. За расистский пенни, за фунт.


Ювелирные изделия были отправлены «Красной Звездой» весьма респектабельному ювелиру из Глазго, который через некоторое время осуществил перевод средств под вымышленным именем поровну на два счета. Эти учетные записи, разумеется, также велись под псевдонимами. Через промежутки времени, совпадающие с определением процентов, деньги с этих счетов просачивались на остров Мэн.


Это была идея Грайса и его особое удовольствие ежегодно летать в Дуглас, якобы для проверки их финансовых дел; на самом деле его заветной мечтой, до сих пор тщетной, было присутствовать, когда один из гонщиков TT соскочил со своего велосипеда, входя в крутой поворот.


Раз в год Грайс и Грабянски устраивали то, что Грайс любил называть финансовым саммитом. Помимо тех периодов, когда они «работали», это был единственный случай, когда двое мужчин встречались. Они брали свою равную долю любых доходов и использовали ее только таким образом, чтобы не поставить под угрозу операцию и не увеличить риск обнаружения. Грайс купил маленькую виллу на севере Португалии, где не было никакой шушеры (под которой он имел в виду британскую или немецкую разновидность), и время от времени позволял себе летать к старому другу в Австралию через несколько рейсов. Дальневосточные публичные дома и массажные салоны.


Грабьянски делил время в хижине Комиссии по лесному хозяйству в Шотландском нагорье и в одном из небольших домов в Маклсфилде, месте, которое позволяло ему легко добраться как до Пиков, так и до Пеннин. Каждый год он путешествовал за границу с Ассоциацией бродяг — до сих пор он обошел Турцию, Крит, Гималаи, Новую Зеландию и добирался до Перу.


Это были два человека, практически не имевшие ничего общего, если не считать общей торговли или ремесла. Они не любили друг друга, но в этом и не было необходимости. Они оба были осторожны. Контакты они усердно культивировали; обычно Грабянски смягчал их, а затем Грайс брал верх и поддерживал их бодрость, а их карманы никогда не были достаточно полными. Города, к которым они относились как к предусмотрительным фермерам, возделывали свои поля — время от времени их оставляли лежать под паром.


— Я думал об этом килограмме, — сказал Грайс.


«Мм?»


«Я думаю, мы дадим им шанс выкупить его обратно».


Резник съел свой последний кусок пастрами и запил его глотком холодного чая. Он мог видеть, как Нейлор слонялся по приемной, и знал, что следует позвать его и поговорить — проблемы со сном? Дебби все еще испытывает трудности? Не волнуйтесь, это случается с самыми урегулированными семьями. Но если вы хотите поговорить об этом…


Резник знал, что это было чуть ли не последним, что он хотел сделать прямо сейчас. Он взял предварительный отчет Миллингтона и просмотрел его. Человек, у которого он брал интервью, владел несколькими ресторанами и имел контрольный пакет акций в других. Его младший сын навлек на себя его гнев, женившись на местной некитайской семье и открыв собственный ресторан и еду на вынос.


Это было три недели назад. С тех пор были разбитые окна и похуже. Пожарный, казалось, не сомневался, что когда вспыхнуло новое помещение сына, это был поджог. В подвал занесли и подожгли большую емкость с растительным маслом; результатом были обугленные балки и расплавленные палочки для еды. Только потому, что это место было закрыто, а жители квартиры наверху возвращались с вечеринки, жертв не было.


Резник надеялся, что молодой человек успел получить достаточную страховку.


Страхование.


Он скрутил бумагу и крошки в шар и швырнул их с края мусорного бака на пол.


— Патель, — позвал он из-за двери.


"Сэр?"


— Минуточку.


Нейлор смотрел на него сверху своей пишущей машинки, усиливая чувство вины.


— Патель, — сказал Резник, — обратитесь к нику Джеффа Харрисона. Поговорите с молодым персонажем Фезерстоуном. Он отправился расследовать кражу со взломом, Гарольд и Мария Рой. Входит через спину, выходит спереди. Профессиональная работа».


"Да сэр."


«Я поговорил с женщиной; то, что она сказала мне, и то, что она сказала Фезерстоуну, кажется, не связаны. Немного встряхните нестыковки вокруг, поговорите с ней. Посмотри, думаешь ли ты, что она просто сбита с толку или лжет.


— Все будет в порядке, сэр? С инспектором Харрисоном?


«Помогите себе сами, — сказал он. Ну, как много слов. Это было разрешено сверху, так что мы прикрыты. Что подводит меня к другому вопросу - узнайте больше о ее страховке. С кем политика? Их рекомендовали? Она предположила, что они взяли страховку на себя у владельцев дома, но это может быть неточно. Если она хочет показать тебе документы, позволь ей. И, возможно, вы можете побудить ее вспомнить, кто это был, и дал им цитату, чтобы обновить их безопасность ».


— Это все, сэр?


С некоторыми другими Резник мог бы расценить это как шутку. «На данный момент», — сказал он, а затем, поскольку избежать этого было невозможно, пригласил Нейлора в свой кабинет.


Двое мужчин смотрели друг на друга с меньшей легкостью, у Резника было сильное ощущение, что Нейлор хочет поговорить с кем-то, нуждается в этом, но чувствовал, что это был не он сам.


— Как Дебби? — спросил Резник.


— О, — Нейлор неловко переступил с ноги на ногу, — хорошо. Она в порядке. Она …"


«Много разбитых ночей».


"Да сэр."


— Напрягите вас обоих.


Нейлор встал и переступил с ноги на ногу; воротник его рубашки вдруг оказался слишком тугим. Сто одно место, где ты предпочел бы быть, чем здесь.


— Тебе помогают?


В глазах Нейлора появилась паника.


— Должен быть кто-то… Не знаю, участковая медсестра…


«Посетитель здоровья. Да сэр. Она время от времени приходит к нам, хотя Дебби говорит, что не знает, зачем. Трижды из четырех Дебби держала дверь запертой и делала вид, что дома никого нет, но он не говорил об этом Резнику.


«А доктор? Какая-нибудь польза?


— Не так уж много, сэр. Дебби говорит…


Резник отключился. Что это была за старая игра, в которую он играл в школе? Саймон говорит это, Саймон говорит, что, что бы это ни было, как бы глупо оно ни было, это было то, что ты сделал и быстро. Никаких вопросов не было задано. Он взглянул на Нейлора, который, похоже, закончил.


— Знаешь, мы могли бы договориться о совете с этого конца. Если это мешает вашей работе. По выражению глаз молодого констебля Резник понял, что он с таким же успехом предложил бы что-то странное в плане сексуальных практик. — Если вы хотите все обсудить, вы вдвоем, с каким-нибудь профессионалом — это доступно, хорошо?


"Да сэр." Тревожно быть вдали.


— Хорошо, Кевин.


Оттуда, как заводной кролик из пословицы. Резник покачал головой, дал себе несколько мгновений на размышления, стоило ли ему поступать на этот курс по управлению персоналом, затем взял телефонную трубку и набрал номер «Мидлендс ТВ».


"Мистер. Рой уехал, — объявил голос, похожий на блестящий макияж. — Я могу соединить вас с секретарем производства, если хотите.


Резник пожелал.


— Помолвлен, ты подержишься?


Резник держался.


Семь


Отец Гарольда Роя назвал его в честь руководителя оркестра, который специализировался на комических песнях и второсортном жгучем кларнете. После тринадцати лет попеременно издевательств или подкупа молодого Гарольда, чтобы он проводил вечера и выходные, играя на нескольких инструментах — фортепиано, скрипке, кларнете (конечно) и даже, в течение особенно неудобных трех месяцев, на тубе — он сдался. сын никогда не будет подражать своему тезке: он не будет музыкантом. Даже единственная попытка Гарольда сочинить комическую песню — надеть клетчатую скатерть, чтобы развлечь рождественскую вечеринку песней «Я всего лишь девушка, которая не может сказать нет» — закончилась неудачей. Раздались приглушенные аплодисменты, и тетя громко сказала: «Не могу вынести ни одной мелодии за свою жизнь, благослови его!»


Зная, что разочаровал своих родителей и стремясь загладить свою вину, Гарольд проявил интерес к театральной школе. Конечно же, они хлопали в ладоши и всячески поддерживали его, в чем он нуждался. То есть, деньги на его банковском счете и наклонный дом с торцевой террасой на границе Льюишема и Нью-Кросса.


Почти с самого начала Гарольд понял, что совершил ошибку. Занятия импровизацией довели его до заикания; движение и танец вернули ему все эти дни, потраченные впустую на метроном, только на этот раз его ноги, а не пальцы, отказывались подчиняться ритму. Однострочная роль лорда-прислужника в « Макбете» дала ему понять, что единственным человеком, который пережил все это без унижений, был директор.


Так родилась карьера.


Гарольд знал, что он не может позволить себе гордиться, и поддерживал те проекты, которые больше никто не рассматривал. Черная комедия с участием безногого человека, застрявшего в подвале с двенадцатью радиоприемниками, каждое из которых настроено на разные станции; автобиографический рассказ пылкого юноши из рабочего класса, мать которого была труженицей, отец умирал от пневмокониоза, а сестра продавала себя на улицах Кардиффа; тринадцатичасовая с антрактами бессловесная эпопея о вьетнамских крестьянах, реквизитом которой были двадцать семь мотыг и галлонное ведро свиной крови каждую ночь.


Что ж, это были шестидесятые, и Гарольд Рой знал, что лучше не оглядываться назад. До того, как пузырь лопнул, он вошел в респ. Солсбери, Ланкастер, Дерби; Веер леди Уиндермир, Как важно быть серьезным, Тетя Чарли. На каждые четыре Агаты Кристи он ставил возрождение Джона Осборна.


Так он познакомился с Марией. Упрямая, привлекательная, самоуверенная, холодно-сексуальная Мария идеально подходила на роль лучшей подруги, которая уговорила жену Джимми Портера уйти от него, а затем осталась делить с ним постель и гладить его вещи. Когда поднимается занавес перед вторым актом, она сидит в одной рубашке у гладильной доски, а Гарольд начал прятать маленькие заметки между складками мятых рубашек. Мария нашла это очаровательным; она была на свободе, и в Честере Гарольд казался вершиной утонченности. Она прицепила свой фургон к кому-то, кто, как она думала, сделает ее звездой, а от него она только забеременела.


Ладно, подумала Мария, приходя в себя от анестезии, самое меньшее, что ты можешь сделать, это заработать денег.


Первой работой Гарольда на телевидении была постановка живой драмы для Гранады. Много размахивал руками, называл «любовью» актеров любого пола; самое главное, он наладил отношения со съемочной группой и следил за тем, чтобы операторы никогда не нуждались в выпивке после завершения съемок. Он повесил на шею дорогую линзу и вечно щурился в нее, всегда выискивая ракурсы. Он говорил «да» всему, «нет» ничему, он всегда был в работе. Его агент представил его последнему Деннису Поттеру, новому Джону Мортимеру; то, что он получил, было еще одной фермой Эммердейл, Истендерс , Грейндж - Хилл.


Теперь он работал над сериалом для Midlands Television о семье рабочего, которая разбогатела на бассейне.


Дивиденды.


Резник припарковал свою машину во дворе паба, надеясь, что его кошки простят его за то, что он не позвонил домой первым, чтобы покормить их. Но он не думал, что это займет много времени. Двухэтажный автобус, оборудованный узкими столиками между сиденьями, стоял рядом с фургоном общественного питания. Остатки вечернего салата прилипли к краям больших тарелок; подносы с фруктами и сыром стояли рядом с урнами с чаем и кофе. Джем-роли-поли сказал на доске у сервировочного люка, хлебный пудинг с маслом. Все было безошибочно пахло жареным жиром.


Резник постучал в окно транзитного фургона с логотипом Midlands TV. Водитель оторвал от лица раскрытые страницы « Солнца » и опустил окно.


— Гарольд Рой, — сказал Резник. — Я ищу его.


В водителе было что-то знакомое, но он не мог определить, что именно.


Мужчина покосился на близлежащие улицы поместья Брокстоу. «Вон там».


«Спасибо», — сказал Резник и подождал, пока окно поднимется и газета вернется на прежнее место. Он перешагнул через низкую ограду и перешел главную дорогу. Констебль в мундире, отвлекая движение, узнал Резника в лицо и отошел в сторону от четверых или пятерых маленьких детей, слонявшихся вокруг него.


«Добрый вечер, сэр. Не знал, что ты здесь.


"Я не."


— Верно, сэр.


«Надеюсь, они платят тебе сверхурочные за это».


"Да сэр."


Резник оставил его развлекать его детский сад. Самому старшему из них было не больше десяти, и большинство из них будет там, пока пабы не закроются.


У обочины стояли еще два фургона, внутри которых артисты играли в карты, разгадывали кроссворды, читали, ждали звонков. Толстые кабели тянулись к третьему фургону, близкому к углу, и обратно. Дуговые фонари были установлены на подставках, и сразу за их лучом стояли группы мужчин в ослиных куртках, потирая руки в перчатках и куря. Резник вспомнил о фотографиях всеобщей забастовки, которые он видел.


Мимо Резника промчалась молодая женщина с измученным выражением лица и в брутальной синей куртке-бомбере в красных бейсбольных ботинках с белыми звездами по бокам. По центру спинки куртки был вышит кулак с поднятым вверх средним пальцем.


«Наоми!» она плюнула в рацию в руке. «Я хочу, чтобы Лоуренс был здесь, и я хочу его сейчас же!»


Раздался пронзительный ответ, которого Резник не понял.


"Ты!" — сказала она, указывая на Резника. Каждый палец ее перчатки был другого яркого цвета. «Вернись за фургон. Назад!"


"Я ищу …"


"Назад!"


Резник поднял бровь и повернулся к фургону. При этом мужчина, которого он видел ранее за рулем красного Citroen, откинул сдвижную дверь и выпрыгнул наружу. Гарольд Рой был одет в синюю куртку до талии и коричневые кожаные ботинки под дизайнерскими джинсами. Белый шарф закручивался вокруг воротника красной шерстяной рубашки.


«Крис, не могли бы вы сказать мне, чего, во имя Бога, мы ждем? Этот выстрел был зажжен и готов последние пятнадцать минут.


— Лоуренс, — сказала девушка, ровный голос едва скрывал ее неприязнь.


"Что насчет него?"


— Он меняет свой костюм.


"В настоящее время? Теперь он меняет свой костюм? Через полчаса после того, как его вызвали?


«У нас не было выбора. Преемственность».


«Ну, если бы костюмы не проводили весь день, уткнувшись друг другу в задницы, они могли бы заметить это раньше».


— Об этом позаботятся, Гарольд. Это на руку».


«Я не хочу, чтобы он был в руках, я хочу, чтобы он был здесь, сейчас».


"По-своему."


"В настоящее время?"


"В настоящее время."


Гарольд Рой сделал пару шагов назад и огляделся; часть съемочной группы и статисты наблюдали за обменом мнениями, большинство продолжали свои разговоры или просто стояли неподвижно, прислонившись к чему-то, скучая.


«Следующее, что мы знаем, — объявил Гарольд всем и никому, — Маккензи спросят, почему мы снова отстаем от графика. И я собираюсь убедиться, что вина за это лежит на том, кому она принадлежит».


Крис повернулась к нему спиной и ушла, позволив своему вышитому пальцу ответить.


Несколько мгновений спустя она вернулась к свету с актером, которого Резник узнал по рекламе кофе. Худощавый мужчина с хвостиком, одетый в блестящий черный комбинезон, суетился позади них, выдергивая торчащие нити из задней части пиджака актера.


«Все в порядке, позиции, пожалуйста».


Гарольд Рой захлопнул за собой дверцу фургона. Резник не думал, что это был лучший момент, чтобы пойти и поговорить с ним об ограблении его дома.


— Привет, — сказал голос на другом конце телефона.


«Привет». Мария смотрела Даллас по телевизору. Почему ее драгоценный Гарольд никогда не работал над чем-то подобным?


— Привет, — повторил голос.


"Это кто?" — спросила Мария. Голос был знакомым, и она подумала, что это кто-то из студии, может быть, даже продюсер. — Это Мак? спросила она. Теодор Джеймс Маккензи был продюсером и создателем « Дивидендов»; когда он был в хорошем настроении, ему нравилось, когда его называли Маком.


"Нет." Пауза. — Ты знаешь, кто это.


Тогда она сделала. Она развернулась и прислонилась головой к стене. «Ты никогда не утаишь от меня Джона Росса!» Сью Эллен кричала на JR из сердца их арендованного двадцатичетырехдюймового FST Sony.


— Ты ведь знаешь, не так ли?


С неустойчивой рукой Мария положила трубку.


Лоуренсу пришлось пройти десять ярдов по тротуару, посмотреть на часы при свете уличного фонаря, пройти еще пять ярдов, посмотреть на окна спальни двухквартирного кирпичного дома и сказать: «Шерил, ты будешь желать тебе». Ты никогда не выгонял меня из твоей постели, так что помоги мне!


Это был не Даллас, но он пытался, просто не очень сильно.


Казалось, от него требовалось повторить это очень много раз, и после первых нескольких Резник вернулся, чтобы поговорить с дежурным констеблем.


— Сколько еще? — спросил Резник.


Офицер посмотрел на часы. — Не больше часа, сэр, можете быть в этом уверены.


— Работают вовремя, не так ли?


"Вовремя. Пять, четыре, три, два, один, кто-то выдергивает вилку».


«Тогда не так, как некоторые», — сказал Резник со слабой улыбкой. «Нужно полтора времени, чтобы облегчить выплаты по ипотеке».


«Купил караван на шахте, сэр, забастовка шахтеров. В Инголдмеллсе. Встаньте утром, отодвиньте занавеску и увидите только море. Если только не туман.


"Но не здесь?" Резник настаивал.


— Не думайте, что дело в деньгах, сэр. Скорее дело доброй воли.


— Доброжелательность?


— Кажется, это не так уж и много.


Резник кивнул и отошел на пару шагов. Двое недоедающих детей, которые дергали форменные штаны констебля и пытались капать слюной на его ботинки, не замечая этого, переключили свое внимание.


— Ты по телеку? — спросил один из них у Резника. У него был яркий печеночный румянец на одной щеке, то ли ожог, то ли родимое пятно, определить что было невозможно.


Резник покачал головой.


"Я же говорил!" — сказал его друг, чьи волосы были так коротко подстрижены, что можно было видеть струпья на его голове.


"Он лжет! Вы лжете, не так ли, мистер? Я видел тебя.


— Нет, — сказал Резник, отворачиваясь.


— Давай, — закричал мальчик с изъяном, — расскажи нам.


— Я бы на вашем месте был осторожен, — сказал констебль. «Он полицейский. Детектив-инспектор.


Резник бросил на него быстрый взгляд, сказав большое спасибо.


— Он твой босс, да?


"Не совсем."


— Держу пари. Эй, господин, прикажи ему, скажи ему, что делать.


«Я скажу вам, что делать, и это ясно отсюда. Катись." Констебль оттолкнул парней руками, и они отскочили от его досягаемости туда, где вокруг стояла бригада, чтобы раздобыть сигареты.


«Полагаю, наивно спрашивать, где их родители, — сказал Резник, — почему они позволяют им бегать по улицам».


«Лучше здесь, на виду, — сказал констебль, — чем стащить радио из чьей-то машины или лезть по водосточной трубе в окно ванной комнаты какого-нибудь старичка».


Именно тогда Резник понял, почему водитель, спящий под солнцем , был знаком.


Первое виски Мария Рой выпила слишком быстро, второе она заставила себя сделать глоток медленно. Не то чтобы это была такая уж хорошая идея. Разве она не читала где-то, что глоток алкоголя только пьянеет быстрее? Или это только если пить через соломинку?


Она ходила по лестнице из комнаты в комнату, говоря себе, что когда он перезвонит, она будет готова, она будет спокойна. На этот раз она будет благоразумна, спросит его, во что, по его мнению, он играет, чего он хочет.


В доме было три телефона, и ни один из них не звонил.


— Альф?


Он больше не ловил сорока подмигиваний в фургоне. Вместо этого он стоял в задней части машины общественного питания и разговаривал с мужчиной в белом фартуке, разрезавшим четыре дюжины мягких булочек.


— Альфи?


Он был сложен как гончая на двух ногах; настолько, что трудно было не смотреть ему за спину, ища закрученный конец тощего хвоста, который должен был торчать из-под его пальто.


"Сержант."


"Инспектор." Резник поправил его.


— Не думал, что ты меня заставил.


«Сначала не был уверен». Резник отступил назад и переориентировался. — Это были волосы.


— Как насчет этого?


— Раньше у тебя их не было.


Альф Левин провел рукой по голове. «Замечательно, не правда ли? Современные технологии."


— Ты же не хочешь сказать, что это все результат пересадки?


"Нет. Ложь в качестве доказательства, не так ли? Работа с париком. парик. Это с тех пор, как я работаю в Мидлендсе. Познакомился с несколькими мальчиками в гриме. С меня сняли мерки, образцы цветов, работы; Должно быть, я единственный водитель, работающий в этой компании со стопроцентной гарантией, спроектированной архитектором шевелюрой. Встаньте перед штормом силой девять баллов, и все, что произойдет, это то, что он немного поднимется на концах».


— Давай поговорим, Альфи, — сказал Резник, бросив взгляд на поставщика провизии, который теперь разрывал связи между большим количеством сосисок.


— Я думал, это то, чем мы занимаемся.


— Вон там, — сказал Резник.


Альф Левин колебался достаточно долго, чтобы зажечь сигарету и швырнуть использованную спичку через двор. «Если я не вернусь за своей колбасой, — сказал он, — вызовите меня на мое задание».


Мария сидела на унитазе в ванной внизу: сиденье было опущено, юбка широко раскинута по ногам. Пустой стакан медленно перекатывался между пальцами обеих рук туда-сюда.


— Давай, ублюдок, — сказала она вслух. "Возьми трубку."


8


— Я полагаю, вашего инспектора еще нет?


Миллингтон подскочил при звуке голоса суперинтенданта; его колено зацепилось за край стола, и хотя он удержал кружку со второй попытки, большая часть ее содержимого выплеснулась ему на руки, на журнал, который он читал, на пол.


"Нет, сэр. Не видел его с сегодняшнего дня.


Скелтон кивнул и оглядел комнату: на полпути между учительской гимназии и мужской раздевалкой в частном сквош-клубе, где он должен был появиться на корте через двадцать минут.


— Есть сообщение, сэр?


Резкое покачивание головой, пренебрежительное. «Спокойной ночи, сержант».


Грэм Миллингтон выдавил из себя вежливый ответ, наблюдая, как суперкар поворачивается обратно через двери со спортивной сумкой в руке. Пять игр с каким-то потным адвокатом, а потом пара троек, прежде чем он поедет домой к тому, что его жена согревает для него. Хорошо для некоторых. Собственная жена Миллингтона будет на втором курсе русского языка, а на обратном пути он заедет в закусочную, либо в пабе, либо в пабе за жареной ветчиной и сыром, пару быстрых половинок.


Он вытащил из кармана носовой платок и провел им по столешнице, вытерев его между пальцами. То, что суперинтендант обнаружил, что он единственный, кто остался в офисе, работает допоздна, было нормально, но зачем ему было приходить, когда Миллингтон пил недопаренный чай и просматривал экземпляр « Пентхауса » , который он нашел у Дивина в -поднос?


— Знают о твоей форме, не так ли?


«Мидлендс, — сказал Альф Левин, — работодатель с равными возможностями».


Они сидели за угловым столиком в холле, держась как можно дальше от статистов, которые хвастались, сколько раз они работали с Майклом Кейном и Бобом Хоскинсом.


"Сколько?"


— Восемнадцать месяцев, нет, два года, должно быть.


— Звучит как приговор.


Левин поднял свою пинту, стряхнул пивной коврик, прилипший к нижней стороне стакана. — Это было двенадцать.


«Выход в девять».


"Меньше."


"Хорошее поведение."


«Переполненность».


Резник наклонился вперед, один локоть покоился рядом со своим «Гиннессом», практически не тронутым. «Приятно видеть, что иногда это работает. Возвращает вас на прямой и узкий путь».


— Это был не никнейм.


«Ты не собираешься сказать мне, что нашел религию?»


"Нет. Хороший офицер службы пробации».


"Иголка в стоге сена."


«Острый как один. Нашел мне жилье, следил за тем, чтобы я посещал встречи, даже пригласил меня на пару встреч, консультационных сессий». Его худое лицо ярко сморщилось; с этим париком он выглядел намного моложе своих сорока с лишним лет. «Я, консультации!»


— Полезные, не так ли?


— Нет, — усмехнулся Левин, — но не в этом дело. Дело в том, что она подставила меня для этого. Впервые я был чист с тех пор, как бросил школу и отправился на север, не имея ничего, кроме моего природного остроумия и GCE Metalwork.


«Ты говоришь, что это звучит как Волшебник страны Оз».


«Больше Дика Уиттингтона, мне нравится думать».


— Разве он не направлялся в Лондон?


— Ах, только после того, как его развернули. Звук колокольчиков лука. Помните?"


— И ты действительно обернулся, Алфи?


Левин хлопнул себя ладонью по груди. «Бог мне свидетель».


Резник поставил свой «Гиннесс» и оглядел бар. — Не думай, что он сегодня дома, Алфи.


— Я думал, он везде.


«Ах, — сказал Резник, — значит, у вас появилась религия».


«Купил пластинку этого Клиффа Ричарда, — сказал Альф Левин. — Это считается?


"Вы один?" — спросил Грабянски.


— Да, — сказала Мария так тихо, что он едва расслышал.


"Прости?"


"Да."


На другом конце провода она могла представить себе его улыбку.


— Мы должны встретиться.


"Нет."


"Мы должны."


"Почему?"


— Почему ты притворяешься?


Она не знала: она не пыталась сказать.


"Как насчет сейчас?" он спросил.


"Нет. Вы не можете. Это невозможно."


«Нет ничего невозможного».


«Гарольд…»


"Твой муж?"


"Мой муж."


"Что насчет него?"


— Он скоро будет дома.


— Убирайся раньше, чем он. Встреть меня."


"Нет."


— Тогда я приду к тебе.


"Нет!" Слишком поспешный крик.


Она услышала, как он засмеялся, а затем: «Хорошо, тогда. Встретимся завтра. И не говори, что не можешь».


Мария чувствовала пот на ладони руки, державшей трубку, знала, даже не видя, что пот стекает к изгибу мундштука. Знал, что она такая же влажная в других местах, влажнее.


— Хорошо, — сказала она, крепко зажмурив глаза.


Альф Левин решил, что с тех пор, как они начали выпускать все эти вкусы карри, поппадум и тому подобное, поедание чипсов стало частью международной кухни.


— В том-то и дело, — сказал он Резнику, который покачал головой, когда Левин протянул ему пакет, — что ты просишь меня травиться.


«Не так много слов», — сказал Резник, думая, как бы он мог выразиться лучше.


— Сообщите о моих предыдущих сообщниках, если они были таковыми.


«Помощь. Помоги, Альфи. Твой долг гражданина».


«Реформированный гражданин».


"Точно."


Альф Левин запрокинул голову и вытряхнул то, что осталось в пакете, в рот; Проблема с чипсами заключалась в том, что от этих педерастов вы только проголодались. И пить. Неважно, какой вкус.


— Еще, мистер Резник?


— Я бы предпочел получить ответ.


Когда он оттянул верхнюю губу, Левен обнажил два удивительно длинных передних зуба; сильными, как будто они могли сломать спину ласке одним укусом.


«Не то чтобы я вращался в таких кругах».


— Но ты мог.


«Я мог бы сделать много вещей».


«По правильным причинам».


— Сколько их?


«Праведность порождает свои награды».


Альф Левин закрутил использованную пачку чипсов и поднялся на ноги. Через стойку статисты начали шумно двигаться к выходу.


«Пойдемте, мистер Резник, — сказал Альф Левин, — прежде чем мне придется отвезти эту партию обратно, я хочу пару сосисок». Он подмигнул Резнику. “Горячая закуска в обертке.”


Гарольд Рой стоял в одиночестве, не ел, автоматически поворачиваясь спиной, когда отвинчивал крышку своей маленькой серебряной фляжки и опрокидывал ее в полистироловую чашку с кофе. Резник, наблюдая за происходящим, легко сочувствовал. Директор выглядел как человек с избытком тревог; кроме того, кофе был ужасен.


Гарольд сложил пустую чашку в руку и бросил ее в мешок для мусора, проходя мимо, направляясь в гостиную. Довольно справедливо, подумал Резник, садясь за стойку на три стула вперед.


Резник услышал, как Гарольд заказал большую порцию водки с тоником, и улыбнулся. Это должен быть я, подумал он: каждый вечер на ужин его дедушка садился за тарелку с маринованными селедками, с тонко нарезанным сверху сырым красным луком и густым желтым майонезом. Черный хлеб. Водка. Каждую ночь.


— Да, утка? — спросила женщина за стойкой.


— Гиннесс, — сказал Резник.


— Пинта?


"Половина."


Он сделал первый глоток, вкус был насыщенным, а температура приятно прохладной под сливочной пеной. Снаружи доносился звук запуска двигателей, но не все уходили. Входили группы людей, их голоса были пронзительнее обычного, время от времени они красиво произносили «блять» для акцента. Рядом с правым плечом Резника молодой человек с золотой серьгой в ухе и в кожаной куртке, искусно разрисованной краской, попросил Святого Климента и получил жесткий взгляд.


— Не унывайте, Гарольд! Кто-то хлопнул его по плечу. «Могло быть намного хуже».


Очевидно, Гарольд так не думал; он вообще не принял это замечание. Монеты нашли музыкальный автомат, и первые восемь тактов несколько голосов подпевали Тому Джонсу. Некоторое время Резник осознавал, что не он один интересуется Гарольдом Роем. Прислонившись к стене, между сигаретным автоматом и большой пластиковой юккой, преждевременно лысеющий мужчина в свободной кожаной куртке разговаривал с хорошенькой темноволосой девушкой в луноходах, то и дело украдкой поглядывая на макушку к бару. Если он не хочет со мной разговаривать, подумал Резник, значит, это должен быть Гарольд. Совет или соболезнование, в любом случае он был вежлив, ждал идеального момента, выжидал.


Некоторые люди были не столь сдержанны.


Продюсер « Дивидендов » спешил к своему директору, но все же успел пожать несколько рук, пожать несколько плеч, улыбнуться несколькими улыбками между входом и тем местом, где Гарольд сидел, сгорбившись, на табурете.


"Что пошло не так?" — спросил он, проскальзывая на сиденье рядом с Гарольдом. "В этот раз."


— Не начинай, Мак, — ответил Гарольд, не отрываясь от стакана.


— Никто не начинает, Гарольд.


"Хорошо."


«Никто ничего не начинает».


Гарольд устало кивнул, пододвинул свой стакан вдоль стойки к барменше, жестом показывая, что хочет еще.


— Кажется, никто даже не приближается к завершению.


— Я думал, ты не…


— Я делаю свою работу, Гарольд. Жаль, что ты больше не способен даже притворяться, что делаешь то же самое.


Те из съемочной группы и актеров, которые вошли в бар, теперь были очень тихими; из другого бара доносился настойчивый, неравномерный стук шаров от трех бильярдных столов. Том Джонс стал Элвисом Пресли: он хотел.


Глаза Гарольда Роя были тяжелыми и красными, смесь алкоголя и гнева, сильного стыда. Был момент, когда Резник подумал, что Гарольд, возможно, закричал, нанес удар свежим содержимым своего стакана. Это прошло. Когда он отвернулся, двадцать человек, казалось, перевели дух.


«Сколько сцен мы пропустили, Гарольд?»


Гарольд покачал головой. — Разве мы не можем поговорить об этом утром? В офисе?"


"Как много?"


Голос Маккензи был безжалостен; Резник не мог видеть его лица, ему не нужно было знать, что он наслаждался актом унижения.


"Один? Только два в этот раз? Что это было?"


«Четыре».


"Что это было?"


«Четыре».


"Как много?"


«Четыре!»


Гарольд зацепился пяткой за табурет, пытаясь вскочить на ноги; он покачнулся на мгновение и тяжело упал. Он неловко споткнулся, стакан в руке, водка забрызгала одежду.


«Это чудо, — сказала Маккензи, — выпивка и прочая дрянь, которую вы используете, чтобы мариновать то, что когда-то могло быть мозгом, удивительно, что вы вообще можете стоять». Маккензи двинулся, пока не оказался рядом с Гарольдом, достаточно близко, чтобы Гарольд замахнулся на него, может быть, насмехаясь над ним, чтобы сделать именно это. — На случай, если вы забыли, у нас есть программа, которую мы должны подготовить к передаче. Вы позволите большему количеству отпасть от конца графика, и мы сократим до пятнадцатиминутных эпизодов. Вместо часа». Во взгляде, который он бросил на Гарольда, было презрение, но не жалость. — В офисе, — сказал он. "Восемь тридцать. Мы все уладим».


Маккензи ушел с той же скоростью, что и вошел, и на этот раз не было ни рукопожатий, ни хороших слов. Всего лишь прямой шаг и рука, которая быстро вышла, когда он напрягся с одной стороны двери. Многие люди сразу начали говорить. Резник допил свой «Гиннесс» и отказал себе в виски, которого так хотел. Гарольд вернулся к бару, к своему стулу, ожидая еще одну большую порцию водки. Интересно, каковы шансы, подумал Резник, что он оставит здесь свою машину и вызовет такси?


В волнении он не заметил, как человек, который скручивал сигарету, ускользнул. Что бы он ни хотел сказать Гарольду, он решил, что это может подождать до лучших времен. Резник посмотрел на часы и согласился: кроме всего прочего, дома было еще четыре кота, которые с нетерпением ждали, когда их покормят. Тревожно, если бы не Диззи, который к настоящему времени уже бы убрался и нашел свое.


— Спокойной ночи, — сказал он, отворачиваясь.


«Спокойной ночи, утка».


Голова Гарольда Роя дернулась в сторону, его глаза скользнули по Резнику, но на самом деле его не видели. Выпивка и всякая прочая дребедень, как сказала Маккензи. Резник подумал об этом, отпирая машину и садясь за руль. Он также думал о Маккензи и о том, что заставляло таких мужчин получать удовольствие от обладания властью, которой они так публично наслаждались. Он сталкивался с такими офицерами в полиции, и понял, что это больше, чем странное явление. В течение трех лет, когда он еще был в форме, он служил под одним из них; никогда не бывает счастливее, чем найти предлог, чтобы дать вам дерьмо перед другими офицерами, вытереть о вас ноги, а затем ожидать, что вы улыбнетесь и придержите дверь. Христос! подумал Резник. Если бы я когда-нибудь обнаружил, что попадаю на этот путь, я бы включил его. Без вопросов.


Он пересел на вторую и свернул на главную дорогу. Менее чем через десять минут он вернется в центр города.


Проблема в том, подумал он, что вы, вероятно, не знаете, что делаете это. Хотя, — он ухмыльнулся своему отражению в зеркале заднего вида, — между юной Линн Келлог и Джеком Скелтоном нет недостатка в людях, которые хлопают меня по плечу, направляя обратно к узкому и прямому пути.


Прямые и узкие, прямолинейные, безусловно, такими были суперинтенданты: если бы Резник когда-нибудь узнал, что родители Скелтона заставляли его носить на спине бандаж в годы его становления, он бы ничуть не удивился.


Джек Скелтон сидел в кресле, спиной к занавешенному окну. Движение на дороге казалось далеким, тихим. Он не удосужился встать и включить свет. Он мог разглядеть очертания своей спортивной сумки там, где ее оставил, почувствовать легкий запах пота от своей спортивной одежды. На этот раз он продержался восемнадцать минут, не глядя на тикающие часы.


Девять


Майлз встретил Резника в тот момент, когда его ноги коснулись тротуара; кошка узнала звук мотора машины с конца улицы и прибежала. Теперь он издал свой приветственный крик с неровных камней на стене, расхаживая, высоко подняв хвост, и показывал, виток за витком, свой прекрасный зад. Резник протянул руку и погладил гладкую шерсть кошачьей головы за ухом и под ним.


— Пойдем, — сказал Резник. — Давай что-нибудь поедим.


Майлз пробежал вдоль стены, прежде чем спрыгнуть на землю, извиваясь между прутьями ворот, когда Резник открывал их.


Еще не дойдя до входной двери, Резник понял, что Диззи тоже там; как обычно, молчаливый и как бы из ниоткуда, он материализовался в решающий момент. Прямо сейчас он отталкивал Майлза с дороги, претендуя на то, чтобы первым войти в дом.


Резник включил свет и наклонился, чтобы поднять столб с ковра. Четыре конверта и визитка. Он натянул цепь и отодвинул засов.


Проходя по коридору, стало холодно, и Резник попытался вспомнить, когда он в последний раз выпускал воздух из радиаторов; может быть, это было позже, чем он думал, и система закрылась на ночь.


Перец втиснулся между хлебницей и кофеваркой, вытянув две лапы. Показался кончик хвоста Бада, приглушенно-белый, извивающийся над ножкой кухонного стола.


Майлз и Диззи толкались локтями по обе стороны от Резника, пронзительно мяукая.


— Тише, — сказал он, зная, что это не поможет.


Открыл жестяную банку, насыпал в каждую тарелку понемногу, зеленую, синюю, желтую, красную, а сверху посыпал сушеным бог знает чем. Молоко жирное он отдавал им, а полуобезжиренное оставил себе. Сколько было времени? После того, как он смолол две горсти темных бобов и налил их в воду, он почувствовал себя достаточно расслабленным, чтобы снять пальто, ослабить и без того ослабленный галстук, расстегнуть и снять туфли. В гостиной он выбрал с полки немного пива «Лестер Янг» и включил тихую стереосистему. Нью-Йорк с Джонни Гварньери: через три дня после Рождества 43-го и чуть меньше Нового года, сияющий и пухлый, как толстое серебристое яблоко. Назад, когда все, должно быть, еще казалось возможным. "Я никогда не знал." «Иногда я счастлив».


Вернувшись на кухню, Резник отнял Диззи от миски Бада и нарезал хлеб, ржаной с тмином. Он зачерпнул содержимое банки с сардинами в соевом масле, нарезал небольшую луковицу и разложил кольцами рыбу; был достаточно большой кусок сыра фета, чтобы его стоило натереть. Он взял визитную карточку и вместе со своим бутербродом понес ее к музыке.


Подпись Клэр Миллиндер, сделанная красным фломастером по диагонали внизу открытки, была округлой и аккуратной. Пытался связаться с вами, на работе и дома, читал. Почему бы тебе не купить себе автоответчик?


«Микроволновая печь — вот ответ», — сказал ему Грэм Миллингтон. «Таким образом, вам не придется есть эти бутерброды все время».


«Никогда не понимал, Чарли, — сказал Джек Скелтон в один странно вялый день, — что ты имеешь против CD. Точно."


«С точки зрения Дебби, — он слышал, как Нейлор объяснял Линн Келлогг, — если мы сейчас вложим деньги в посудомоечную машину, в какой степени мы найдем ей применение, ну, она будет больше, а не меньше». ». Резник не мог вспомнить, было ли это до того, как она родила ребенка, или после.


Лестер прыгал через «Just You, Just Me», первый припев почти прямо, трио фирменных гудков, отмечающих его место в конце средней восьмерки, идеально расположенные, идеально расположенные, заклепки, вбитые в идеальную линию. Вдох, плавный и быстрый, под движением кистей по струнам Сида Кэтлетта, а затем, с расслабленной уверенностью и легкостью человека, полностью доверяющего и пальцам, и разуму, он сочинил из той же последовательности еще одну песню, еще одну мелодию. , привязанный к первому и совершенно его собственный.


Для чего эти руки?


Для чего эти прелести?


Использовать ваше воображение.


Причина, по которой у Резника не было автоответчика: как еще скрыть плохие новости? Сообщения, которые вы не хотели слышать.


Он видел фотографию Лестера Янга, сделанную в 1959 году. Он в студии звукозаписи, держит валторну, не играет. Костюм, который он носит, даже по тогдашним модам кажется слишком большим, как будто он, возможно, сжался в нем. Голова его опущена, щеки впали в челюсть; что бы он ни смотрел в эти глаза, мягкие, карие, этого в комнате нет. Левая рука держит щиток, которым он прикроет мундштук, как будто, может быть, он думает, что вставит его на место, а не играть лишний раз, возможно, вены у него в пищеводе уже лопнули и у него внутри идет кровь.


Кофе был бы готов. На кухне Резник подобрал некоричневый конверт, адрес на котором не был напечатан на компьютере. Он пытался сообразить, сколько времени прошло с тех пор, как он видел это письмо. Сколько лет. Он хотел разорвать его, два, и четыре, и шесть, и восемь, все кратные, пока он не станет похож на конфетти.


"Здесь."


Одной рукой он поднял Бада и усадил его обратно к себе на колени. Чашка с кофе балансировала на подлокотнике кресла. Первый дубль «Я никогда не знал» резко оборвался; какой-то саксофон, незаконченная фортепианная фраза. Лестер стоит там, тенор близко ко рту, но теперь он смотрит в сторону. Как будто что-то проскользнуло в эту дверь в 1943 году, непрошено, вне времени. Предчувствие. Призрак.


Десять


Звонок поступил, как обычно, чуть раньше семи часов. Чаще всего это выражалось в тонах сонного недоумения, голосе домохозяина, обнаружившего перед первой за день чашкой чая заднее стекло наглухо, входную дверь нараспашку, либо и то, и другое. Обычно гнев просачивался через некоторое время. Риз Стэнли уже был зол. Снег в Обергургле был скуден: десять сантиметров на нижних склонах (десять!) и только пятьдесят сантиметров мелкого порошка выше. Его жена и дочь-подросток валялись в непомерных апре-ски за его собственный счет, младший сын ухитрился сломать ему все пальцы на левой ноге, а уловка взять с собой помощницу по хозяйству оказалась пустой тратой денег. времени и денег.


Поездка из Гатвика была для Риса безмолвным бдением, борьбой за то, чтобы не заснуть и оставаться на дальнем переулке, в то время как окружающие спали, ворочались и храпели.


А потом это…


Дежурный сержант старательно записывал детали, редактируя ругательства. «Вот, Марк, — сказал он, протягивая лист бумаги Дивайну, когда мимо проходил констебль, — один для тебя».


"Ваше здоровье."


Дивайн взглянул на него, поднимаясь по лестнице по две-три за раз. Почему разумные люди хранили так много в помещении, а не в банке? Если бы это был какой-нибудь пенсионер с пятьюдесятью фунтами, засунутыми под матрац, он бы понял это, бедняга. Но это …


Дивайн бросил пальто на спинку стула и направился к чайнику. У нас было достаточно работы, прежде чем Резник и Миллингтон придут сюда. Подробности других ночных краж со взломом, перемещение заключенных в полицейских камерах, полученные сообщения; все нужно было рассортировать, подшить и поставить на стол инспектора вместе с его кружкой чая, крепкого, без сахара.


Последняя полоса, первая полоса, третья страница: что ему действительно нужно, так это десять минут, чтобы поднять ноги и расслабиться с бумагой.


Какой-то шанс.


«Идеи?» сказал Резник, оглядываясь.


Миллингтон, Дивайн, Нейлор, Келлог, Патель — никто из них не стремился высказать свое мнение.


«Семья уехала на зимние забавы и веселье, и все, что есть в качестве безопасности, — это будка с сигнализацией на стене, которая не работала последние восемнадцать месяцев. Почти то же самое, что и работа Роя. Что вы об этом думаете?


"Удача?" — предложил Дивайн, отодвинув свой стул чуть дальше от стола инспектора.


"Чей?" — сказал Резник.


«Повезло, что их не перевернули раньше», — сказал Миллингтон. «Какой смысл в сигнализации, если она не подключена?»


— Внешний вид, сэр, — сказал Патель, переплетая пальцы. — Это сдерживающий фактор.


Миллингтон отвернулся, игнорируя его.


— На этот раз так не получилось, не так ли? — сказала Дивайн. Резник барабанил двумя пальцами по нижней части своего стола.


— Если бы не случайность, сэр, — начала Линн Келлог.


— Что не так? прервал Дивайн.


«Удачно. Знаешь, как ты сказал, удачи. Удачный шанс».


— Разве в « Сан » нет этого слова ? — спросил Нейлор с улыбкой, редкой в наши дни.


«Только в кроссворде», — сказал Миллингтон, почтальон насквозь.


— Ну, а если нет, сэр, — сказала Линн, глядя на Резника, возвращаясь к сути, — я имею в виду, если тот, кто это сделал, работал над какой-то информацией, почему они откладывали это до последней минуты? ?»


«Может быть, они вернулись рано», — сказала Дивайн. «Стэнли».


— Верно, — уверенно сказал Резник. "Хорошая точка зрения. Может быть, они сделали. Убедись, что узнаешь это, когда будешь там».


Боже! Марк Дивайн думал, что он фактически согласился с тем, что я сказал.


— Спроси об этой дурацкой сигнализации. Кто установил его в первую очередь, кто отключил его, почему?


«Сэр, — сказал Грэм Миллингтон, — разве не было…»


«Ллойд Фосси».


— Да, Ллойд. Ожидал, что он будет черным с таким именем.


— Или валлийский, — сказала Дивайн.


— Тоже не было. Саттон-ин-Эшфилд, родился и вырос. Хитрый маленький жулик. Что-то не так с одним глазом.


«Фосси работал в одной из местных охранных фирм, пока его не уволили, — объяснил Резник. «Мы думали, что он, возможно, затаил обиду…»


«Используя то, что он знал, чтобы пополнить свое пособие по безработице», — добавил Миллингтон.


— Но мы никогда не могли его ни к чему привязать.


«Скользкий ублюдок».


«На этот раз повезет, Грэм, — сказал Резник.


-- Делайте все, что в моих силах, сэр, -- сказал Миллингтон, -- после того, как я разберусь с этим китайским делом.


— Еще куча скользких ублюдков, — тихо сказала Дивайн.


"Почему ты это сказал?" — спросил Патель.


— Ничего, — сказала Дивина.


"Но ты сказал …"


"Забудь это."


— Нет, я хотел бы…


— Не сейчас, — ровным голосом сказал Резник. «Я должен встретиться с суперинтендантом через десять минут, и у нас недостаточно времени, чтобы помочь Марку избежать ловушек расовых предрассудков».


— Какие предрассудки? — спросила Дивайн обиженно. «Все, что я сказал, это…»


Резник сурово посмотрел на него и больше ничего не сказал.


«Я мог бы попробовать установить его сегодня днем», — сказал Миллингтон.


"Хорошо. Если есть проблема, позаботьтесь о том, чтобы ею занимался кто-то другой». Резник посмотрел на часы. «Марк, первым делом позвони в дом Стэнли. Все, что покажется важным, позвони, прежде чем двигаться дальше. Кевин, было бы интересно узнать, застрахованы ли это жилье и то, которое снимают Рой, в одной и той же компании. Проверьте последнюю вспышку подобных взломов, посмотрите, есть ли там какая-то связь. У них будет доступ к огромному количеству информации, за которую любой уважающий себя взломщик дорого отдаст. Посмотрите, сможете ли вы узнать, кто, если вообще кто-нибудь, приходил проверять имущество до того, как было согласовано страховое покрытие. Если это та же самая команда, что и в прошлый раз, и если они работают над инсайдерскими знаниями, нам будет недостаточно просто поймать их, нам также нужен источник. Хорошо?"


Резник встал, сигнализируя о шаркании ног и скрипе стульев.


«Линн, — сказал он, когда полицейские выходили, — ты снова в торговом центре?»


"Да сэр." Она звучала менее чем восторженно.


— Я мог бы пройти позже. Я позволю тебе купить мне кофе.


— Верно, сэр.


Резник тронул Пателя за руку, и молодой детектив подскочил. «Вы были правы, забрав Дивайн», — сказал он. — Не то чтобы он понял.


"Нет, сэр."


— Возможно, мне следовало позволить тебе попытаться объяснить.


Патель посмотрел на него, не отвечая.


— Мария Рой, — сказал Резник. — Как вы узнали о ее истории?


— Шаки, сэр.


«Несовместимо?»


"Абсолютно."


— Двое мужчин, которые вломились — она до сих пор утверждает, что они были невысокими и черными?


«Высокий, сэр. Высокий и черный. Они становились все выше, пока я был с ней».


— Но все равно черный?


— О да, сэр.


Резник подмигнул ему. — Может быть, она дальтоник?


— Я так не думаю, сэр. Не так много людей. По моему опыту."


Резник кивнул. — Тогда мне интересно, почему она лжет.


Боже мой! подумала Мария Рой. Что со мной такое? Я должна быть у какого-нибудь доктора, у какого-нибудь психиатра, а не стоять здесь, прятаться в дверях, ждать встречи с незнакомым мужчиной. Преступник. Ей казалось, что она дышит так быстро, так громко, что другие женщины, проходившие мимо нее в Дебенхэмс и обратно, наверняка могли слышать. Она вынула руки из карманов, палец за пальцем стянула перчатки, вернула руки в карманы, перчатки были сложены в них. Для чего она выбрала это пальто? Это даже не выглядело умным. Она подняла воротник и снова опустила его; это делало ее похожей на шпионку, и, кроме того, это совершенно не улучшало ее цвет лица. Стрелки на часах высоко над Домом Совета долго не доходили до одиннадцати. И даже тогда она не могла знать наверняка, что он придет. Нет: что она знала.


Она застегивала верхнюю пуговицу на своем пальто, когда увидела его, Грабянски, пробирающегося между порхающими серыми стаями голубей на площади.


Резник любил сидеть на последнем табурете, либо на том, либо на соседнем. Это была та сторона прилавка, которая располагала его рядом с плексигласовым контейнером с апельсиновым соком и устройством для приготовления молочных коктейлей, а не с нагревательным элементом, который поддерживал теплыми рулетики и пирожные.


«Десять минут», — сказала Сара, одна из двух девушек, работавших там. "Хорошо?"


Резник жестикулировал перевернутой ладонью, хорошо. Эспрессо-машина была похожа на старомодный поезд; время от времени вам приходилось ждать, пока он наберет обороты.


Две дамы лет за пятьдесят сели и вывалили свои сумки с покупками, заказав чашки чая и закурив сигареты. Большинство других покупателей были торговцами на крытом рынке, пили из собственных кружек, стоявших под прилавком, и шутили.


Резник думал о том, что сказал Скелтон, выходя из офиса суперинтенданта: «Чарли, источник этой информации, если он есть, не думаешь ли ты, что он может быть ближе к дому?»


— Перестань, — сказала Мария.


"Стоп что?"


"Знаешь что."


"Что?"


«Глядя».


Они были наверху, над карточным магазином, который называл себя чайной, хотя ни один из них не пил чай. У них было место у окна и вид на центр города, площадь с новоявленными панками и алкоголиками, разделяющими брызги фонтанов, великолепный серый камень Дома Совета в дальнем конце, муниципальную мозаику и резные львы по обеим сторонам широких ступеней. Автобус, зеленый и на две трети пустой, скользил мимо, поворачивая на наклонную улицу, которая должна была поднять его к колоннам обновленного театра. Продавец новостей прокричал о прибытии первого номера. Мимо на роликах проплыла флотилия прогульщиков. Пары останавливались у вешалки с кожаными пальто, укороченными. Молодые люди в рубашках без рукавов, с усами и татуировками. Обычные люди, занимающиеся обычными делами.


«Не надо!»


Это был только шепот, все равно восклицание, внезапное, как шипение тормозов.


Тем не менее, головы повернулись. Грабянски только улыбнулся той же жадной, уверенной улыбкой. Его рука лежала у нее на колене, край ее юбки там, где он ее высоко задрал, не двигался, двигался только большой палец, мягкий подушечка которого делал мягкие круги на ее ноге, легкий захват ее колготок, круг за кругом внизу. ее колено, место встречи голени и бедра.


"Все в порядке?" — спросила официантка со скучающим беспокойством.


Мария могла только сузить глаза, запрокинуть голову и вздохнуть.


— Почему бы тебе не уйти? — довольно любезно сказал Грабянски. «Нам нужно что-нибудь, мы позвоним».


"Что мы делаем?" — спросила Мария. Прошло несколько минут, и большой палец Грабянски был неподвижен, и она могла говорить.


— Утренний кофе, — улыбнулся он. «Одиннадцать» — разве это не так называется?


Это какая-то пытка, подумала Мария, вот что это такое. Он снова начал ковырять большим пальцем, и она поймала его, так что ее пальцы переплелись с его. Он засунул внешнюю сторону левой ноги внутрь ее правой и надавил так сильно, что ей пришлось оттолкнуться или повернуться на стуле.


«Люди смотрят на нас».


— Ты только так думаешь.


«Они могут видеть».


"Что?"


"Что ты делаешь."


"Что я делаю?"


Сводит меня с ума, подумала Мария.


«Они намазывают маслом свои кексы, — сказал Грабянски, — делают аккуратные маленькие галочки в своих списках покупок, размышляя, не пойти ли им в туалет. Они не смотрят на нас».


— Смотрите, — начала она.


"Да?"


"Ты все еще …"


"Да?"


— Ты не сказал мне…


"Что?"


— Ты сказал по телефону, ты сказал… ты что-то хотел.


Грабянский рассмеялся гортанным смехом, и Мария удивилась этому звуку, почти рычанию, и представила его себе в постели рядом с собой — ну, не совсем рядом с ней. Он снова засмеялся и сжал ее ногу. Откуда он знает, беспокоилась Мария, о чем бы я ни думала?


— Извините, — сказал Грабянски. Официантка стояла к нему спиной в черной униформе, принимая чей-то заказ. "Извините меня."


"Да?" Она была усталой и молодой, на ее пальце было тусклое обручальное кольцо, спереди на блестящем черном платье был белый фартук с оборками, такие, как думала Мария, надевали только в порнографических видео, которые ее муж иногда находил возбуждающими после достаточного количества кокаина. .


"Счет."


— Через минуту, сэр, я…


"Уходили."


«Я буду с тобой через…»


"В настоящее время."


Официантка посмотрела на блокнот, свисавший с ее талии, суетливо пошарила туда-сюда, схватила лист и разорвала его посередине, оторвала остатки и положила обе части на стол рядом с вторым блокнотом Грабянски, нетронутыми. чашка кофе.


— Спасибо, — сказал он, кладя ей в руку пятифунтовую банкноту и направляя Марию вокруг нее к лестнице. «Мы обязательно вернемся снова.»


— Ты всегда такой? — спросила Мария, как только они вышли на улицу.


"Как, например?"


"Я не знаю. Взволнованный. Полный себя».


«Нет, — ответил он, — я так не думаю». Он вел ее к стоянке такси на южной стороне площади. "Нет."


— Ты ничего не делаешь, да?


"На?"


"Да, вы знаете."


Грабянски покачал головой. Азиатский таксист оторвался от разговора со своим другом и помог открыть дверь своего такси. — Никогда не видел нужды, — сказал Грабянски, забираясь вслед за ней.


Они сидели так несколько секунд, водитель смотрел на них через плечо.


— Тогда продолжайте, — сказал Грабянски.


Мария повернулась к нему в нерешительности.


— Дай ему свой адрес.


Резник допил два эспрессо, просмотрел местную газету, обменялся с Сарой своими ритуальными предложениями. Взгляд на часы сказал ему, что нет времени ждать Линн, все еще изображая интерес к грядущим модам в Мисс Селфридж или Некст. Он остановился у первой гастрономической лавки за фунтом копченой колбасы, четвертью сушеных грибов (расточительство, которое имело большое значение), двумя унциями укропа и ломтиком макового пирога; в овощном прилавке, примыкающем к рыбному рынку, он купил капусту «январский король» и половинку огурца; в сырном ларьке он выбрал фету, Ярлсберг и крепкий чеддер; наконец, в лавке деликатесов у выхода он купил соленую селедку, хрен и сметану. Здесь, как и в первый раз, продавщица говорила с ним по-польски, зная, что он понимает, а Резник отвечал по-английски.


Бывали праздные минуты, когда он думал, что надо сделать больше, чем продать дом, продать вообще, подать заявление о переводе в другой город, в другой город.


Он знал, что никогда не сможет этого сделать: это была его жизнь.


Здесь.


На другом конце рынка, рядом с эскалатором и часами Эммета, стояла дюжина или около того поляков в пальто и клетчатых кепках, сжимая сигареты в руках и говоря о прошлом. Медали и боевые походы: борщ и холодные зимы. Аэродромы или мины привели их сюда, и они остались. Водка для этих мужчин всегда будет нести вкус и аромат эстрагона или зубровой травы, вишни или дикого меда.


Когда Резник был молодым человеком, единственная известная ему водка производилась в Уоррингтоне.


Он нажал кнопку лифта, спускающегося на парковку. Через десять минут он увидит его на телевидении Мидлендс, надеясь, что он разговаривает с Гарольдом Роем.


11


Маккензи встала с пяти до шести. Два свежевыжатых апельсиновых сока, хлопья, посыпанные пшеничными зародышами, и отруби — до этого он проплыл по бассейну двадцать минут вверх и вниз, размышляя о своем дне. Теперь он был на ногах в производственной конторе, складки на брюках, золотой зажим на галстуке; в затонированном стекле перегородки он увидел свое отражение, человека с прямыми плечами, в синем шерстяном пиджаке, двубортном. Ни дня старше тридцати пяти: на десять лет меньше, чем правда.


Он сел за свой письменный стол, повернул стул к телевизионному монитору и наклонился вперед, чтобы вставить кассету в видеомагнитофон. На экране появилась первая сцена вчерашних съемок.


Маккензи пододвинул к себе книгу в твердом переплете, снял колпачок с ручки и начал делать пометки. Он надеялся, что Гарольд вспомнит их встречу в 8.30 — если нужно будет сильно на него наброситься, он предпочел бы, чтобы это произошло до прихода остальных. Не то чтобы его присутствие смущало; просто опыт подсказывал ему, что слухи рождают легенды быстрее, чем факты.


Он поморщился, глядя на сцену на улице, и задавался вопросом, сколько зрителей заметят легкую вздрагивание, момент колебания перед тем, как ведущий мужчина вступит в ожесточенный клинч со своей ведущей дамой. Даже тогда они могли списать это на ее неприятный запах изо рта, а не на его сексуальные предпочтения.


«Мак…»


Маккензи нажал кнопку паузы, поворачиваясь.


«Мак, я хотел поймать тебя…»


— Рано утром, Роберт.


«Эта сцена, я хотел, чтобы вы взглянули на нее».


— Ах, Роберт, я бы хотел, если бы был хоть какой-то шанс.


«Это немного, всего несколько изменений».


Маккензи пожала плечами. «Я должен просмотреть то, что мы сняли вчера, прежде чем придут остальные. Встреча в 9:15». Он одарил Роберта Делеваля пренебрежительной улыбкой. "Вы знаете, как это бывает."


Делеваль взглянул на зеленые страницы сценария в своей руке. — Может быть, тогда мне стоит поговорить с Гарольдом?


— Тебе не кажется, что у него уже достаточно еды?


Делеваль покачал головой. «Но, Мак, эти линии, они просто не выдерживают сами по себе. Я не уверен, что они вообще имеют смысл».


— Немного поздно решать это сейчас, не так ли?


— Я даже не видел их до вчерашнего дня. Кто-то изменил их после прогона».


"Кто-то?"


"Да."


— Есть идеи, кто?


Роберт Делеваль несколько секунд смотрел на продюсера, прежде чем ответить: «Нет», — сказал он.


— Я поговорю об этом с Гарольдом, не волнуйся. Оставь это мне. Мы что-нибудь придумаем».


«Его нужно будет переписать».


"Оставь это мне." Маккензи протянул руку и подождал, пока Делеваль отдаст ему полдюжины страниц. Он подождал, пока Делеваль выйдет из комнаты и прошел по коридору, прежде чем разорвать страницы на две части, затем еще на две и бросить их в ближайшую корзину.


«Писатели!» — объявил он пустому кабинету. «Мир был бы лучше без них».


Гарольд Рой забыл о договоренности со своим продюсером. Он проснулся поздно, вспотевший и потрясенный запахом собственных простыней. Мария расхаживала в своем домашнем халате и выглядела рассеянной, за исключением тех случаев, когда смотрела на себя в зеркало. Над головой Гарольда все еще висел недостающий килограмм почти чистого кокаина, и каждый раз, когда он поворачивал за угол или входил в дверь, он ожидал встретиться лицом к лицу с его владельцем.


«Да ладно, Гарольд, — возразил мужчина. "Что тебе терять? Я вам скажу - ничего. Но с другой стороны, что вы можете получить? Хм? Чтобы получить. Процент, бесплатный, более или менее бесплатный, назовите это небольшой платой за хранение, хранением заряда. Я просто не могу следить за ним в данный момент. У меня проблемы, ты же знаешь, как это бывает. Я должен съехать, эта женщина, с которой я жил, эй, вот что бывает, да? Это и то. Я найду другое место, квартиру, комнату, перееду в гостиницу, если придется. Все, что я хочу, чтобы ты сделал, это сохранил это в безопасности. Никаких прикосновений, никакого краха сверху. Вы получите свою долю. Это я обещаю. На пару недель, нет, на месяц. Слушай, Гарольд, это хороший материал. Вы знаете, это хороший материал. Ты должен помнить это, а? Смотри, ты не пытайся, здесь, попробовать то, там, одну, две, пару строк. Привет! Разве это не просто потрясающе!»


А Гарольд ушел с килограммом в чемодане, зажатым между филофаксом и сценарием с камеры. Хоть бы человек замолчал: раз уж завелся, раз сам фыркнул, то как тварь с тремя ртами.


Не мог его заткнуть.


— Ты опоздал, Гарольд.


— Я знаю, Мак, прости.


— Хорошо, не волнуйся. Маккензи обняла Гарольда Роя за плечи. — Пойдем позавтракаем.


— У меня это уже было.


— Я тоже. Давай выпьем кофе.


— Я думал, у нас была встреча?


— Так и есть.


— Тогда почему мы идем пить кофе?


— Там нам будет легче поговорить.


— Что здесь не так?


"Ничего такого."


Помощник по производству и секретарь по производству уставились на зеленые экраны своих дисплеев, зажав пальцы над клавиатурой и не двигаясь.


— Это производственный офис, не так ли?


"Что это должно означать? Вы знаете, что это так.


— И об этом мы будем говорить?


"Что еще?"


— Тогда давай сделаем это здесь.


Маккензи перевела дыхание. Что попало в сопли этим утром? — Вам нужны свидетели, вы это имеете в виду?


«Я говорю, что эта дискуссия, эта встреча, я хочу, чтобы она была здесь. Что-то в этом не так?»


"Ничего такого."


"Отлично."


— Ты не думаешь, что кофе был бы лучшей идеей? Столовая."


«Мак».


"Да."


«Что бы ты ни собирался сказать, скажи это».


«Я приглашаю другого режиссера».


"Что?"


«Вношу…»


— Что ты делаешь?


«Возьмем другого…»


«Ты не можешь».


«Гарольд…»


— Ты ни за что не сможешь этого сделать.


— Послушай, Гарольд, если ты дашь мне шанс объяснить.


«Объясните, блядь. Это мой сериал».


— Нет, Гарольд, ты директор.


"Точно."


«Это мой сериал».


— Ты нанял меня.


"Я знаю это."


«У меня есть контракт».


— Это я тоже знаю.


— Тогда ты чертовски хорошо знаешь, что другого режиссера у тебя нет.


Маккензи покачал головой. Почему он не понял, что так будет? — Гарольд, дело сделано.


«Что вы имеете в виду, это сделано? Что сделано? Ничего нельзя сделать. Нечего делать, черт возьми!


«Мы должны сесть и поговорить об этом. Работа …"


— Не о чем говорить.


"Проработай это."


«Ничего не получается».


— Гарольд, он выезжает сегодня утром.


"Кто? Кто начинает сегодня утром? ВОЗ?"


«Фримен Дэвис».


— Фриман Дэвис?


— Он летит в Ист-Мидлендс из Глазго. Одиннадцать-о-пять. Я посылаю машину, чтобы встретить его.


«Фриман Дэвис не может управлять трафиком».


«Он получил награду BAFTA».


«Навык не в том, чтобы выиграть награду BAFTA».


— Дешевый выстрел, Гарольд.


«Он дешевый режиссер».


— Нет, Гарольд, — усмехнулась Маккензи, — ты был дешев. Как еще ты вообще качался на этой работе? Что это? Пятнадцать лет или больше кредитов, и вы все еще дешевле, чем скруббер Clapham Common в ненастный субботний день. Дэвис стоил денег на производство, которые он не может себе позволить».


«Тогда вместо того, чтобы посылать шофера, отправьте сообщение. Возвращайтесь в Глазго. Вы нужны шотландцам.


«Он нам нужен. Вот почему, каким бы дорогим он ни был, нанять его дешевле, чем смотреть, как вся серия проваливается».


«Это абсурд. Этого не может быть. Не так далеко.


Маккензи вынул из кармана конверт. «Вчера компания провела специальную встречу в Лондоне. Если мы отстанем хотя бы на полдня, они отменят и сократят свои потери». Он постучал по конверту. «Это было отправлено мне по факсу в гостиницу прошлой ночью».


Он протянул конверт Гарольду, который покачал головой и уставился в землю.


— Мы не увольняем тебя, Гарольд.


Медленно Гарольд поднял глаза.


«Не думай так. Ни за что. Вы не могли себе этого представить. Нет. Вы будете работать вместе. Фриман и себя. Один из вас может репетировать актеров, оставайтесь на полу, а другой в диспетчерской. Фриман может сделать монтаж, не чистовую нарезку, ничего подобного, просто сборку, чтобы мы могли видеть, где мы находимся, сколько нам нужно. Ваш контроль, конечно. Ты старший партнер, Гарольд, Фриман это понимает. Я бы не предложил ему эту работу, если бы он не согласился, и я думаю, что это главная причина, по которой он согласился, возможность работать с таким опытным режиссером, как вы».


Гарольд знал, что все смотрят на него, ожидая, что он заговорит, но он уже не знал, что сказать. Он стоял на своем, отстаивал свою позицию, никто не мог сказать, что он сделал меньше этого. Теперь внутри его тела было пусто, и если бы он открыл рот, он боялся, что какой бы звук ни вырвался наружу, он был бы слишком слабым, чтобы его услышал кто-то еще.


Через некоторое время он развернулся и тихо вышел из комнаты.


Маккензи бросил конверт, который он вытащил из кармана, секретарю производства. «Лучше зарегистрируй это. Никогда не знаешь, когда он может нам снова понадобиться».


Когда секретарь вытащила сложенный лист бумаги из конверта, он был пуст.


Это был красный «Фольксваген» с мягким верхом и зеленой наклейкой на боковом стекле, предупреждавшей об использовании неэтилированного топлива. Водитель был высокого роста, пять восемь или девять, и туфли, которые она носила, прибавляли себе дюйм. Она схватила кремово-белое пальто длиной в три четверти с заднего сиденья и накинула его себе на плечи; двери были заперты, она бросила ключи в кожаный чемоданчик, который несла, темный и мягкий, с ремешком, который низко болтался, когда она шла, засунув его под руку.


"Я вас знаю?" — сказала она, едва замедляя шаг.


— Нет, нет, я не…


— То, как ты смотрел на меня.


"Прости."


— Как будто ты думал, что знаешь меня откуда-то.


"Боюсь, что нет."


Тут она остановилась и посмотрела на него, на широковатость, на несколько фунтов меньше лишнего веса, на костюм, блестевший больше, чем на его туфли.


— Я собирался спросить дорогу.


Она кивнула. "К?"


«У меня назначена встреча»


— Стойка регистрации за углом вон того белого здания.


«Гарольд Рой».


«Ах».


"Ты его знаешь?"


"Да. Мы работаем вместе, одно и то же шоу».


— Возможно, вы могли бы отвести меня к нему.


— Я думаю, может быть, вам все-таки стоит пройти через приемную.


— Разве так не будет быстрее?


Она пошла, и Резник пошел рядом с ней; если бы им предстоял долгий путь, он думал, что ему будет трудно не отставать.


— По какому поводу ты встречаешься с Гарольдом?


— Наверное, мне не следует говорить.


— Вы не его агент?


"Нет."


Она остановилась у единственной двери с табличкой «Вход воспрещен». — Он знает, что ты приедешь, я полагаю? Я имею в виду, чего я не хочу, так это провести вас мимо службы безопасности и обнаружить, что вы пришли доставить судебный приказ или что-то в этом роде.


«Я могу пообещать вам, что это не так. И да, я позвонил заранее, чтобы сказать, что приду».


— Хорошо, — она толкнула дверь и придержала ее, пока Резник вошел.


— Вы не из полиции, не так ли?


"Почему ты это сказал?"


— О, я не знаю.


— Я похож на полицейского?


"Нет."


Они шли по длинному узкому коридору со стенами, выкрашенными в приглушенный оттенок зеленого лайма. Без всякой видимой причины вращающееся кресло машинистки стояло посередине пустым. Резник позволил ей обогнать себя на полшага, чтобы снова посмотреть на ее волосы, на то, как они слегка шевелились, когда она шла, темные, а затем еще более темные оттенки красного.


— Вы не ожидаете, что мистера Роя арестуют?


Она повернулась к нему лицом. «Только из соображений вкуса».


"Его одежда?"


Она остановилась. Они были почти в конце коридора. «Вы видели что-нибудь из его работ? Что-нибудь, что он сделал?


"Не то, что я знаю из."


— Если бы ты… — Ее рот расплылся в улыбке, и на мгновение кончик языка прижался к нижней стороне губы. «Забудь, что я когда-либо говорил это. Я никогда этого не говорил, понятно?


"Правильно"


"Ни слова."


Резник кивнул, соглашаясь. Ее глаза были зелеными и карими, и хотя она больше не улыбалась, в этих глазах все еще было веселье.


Первый коридор выходил во второй, более широкий, с фотографиями и афишами программ, обрамленными вдоль обеих стен.


«Спуститесь сюда и поверните на первом повороте направо. Производственный офис « Дивиденды » находится в конце».


« Дивиденды ?»


«Режиссура шоу Гарольда». Резник отошел, не слишком далеко. «Если его там нет, значит, он уже в студии. Это Студия Три. Вернитесь в этот коридор и продолжайте идти, вы увидите знаки.


"Спасибо."


— Дайан Вульф, — сказала она. — На случай, если мы когда-нибудь окажемся на другой парковке.


Резник хотел предложить ей руку, но не был уверен, правильно ли это. Прежде чем он успел принять решение, она уже пробиралась через дверь к дамам: он даже не назвал ей своего имени.


В производственном офисе было два человека, и ни один из них не был Гарольдом Роем. Резник нашел его возле входа в студию, он бросил трубку, чтобы завершить разговор со своим агентом. Его покойный агент. Кто был бы настолько глуп, чтобы продолжать выкладывать 10 процентов сладкоречивому бывшему ребенку-звезде с залысинами, чья идея ведения бизнеса заключалась в том, чтобы сидеть в клубе Граучо полдня, читая Screen International? Особенно, когда единственный совет, который он был готов дать в подобной ситуации, состоял в том, чтобы продолжать говорить и следить за своей спиной.


"Мистер. Рой…”


«Гарольд…»


«Гарольд…»


Резник прибыл одновременно с Робертом Делевалем, размахивавшим еще несколькими страницами сценария, и Крисом, первым помощником, все еще в усыпанных звездами бейсбольных ботинках.


"Мистер. Рой, интересно, если…


«Гарольд, мы должны что-то сделать с этим диалогом».


— Пять минут, Гарольд, и мы будем готовы к работе.


Гарольд Рой хлопнул обеими руками по ушам, закрыл глаза, открыл рот и издал почти беззвучный крик. Когда он снова посмотрел, Крис сгорбила плечи и отскочила прочь, оставив Резник и Роберта Делеваля, как они были.


— Ты слышал, что она сказала, пять минут.


— Только не с этим сценарием, Гарольд.


«Что не так со сценарием? Кроме того, что ты это написал.


— Только не этот, я этого не делал. Делеваль обмахнул лицо Гарольда Роя пажом. — Только не эта куча дерьма.


Гарольд выхватил их у него из рук. «Эта куча дерьма существует потому, что то, что вы доставили в первую очередь, было настоящей кучей дерьма. И теперь у меня есть четыре минуты и несколько секунд, чтобы превратить это дерьмо в телевидение».


Он вернул сценарий писателю и повернулся к входной двери студии. Резник расположился так, чтобы дверь открывалась не более чем на шесть дюймов.


— Я звонил, — сказал он.


— Четыре минуты, — сказал Гарольд, — и счет продолжается.


«Этого может быть достаточно, — сказал Резник, — хотя я не могу обещать».


— Я не знаю, о чем ты говоришь.


— Кража, сэр.


«Кража? Что…» И тут он вспомнил. — Ты, эм…


«Резник. Детектив-инспектор.


"Вот дерьмо!" Гарольд посмотрел на часы, на зеленый свет над дверью студии. Если Маккензи действительно намеревалась продюсировать Фримена Дэвиса, то Гарольд определенно намеревался иметь все в своих руках, когда он прибудет. По крайней мере, две сцены завершены, и еще одна готова к обеду.


«Я вижу, у вас много дел, — сказал Резник, — но есть одна или две вещи, которые мне нужно проверить».


"Моя жена …"


"Я знаю. Это вопрос проверки, на самом деле. Это не займет много времени.


Мысленным взором Гарольд Рой мог представить себя стоящим на коленях на кровати и толкающим пакет с кокаином в заднюю часть сейфа.


«Как только все будет улажено, — сказал Резник, — мы сможем избавиться от ваших волос навсегда. Нет нужды беспокоить вас снова.


Гарольд прислонился к стене рядом с дверью. «Инспектор, потерпите меня. Позвольте мне закончить эту первую сцену. Это не сложно. Максимум час. Пока они готовятся к следующему, мы можем поговорить. Он оторвался от стены. «Это лучшее, что я могу сделать».


— Хорошо, — согласился Резник. «Если бы я мог сделать пару звонков из вашего офиса…»


"Угощайтесь."


Гарольд Рой вошел в студию, и когда Резник пошел обратно по коридору, он обнаружил, что рядом с ним находится Роберт Делеваль.


— Вы детектив?


"Инспектор. Да это правильно."


— Убийство — вы занимаетесь убийствами?


"Иногда."


— В таком случае я, возможно, увижу тебя снова.


Резник посмотрел на него. — Как это?


«Потому что, — сказал Делеваль с чувством, — если этот ублюдок продолжит убивать мои сценарии так, как он это делал до сих пор, я могу закончить тем, что убью его».


Двенадцать


Всю дорогу в такси он не прикасался к ней: ни тогда, ни по галечной дорожке, ни на ступеньке позади нее, пока она нервно вставляла ключ в замок. Вот почему, когда он положил свою руку, раскинутую плоско и широко, на ее поясницу, удар чуть не сбил ее с ног.


— Подожди, — сказала она. Мария. "Ждать."


Ее голова была неловко прижата к стене; стол, низкий и заваленный циркулярами и неправильно направленной почтой, врезался ей в ноги сзади.


— Пойдем наверх.


Но его большие пальцы уже двигались по ее соскам, голова склонялась к ее груди.


"Какое у тебя имя? Я даже не знаю твоего имени».


«Грабянски».


— Нет, твое другое имя.


«Ежи».


"Что …?"


"Джерри."


"Но ты сказал …"


«Это то, что меня окрестили, окрестили. Ежи».


— Когда ты изменил его?


«Когда я перестал ходить на исповедь».


"Когда это было?"


— Когда я больше не мог смущать священника.


Она посмотрела на него, ожидая его улыбки. Она лежала на подушках, на лице почти не осталось косметики. Она не удосужилась собрать свои другие вещи с изножья кровати, ковра, лестницы; вместо этого он скользнул внутрь полупрозрачного кремового шелка.


— Ежи, — тихо сказала она.


«Хорошо, — усмехнулся он, — теперь ты собираешься дать мне отпущение грехов?»


Она двинулась так, чтобы погладить кожу на его плече, мягкую и удивительно гладкую. Так много в нем было такого, гладкость молодого человека, никогда не вялого. Она еще немного поерзала и прижалась лицом к его плечу, одна ее грудь прижалась к его ребрам. Она сказала что-то еще, чего он не мог расслышать. Грабянски знал, что если они останутся в таком положении надолго, у него начнутся судороги. Ему уже хотелось пописать.


— Может быть, она и не самая умная женщина в мире, — говорил Гарольд Рой, — но в хороший день она может отличить черное от белого. Копченого лосося она может забыть, вернуться домой с минеральной водой и модными новыми трусиками вместо этого, но мы же не об этом говорим, не так ли?


Он предложил Резнику очень крепкую мяту, положил ее себе в рот и почти сразу разжевал зубами. Всегда разочарование, предпочитая, чтобы они продержались до тех пор, пока они не станут тонкими, как пластинка, таинство. Отец-еврей, мать-католичка, ближе всего к религии и ритуалу он подошел в наши дни так: причащался с офицером в штатском, балансируя кусочками мяты на кончике языка.


— Она бы испугалась, мистер Рой.


"Испуганный. Не в своем уме. Любая женщина была бы такой».


— В данных обстоятельствах она легко могла запаниковать.


«Это ужасная ситуация».


"Это могло бы быть и хуже."


— Думаю, да.


— Для твоей жены, я имею в виду.


Гарольд Рой на несколько секунд закрыл глаза. «Я не люблю об этом думать, — сказал он.


«Тем не менее, — продолжил Резник, — когда она разговаривала с констеблем, возможно, она все еще находилась в состоянии шока».


— В замешательстве, ты имеешь в виду?


"Точно."


Резник наблюдал, как Гарольд Рой открыл еще одну мятную конфету. Выпивка и прочий хлам, который вы используете, чтобы замариновать то, что когда-то могло быть мозгом. Он не предполагал, что Маккензи намекала на Требора Сверхсильного.


Гарольд знал время, не глядя на часы; он был впереди и должен был оставаться таким, должен был вернуться в студию через десять минут, меньше.


«Инспектор, если…»


«Иногда, как только люди сделали заявление, даже самые невинные из людей, они беспокоятся о том, чтобы изменить его, как будто оно каким-то образом могло бы их уличить». Резник подождал, пока взгляд Гарольда не сфокусируется на нем. — Ты понимаешь, о чем я говорю?


"Да."


— Если бы ваша жена захотела изменить свое заявление по какой-либо причине — если бы со временем, чтобы подумать яснее и спокойнее, она передумала, — она бы сообщила нам об этом?


«Конечно, хотела бы. Я имею в виду… конечно.


— Ничего из того, что она сказала тебе, ничего из того, что она сказала, не предполагает, что у нее может быть… как бы это назвать? - второстепенные мысли?"


"Ничего такого."


Сквозь череду стеклянных стен он мог видеть людей, работающих за клавишными, разговаривающих по телефону, пьющих кофе. Если кто-нибудь из них поднимет глаза, они увидят меня, подумал Гарольд, запертого здесь с потрепанным полицейским, в то время как я должен был приступить к работе.


— Инспектор… — Гарольд Рой начал подниматься.


«Конечно, — сказал Резник, — я понимаю».


Они еще немного постояли, глядя друг на друга через маленькую безымянную комнату.


«Может быть, вы поговорите со своей женой; если есть что-нибудь, предложите ей связаться».


Гарольд Рой кивнул, открывая дверь. «Кто бы ни вломился в ваш дом, чем скорее мы сможем вывести их из бизнеса, тем лучше для всех заинтересованных сторон. Тем более, что еще есть шанс вернуть свое имущество, по крайней мере часть; то, от чего они, возможно, не смогли избавиться сразу».


Каким-то неопределенным образом Гарольд почувствовал, что его чуть ли не обвиняют в чем-то, сам не понимая в чем. «Вернулись мимо стойки регистрации, инспектор… вы сами найдете выход?»


— Нет нужды задерживать вас, мистер Рой. Спасибо, что уделили свое время».


Дизайнерская одежда, дорогая стрижка. Резник наблюдал, как он двигался по лабиринту комнат, шаг удлинялся с каждой, пока не скрылся из виду. Для подарка. Хотя он не знал точно почему, Резник был уверен, что ему нужно снова поговорить с Гарольдом Роем.


По тяжести ее тела, по перемене дыхания Грабянски понял, что Мария погрузилась в сон. Если бы он наклонил голову, он мог бы прочитать время на часах-радио рядом с кроватью. Неудивительно, что его желудок начал мягко жаловаться. Он должен был что-нибудь поесть в чайной, эта официантка, пытающаяся подойти, все манеры и грации. Грабянски улыбнулся: как ему нравилось сидеть там, как они, ощупывая ее под столом, и те, кто знал это, изо всех сил стараясь не смотреть, изо всех сил стараясь смотреть, не делая этого очевидным.


Слюна потекла ему на грудь из уголка рта Марии.


Это было хорошо, подумал Грабянски, лучше, чем хорошо, даже лучше, чем он себе представлял. Можно было жить месяцами, годами, полагая, что секс переоценен; иногда в грязных постелях чужих городов по завышенной цене: быстрая потеря радости. Тогда это.


Мария застонала и откатила голову, дорожка слюны тянулась изо рта, как полупрозрачная жвачка, пока не запузырилась и не порвалась.


"Мне жаль. Должно быть, я заснул».


"Это нормально."


Он взялся за край простыни и осторожно коснулся уголка ее рта.


"Что ты делаешь?" спросила она.


"Пока ты спал? Я мало что мог сделать». Он улыбнулся ей, и она подумала: «Боже, вот этот мужчина видит меня такой, без макияжа, с затуманенными глазами и слюнями, и он может так улыбаться». — Наблюдаю за тобой, — сказал он.


"Это все?"


«Размышление».


"О чем?"


Улыбка стала шире. Его рука начала двигаться обратно к ее груди.


"Это все?" — повторила Мария.


Грабянски быстро откинул одеяло и не пропустил резкого разочарования в ее глазах, беспокойства. «Если я не помочусь, — сказал он, — я лопну».


— Второй слева, — позвала она вслед его исчезающим ягодицам.


Но потом, когда она снова легла, она вспомнила, что он уже довольно хорошо знает этот дом.


Резник пошел назад по узкому коридору, по которому он вошел в студию, вспоминая Дайан Вулф и сожалея, что не придумал никакой веской причины для ее поиска, кроме того, что его застали врасплох.


Снова.


— Слюни изо рта, инспектор? Он мог слышать ее голос у себя в голове, представлять выражение ее лица, когда она это говорила.


Резник прошел на автостоянку и оказался лицом к лицу с Альфи Левином.


"Мистер. Резник.


«Альфи».


Рожденный заново или просто выжидающий своего часа, Альф Левин не смог скрыть тревогу, которую он почувствовал при внезапном присутствии Резника: старого врага.


— Все еще ищешь Гарольда Роя?


— На этот раз я нашел его.


«Не самый популярный раунд здесь».


— Итак, я начинаю понимать.


— Вы не единственный, кто его ищет.


Резник отошел в сторону, освобождая место для двух мужчин в комбинезонах, несущих между собой пятнадцатифутовую лестницу, от которой пахло сигаретным дымом и краской. — Ты собираешься мне что-то сказать, Алфи?


— Не в том смысле, в каком вы имеете в виду, мистер Резник.


— В какую сторону, Алфи?


«Просто передаю немного информации, которая всплывает в разговоре. Не информирование. Не то».


Резник кивнул, подождал.


«Тощий парень, худой сверху…» Резник, сам того не желая, обнаружил, что смотрит на парик Альфа Левина в поисках соединения. «… околачивался, когда я припарковал фургон. Знал ли я, когда они закончат день, Дивиденды? ”


— А ты?


— Да, но я не собирался ему говорить.


"Почему нет?"


«Кошерный, он прошел бы прием, не так ли? Такой же, как и любой другой».


— А что, по-твоему, он искал?


Альф Левин покачал головой, достал одну руку из кармана брюк и протянул ее Резнику ладонью вверх. — Насколько я понимаю, у этого бедолаги достаточно проблем. Ему не нужен парень, который не может позволить себе приличную обувь…


"Обувь?"


«Да, он был одет в эти кроссовки, тоже грязные. Ошивается вокруг, чтобы дожать его, если вы спросите меня. Нажмите на него, чтобы получить кредит или что-то в этом роде. Наверное, какой-нибудь актер, которому не повезло.


— Вы видели его раньше?


— Может быть, раз или два.


— Разговариваешь с Гарольдом Роем, ищешь его?


Альф Левин подумал об этом. — Не могу сказать, мистер Резник. Но я могу сказать, когда я видел его в последний раз».


— Да, — сказал Резник, — и я тоже могу. Я был там той ночью, помнишь?


— Могу я забыть?


— Значит, ты не забудешь, о чем мы говорили?


— Вы говорили о.


— Ты все обдумал.


"Я говорил тебе …"


— Я не прошу тебя травить кого-то из твоих знакомых, Альфи. То, что мне нужно — небольшой случайный разговор. Очень похоже на этот. Ничего больше.


— Я вам не верю, мистер Резник.


— Может быть, было бы лучше, если бы ты это сделал.


"Для кого? Для тебя да, ладно. Но я …?"


Резник положил руку на плечо Альфа Левина, понимая, какие воспоминания это нахлынет. «Страховка, Алфи. Теперь вы идете прямо, вот о чем вам следует подумать, о небольшой страховке.


Резник обошел его и направился к своей машине, не спуская глаз с «ситроена» Гарольда Роя, который ехал по дороге. Не исключено, что худощавый, преждевременно стареющий человек будет прятаться рядом, катая своего собственного. Я должен был проверить его описание по записям раньше, подумал Резник, я не должен был быть таким небрежным. Если бы это были Дивайн или Нейлор, я бы дал ему взбучку.


Проезжая мимо охранника у ворот, он задавался вопросом, нашел ли Кевин Нейлор что-нибудь, что укажет им новое направление, нашел ли Грэм Миллингтон время, чтобы возобновить знакомство с Ллойдом Фосси. Что-то, где-то должно поскорее сдвинуться с места, иначе все будет, как в прошлый раз, кончилось и исчезло еще до того, как они приблизились.


На Марии Рой было достаточно мало одежды, и даже это было намного больше, чем на Джерри Грабьянски. Она стояла, прислонившись к дивану, и ее ноги не дрожали.


— Я вижу, вы купили еще водки, — сказал он с той же прежней улыбкой (такой она была уже теперь). — Я думал, ты сможешь.


Вот она, тихая дерзость в нем, которая ей нравилась. Не то что его напарник, тот, о котором он говорил, Грайс. Это было по-другому: резко, совершенно без юмора. Единственные шутки, над которыми она могла представить, как Грайс смеется, были те, в которых люди терпели унижение или боль.


"Хочу один?"


Мария покачала головой; было уже достаточно светло.


«Вот где я впервые увидела его, — думала она, — в этой комнате, в том, как он шагнул в дверной проем и заставил меня дрожать так же сильно, как и сейчас». Только взгляните на него, стоящего так естественно, голого, как будто он принадлежал этому месту. Человек, который знал, что у него все еще хорошее тело, и ему не нужно было его стыдиться; что он чувствовал; что он сделал; как это выглядело. Подойдя к ней, он поставил свой стакан на стол так, чтобы обе руки были свободны.


Это были дети, которые в тот день открыли для себя, что это такое; пары, прокрадывающиеся в взятую напрокат постель после нескольких недель машин и кинотеатров. Мария вспомнила, как впервые уехала с мужчиной, мальчиком семнадцати лет, который сидел между ними, — она солгала матери, обнаглела отца, села ранним вечерним поездом в Уэймут и встретила его на фронте. , рядом с пирсом, как и планировалось. Две ночи в отеле с размеренными кукурузными хлопьями и слабым чаем, и она была так больна, что едва могла идти обратно на станцию.


— Нам нужно поговорить, — сказал Грабянски.


"Не сейчас."


«Хорошее время».


Она посмотрела на него сверху вниз. "Вы уверены в этом?"


Он ухмыльнулся. — Ну, может быть, через некоторое время.


— Да, — сказала Мария, касаясь его и закрывая глаза.


Как он говорил матери и отцу, по отдельности, вместе и, казалось бы, навсегда на протяжении всей своей юности, он не верил в Бога. Ни одна из версий. Нет, если только (ему нравилось резкое опущение губ в знак неодобрения отца, дрожь ужаса, которая дрожала, как мигрень, в глазах его матери) он не объявил: Он родился свыше в Тьюпело, штат Миссисипи, в двух- комната деревенской хижины. Но судя по тому, как сегодня все начало меняться, Гарольда Роя можно было убедить поверить в чудеса. Даже Иисус в синих замшевых туфлях.


Как только он вытащил этого полицейского из головы, запер Делеваль в комнате с пишущей машинкой и стопкой бумаги, чтобы сделать еще несколько переписываний, которые он не собирался использовать, он справился со всем. Костюмы и грим выставили коллективный палец, на удивление отсутствовали тени бумов, те художники, которые забыли свои реплики, так же хорошо прикрывались другими. Когда они, наконец, закончили, все запланированные сцены были отсняты вместе с одной в резерве, и они пробежались по первым сценам из завтрашнего заказа.


Фриман Дэвис, когда он прибыл, был загорелым после недели съемок рекламы шоколада в Марокко и вел себя приветливо, как мог. Стремление воспользоваться шансом поработать с одним из настоящих профессионалов в бизнесе; когда он сказал это, он показал ряд идеально закрытых зубов. Гарольд пожал ему руку с таким же притворным энтузиазмом, прежде чем Маккензи увела Фримена, чтобы посмотреть на отснятый материал.


Бедный ублюдок! Гарольд задумался.


Когда он покинул студию, он был в таком хорошем настроении, что впервые за многие годы ему действительно захотелось переспать. Даже от Марии. После обеда они могли начать пить вторую бутылку вина, и он находил одну из тех видеокассет, которые купил на Стритэм-Хай-стрит.


Он был в таком хорошем настроении, что не заметил Стаффорда, пока не стало слишком поздно.


Засунув руки в карманы парки, скрестив одну ногу за другой и балансируя на мыске кроссовок, Алан Стаффорд стоял, прислонившись к борту транзитного фургона, и ждал. Гарольд резко остановился, когда голова Стаффорда повернулась. Он быстро нырнул между парой одинаковых «вольво», не уверенный, что достаточно быстро. Ему хотелось подождать, оглядеть машину и проверить, но вместо этого он шел быстро, еще быстрее, теперь уже бежал, делая широкий круг между рядами припаркованных машин, пробираясь туда, где его ждал его собственный «ситроен». Поспешные взгляды через плечо сказали ему, что Стаффорд не следует за ним; возможно, его реакция была достаточно быстрой, и Стаффорд вообще его не видел. К этому времени уже стемнело, становилось все темнее, он был бы не более чем фигурой, ничего, что могло бы его выделить, зарегистрировать.


Иисус! подумал Гарольд. Я не должен нести такой большой вес. На прошлой неделе, это было? За неделю до? Дизайнер, с которым он работал на паре предыдущих показов, потянулся через стол за сигаретой и рухнул лицом в лингвини. Сорок семь лет. Трагический!


"Гарольд."


При звуке голоса рот Гарольда Роя открылся, глаза закрылись, адреналин пробежал по телу. Алан Стаффорд вышел из-за «ситроуна», тусклый оранжевый свет верхнего света странно отражался от его угловатого лица под капюшоном парки.


— Что случилось, Гарольд?


— Ничего, я…


— Ты не хотел со мной встречаться.


— Нет, я…


"Избегать меня."


— Алан, нет, я не знал, что ты… я тебя не видел.


— Ты меня не видел ?


"Нет."


— Просто пробежал пятьдесят ярдов, чтобы не попадаться мне на пути.


"Это не правда."


— Ты всегда так возвращаешься к своей машине.


"Да. Нет. Я…”


«Упражнение для тебя, Гарольд. Бег трусцой." Он протянул руку и схватил Гарольда указательным и большим пальцами, свернув плоть сквозь тонкую джинсовую рубашку. — Не больше, чем тебе нужно, Гарольд. Опасно носить такой вес, мужчина твоих лет… — он внезапно дернул тело, — …твои аппетиты.


— Да, я знаю, как ни странно, я просто подумал…


— Что, Гарольд?


"То же."


"Хм?"


— То же самое, то же самое, что вы говорите, я должен… сделать… кое-что… поупражняться.


Стаффорд свел большой и указательный пальцы еще ближе и болезненнее, прежде чем ослабить хватку и позволить руке опуститься вниз.


— Как вам наш секрет? — спросил Стаффорд, улыбаясь; окантовка ближе. В пятнадцати ярдах от них прошли двое мужчин, идя близко друг к другу и возбужденно переговариваясь; Гарольд почти крикнул.


— Все еще в безопасности? Стаффорд настаивал.


Гарольд кивнул.


"Целый и невредимый."


"Конечно."


— В твоем сейфе.


"Да. Где еще …?"


"Ничего такого. Ничего, Гарольд. Не говори так беспокойно. Просто мне это понадобится.


"Скоро?"


"Завтра. День после. Я пока не уверен, но скоро. Хорошие новости, а, Гарольд? Вы можете получить свою долю инвестиций. Пять процентов, разве это не то, что мы…?


"Десять."


— О да, — рассмеялся Стаффорд. «Конечно, десять. Десять процентов на килограмм, вы смотрите на… £1200, Гарольд. Это большие деньги, которые нужно сделать только для хранения. Солидная прибыль, даже если вы возьмете ее натурой.


— Я знаю, — сказал Гарольд. Во рту пересохло, как остывший пепел. Он молился, чтобы его голос не звучал так нервно, как он себя чувствовал. Не в первый раз в жизни он пожалел, что не может действовать с определенной долей убежденности.


«Достаточно хорошая сделка, чтобы не жадничать».


— Конечно.


— Это хорошо, Гарольд.


"Да."


"Рад слышать."


«Так много нужно сделать, нет никакого вызова, этого или чего-то еще».


Теперь он был достаточно близко, чтобы Гарольд почувствовал его дыхание на своем лице; запах-что? — сыр, дешевое лосьон после бритья и, возможно, джин. Что-то твердое прижалось к ноге Гарольда, твердое и металлическое. Вздрогнув, он хотел посмотреть вниз, но остановил себя и вместо этого посмотрел в лицо Стаффорду, ища причину или смысл.


— Паб вчера вечером, — сказал Стаффорд, — место. Парень, с которым ты выпивал в баре.


"Ни один. Никто. Я не был. Я поговорил с Маккензи, несколько минут, ничего больше».


— Сегодня снова здесь. Видя тебя."


— Этот инспектор…?


«Резник».


— Я никогда не разговаривал с ним до сегодняшнего дня.


«Совпадение, что он был в пабе, всего в нескольких стульях от меня?»


"Должно быть. Я не знал, не помнил…»


Что бы ни давило на него, давило сильнее, так что Гарольду пришлось сдерживать крик боли. Вокруг них хлопали дверцы машин, заводились двигатели. Сначала одна пара фар, затем другая пронеслась над ними и мимо.


— Если я узнаю, что ты меня подставил…


«По какой причине я мог это сделать? Алан, послушай…


— Этого я еще не знаю. Но я не рискую».


— Алан, послушай, я уже говорил тебе раньше. Это дело с полицией, это вас не касается, вы знаете...


Мужчина в толстом дафлкоте остановился у машины слева от Стаффорда и отпер багажник. Он насвистывал первую любовную песню Баттерфляй из первого акта: Гарольду хотелось оказаться на склоне холма с видом на Нагасаки, где угодно, только не там, где он был.


Повернувшись, мужчина кивнул Гарольду, который узнал его лицо, но не имя. "Ничего плохого?" — сказал мужчина.


— Нет, — сказал Гарольд. "Ничего такого."


"Ага." Мужчина искоса взглянул на Стаффорда, который отступил на расстояние вытянутой руки. «Я подумал, что, может быть, у тебя разрядился аккумулятор или что-то в этом роде».


Язык Гарольда облизал нижнюю губу. — Я в порядке, — сказал он. «Машина в порядке».


"Хорошо." Мужчина кивнул, повернулся и сел в свою машину. Прежде чем он начал отстраняться, звуки оперной увертюры просочились во влажный воздух.


— Восемь часов, Гарольд. Я позвоню тебе. Скажи тебе, куда отнести вещи.


"являюсь?"


"Ярко и рано. И, Гарольд… — Стаффорд похлопал по боковому карману своей куртки, — … если по какой-то причине ты не появишься с тем, что мне причитается, если что-то не так, надеюсь, мне не нужно объяснять. что может произойти».


Когда позже Гарольд Рой прокручивал в уме события, он так и не смог отчетливо увидеть Алана Стаффорда, пробирающегося между все еще припаркованными машинами. Что он мог с полной памятью ощутить, так это остроту лезвия, которое двигалось вверх по внутренней стороне его ноги, пока не уперлось в самое сердце его паха.


Тринадцать


Первой мыслью Грабянски было то, что женщина на кровати выглядела странно знакомой; второй сказал ему, что это Мария. В-третьих, паника нарастала до такой степени, что он почувствовал привкус желчи в глубине рта, заключалась в том, что в спальне Роев была спрятана камера.


— Ты посмотришь на это? Грайс растянулся в кресле, большая упаковка соленого арахиса, медовый попкорн, банка диетической пепси — все было в пределах легкой досягаемости. «Я видел вещи погорячее на дне морозилки».


"Где ты …?"


— Эй, давай сейчас…


— Какого хрена…?


«Грабянски, успокойся!»


Стоя на ногах, Гнис наблюдал, как пальцы его напарника рылись в поисках надлежащего контроля, находили его с третьей или четвертой попытки, и все три фигуры, находящиеся не в фокусе, исчезали из поля зрения.


Грабянски уставился на него, вытянув ноги перед выключенным телевизором и видеомагнитофоном. Нечасто Грайс думал о двадцати фунтах или около того, на которые Грабянски тяжелее его, о дополнительной выносливости, скорости: нечасто он чувствовал в этом потребность.


— Смотрите… — начал Грайс.


"Нет!"


"Смотреть …"


"Нет. Это ты. Ищу. Вы смотритель здесь. Ты чертовски, как ты это называешь? — да, ты вуайерист. Неудивительно, что это место уже так пахнет. Сидеть целый день, набивая себя этим барахлом, дрочить из-за…»


Грабянски подошел вплотную: чуть не схватил Грайса за плечи, швырнув его обратно через частично обставленную комнату. Грайс знал это. Знал также, что когда момент упущен, в глазах его напарника вновь отразился гнев.


— Откуда ты это вообще взял?


"Набор? Я вышел и нанял его. Арендуйте их обоих вместе, это так же дешево, как мочиться».


«Видео-лента».


— Ты знаешь, откуда мы это взяли.


Руки Грабянски опустились по бокам. "Дерьмо!" Он отвернулся и подошел к окну, помедлил, двинулся к двери.


— Джерри, — сказал Грайс, следуя за ним, — позволь мне принести тебе выпить. Вот, смотри, пока ты был занят, я кое-что припасла.


Посреди кухонного пола в картонной коробке было полдюжины бутылок спиртного и две упаковки пива. Банки с супом и сардинами, две буханки завернутого нарезанного хлеба стояли на рабочей поверхности рядом с газовой плитой.


Грайс наклонился к ящику. «Скотч? Водка? У меня есть водка, два вида. Я никак не могу вспомнить, что тебе нравится больше всего».


"Забудь это."


— Я только что купил его.


"Забудь это."


"Хорошо."


Грайс пожал плечами, слегка покачал головой. Он принес с собой свою диетическую пепси и теперь налил то, что осталось, в стакан и добавил немного виски.


— Это запись из сейфа, да? — сказал Грабинский.


"Правильно"


"Иисус!"


«Если тебя это утешит, она не выглядела так, будто ей было очень весело». На самом деле, подумал Грайс, у нее был горб. Он держал эту мысль при себе; в тот момент он не думал, что Грабянски оценит шутку.


— В любом случае, Джерри, — сказал Грайс через пару мгновений, — как это было? Как все прошло?


Грабянски каменно посмотрел на него в ответ.


— Нет, я имею в виду, когда ты сделал ей предложение, как оно прошло?


— Ллойд Фосси, сэр. Миллингтон встретил Резника на небольшой наклонной автостоянке и шел рядом с ним на станцию. «В последний раз, когда я видел его, он жил посреди улицы с террасами в Саттоне, с каменной облицовкой на передней стене и фургоном, припаркованным перед входом, а его собственное имя было написано с ошибкой на боковой панели. Теперь у него есть отдельный дом в сторону Бёртона Джойса, и, по словам парня через дорогу, он водит F-reg. Ауди.


«Давай в мир», сказал Резник, поднимаясь по лестнице.


— Переехал сюда девять месяцев назад, чуть меньше трехсот тысяч.


Хотел бы я, чтобы кто-нибудь предложил это за меня, подумал Резник. Половина этого. Что-либо.


«Неважно, заложил ли он дурака, — Миллингтон толкнул дверь в офис уголовного розыска и отступил в сторону, пропуская Резника, — он должен был где-то найти много наличных».


— И вы не думаете, что он приобрел его для обслуживания систем безопасности?


— Консультант по электронному наблюдению, так представился Фосси, когда въехал. Похоже, он использует собственное жилье для демонстраций. Поднимите крокус с клумбы, и вы будете по уши в тревожных звонках».


— Крокус? — сказал Резник.


— Неестественная в этом году, сэр, погода. Ложная весна».


Верно, подумал Резник, я тоже знал некоторых из них. В конце комнаты Патель остановился, печатая отчет, и пытался поймать его взгляд. Дивайн, откинув кресло на задние ножки, слушал, приложив к уху телефон, и на лице его было скучающее выражение.


— А Фосси? — спросил Резник.


«Медовый месяц, сэр. Ожидается послезавтра».


"Канарские острова?" предложил Резник. "Турция?"


Миллингтон покачал головой. «Бенидорм».


— По крайней мере, это не Скегнесс.


«Закройте глаза, сэр, трудно заметить разницу. Так говорят».


Резник знал, что каждое лето Миллингтон отвозил свою жену и детей в Девон, каждую осень на неделю с родителями жены куда-то к северу от Абердина. В то Рождество, когда она уехала в турне по трем городам России, Миллингтон остался дома и наряжал елку.


— Сэр, — сказал Патель.


— Минутку, — сказал Резник, подняв руку с широко растопыренными пальцами.


«Я связался с несколькими охранными фирмами, — продолжал Миллингтон, — чтобы выяснить, знает ли кто-нибудь, чем занимается Фосси. Звучит так, как будто он болтает с людьми, ходит по их домам, поднимает много шума о необходимости персонализированной системы и чаще всего приглашает кого-то еще, чтобы установить ее».


«Снимаем его гонорар с вершины».


«Естественно».


«Хорошая работа, если вы можете получить ее. И если системы, которые вы рекомендовали, не защищают от плохих парней, больше работы вы не получите».


— Согласен, — сказал Миллингтон. «Но как насчет тех мест, где он хорошо разбирается и где его потом не берут в качестве консультанта?»


— Мы можем это проверить?


«Трудно, пока я не доберусь до Фосси и не найду способ просмотреть его записи. Предположим, он их хранит.


— Стоит проверить все охранные фирмы, посмотреть, какие у него с ними контакты?


Миллингтон кивнул. — Я позову кого-нибудь, сэр. В «Желтых страницах» это от 137 до 143. Может быть, Нейлор, когда закончит собирать материалы страховых компаний.


— И вы договоритесь о встрече с Фосси, когда он вернется?


«Рейс BA435. Я прослежу, чтобы его снова приняли». Миллингтон отвернулся. Патель все еще завис; Резник указал на Дивайн, все еще вполуха прислушиваясь к нескончаемому зову. — Риз Стэнли?


— Прямо разозлился, сэр. Нет снега. Вернулся на два дня раньше, как мы и говорили.


Резник подтвердил информацию, подозвал Пателя.


«Я столкнулся с констебль, который вышел в дом Роя, сэр, тот, кто взял заявление Марии Рой».


— Наткнулся на него?


— Я так представил, сэр. Я подумал, что так лучше».


"И?"


«Он думал, что в тот момент что-то было не так. Пытался рассказать об этом инспектору Харрисону, но инспектора это не заинтересовало. Велела ему написать показания миссис Рой и забыть об этом.


Грабянски выбросил праздничный фильм Роев и убрал его из поля зрения Грайса. Не то чтобы Грайс удосужился посмотреть его во второй раз: всех этих мурашек, всей этой дряблой кожи было достаточно, чтобы у него мурашки по коже. Общеизвестно, что когда речь шла о сексуальном влечении, мясо для одного мужчины было ядом для другого, но того, что увидел Грайс, было достаточно, чтобы сделать его вегетарианцем.


Грабянский, ушедший в то утро, как настоящий добродушный человек, был угрюм, как влюбленный теленок. Истощенный. Вот вам и обмен телесными жидкостями. Он всегда знал, что стрижка Самсона была символом чего-то другого.


«Что она думает об этой идее? Я имею в виду, ты думаешь, она пошла на это?


Грабянски действительно было плохо. За несколько часов он даже не открыл книгу о птицах.


— Вы указали ей на недостатки неплатежа?


— Да, — неуверенно ответил Грабянски.


— Ты должен был все это время что-то делать, кроме… Ладно, ладно, без обид. Не нужно впадать в спайк по этому поводу. Мне просто нужно быть уверенным».


«Так что будьте уверены. Я изложил это». (Грайс подавил смешок.) «Как мы и планировали. Уличная стоимость килограмма кокаина составляет 24 000 и продолжает расти. Снова в их руках за двадцать, никаких вопросов в любом случае.


"Что она сказала?"


"Я говорил тебе."


"Скажите мне снова."


«У них столько же шансов собрать 20 000 за сорок восемь часов, сколько у Англии шансов выиграть следующий чемпионат мира».


— Она футбольная фанатка?


— Ладно, она этого не говорила, не совсем так. Именно это она имела в виду.


«Придерживайся того, что она сказала».


«Она сказала, что я могу сидеть здесь, пока ад не замерзнет, прежде чем мы сможем заработать столько денег».


«И что вы на это ответили? Кроме того, чтобы перекреститься.


— Я не перекрестился.


«Ближе к делу».


«Она считает, что ее муж — дурак, раз согласился хранить вещи. Она говорит, что сейчас он напуган до смерти, все время оглядывается через плечо, боится, что парень подумает, что его обманули, и придет за ним. Ее Гарольд испугался, что этот торговец собирается разрезать себе лицо, сломать обе ноги, что угодно, убить его.


— Как она к этому относится?


"Мария? Она думает, что это потрясающе. Особенно последний».


— Она хочет, чтобы ее старик убили?


«Для предпочтения медленно, но она согласилась бы на пулю в затылок».


"Христос! Что он с ней сделал?


"В последнее время? Не много."


"Здорово! Она хочет, чтобы он умер, так что вы с ней можете вальсировать на закате.


Грабянски встал со своего места, взял бинокль и подошел к окнам гостиной.


— Положи их и послушай меня. Там темно. Все, что вы можете видеть, это уличные фонари и окна ванных комнат». Он коснулся руки Грабянски. «Это так, не так ли? Послеобеденное шими-ша-качание, а она уже собирает чемодан. Он указал на промежность Грабянски. — Что у тебя там внизу? Управляемая ракета?


— Это не то, что у вас есть… — начал Грабянски.


— Я знаю, — закончил Грайс, — дело в том, что ты с ним делаешь. Без лекций о радости секса я могу обойтись. Там, где я получаю большую часть своего, я просто лежу и оставляю все на массажный лосьон номер девять. Как и массажистка, меня больше интересуют деньги».


— Она расскажет ему, попробует уговорить его согласиться. Она мне это обещала.


"Держу пари. Скрестила ее сердце и надеялась, что ее любимый Гарольд умрет».


— Нет, она скажет ему прямо.


— Думаешь, он сделает предложение?


— А вы бы не хотели?


— Я бы предложил двенадцать, подождал бы, пока ты вернешься, семнадцать с половиной, надежду вопреки надежде довольствоваться пятнадцатью. Тогда начните беспокоиться о том, чтобы найти его».


«Он может продать машину, поговорить с менеджером своего банка, обналичить страховой полис — вот что он может сделать», — сказал Грабянски. — Я думаю, он сможет найти пятнадцать.


"Я надеюсь, что это так. Сидеть здесь с килограммом кокаина вредно для нервов».


— У тебя их нет.


«Поправка: не сделал».


«Не волнуйтесь. Он наполовину так напуган, как она говорит, он заплатит».


Желудок Грайса издал низкий урчащий звук, словно шар для боулинга медленно катился по деревянным доскам.


Грабянски взглянул на суп и сардины. — Мы собираемся поесть?


"Позже."


— Что не так сейчас?


— Ты не единственный, у кого есть дела.


«Где на этот раз? Studio Heaven или беспокойные пальмы?»


— Мне нужно поговорить с человеком по поводу имущества.


«Аренда или покупка?»


«Взлом».


— Хочешь, я пойду?


"Одевают."


— Я оставлю это тебе. Принимать ванну."


"Хорошо. Почему бы тебе не встретиться со мной в баре Олбани? Мы можем выпить пару рюмок и пойти в мясную лавку.


«Напитки в порядке. Давай поедим в другом месте».


Грайс пожал плечами: хорошо.


«Что мне действительно нравится, — сказал Грабянски, — так это хороший китаец».


Четырнадцать


По городу бродили два бродяги, оба большие воинственные мужчины, одежда которых развевалась клочьями и клочьями. Когда они ругались, большинство людей смотрели в другую сторону и смеялись или чихали. Редкий день, когда он был на дежурстве, Резник не проходил мимо ни одного из них, обоих: так заметно, что легко было подумать, что они были единственными. Не говоря уже о приютах для бездомных, общежитиях, ночлежках в дезинфицированных запахах маленьких отелей, сквотах; городской совет планирует не строить муниципальных домов в следующем году. Он попытался вспомнить, когда его впервые остановил молодой человек, протягивал руку и умолял… в сегодняшней газете, как гласили плакаты. Почему бы тебе немного не привести себя в порядок, подумал Резник, взять себе одну из них? «Запасная мелочь», — сказал мужчина. "Чашка чая." Резник сделал ошибку, взглянув ему в лицо, в глаза; он сомневался, было ли ему восемнадцать. "Здесь." Монета в фунт, маленькая, в холодную ладонь молодого человека. Теперь их стало больше, больше с каждым днем. И еще 343 вакансии в газете: аудиомашинистки, специалисты по УВО, операторы ЭВМ, канцелярские помощники, машинисты челночного стежка (неполный рабочий день).


Он указал, притормозил, запер машину и оставил ее у обочины. Сколько, по словам Миллингтона, охранных фирм существует? Достаточно, чтобы заполнить полдюжины желтых страниц. Много людей, которым есть что запирать, защищать. Каждый англичанин прав. Поместите это в кирпичи и раствор, не так ли говорили? Каждый англичанин живет в своем замке. Ллойд Фосси с его электронными рвами и подъемными мостами, телевизионными сканерами, дистанционным управлением.


Надежны как дома: еще одна поговорка.


Он повернул ключ в замке, и при этом у него перехватило дыхание. Кто-то уже был в доме.


Резник мягко шагнул в холл; прижала дверь к косяку, но не закрыла; ключи он сунул в боковой карман. Слушая, он задавался вопросом, что его насторожило, задавался вопросом, не ошибся ли он, воображение вызывало у него игры, в которые он мог бы играть. Нет. Вода капает на пластик, миску в кухонной раковине, стиральную машину, которую он всегда собирался заменить. Не то. Где коты, которые должны были выйти, чтобы поприветствовать его, прижимаясь головами к его ногам?


Они были на кухне, вчетвером, склонив головы к мискам, и кормились. Что еще могло их так занять? На Клэр Миллиндер был другой свитер, серо-голубой с пасущимися по нему пухлыми белыми овцами, такая же короткая юбка поверх лиловых колготок, те же красные сапоги. Она стояла, наблюдая за кошками, с консервным ножом в руке.


«Привет».


Открывалка вылетела у нее из пальцев, когда она повернулась, одна чаша ударилась о другую, молоко пролилось; Пеппер прыгнула в ближайшую кастрюлю, Майлз зашипел и вскочил на плитку рядом с духовкой, Бад забился в угол, а Диззи, не испугавшись, доел свою порцию и принялся за другую.


— Я не слышал, как ты вошла.


— Это была идея.


Клэр уставилась на него, ожидая, когда ее дыхание вернется к норме. Дайте мне его размеры и несколько сотен фунтов, подумала она, я многое могу сделать для того, как он выглядит.


— Вы думали, что я грабительница, — сказала она.


— Я думал, ты моя жена.


Резник уговорил Пеппер выйти из укрытия, уткнулся носом в тощего Бада за уши, сердце животного все еще билось в его тонких ребрах; он бросил горсть зерен в кофемолку, блестящих и темных.


— Ты здесь как дома, не так ли?


"Этот дом?"


"Кухня."


Резник взял две трети ржаного хлеба из пластикового пакета, маргарин из холодильника. — Как насчет бутерброда?


«Большинство мужчин, с которыми я сталкивался, даже те, кто хорош в этом, хорошие повара, никогда не кажутся по-настоящему довольными тем, что они делают. Как будто это какой-то вызов. Все эти ингредиенты выстроились в очередь для использования; списки времени, прилепленные над плитой, как что-то с организационно-методического семинара». Клэр отрицательно покачала головой. «Это неестественно».


"Бутерброд?"


"Конечно."


Бутерброды, по опыту Клэр Миллиндер, представляли собой аккуратные ломтики хлеба из непросеянной муки, прижатые к сырным прямоугольникам или грудке индейки, дополненные безвкусным салатом и мазком низкокалорийного майонеза. Для Резника они были более удовлетворительными во всех отношениях: два основных ингредиента, вкусы которых контрастировали, но дополняли друг друга, острый и мягкий, сладкий и кислый, горчица или чатни, чтобы связать их, но со своим собственным вкусом, наконец, фруктовый, непринужденный. помидор, тонкие ломтики Кокса или Гренни Смит.


"Можно мне воспользоваться Вашим телефоном?"


— Там и налево, угощайтесь.


Она заканчивала разговор, когда в комнату вошел Резник с двумя кружками в одной руке и тарелками в другой.


"Бог! Когда ты сказал бутерброд, я не ожидал…


— Вот, можешь взять одну из этих?


"Хорошо, понял."


— Знаешь, тебе не обязательно есть все это.


— Нет, все в порядке. Выглядит чудесно». Она откинулась на спинку кресла. «Хорошая работа, я только что отменил ужин».


Резник с любопытством посмотрел на нее. Эстрагоновая горчица вот-вот должна была капнуть через край тарелки, и он машинально поймал ее пальцем и положил на язык.


«Стейк или креветки с креветками с парнем из строительного общества. Все, что он захочет сделать, это поговорить об ипотеке и попытаться улыбнуться мне в штаны. Я рад, что есть предлог, чтобы быть вне этого. Но не они».


Вот кто я, подумал Резник: оправдание.


"Прости." Она попробовала кофе. — Я тебя не шокировал?


"Нет."


«Многие мужчины не любят, когда женщины откровенны».


«Те самые люди, которые готовят по номерам?»


Она одарила его теплой кривозубой улыбкой. «Очевидно, я смешивался с неправильными типами. Это работа, которую я делаю. Все ждут комиссию за все. Это все суета. Нет процента — нет продажи».


Где-то на улице сработала автомобильная сигнализация. Майлз пересек ковер, чтобы понюхать кожу ботинок Клэр Миллиндер, и неодобрительно пошел своей дорогой. Резник вспомнил, что когда Рейчел сидела там, кошки прыгали ей на колени и мурлыкали.


— Слушай, ты не возражал? Я имею в виду, это немного дерзко, я знаю…


«Пока ты был здесь…»


— Не кормить своих кошек, я не это имел в виду. Я имел в виду, что все еще был здесь, когда ты вернулся домой. Я должен был уйти со своими клиентами, убедившись, что дом заперт за мной». Она поставила тарелку на подлокотник кресла, закинула одну ногу на другую. «Я хотел урвать немного времени для себя. Не знаю, мне здесь было хорошо, вроде… место, где я живу, три или четыре года, одна из тех квартир-студий, где кровать убирается в стену и негде раскачиваться… ну , если вы понимаете, о чем я. Этот другой, немного потрепанный, но большой, обжитой. Вы чувствуете, что здесь что-то произошло.


Внешней стороной ботинка он толкнул дверь детской. Что-то остановило его, и он больше не открывался.


— Вот именно, — повторила Клэр, — обжитая.


Резник взглянул на телефон, ожидая, что он зазвонит. Половина бутерброда Клэр осталась нетронутой. Он встал и направился к стопкам пластинок. — Я включу музыку.


"Нет. Нет, не надо»


"Извините, я думал …"


— Я лучше поговорю.


Он посмотрел на нее сверху вниз, скрещивание и скрещивание ног, улыбка, теперь немного неуверенная. — Думаю, я бы предпочел не делать этого.


Клэр медленно вздохнула, опустила голову. Несколько мгновений ни один из них не двигался, а затем с нервным смехом она поднялась на ноги.


— Забавно, не правда ли?


"Смешной?"


"Странный. Мне так комфортно здесь, комфортно с тобой. Ладно, подумал я, посижу здесь, поговорю, расслаблюсь, узнаю его получше, узнаю тебя получше. Она сжала ладони вместе, раз, другой. «Это не то, что вы хотите»


"Мне жаль."


«Да, ну…» Клэр взяла тарелку и кружку и поставила их на стол. «Лучше всего…» Она полезла в свою сумку. — … Я должен вернуть тебе твои ключи.


Резник покачал головой. "Нет."


«Кто-то еще из офиса…»


"Нет." Его рука сомкнулась над ее рукой над ключами. — Тебе нравится дом, ты так сказал. Вы можете продать его».


"Ты уверен?"


"Да."


Когда он убрал руку, возле костяшки ее мизинца осталось желтое пятно, горчичное.


«Послушайте, — сказала она у входной двери, — вы можете не захотеть воздействовать на них, но кое-что вы могли бы сделать. Чтобы это место казалось выгодным приобретением». Резник ждал. «Во-первых, переключите таймер на отопление, потратьте немного денег, оставьте его включенным на весь день. Люди приходят в такое место, и как только они видят его размеры, у них перед глазами мелькают эти огромные счета — газ, электричество, шторы на подкладке, двойное остекление. Они предполагают, что нагреть будет трудно, холодно. Удиви их».


"Второй?"


— Боюсь, больше денег. Загляните в британские магазины для дома и купите еще несколько ламп. Это также поможет сделать его теплым. Ярче».


"Есть больше?"


«Наймите хорошего уборщика. Профессионал. Я не говорю регулярно, только один раз, целый день, два дня».


"Я подумаю об этом."


"Все это?"


Резник придержал для нее дверь, когда она вышла на дорожку. Уличный фонарь отбрасывал ее тень на клочковатую траву. Повторяющийся вой автосигнализации, тот же, что и раньше, другой.


«Если я покажу людям, я сначала обязательно позвоню».


«Оставьте сообщение на станции».


"Конечно."


Теперь, когда она была вне дома, ни один из них не хотел, чтобы она уходила.


«Вы все еще думаете, что я должен снизить цену?»


"Может быть нет. Во всяком случае, еще нет.


"Хорошо. Спокойной ночи."


"'Ночь. И, слушай…»


— Нет, все в порядке.


"'Ночь."


"'Ночь."


Он слышал шаги Клэр Миллиндер, слышал, как открывается и закрывается дверь ее «Моррис Майнор». Автомобильная сигнализация все еще звучала, и он задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь придет, чтобы обслуживать ее, владелец или проходящий мимо полицейский. Фары Клэр описали движущуюся дугу на противоположной стене, и он мельком увидел ее лицо, прежде чем оно исчезло из виду.


Вернувшись в гостиную, Диззи и Пеппер брезгливо ковырялись в остатках ее бутерброда. Резник просмотрел свои записи, подумал о Джонни Ходжесе, подумал о Лестере Янге и, наконец, не смог решить. Он прошел на кухню, открыл ящик и достал нераспечатанное письмо от бывшей жены. Почтовый штемпель: Абергавенни. Он поднял миску с раковины, повернулся к плите и зажег газ. Пламя лизнуло край конверта и удержалось. Когда он действительно загорелся, Резник бросил его в раковину и ткнул в него концом ножа, наблюдая, как он горит.


Пепел он смывал, пока ничего не осталось.


Пятнадцать


"Гарольд!" — сказал голос, настоящий, как соус для спагетти, который готовит мама (мсье Ротерхэм, Йорк). «Мы с Фриманом в баре Royal, Penthouse, будет здорово, если вы присоединитесь к нам, чтобы выпить пару стаканчиков. Расслабься. Размякни вниз. Дайте нам всем шанс все обсудить».


— Черт, — сказал Гарольд, — ты.


Он звучал так, как будто имел в виду это.


"Кто это был?" – позвала Мария с лестницы. Под халатом ее ноги все еще блестели после ванны. Гарольд подумал, что сколько времени она тратит на то, чтобы нежиться в этой штуке, а остальная часть ее гардероба может пойти в хлам.


"Никто."


— Должно быть, это был кто-то.


— Это то, во что он хотел бы, чтобы мы поверили.


Гарольд предоставил жене ее собственные догадки и тальк и ушел искать утешения. То, что он мог бы сделать, прямо сейчас и там, было бы парой линий кокаина, пусть слизистая оболочка его носа знает, кто был боссом. Пау! Неужели это правда, подумал он, открывая бутылку лучшего средства, все эти рок-звезды семидесятых, перестроившие себе ноздри изнутри? Гарольд вздрогнул: серебряная тарелка.


Он посмотрел на глубину алкоголя в своем стакане и решил удвоить его.


"Гарольд! Налей мне выпить и принеси сюда.


Он подошел к двери и закрыл ее на ее визг. — Пошел ты, — сказал он тихо, осторожно, чтобы она не услышала и не подумала, что он говорит серьезно.


«Посмотрите на это, вон там. Взгляни на те."


Грабянски оглядел гигантское растение в горшке, украшенную колонной. "Где?"


"Там. Господи, как ты можешь скучать по ним? Стол в углу, за пианино.


Грабянски увидел двух женщин лет двадцати пяти, в черных платьях с низким вырезом, достаточно золота, чтобы повлиять на товарный индекс. "Что насчет них?"


«Давайте перейдем».


"Переходить?"


"Присоединяйся к ним."


"Вместе?"


— Что ты имеешь в виду под словом «вместе»?


— На бедре?


«Джерри, ты что-то не принимаешь, не так ли?»


«Просто голодный».


— Вы бы предпочли еду этому?


"Бесконечно."


Грайс почти в отчаянии покачал головой.


-- Кроме того, -- сказал Грабянски, -- они, наверное, кого-то ждут.


"Конечно. Первый человек, который повесил перед ними ключ от комнаты и попросил пощупать его бумажник».


«У нас нет ключа от номера».


«У нас есть лучше. Квартира в пяти минутах ходьбы.


Грабянски встал.


— Скорее так, — сказал Грайс. — Только мой тот, что слева. Хорошо?"


Грабянски не видел никакой разницы. «Я иду не туда, — сказал он.


— Ты собираешься еще раз поссать?


"Собираться поесть. Ты останешься здесь и подхватишь дорогостоящую венерическую болезнь.


Грайс схватился за куртку Грабянски. На обоих были лучшие костюмы, в которых они ограбили дома Роя и Стэнли. Это была идея Грабянски: он вырос на историях о Раффлзе, джентльмене-взломщике. Его любимым фильмом был « Поймать вора » Хичкока . Когда он смотрел в зеркало, он всегда разочаровывался, не видя Кэри Гранта.


— Мы оставили это слишком поздно, — недовольно сказал Грайс.


"Есть?"


"Смотреть."


Пара мужчин сидела за женским столом и оживленно разговаривала, вытягивая шеи в сторону декольте, уже думая о том, какую ложь они наговорят своим женам.


— Пошли, — сказал Грабянски. — Все еще китайский?


"Китайский язык."


Мария Рой трижды переодевалась, прежде чем спуститься вниз. Было бы неплохо, если бы она смогла вспомнить, какой из ее нарядов в последний раз интересовал или даже замечал Гарольд. В конце концов она остановилась на шелковом костюме с высоким воротом и свободных брюках цвета мандарина. Нанесите духи на запястья, за ушами, мазок или два между ее грудей, прежде чем поднять молнию на поднятом воротнике.


Когда она вошла в гостиную, Гарольд был так поглощен бутылкой, что с тем же успехом она могла завернуться во вчерашние мешки для мусора.


Он растянулся на кушетке, поставив одну ногу на другую; на полу стояли три стакана, каждый частично полный. — Это была Маккензи, — сказал он. «По телефону, ранее. Это дерьмо хотело, чтобы я пошел к этому гребаному Фриману Дэвису, гребаному маленькому засранцу, гребанному маленькому извращенцу и ошпарился.


ВОЗ? Мария подумала: Маккензи или Дэвис? И кем вообще был Дэвис?


— Успокойте меня, они думают, что так и поступят. Мало-помалу, понемногу, черт побери. Фриман справится с этим, почему бы тебе не позволить Фримену позаботиться об этом? Расслабься, Гарольд, научись немного отпускать. Следите за общей картиной, пусть Фримен справляется с повседневными делами. Да, чертов Фримен.


Он оперся на локоть, потянулся к очкам и промазал по всем трем.


«К черту его! Трахни их всех. Единственная причина, по которой они хотят, чтобы я сидел в этом чертовом баре в пентхаусе, это чтобы они могли поставить меня у окна и вытолкнуть меня.


Гарольд наклонился слишком далеко, покатился в замедленной съемке по ковру и замер.


— Бля, — сказал он.


Между секциями ресторана была стеклянная панель, ширма, и на ней каким-то образом была рельефно вылеплена самая большая королевская креветка, которую Грабянски когда-либо видел.


«Представьте это с чесноком, — сказал Грабянски.


«Нет, пока мы пользуемся одной ванной, я не могу». Они прошли через вестибюль, за низкими черными столиками стояло меню с толстыми подкладками, компания из четырех человек наслаждалась вежливым G и T или двумя перед тем, как перейти к своему столику. Высокий китаец в смокинге спросил их, не хотят ли они выпить, и они проигнорировали его, поднявшись на два шага от конца экрана и вглубь ресторана. Официантка уверенно передвигалась на высоких каблуках, в узкой юбке с разрезом выше правого колена. — Сюда, господа, пожалуйста. Ее акцент был почти чистым, как у Сьюзи Вонг, с легким оттенком границы Ноттс-Дербишир.


Грабянски улыбнулся, покачал головой и указал в угол.


Грайс чуть не упал, уставившись на ее ногу.


«Это место будет хорошим?»


— Ходят слухи, — сказал Грабянски.


— В любом случае, — сказал Грайс, оглядываясь, — мы за это заплатим.


Грабянски никогда не переставал удивляться тому, что человек, который дул на пятнадцать минут расслабляющего массажа, мог постоянно жаловаться на еду, которая выражалась двузначными числами.


— Могу я предложить вам выпить, джентльмены?


— Лагер, — сказал Грайс. «Пинта».


«Извините, сэр, мы не подаем пинты».


— Нет лагера?


— У нас только полпинты.


«Принеси мне два. Правильно?"


"Конечно, сэр." Она устало улыбнулась Грабянски. — Для вас, сэр?


"Чай. Пожалуйста."


"Китайский чай?"


"Да."


Она ловко сняла пару винных бокалов на длинных ножках, открыла меню перед каждым из них и направилась к бару.


— У нас будет комплексный обед на двоих. Грайс закрыл меню.


Грабянски покачал головой.


— Ты знаешь, в чем твоя проблема, не так ли? — сказал Грайс.


— Я ожидаю, что ты мне скажешь.


«Раньше все, чего вы хотели от жизни, — это еще один вид, который нужно отметить в вашей книге о птицах, и еще одна чертова гора, на которую нужно взобраться. Теперь это пафосные рестораны и чужие жены».


— Думаю, — ровным голосом сказал Грабянски, — я возьму курицу с орехами кешью и шипящего морского черта с зеленым луком и имбирем. О, и овощи монаха. Особый жареный рис, что вы думаете?


Пришла официантка с двумя стаканами лагера, чаем Грабьянски и украшенной чашкой с золотым ободком.


— Могу я принять ваш заказ сейчас?


Грайс ткнул пальцем в меню, сортируя по номерам; казалось, официантка перенесла их в свой блокнот еще до того, как он их прочел. От Грабянски она получила слова и ободряющую улыбку.


— И принеси мне нож и вилку, — сказал Грайс ей в спину, когда она ушла.


Мария Рой изобразила идеальным 0 губами и выпустила почти идеальное кольцо дыма. На другом конце комнаты Гарольд забрался обратно на диван и тихонько похрапывал. Телевизионное изображение было включено, звук был не более чем бормотанием. Мария сидела в глубоком кресле, поджав под себя ноги, держа в руках пепельницу и стакан, и читала. Проблема с книгами о покупках и ебли в том, что, прочитав одну, вы прочтете их все. И она не доверяла всем этим женщинам-редакторам или директорам по связям с общественностью, которые могли достичь оргазма одним нажатием кнопки, насладиться оральным сексом между первым и одиннадцатым этажами в административном лифте, а затем выйти на полное собрание правления, вытирая губы губами. ароматизированная ткань.


Тем не менее, это заставило ее ощутить некоторый зуд; вернула давление больших пальцев Джерри Грабиански на центр ее грудей, тяжесть его тела на ней. Забота, с которой он любил ее.


Гарольд подпрыгнул во сне, вскинул руку и громко фыркнул.


— Господи, Гарольд! — кричала Мария. «Почему бы тебе не сморщиться и не умереть!»


Шестьсот сорок восемь страниц исполнения желаний не попали в его спящую голову на несколько дюймов. Почему бы мне не промолчать о предложении Джерри, подумала Мария? Пусть он думает, что кокаин ушел навсегда, и подождет, пока его дилер не порежет его на четырехдюймовые квадраты. Служит жалкому ублюдку!


Она потушила недокуренную сигарету и закурила другую. Стоя над своим мужем, которому более двадцати лет, она видела пряди волос, вьющиеся из его ушей, уже не седые, а белые, линии беспокойства, расходящиеся от уголков его рта, то, как его веко навязчиво дергалось, еще одно в череде плохие сны. Ковер был выдернут из-под его карьеры, и, не по его настоящей вине, вполне вероятно, что его жизнь была в опасности.


Она ненавидела его.


— Как твоя свинина?


"Все нормально."


— Лучше, чем обычно?


"Хорошо."


«Потому что, если она хоть немного так же хороша, как эта курица…»


"Джерри."


"Да."


— Свинина есть свинина, ясно?


«Мм».


— Так мы можем вернуться к делу?


"Вперед, продолжать."


«Два места, а потом нас нет».


"Вне?"


«Как в, сверх и».


Грабянски взял палочками кусочек зеленого перца, окунул его в соус из черной фасоли, затем задумчиво откусил. "Почему?"


— Источники, — сказал Грайс.


Грабянски посмотрел на свою тарелку, посуду на плите. "Что с ними не так?"


«Отвлеки свои мысли от желудка на минуту. До сих пор они были… как бы вы это назвали?


«Безупречный».


«Теперь я не так уверен. Я думаю, что еще парочка самое большее».


Смех поднялся из-за круглого стола в центре зала, грубый и громкий, и эхом разнесся от одного посетителя к другому. Голоса повысились, тарелки звякнули, чья-то рука экстравагантно опустилась вниз. Краем глаза Грабянски заметил, что в дальнем конце экрана появился менеджер.


"А потом?"


— Что ты имеешь в виду? Как всегда, мы сбегаем.


Грабянски потягивал жасминовый чай. «Как насчет этой квартиры? Разве ты не сказал ей, что минимум три месяца?


— Я сказал ей то, что она хотела услышать.


Вошла чернокожая женщина в сопровождении белого эскорта, которую официантка вела к их столику. Из середины ресторана доносилось безошибочно узнаваемое пение британского футбольного болельщика, повторяющийся звук воображаемых шимпанзе.


«Банановые оладьи для этого!»


Смех был хриплым и резким. Пара сделала вид, что не слышит.


«Вы знаете, что я думаю о ненужных рисках, — сказал Грайс. «То, что мы всегда чувствовали. Вот почему мы так долго держались подальше от закона».


— Я знаю, — сказал Грабянски. Он думал о чем-то, что Мария прошептала ему в шею, скользя кончиком языка по его коже: «Джерри, если бы у меня была одна вещь в мире, это была бы возможность сделать это, с ты навсегда." Грабянски не верил в вечность, даже в послевкусие хорошего секса, но верил в год, девять месяцев.


"О чем ты думаешь?" — спросил Грайс.


"Ничего такого."


Они оба знали, что это ложь.


Самый крупный из группы за средним столом поднялся на ноги. Как и они, он был белым мужчиной, но старше остальных. Даже сороковые. Остальные не так давно закончили школу, некоторые из них все еще на YTS.


«Время кормления», — позвал мужчина. У него была короткая квадратная стрижка, черный бомбер с красно-зелеными полосами на рукавах. Он поднял одну из тарелок со стола перед собой и подбросил все содержимое высоко в воздух к только что вошедшей паре.


«Пожалуйста…» Менеджер в смокинге направился к ним.


Черная женщина вытерла рис с плеча, с рукава платья. Мужчина с ней был на ногах и свирепо смотрел на нее; вся кровь, казалось, отлила от его лица.


«Ну же, солнышко!»


— Что случилось, негр-любовник? Не нравится обслуживание?»


Официантка подошла к трясущемуся клиенту, положив обе руки ему на грудь. — Садитесь, сэр, — сказала она. "Не обращайте внимания."


Еще одна тарелка с едой ударила ее в спину, запутавшись в волосах.


«Пожалуйста…» — настаивал менеджер.


Один из мужчин взмахнул кулаком с того места, где он сидел, и ударил его низко в живот, и он упал на колени, застонав.


«Позовите полицию», — крикнул один из посетителей.


— Закрой свой гребаный рот!


Из кухни появились два, потом три китайца в коротких белых куртках, белых фартуках; у одного из них был разделочный нож, у другого ручка от метлы.


Грайс наблюдал, как Грабянски напрягся, выпрямляя руки на краю стола.


— Джерри, держись подальше от этого.


Официантка пробежала по комнате по диагонали; может быть, она направлялась к телефону, может быть, она просто хотела уйти. Она споткнулась о вытянутую ногу и потеряла равновесие, размахивая руками, пока не столкнулась с металлическим краем экрана. Прежде чем она упала, она развернулась, кровь уже хлестала из пореза над глазом.


"Джерри!"


Лидер банды сунул руку в спортивную сумку у ног и размахивал топором.


— Держись подальше от этого, — прошипел Грайс.


Грабянски не оглянулся на него; он смотрел на лезвие топора. "Как?" он сказал. Человек с топором поднял его высоко над головой, прежде чем ударить им по столу. Трое его друзей схватили менеджера за руки и за ноги и швырнули головой вперед о стеклянный экран, разбив его.


Грабянски повесил свой пиджак на спинку стула; теперь он снял часы с запястья и положил их между палочками для еды и чашкой чая с жасмином.


Юноша, сбивший официантке подножку, заломил ей руку за спину и попытался сорвать верх ее платья. Грабянски двинулся к ним через болото, сжимая в костяшках кулака три монеты.


Гарольд Рой схватился за края унитаза и медленно опустил лоб, пока он не коснулся прохладного фарфора. Как они могли сказать, что с кокаином что-то не так, если, что бы он ни вызывал у вас, такого никогда не было? Он знал, просто знал, что этим утром он будет чувствовать себя как смерть.


Мария толкнула дверь в ванную, взглянула, издала рвотный звук и ушла. Жизнь без Гарольда; искренне желать. Она ушла в спальню, смеясь. Что она делала, вспоминая это? «Честер Плейхаус» — или это был Солсбери? — и ее единственная и неповторимая Офелия. Ну, если честно, она была МАС, дублером и Офелии, и Королевы. Дважды ей приходилось петь эти детские песенки и бродить по сцене с искусственными цветами в волосах. Послеобеденные утренники со школьниками, забрасывающими друг друга арахисом и мальтезерами, и шум такой сильный, что это не имело бы значения, если бы она не помнила ни строчки.


В остальное время она помогала костюмеру, меняла декорации, следила за тем, чтобы мечи стояли в нужном месте для дуэли, и запоминала чужие слова так же, как и свои собственные.


Не только мой чернильный плащ, добрая госпожа, и не обычный торжественный черный костюм.


Сколько людей, подумала она, потрудятся прийти на похороны Гарольда? Они, наверное, попросили бы Маккензи написать два абзаца для The Stage.


Что похороны - как они прошли? — поминки, дум-ди-дум, сладости, выпечка составляют свадебный пир.


Ежи Грабянски.


Джерри.


Гарольд подошел к дверному проему и прислонился к нему, обмякнув. Его глаза нашли Марию и попытались сфокусироваться. Нет, не надо, ублюдок! Мария задумалась. Я не буду тебя жалеть. Будь я проклят, если захочу!


Он сделал три шага в спальню и остановился.


— Гарольд, — сказала она.


"Хм?"


— Есть кое-что, что я лучше тебе скажу.


Шестнадцать


Резник толкнул дверь. Что-то остановило его, и он больше не открывался. Он уже дважды пытался заснуть, на диване внизу, на краю собственной двуспальной кровати. Все обычные стратегии: виски с молоком, музыка, то, что он представлял на третьем шаге как упражнения на расслабление, тишина, очищающая мозг. Насколько возможно, чтобы удалить все последние следы крови с досок, обработанных и перетертых в зерно. Внутри комнаты его пальцы коснулись стен, легкая податливость бумаги, слой за слоем, лист за листом. Если бы он простоял там достаточно долго, то смог бы почувствовать его запах, упрямый, как осколки, застрявшие под гвоздем. Он посмотрел на свои руки. Что казалось кусками его. Во время его брака эта комната означала детей: возможность жизни. Позже, когда его отношения с Рэйчел закончились, они породили что-то еще. Всегда кровавый бизнес.


Почему, например, вы хотите переехать?


О, Христос!


Резник закрыл за собой дверь; там был замок, ему нужен был ключ. Рэйчел. Как она это назвала? Матка с видом. Разве она не приходила туда в тот день, чтобы сказать ему: «Подожди, отойди, до свидания?» Это была достаточно простая история: убийца, посетивший его дом, к чему? Признаваться? Небольшое покаяние? Пять «Радуйся, Мария» и клинок с тупым зазубренным краем. Были те, считал Резник, для кого жизнь была делом шагов, тонких и маленьких. В коридоре, вверх и вниз по лестнице его ждал остальной дом.


Джек Скелтон взял свою чашку и потянулся. Когда они переехали в этот дом в пригороде, в его пропорциях было что-то хорошее. Подходящее. Он и его жена просмотрели зарплату его суперинтенданта, записи в их счетах строительного общества, его и ее. Правильные расчеты. Они оба согласились, что это будет их последний шаг. Даже после того, как дети ушли из дома, они захотели бы куда-нибудь, достаточно большое, чтобы они могли навестить, привести своих мужей, жен, внуков.


Часы стояли между маленькими фотографиями в рамках над широким камином. Двадцать один. Элис уже спустилась и попросила его вернуться в постель. — Ей будет нечего сказать, когда она войдет. Скелтон перестал расхаживать по L-образной комнате, гостиной и столовой вместе взятым; он оглянулся на жену и поднял брови — раздражающий жест, от которого он пытался вылечиться еще со времен курсанта; поднял брови и кивнул. «Через какое-то время».


Алиса повернулась к лестнице и легла в их постель одна.


Скелтон прошел мимо обеденного стола через раздвижную дверь на кухню; рука, приложенная к чайнику, показывала, что он еще теплый. Растворимый кофе был в банке над встроенной плитой. Автобусы больше не ходили, и он задавался вопросом, как его дочь будет добираться домой. Он не позволял себе думать, что она может вообще не вернуться в ту ночь.


"Катя."


Скелтон проснулся от звука поворота ключа в замке. Он заснул в кресле, и осталось последнее воспоминание, недавнее, приглушенный шум подъезжающей и отъезжающей машины.


«Кэти».


Она повернулась к нему лицом от подножия лестницы. Ее волосы были коротко подстрижены уже несколько месяцев, а сегодня вечером они превратились в резкие застывшие шипы. Ее лицо было бледным, если не считать губ, накрашенных черным. На ней была черная футболка поверх обтягивающих черных брюк; черная кожаная куртка с крестами и готическими импедиментами. Патронташ, пустой, болтался на бедре; белые носки сменились черными туфлями, которые начинали мяться вверх на кончиках.


Одна нога на нижней ступеньке лестницы, рука на перилах, она смотрела на него с высоко поднятой головой, воплощение жесткости.


«Я заснул, — сказал Скелтон.


"Здесь?"


"Я ждал …"


— Я знаю, что ты делал.


"Я волновался."


"Ага."


— Мы волновались, твоя мама…


«Не надо».


— Что не так?


— То, что ты собирался сказать, не говори.


— Вы очень несправедливы…


— И ей плевать на меня, так что не притворяйся, что ей плевать.


«Кэти!»


Он быстро двинулся к ней, подняв одну руку: ударить ее или удержать?


Девушка сузила глаза и посмотрела на него сверху вниз: два месяца шестнадцатого.


— Кофе, — сказал Скелтон, отступая на шаг.


"Что?"


"Кофе. Я могу сварить нам кофе.


Она недоверчиво посмотрела на него и рассмеялась.


— Мы могли бы поговорить.


Кейт покачала головой.


— Тогда ладно, просто сядь.


Она горько фыркнула. — Немного поздно для этого, не так ли?


— Не понимаю, почему.


— Поздно, я думал, в этом и смысл.


"Которого?"


"Все это."


Скелтон вздохнул и отвернулся, но теперь она не была готова отпустить его.


«Это приветственный комитет», — усмехнулась она. «Многострадальный взгляд. То, как ты чертовски осторожен, чтобы не спросить меня, знаю ли я, сколько сейчас времени.


Он не знал, что делать с ее враждебностью: задушить ее, отразить; невозможно не заметить. В обоих ее ушах были серебряные кольца, и даже в приглушенном пригородном свете они сияли. Какая польза от гнева, когда каждая его мысль о ней была чем-то иным? Сентиментальный, так назвала бы его Кейт: сентиментальный старый дурак.


— Я все равно выпью кофе, — сказал он.


Он сидел на табурете, положив локти на подогнанную поверхность и держа чашку обеими руками, когда она вошла на кухню. Она выдвинула один из других табуретов, но не села на него; Вместо этого он стоял с трудом, изучая пол.


— Ты точно не хочешь?


Кейт покачала головой.


Скелтон хотел бы, чтобы он не думал как полицейский, не думал как отец. Между ними повисла неловкая тишина. Кейт не выказывала никакого желания двигаться. Заткнись, сказал себе Скелтон, заткнись и жди.


"Как ты …?" он начал.


— Меня подвезли.


"Кто из?" Вопрос вышел прежде, чем он успел его остановить.


«Никто из тех, кого я знал».


Он пристально посмотрел на нее, не зная, было ли это правдой или она говорила это, чтобы шокировать его, причинить боль. Ее реакция такая же автоматическая, как и его.


«Я стоял на дороге и выставил большой палец. Эти два парня остановились. Я не знаю, кто они были, не так ли?


— Ты мог бы позвонить.


"Ага? Где?"


"Здесь. Позвонил мне. Я бы …"


«Идите ко мне навстречу, мой отец начальник полиции. Нет, спасибо."


— Тогда тебе следовало уйти раньше.


«Я не мог»


«Попался на такси».


"Что с?"


"Деньги. У тебя были деньги.


— Я потратил.


«Кэти». Скелтон повернулся на табурете и протянул к ней руки. — Не делай этого?


"Что делать?"


Он убрал руки, когда встал. «Послушай, — сказал он, — если ты собираешься гулять ночью и думаешь, что вернешься так поздно, скажи мне».


— А ты скажешь: не уходи.


— Я дам тебе денег на такси.


"Каждый раз?"


— Да, каждый раз.


— Нет, — сказала она.


«Почему бы и нет?»


«Потому что они будут потрачены до того, как придет время возвращаться домой».


Она протиснулась мимо раздвижной двери и оставила его слушать ее шаги, поднимаясь по лестнице над его головой. Утром она спускалась со смытым с волос гелем, серьгами, все, кроме одной, замененными гвоздиками, аккуратными и маленькими. Блузка, джемпер и юбка: без макияжа. Полдюжины запинающихся слов, и она исчезнет.


Кэти.


Когда зазвонил телефон, кошки зашевелились перед Резником. В конце концов он заснул с подушкой на голове, вытянув руки и ноги по диагонали на кровати.


— Привет, — сказал он, поднимая трубку и опуская ее. — Алло, кто это?


"Сэр? Извините, что беспокою вас, сэр. Это Миллингтон. Что-то вроде войн тонгов, сэр. Я подумал, может, ты захочешь войти.


Резник протер глаза и застонал. — Десять минут, Грэм, — сказал он. "Четверть часа."


— Что, черт возьми, — сказал он вслух, обращаясь к трем кошкам в поисках своих штанов, — Миллингтон знает о войнах Тонгов? Он шагнул одной ногой, маневрируя другой. «Должно быть, это были очередные вечерние занятия, которые посещала его жена».


Семнадцать


— Кевин, — позвал Резник через всю комнату.


"Да сэр." Нейлор оторвался от того, что он делал, стержень карандаша, просунутый в отверстие для звездочки аудиокассеты, осторожно сматывал петлю переполненной ленты. Какой смысл записывать интервью, если технология вас подвела?


— Закончили проверять те страховые компании?


"Сэр. Все отпечатано, у меня было…» Он отложил кассету и карандаш и начал швырять бумаги по переполненному столу. Телефон рядом с ним ожил, и он инстинктивно повернулся к нему, остановился и вернулся к своим поискам.


— Позже, Кевин, позже. Просто скажи мне, есть что-нибудь стоящее? Есть четкие связи?»


Нейлор покачал головой. Внезапно звонок отключился, чтобы начать снова, когда он был на полуслове. «Пять разных компаний, четыре из них национальные, не более двух домов, застрахованных у одних и тех же людей».


Разочарование, очевидное на мгновение в его губах, Резник отодвинулся.


— Но, сэр… — Нейлор вскочил на ноги, вытянув одну руку.


«Неужели никто не может ответить на этот вопрос?»


Патель и Дивайн поднялись с разных сторон офиса.


«Двое из них использовали одного и того же брокера… может быть, что-то в этом есть, сэр?»


«Посмотрите, — без энтузиазма сказал Резник.


— О, и сэр…


"Продолжать."


«Когда страховщики провели проверку, хотели, чтобы безопасность была доведена до нуля, брокера он порекомендовал Фосси».


В то утро было не так много шансов заставить Резника улыбнуться, но этот маленький лакомый кусочек был близок к этому. — Ты идешь к этому брокеру?


— Сразу после того, как я разберусь с этим, сэр.


Резник кивнул. "Хорошо."


— Сэр, — Дивайн прикрыл пальцами мундштук, — что-то о подглядывающем Томе.


"Вниз по лестнице. Униформа».


— Они перевели звонок сюда, сэр.


— Перенеси его обратно вниз.


Дивайн пожал плечами и сделал, как ему сказали.


Прежде чем Резник успел вернуться в свой кабинет, Миллингтон устало пробирался через главную дверь. Холодный кофе лился на края полистироловой чашки в его руке. Кожа под его глазами напоминала белье, слишком долго оставленное под дождем.


«Кевин мог найти что-то новое о друге Фосси, — сказал ему Резник.


В данный момент это было не то, что хотел услышать сержант. Он хотел изменения в расписании, которое дало бы ему немедленный сорокавосьмичасовой отпуск; он приветствовал мечты о пуховых пуховых одеялах и матрасах, которые поддерживали бы вес тела, но в то же время поглощали его; репатриация всех граждан китайского происхождения, начиная с двух месяцев назад; горячий кофе в настоящей чашке.


— Думал, тебе будет интересно, — сказал Резник.


— Прямо сейчас… — начал было Миллингтон, но передумал.


«С вас хватит», — предположил Резник, и Миллингтон резко посмотрел на него, подозревая, что это шутка с дурным тоном.


«Половина из них ловко боксирует, остальные слишком тупые, чтобы за них браться за лопату дерьма!»


— Грэм?


«Мой дедушка — каждый раз, когда на улице появлялись лошадь и телега, он выбегал с совком и щеткой. Чудесно для сада, так он сказал.


"Извините меня, сэр." Это был Патель, вежливо сидевший у плеча Резника. — Дежурный офицер говорит, что мисс Олдс в вестибюле хочет вас видеть.


"РС. Олдс, — сказал Резник, переставляя первый слог. — Пойми это правильно, и она может не сожрать тебя на завтрак.


Патель покраснел, смущенный. Марк Дивайн, находившийся в пределах слышимости, ухмыльнулся и выглядел заинтересованным.


— Это как-то связано с вашим расследованием, как вы думаете, Грэм?


Миллингтон вздохнул. — Весьма вероятно, сэр.


Резник указал на дверь своего кабинета. — Тогда убедитесь, что я в курсе. Пателю он сказал: «Извинитесь перед мисс Олдс, посмотрите, не хочет ли она чаю или чего-нибудь еще. Задержите ее на десять минут. Хорошо?"


У Пателя не было особого выбора.


— Все, с чем ты не справишься… — крикнула ему вслед Дивайн, а затем, обращаясь к комнате в целом, — как краснеет этот мальчик, какие ставки на то, что он все еще чертовски девственник!


До 8.30 еще не было времени. Миллингтон и команда из шести офицеров опрашивали посетителей и сотрудников китайского ресторана с раннего утра. Восемь человек были доставлены к пострадавшим на машине скорой помощи, трое задержаны, одному из них сделали операцию по остановке сильного кровотечения и пришиванию нескольких пальцев, отрубленных топором. Еще час назад Патель был в больнице.


До сих пор лидер банды, ответственной за большую часть травм, не говоря уже об ущербе на сотни фунтов, придерживался своей версии. Заплатил ему, чтобы он пошел туда и устроил неприятности? Никто ему ничего не заплатил, даже пару талонов на обед. Топор? Случилось так, что он был с ним, не так ли? В тот день у друга одолжил его, чтобы срубить эту старую сливу в его саду, кислую, как моча старой девы. Владеете опасным оружием? Что бы вы сделали, если бы половина гребаных красных гвардейцев шла к вам, размахивая мясными тесаками? Подставить другую чертову щеку?


Парни, которые были с ним, либо были слишком в его рабстве, либо вообще ничего не знали. Для половины из них это не сильно отличалось от конца любого субботнего вечера.


Менеджер непрерывно курил французские сигареты, на одном глазу у него был наложен шов «бабочка», а левая рука покоилась на широкой перевязи. Он ничего не знал о семейной вражде. Ничего такого. В последний раз, когда он видел мистера Чао и его сына, они сидели вместе, семейное событие, очень приятное, улыбающееся; Мистер Чао взял сына за руку, пока они разговаривали.


Свидетели в основном подтвердили, что беспорядки устроили мужчины, шумные и шумные. Что касается того, что было сказано, кто кому на самом деле угрожал, то они были более расплывчатыми. За исключением одного свидетеля, Миллингтон хотел бы почаще попадать на скамью подсудимых. Большой парень, сам выдержал пару ударов, но не такой, чтобы легко было ушибиться. Странное имя, чешское, польское, одно из тех.


— Этот тип, сэр, тот самый, о котором я вам рассказывал…


«Клиент, который зашел вброд?»


— Я думаю, польский.


"Местный?"


Миллингтон не знал. — Меня зовут Грабянски. Вы его не знаете, я полагаю?


Резник покачал головой.


«Интересно, не будет ли вам интересно сказать несколько слов. Как бы выражая благодарность. Не часто можно услышать, как кто-то из публики вмешивается, когда происходит такая вечеринка».


«Может быть, позже», — сказал Резник. «Держать Сюзанну Олдс подальше от вашей спины должно быть первоочередной задачей. Нет никакого предложения, чтобы мы брали с Чао деньги за что-либо? Я полагаю, именно поэтому она здесь в этот утренний час.


— Хотел бы я сказать, что да, сэр.


— Вызовете его на допрос?


Миллингтон засомневался. «Без одного из этих хлопцев сорвется, ткнет пальцем…»


Резник поднялся на ноги. — Хорошо, Грэм. Пришло время пригласить мисс Олдс поделиться тайнами столовой для завтрака.


Голова Миллингтона повернулась к двери. «Если речь идет о трехъярусном бутерброде с яйцом и беконом, сэр, с коричневым соусом, подумайте обо мне».


Сюзанна Олдс когда-то лелеяла мечты о карьере всемирно известной фигуристки: чемпионка мира в танцах на льду, слезы, вызванные национальным гимном, еще не высохли на ее щеках, когда она подписывала формы, которые сделают ее профессионалом. сенсация. Она была на катке каждый вечер после школы. суббота утром, воскресенье; ее родители заплатили за ее поездку в Австрию, штат Колорадо; счета за коучинг конкурировали с их ипотекой. Жертвы, которые они принесли ей: ни второго коттеджа на юге Франции, ни зимних семейных каникул, все эти утра, возившие ее на тренировку, забиравшие ее. Для чего? Фантазия, но чья? Воскресные дни перед телевизором, старые черно-белые фильмы, в которых Соня Хени встряхивает кудрями Ширли Темпл, зашнуровывает коньки и танцует в объятиях Тайрона Пауэра, аплодисменты, финальные титры, состояние больше, чем когда-либо она могла мечтать.


В пятнадцать лет в Стритхэме Сюзанна Олдс выбрала тройную ось, но так и не сделала этого.


Просто как тот.


Консультант сказал, что после трех операций на ее колене достаточно. Сюзанна поступила в университет, на историю и экономику. К двадцати восьми годам она водила служебную машину, у нее была квартира на первом этаже рядом с Фулхэм-Бродвеем; она была уверена в себе, красноречива и хорошо смотрелась в сшитом на заказ костюме, делала уроки, знала статистику; Сюзанна Олдс и маркетинговые исследования созданы друг для друга.


После своего тридцатилетия она отклонила серьезное предложение руки и сердца и подала в отставку. На следующее утро она подала заявку на изучение права в Лондонской фондовой бирже.


— Зачем ты меня сюда привел?


«Все комнаты для допросов заполнены».


— Что не так с вашим офисом?


— Я думал, ты хочешь позавтракать.


Она посмотрела на Резника из-под опущенных ресниц. — Кофе, — сказала она. "Чернить."


Он ухмыльнулся и сделал несколько шагов вдоль очереди. Ни сальмонелла, ни листерия не смогли утолить аппетит полиции к бесконечной яичнице, бекону, сосискам, ломким тостам или жареному хлебу, погрязшему в жире.


— Вот, — сказал Резник. «В углу немного покоя».


Она все еще знала, как носить костюм, и большинство глаз преследовали ее, как магниты.


«Счастливчик!» — слишком громко сказал один офицер, когда Резник проходил мимо. Взгляда, который он получил, было достаточно, чтобы кусок колбасы застрял у него в горле.


«Я полагаю, это не социальное?» — сказал Резник, садясь.


— Я давно отказался от этого фронта. Она попробовала кофе; все было не так плохо, как она опасалась. «Там, где вы беспокоитесь».


По правде говоря, она так и не начала. Ничего, кроме нескольких вежливых расспросов о семейном положении инспектора, нескольких случайных встреч, одного приглашения на официальный ужин, от которого Резник отказался.


— Значит, это мистер Чао?


— Естественно, он обеспокоен тем, что произошло прошлой ночью. Кроме того, любые последствия, которые могут быть неправильно нарисованы».


Резник улыбнулся. Сюзанна Олдс была элегантной женщиной; когда карты складываются таким образом, умный противник. Он был лишь немного старше ее, всего на несколько дюймов выше. Она откинулась на спинку стула и балансировала чашкой на пальцах одной руки. Ее волосы были зачесаны назад и заколоты булавками; на ней была накрахмаленная белая блузка с широким черным бантом у горла, угольно-серый костюм с легкой расклешенной юбкой и черные туфли-броги на твердом каблуке.


«Последствия», — поддразнил Резник.


— Не будем тратить время на наивность, инспектор. Ваши офицеры уже потратили много сил и человеко-часов, пытаясь доказать причастность моего клиента к тому злополучному пожару в доме его сына.


— Ваш клиент?


"Мистер. У Чао есть слуга на моих услугах.


«На всякий случай».


"Точно."


— А какую услугу вы оказываете ему по этому поводу?


«Выразить сожаление, что такое вообще случилось, хотя, конечно, он ни в чем не виноват. Ни г-н Чао, ни его сотрудники. Пообещать вам, что он проинструктировал тех, кто работает на него, оказывать полиции всемерное содействие».


— А сотрудничество самого мистера Чао?


«Инспектор, мой клиент просто оказался владельцем помещения, где произошла эта потасовка. Он не присутствовал в то время, и ни он, ни его ближайшие родственники никоим образом не замешаны. Почему мистер Чао должен обращаться в полицию в этом вопросе?»


Резник не торопился; когда он закончил говорить с Сюзанной Олдс, его уже ждали другие, менее возбуждающие. «Если то, что вы говорите, правда, мисс Олдс, почему он должен звонить вам так рано утром и отдавать предпочтение вашему дорогому времени?»


— Скажем так, — ответила она, не допив кофе и смахнув воображаемое пятнышко с юбки своего костюма, прежде чем встать, — Чао добился своего значительного положения в бизнес-сообществе благодаря своей дальновидности и осторожности».


Ладно, подумал Резник, ладно: пока остановимся на этом.


На столе Резника ждали три сообщения: Риз Стэнли позвонил, чтобы обсудить, как продвигается работа по ограблению его дома, и перезвонит в одиннадцать; суперинтендант должен был явиться в Центральный полицейский участок после обеда, и он хотел поговорить с Резником перед отъездом; Джефф Харрисон звонил дважды и сейчас перезвонит.


Резник толкнул дверь главного офиса. «Это сообщение от детектива-инспектора Харрисона…»


— Дозвонился до меня, сэр.


— Есть идеи, что ему нужно, Линн?


— Не говорил, сэр. Ее круглое лицо становилось еще круглее, когда она улыбалась. — Пинту «Мэнсфилда»?


Хм. Насколько он помнил, Джефф был исключительно духовным человеком. Двойники при этом. Случайный преследователь. Медвежьи столики в задней комнате того или иного бара.


Стэнли, Скелтон, Харрисон: Резник решил, что пойдет и поговорит с… как его зовут? — Грабянски. Возможно, один из новых членов польской общины.


18


Когда зазвонил телефон, Гарольд Рой сидел с томатным соком, пытаясь сосредоточиться на сценарии своей камеры. Если они не собирались убирать половину утра, чтобы снести эту квартиру, стоило поставить третью камеру, чтобы снять крупный план с обратной стороны. По крайней мере, это дало бы микшеру что-то еще, кроме кроссворда « Индепендент » и полировки ногтей.


— Да, — сказал он в трубку, отвечая на голос Алана Стаффорда. — Да, конечно, я слушаю.


Итак, из-за дверного проема была Мария, хотя ей было мало что слышно. Она могла видеть, как ее муж вытирал пот, выступивший на его руках, вытирая штанину. Менее чем через две минуты разговор закончился, и все, что Гарольд сказал, было «Да», еще четыре раза.


— Гарольд…?


Мария встала перед ним, преграждая ему путь к входной двери. Взгляд, который он одарил ее, был более жестким, более напряженным, чем она могла припомнить раньше. Может быть, это, все это, завело его слишком далеко.


«Гарольд…»


"Что?"


— Когда ты поедешь, я имею в виду, поговорить с ним… Все будет хорошо?


— Ты собираешься стоять в этой штуке весь день? он спросил. — Или есть шанс, что ты доберешься до ванной и помоешь там швабру?


«Милтон-Кейнс, — говорил Грабянски, — такие сделки они предлагали, было бы глупо оставаться на месте. Новые помещения, низкие ставки, субсидии корпораций, кредиты — в отличие от этого завода в Лестере, проблемы с вентиляцией, отоплением, если бы все было правильно, это завело бы нас так далеко в минус, что я сомневаюсь, что мы когда-нибудь выкарабкались бы. снова."


— Так вы переехали?


«Замок, инвентарь и механизмы. В страну бетонных коров».


— Сожаления?


Грабянски покачал головой. «Ходьба не то, что была, но помимо этого…»


"Гулять пешком?"


Грабянски откинулся на спинку стула, предложенного ему инспектором; расслабляясь в этом, наслаждаясь этим. Еще пятнадцать минут или около того, и он будет в машине и выедет к Марии. Меньше часа, и они уже в постели. — Бессвязная речь, я полагаю, вы бы это назвали. Пеший туризм. Поднимитесь по M1 из Лестера, и вы окажетесь в Монсал-Дейл еще до того, как туман рассеется над холмами».


— Ты здесь, в городе, не для этого?


Грабянски улыбнулся. «Жаль, что это было. Нет, боюсь, бизнес. Он снова сел вперед, упершись локтем в колено. — У нас здесь еще есть связи, выходы. Шеффилд, Манчестер. Время от времени мне приходится совершать поездки».


«Ты все делаешь сам? Путешествие?


«Мой партнер или я сам, в зависимости от того».


— У тебя есть партнер?


— С тех пор, как я начал, более или менее.


— Не тот человек, с которым вы были в ресторане?


"Прошлой ночью? Да."


— Значит, вы оба были здесь? В этот раз."


"Да."


"Я думал, что ты сказал …"


"По-разному. Нужно было многое сделать, людей увидеть».


«Оптовики».


"Верно. Иногда легче распределить нагрузку».


«Пока фабрика работает в солнечном Милтон-Кинсе».


«Как шелк. Ну, скорее хлопок. Чтобы быть точным.


— Послушайте, — сказал Резник, — я не должен вас задерживать.


«Нет проблем, — улыбнулся Грабянски. «Приятно поговорить».


«Немногие люди, — сказал Резник, вставая и показывая Грабиански на дверь, — стали бы вмешиваться».


«Честно говоря, — снова повернулся Грабянски, почти упершись одним плечом в край двери, держа ее открытой, — если бы я подумал об этом, я бы тоже не подумал. Но я полагаю, я не знаю, что-то вызывает ты уйдешь, и прежде чем ты это узнаешь…» Его улыбка стала шире, и он вышел из комнаты, Резник последовал за ним.


— Как вы думаете, что это было? — спросил Резник, стоя рядом в коридоре. "Триггер?"


— О, девушка, я полагаю.


"Официантка?"


"Да."


Резник остановился у подножия лестницы. «Приятно знать, что эпоха рыцарства взращивается в промышленном сердце Милтон-Кейнса».


— Ах, — сказал Грабянски, — я всегда был слишком романтичен. Друзья говорят, что это будет моим крахом».


«Часть нашего национального наследия», — предположил Резник. «Твое и мое».


«Столкновение с вторгшимися танками с кавалерией».


"Что-то такое."


Они спустились на первый этаж, и Резник повернул замок на двери, которая впустила их внутрь. Снаружи на улице гудело движение, последнее утреннее движение.


— Я полагаю, это гостиница, когда вы совершаете эти поездки? — сказал Резник. Они были снаружи, на верхней ступеньке.


— Боюсь.


— Кто лучше другого?


«Королевский двор — по крайней мере, обслуживание хорошее».


“Если бы не ресторан.”


"Прости?"


— Я имел в виду, не настолько хорошо, чтобы не мешать тебе есть вне дома.


Грабянски предложил Резнику руку. Двое крупных мужчин, стоящих вместе в костюмах; устали, когда увидели их вблизи, вокруг глаз; они оба устали. Для них обоих это была длинная ночь: раннее утро.


«Это дело, — сказал Грабянски, — надеюсь, вы разберетесь».


«О, мы будем. В конце концов."


"Заботиться."


"Ты тоже."


Резник смотрел, как Грабянски шел по тротуару, поворачивая налево на светофоре, а затем снова направо напротив входа на кладбище и того, что когда-то было мужским писсуаром.


— Патель, — сказал он, как только вернулся в комнату уголовного розыска, — езжайте в отель «Кингс Корт». Где-то на Мэнсфилд-роуд. Копия их списка гостей за последние десять дней.


Гарольд Рой сидел в центре панели управления, секретарь по производству — слева от него. Дайан Вульф, микшер зрения, справа от него.


Группа мониторов перед ними показывала три камеры наготове, три разных ракурса на богато обставленную безвкусно обставленную гостиную, дом, в который семья Дивидендов переехала после удачной удачи. Одна из камер внезапно качнулась вбок, следя за задницей гримерши в обтягивающих джинсах.


«Принимайся за работу, Джон, — сказала Диана в микрофон.


«Было», — последовал ответ по двусторонней связи.


«Можем ли мы пойти на это?» — спросил Гарольд с пола.


— Не хочешь репетировать?


— Что мы только что сделали?


Наступила пауза, скрип статики, а затем: «Еще раз для звука, Гарольд, пожалуйста».


"Дерьмо!" — сказал Гарольд.


«Так не скажешь, если мы получим гул-тень», — прокомментировал звукорежиссер из соседней кабинки.


— Именно так я и скажу.


«Мы могли бы репетировать это, пока спорим», — сказал администратор этажа.


Гарольд зажал обеими руками уши. — Сделай это, — сказал он. "Сделай это!"


Первый актер вошел, и сразу же гигантская тень ударила по задней стене.


— Никто не смеет говорить, что я тебе говорил. Гарольд посмотрел через стеклянную панель туда, где звукорежиссер был занят передачей инструкций своим операторам.


— Свет гаснет, Гарольд.


«Ради бога, что теперь?»


— Просто поправочка, — донесся голос осветителя через один из микрофонов.


"Иисус!" — прошептал Гарольд и посмотрел на часы.


"Здесь." Дайан Вульф оторвала серебряную бумагу от другой пачки очень крепких мятных конфет и протянула их ему. Гарольд взял два и съел их обоих.


— Хочешь аспирина? — спросил секретарь производства, положив наманикюренную ладонь на его руку.


«Я хотел бы получить что-нибудь, просто что-нибудь, записанное до того, как мы прервемся на обед».


"Гарольд?" Это был Робер Делеваль, ворчливый с порога. «Поскольку мы все равно остановились, я подумал, можем ли мы просто изменить пару строк?»


"Роберт."


"Да?"


"Умри!"


Беседа Резника с суперинтендантом была короткой и на удивление безрезультатной; Скелтон казался отвлеченным, его мысли были заняты другими вещами.


— У Чао есть друзья в городе, Чарли. Не мешало бы иметь это в виду».


— Он член гольф-клуба, сэр?


"Чарли?"


"Простите, сэр."


«Только вы знаете, каким может быть Миллингтон, если он чувствует себя загнанным в угол. Если они все сидят там, играя в игру. Может быть красной тряпкой для быка.


Красный флаг, подумал Резник.


— Я прослежу, чтобы он не закрывал ее крышкой, сэр.


— Сделай это, Чарли.


Скелтон сидел там, глядя на него; Резник думает, есть еще люди, которых я должен увидеть, кое-что сделать. — Что-нибудь еще, сэр? — сказал Резник. "Только …"


"Нет. Нет, Чарли. Ловкое движение головы в стороны; Лоутон отбивает мяч в сетку. "Это все."


Резник уже передал Риса Стэнли Дивайну с инструкциями своему констеблю усмирить этого человека, выяснить, знал ли кто-нибудь из его соседей о планах семьи вернуться раньше, предложить ему присоединиться к местной страже. Джефф Харрисон звонил в третий раз, и Резник засунул его в глубь памяти. Почему-то ему не хотелось разговаривать с Джеффом, особенно если речь шла о том, чего он боялся.


"Сэр?"


Патель ждал возле офиса Резника, чуть расправив плечи, когда инспектор приблизился. На констебле была куртка в мелкую клетку и брюки, которые были расстегнуты, когда их в последний раз чистили.


— Королевский двор, сэр. Все их записи хранятся на компьютере».


"И?"


Патель покачал головой. — Какая-то проблема с этим, видимо. Не распечатывается».


Резник вздохнул. — Я зайду.


Пластинка Бэрри Манилоу, которую Мария включила, когда шла в ванную, представляла собой не более чем приглушенный звук, приглушенный удар усиленного баса под случайные звуки фортепиано. Сигаретный дым размазывал свет, удивительно яркий сквозь украшенное кружевом окно спальни.


— Тебе нравится это?


"М-м-м. Не так ли?»


Грабянски не знал. Он относился к музыке так же, как его партнер относился к птицам, большим и маленьким; с музыкой были медленные и быстрые. В основном это были медлительные.


"Привет!" — воскликнула Мария. "Да?"


"Тот."


"Что?"


"Что ты делаешь."


"Тот?"


"Да."


"Что насчет этого?"


— Где ты этому научился?


Грабянскому удалось перевернуться на бок, не потревожив правую руку, пальцы правой руки. Он пару раз провел языком по ушной раковине ее уха, и Мария, казалось, вздрогнула, не двигаясь. Он сделал это еще немного, и на этот раз она застонала. Он ясно помнил, где научился этому и когда. Ему было пятнадцать, а она была дочерью смотрителя, тощей шестнадцатилетней девушки, которая носила очки и толстые хлопчатобумажные панталоны. Там был дверной проем, утопленный в задней стене здания, достаточно глубокий, чтобы вместить их тела, тесно прижатые друг к другу. Кроме родителей девочки, ее тетушек на Рождество и в день ее рождения, Грабянски не думал, что кто-то когда-либо целовал ее раньше. Нигде. Не языком: уж точно не против, вокруг, внутри ее уха.


"Джерри."


"Это мое имя."


"Нет, это не так. Не совсем."


«Это близко».


"Я знаю."


"Достаточно близко?"


— Ммм, — промурлыкала Мария. «Мммм».


«В конце концов, — усмехнулся Грабянски, — что значит имя?»


Отель King's Court был преобразован из семейного дома с двойным фасадом, с подвалами и чердаками для прислуги и прислуги, а также надворными постройками для кареты и лошадей. Теперь он обслуживал новое поколение продавцов компьютерного программного обеспечения, родителей, собирающихся на выходные навестить своих студенческих отпрысков, американцев или немцев, совершающих тридцатидневные туры, жаждущих сфотографироваться у статуи Робин Гуда. Секретарша заверила Резника, что вакансий нет, поджала губы при виде его ордера и одной рукой оттолкнула края ее перманентной завивки, надеясь, что где-то есть камера и они находятся в режиме «Краймвотч».


Ей было около тридцати, она была одета в облегающую черную куртку со значительными подплечниками и значком с надписью «Лезли». Нет, догадался Резник, так, как это было написано в ее свидетельстве о крещении. Если только они не были благословлены викарием-дислектиком.


«У вас проблемы с компьютером, — сказал Резник.


— Я думал, вы из полиции?


"Верно."


«Тогда что ты делаешь, выходя обслуживать наш компьютер?»


"Я не."


— Подработка, так это называется, не так ли?


"Что-то такое."


Но у Лезли была мгновенная фантазия о Брюсе Уиллисе, в которую достаточно легко проникнуть, когда ты выполняешь работу, заставляющую ее сидеть часами, либо разговаривая не на том конце телефона, либо разговаривая с идиотами. Она не могла себе представить, что, по мнению Мэдди, она делала, держа его на расстоянии вытянутой руки в течение пары серий. Она бы свалила его на исполнительный ковер еще до того, как первая серия закончилась наполовину. Но тогда это была бы реальная жизнь, а не телевидение.


— Привет, — сказал Резник.


"Да?"


«По поводу этого компьютера я в сервис не приходил».


"Что насчет этого?"


«Я не думаю, что есть хоть какой-то шанс, что это сработает?»


Лезли покачала головой и прикусила кончик карандаша. За это утро она сделала пять звонков, и каждый раз один и тот же сопливый голос обещал ей, что в течение часа кто-нибудь выйдет. Который час, вот что она хотела бы знать.


Резник решил попробовать другую линию — чуть меньше, и он снова ее потеряет. «Как давно вы сделали переход?» он спросил.


"Выключатель?"


«Записываю все свои записи на диск».


— О, дайте-ка посмотреть, это было около года назад. Да где-то рядом. Год."


«Тогда все, что было до этого…»


«Эти маленькие карточки».


— И вы выбросили их, как только они были переведены.


"Ты шутишь. Это то, что я хотел сделать, сделал бы, если бы хотел, но нет, менеджер сказал, пять лет, вы должны держать их, пять лет. Она наклонилась к нему через стол, и Резник мог ясно видеть твердые края контактных линз на ее зрачках. «Это не закон, не так ли? Пять лет?"


— Насколько я знаю, нет.


"Видеть. Я сказал ему. Не то чтобы он слушает все, что я говорю, кроме слов «нет» и даже того, что я должен кричать».


«Они доступны?» — спросил Резник.


"Что?"


— Если бы это было важно, ты бы легко до них добрался?


"Это важно?"


"Очень."


Она моргнула, глядя на Резника, не желая рыскать по офису, наблюдая за менеджером, пялящимся на ее зад, вытаскивающим кучу старых картотечных шкафов, пылью в носу и под ногтями.


«Это было бы большим подспорьем», — ободряюще сказал Резник.


Лезли сделал вид, что вздохнул, и ушел, вернувшись через пять минут с тремя карточными шкафами шесть на четыре, неуверенно балансирующими один на другом. Она поставила их на прилавок и пошла искать салфетки, чтобы протереть их.


— Это не все пять лет? — спросил Резник.


— Три, — сказала она, словно отказываясь от него требовать остальных.


Резник был не из тех, кто будет испытывать удачу, если не уверен, что это окупится. Пока Лезли перетасовывал карты, он листал туристическую брошюру округа. Информация пришла в голову с удивительной легкостью.


— Ты хочешь, чтобы я все это записал?


— Если вы не возражаете.


Грабянски указал в качестве своего адреса зарегистрированные офисы G amp; G Textiles and Leisurewear, Милтон Кейнс; он останавливался в отеле дважды за последние три года, каждый раз по несколько недель, и только в этом случае он прервал свой визит.


Резник посмотрел на секретаршу с новым интересом. — Он выезжал сегодня?


Она покачала головой. — Я мог бы сказать вам это, не вдаваясь в весь этот треп. Три дня назад. Возникло что-то срочное. Он не сказал, но я думаю, что это было дома, жена заболела или что-то в этом роде.


— Значит, он женат?


Лезли решительно кивнул. — Он никогда не говорил, но ты всегда можешь сказать. Я могу." На мою цену, подумала она.


Резник взял лист гостиничной бумаги с датами; он был почти уверен, что один период совпал с предыдущей серией взломов, которые они расследовали, по крайней мере, наложился друг на друга.


— Спасибо, — сказал он. «Вы очень помогли».


Лезли смотрела, как он уходит, с некоторым интересом; она до сих пор не могла выкинуть из головы мысль, что где-то может быть спрятана камера. Вот как они это сделали, не так ли? Те программы. Сквозь стекло дверей она увидела, как Резник садится в свою машину. Она не думала, что это могло быть для телика, иначе они заставили бы его немного прихорашиваться, не так ли? Что-то сделал с тяжелыми складками на его одежде, с этим ужасным галстуком.


В одном она была уверена: в отличие от мистера Грабянски, у инспектора Резника дома не было жены, которая присматривала за ним.


19


Это была ключевая сцена эпизода. Выиграв более миллиона фунтов стерлингов и заклеив свой гнойный брак дорогим лейкопластырем, главный герой возвращается с заседания совета директоров сети пиццерий, которую он открыл, с частью своего нового состояния. Его коллеги-директора отвернулись от него и взяли под свой контроль все, от его расходного счета BMW до его планов по запуску нового специального предложения с фруктами и салями на вынос. Расстроенный и близкий к насилию, он возвращается домой в псевдоготический рай, в котором он поселил свою семью, чтобы найти свою жену на месте преступления в бассейне с разносчиком газет. Это был напряженный и чудесный драматический момент, и Гарольд, похоже, не мог понять его правильно.


«Я спускаюсь!» — закричал он в микрофон и вскочил со своего кресла в диспетчерской.


— Гарольд идет на этаж, — сообщил дежурный.


— Вот дерьмо, — смиренно раздался голос из чьей-то обратной связи.


Актриса, играющая жену, завязала бретельки на спине от бикини и нанесла еще немного косметики для тела, чтобы смягчить мурашки по коже. Муж ходил взад-вперед по студии, стараясь сохранить настроение, вспомнить ужасные строки, которые ему дали. Курьер, молодой двадцатилетний парень с золотой серьгой и остатками серьезных прыщей, ощупывал одну из гримерш под ее блестящим синим комбинезоном.


— Проблемы, Гарольд? Маккензи подошла к съемочной площадке со всеми естественными инстинктами акулы, почуявшей кровь.


«Нет ничего, что нельзя было бы отсортировать».


Маккензи было нелегко убедить. Гарольд обнял главного актера за плечи и отвел его в сторону. «Послушай, любовь моя, то, что ты делаешь, у меня прекрасно получается, только совсем чуть-чуть — что я могу сказать? — интернализовано».


Актер недоверчиво посмотрел на него.


«Ты приходишь домой, тебя обижают, ты чувствуешь себя разбитым, ты ищешь утешения, а что вместо этого находишь? Я знаю всю эту ярость, которую ты чувствуешь, шок, абсолютное отчаяние; это для меня, но я думаю, вы должны дать нам немного больше. За пределами. Покажи это."


— Ты имеешь в виду, Гарольд, что тебе нужна ветчина толщиной в три дюйма?


«Энергия, вот чего я хочу», — Гарольд ободряюще сжал плечи актера. «Подумайте, что здесь происходит. Ты видишь ее, капающую воду из бассейна, который ты ей купил, бассейна, в котором она делала тебе рога, и ты хочешь ее убить. Я не просто хочу это видеть, я хочу чувствовать это, чувствовать запах. Хорошо?"


— Да, Гарольд. Понял."


"Здорово! Потрясающий!" Гарольд отвернулся и хлопнул в ладоши. — Хорошо, — обратился он к администратору этажа. — Как только я вернусь наверх.


«Все готовы к работе», — воскликнул администратор этажа. Сегодня ее бейсбольные бутсы были изумрудно-зелеными с синими цифрами на щиколотках; ее толстовка выражала блеклую поддержку Washington Redskins. "Тихо, пожалуйста! Молчи!»


«Правильно», — сказал Гарольд, бросаясь на стул и перелистывая страницы своего сценария камеры к началу сцены. «Это тот самый!»


«Все, что я хочу сказать, — сказал Робер Делеваль с приглушенной настойчивостью, — если эта сцена не сработает, все развалится».


Сидя рядом с писателем в боксе со стеклянными панелями за аппаратной, ассистент-стажер по дизайну перекладывала жвачку с одной стороны рта на другую и изображала интерес.


«Без этого, — прошипел писатель, — все остальное не имеет смысла».


"Ничего такого?"


"Точно. Это важно для понимания того, о чем произведение».


— Ну, я полагаю, я вижу, что это…


«Нет, это сценарий . Ядро." Роберт Делеваль стоял одним коленом на мягком сиденье, обеими руками махая перед лицом стажера. «Здесь все повествование сходится воедино». Он вскочил на ноги и продолжил размахивать руками. «Основной драйв истории, темы денег и предательства, все то, что плавало в подтексте, вот где все это выходит на поверхность. Прямо там, в том противостоянии у бассейна. Разве ты не видишь?


Она смотрела на него снизу вверх, медленно качая головой. Примерно через полчаса они должны выйти на обед.


Делеваль ударил себя кулаками по бедрам. «С одной стороны, это пул, как футбольные пулы, с другой — пул, как подводное течение. Если гребаный Гарольд не может с этим справиться…


"Да?"


«Мы утонули».


"Готовый?" — спросил Гарольд.


Рядом с ним Дайан Вульф провела языком по нижней губе, руки по кнопкам консоли; каким-то образом ей удавалось смотреть на цветные аннотации, которые она сделала к своему сценарию, одновременно со всеми тремя мониторами камер перед ней.


«Сейчас или никогда», — ответила она.


— Прежде чем мы уйдем, — сказал Гарольд в микрофон.


«О, Христос!» — прошептал секретарь производства. «Вся эта гребаная прелюдия».


«Напомните Лоуренсу о том, что я ему сказал», — сказал Гарольд администратору этажа.


— Будет сделано, Гарольд. Ладно, все, тишина в зале, пожалуйста. Я все еще слышу, как кто-то говорит. Тихо, пожалуйста! Хорошо. Сорок семь, возьми пять. Действие."


Лоуренс протиснулся через дверь в свою ужасно украшенную гостиную, как раз в тот момент, когда из-за полуоткрытых французских окон донесся крик и громкий плеск. Актриса, играющая его жену, с волосами и телом, только что набрызганными косметикой, вбежала в комнату, прижимая полотенце к микро-бикини.


"О Боже!" она закричала.


Еще один всплеск, и ее любовник-игрушка оказался прямо позади нее, выглядя обеспокоенным, выглядя красивым в очевидном смысле, жадно ища камеру.


— Так вот на что я потратил все эти деньги, не так ли? — расчувствовался Лоуренс. «Чтобы вы могли превратить наш дом в какой-то пригородный Содом и Гоморру!»


— Ты все неправильно понял, — умоляла его жена. Он, подумала она, отчаянно пытался импровизировать в ответ. В долбаном сценарии ничего не было о Содоме и Гоморре!


Наверху Гарольд Рой издал сдавленный крик боли.


Роберт Делеваль ударил обеими руками по стеклу.


«Теперь я наконец вижу, какой мелкой буржуазной маленькой Вавилонской Блудницей ты всегда была!» — взревел Лоуренс, декламируя в стиле, который отбросил бы RSC как минимум на десятилетие назад.


— О господи, — простонал Гарольд, — он дает нам своего Отелло.


«Шлюха!» — взвыл Лоуренс, выбрасывая руку и срывая верхнюю половину бикини растерянной актрисы.


"Резать!"


"Дерьмо!"


"Сволочь!"


"Сука!"


Голова Гарольда сильно ударилась о конец микрофона; не раз, а дважды. Диана Вулф закрыла глаза; секретарь производства затаила дыхание.


Внезапно в диспетчерской появилась Маккензи с сияющим лицом. — Хорошо, Гарольд. Потрясающая работа. На этот раз вы действительно сделали свое дело.


Гарольд повернулся на стуле, вскочил на ноги и ударил Маккензи по лицу.


— Вы знаете, — сказала Мария. — Мы с Гарольдом никогда этого не делаем.


"Никогда?"


«Ну-у».


— Никогда сейчас или никогда?


«Однажды, может быть. Давным давно. Даже тогда это было ошибкой».


"Почему?"


«Он был не в своем уме и потерял опору. Упал в."


Грабянски рассмеялся. У него, подумала Мария, и уже не в первый раз, чудесный смех. Громко и открыто, как человек, который не боится отпустить. Так отличается от Гарольда в этом, как и во всем остальном. Чем бы ни занимался ее Гарольд, это не отпускало. Полка или больше в аптечке заставлена слабительными, и все же у него был запор, как у церковной мыши.


«Бедный дурак не знает, что он теряет», — сказал Грабянски, зачерпывая пахнущую миндалем пену руками и скользя ими между руками Марии по ее груди.


"Я знаю." Мария прислонилась к нему спиной, скручивая шею, пока не смогла поцеловать его. Ноги Грабянски обхватили ее, колени выше ее коленей, икры упирались в ее собственные. О Боже, язык у него во рту, она чувствовала, как он снова напрягается у ее ягодиц. Его возраст, как он это сделал?


— Мария, — мягко сказал он.


"Я знаю."


— Гарольд, он собирается сказать то, что мы от него хотим?


Она вытянула голову, пока они оба не оказались лицом к кранам. "Что еще?"


"Я не знаю."


"Что тогда?"


«Иногда, когда их загоняют в угол, мужчины делают странные вещи».


"Гарольд?" Мария фыркнула, смеясь.


Грабянски нравилось, как ее темные волосы прилипали к затылку; ему нравилось, когда его руки и ноги были полны этой женщиной.


«Когда он встречается с этим дилером?»


— Я же сказал тебе, я не знаю. Точно. Сегодня вечером, некоторое время. После студии. Это должно быть." Она наклонилась вперед ровно настолько, чтобы ее рука скользнула между ними. «Не волнуйтесь. Тебя это не беспокоит, не так ли?»


— Нет, — покачал головой Грабянски. Честно говоря, причин для беспокойства у него не было, достаточно мало.


— Думаешь, вода начинает остывать? — спросила Мария.


"Маленький."


— Может, нам вернуться в постель?


— Через несколько минут, — сказал Грабянски. «Через некоторое время. Расслабляться."


Маккензи все еще сдерживал кровь из разбитой губы, когда Гарольд Рой выехал на своем «ситрооне» с автостоянки на такой скорости, что колеса пробуксовывали. Секретарь производства осторожно заклеивал порез пластырем, когда Гарольд обогнал грузовик пивоварни, затем резко повернул перед ним и почти сразу же вылетел налево, на свою дорогу. «Послушайте, — сказала Маккензи в трубку, — этот поверенный, которого мы используем, назовите мне его имя и номер телефона». Citroen остановился наполовину на гравии, наполовину на траве.


"Что это было?" — спросил Грабянски.


Мария, стоявшая лицом к нему, оседлавшая его, запрокинув голову, ничего не ответила.


Только хлопнув входной дверью, Грабянски был уверен.


"Мария! Вверх!"


"Да!" — закричала Мария. "О, да!"


Снизу раздался голос, похожий на приглушенное эхо, а затем по лестнице послышались торопливые шаги.


"Мария?"


Грабянски схватил ее за руки и удерживал, откидываясь назад, оставляя ее плескаться в чуть теплой воде, а сам поднялся на ноги и перекинул одну ногу через ее изумленную голову, выпрыгивая из ванны так быстро, как только мог.


"ВОЗ …?" — выдохнул Гарольд, цепляясь за ручку двери ванной. — Кто ты, черт возьми?


Он смотрел на голого мужчину, несколько печальных пузырей пены свисали с его эрекции. Позади него его жена пыталась погрузиться ниже уровня воды.


У Гарольда не было соблазна связываться с Содомом или Гоморрой, не говоря уже о Вавилоне. — Давай, сука! он поощрял. «Утопи свою гребаную сущность!»


— Гарольд Рой, — сказал Грабянски, протягивая мыльную руку. «Джерри Грабиански. Пойдем на улицу, — сказал он, хватая полотенце. — Нам есть о чем поговорить.


Двадцать


Резник разложил листы бумаги по столу: визиты Грабянски в Королевский двор, кражи со взломом, последовавшие за одним и тем же приказом, — нельзя было отрицать совпадения. Звонок в Милтон Кейнс установил, что, хотя промышленная зона, которую Грабянски указал в качестве рабочего адреса, существовала, на этом месте не было текстильной фабрики, и никто не слышал ни о каком Грабянски.


Резник рассмеялся. Даже сейчас он не мог понять, что его насторожило. Человек вступает в драку, когда легко может отвернуться; не сорвиголова, какой-то малолетка, ищущая кайфа. Это был человек примерно того же возраста, что и Резник, решивший выступить против жестокой банды и топора, и почему? Потому что ему понравилось, как официантка приняла его заказ, принесла чай? Верил ли в это Резник? Ах, я всегда был слишком романтичным. И значит ли это, что всякий раз, когда гражданин делал то, к чему полиция призывала граждан, свой долг, он сразу попадал под подозрение? Друзья говорят, что это будет моим падением. Нет, это было что-то в правдоподобии Грабянски, что задело нервы где-то под постукиванием по черепу Резника. Человек, так привыкший танцевать на тонком льду, давно перестал смотреть вниз и видеть, как черная и холодная вода внизу, как близко.


— Нейлор!


Молодой констеблей сидел за компьютерной клавиатурой, терзая зубами внутреннюю часть губы. Он знал, что есть способ перейти от одного файла к другому, чтобы передать информацию между ними, но будь он проклят, если сможет запомнить команду. Прошлой ночью он забрал домой руководство, намереваясь разобраться с ним, но прошлая ночь была не лучше остальных.


— Нейлор, ты привязан к этой штуке или как?


"Простите, сэр." Он выполнил команду на спасение и поспешил в кабинет инспектора.


"Как делишки?" Резник вернулся за свой стол, скрестив одну ногу на другой.


"Хорошо, сэр."


«Предполагалось, что эти штуки сэкономят нам время».


— О, они есть, сэр. Никаких сомнений насчет этого. Осталось только наловчиться с ними.


— Сержант Миллингтон, он ваш человек.


"Да сэр."


«Прошла курс».


Нейлор кивнул. Он слышал все об этом в столовой: выпивка, лектор из Стерлингского университета, все пятисложные слова и няшные жесты, детектив-инспектор, который постучал в дверь женщины-сержанта в два часа ночи и обнаружил, что его суперинтендант опередил его.


"Здесь." Резник пододвинул к Нейлору первый из своих клочков бумаги. "Этот человек. Грабянски. Он был в отеле «Кингс Корт» в периоды этих — еще один листок бумаги — «краж со взломом».


Нейлор выглядел ожидающим.


«Я проверил его через CRO, ничего. Когда я брал у него интервью совсем о другом, он говорил о том, что у него есть партнер, деловой партнер. Подразумевается, что они путешествовали вместе, но не похоже, чтобы они останавливались в одном и том же отеле. По словам Миллингтона, этого другого человека зовут Грайс.


Нейлор внутренне застонал, видя, что грядет. «Верно, сэр. Так что проверяйте все отели и гостевые дома, эти даты, любой человек, который бронирует номер в одиночестве.


«Они прибыли в одни и те же дни, уехали в одни и те же дни; в последний раз они ушли раньше, через три дня».


— Верно, сэр. Это было прекрасно; намного лучше, чем он опасался. Нейлор ушел и вернулся в главный офис. Он задавался вопросом, должен ли он позвонить Дебби и каковы шансы, что он застанет ее в неподходящий момент, когда она переодевает ребенка, смешивает ей корм и даже - блаженно - спит. Он снова сел за клавиатуру и вставил диск на место; шансы найти именно эту иголку в стоге сена были больше в его пользу.


Странно, думал Резник, ожидая у прилавка с сэндвичами, как кусочки и куски всплывают в голове, без ясной причины. То, что он вспоминал тогда, полдень, должно быть, был конец пятидесятых, он дружил с этим парнем, у семьи были друзья с поместьем в деревне. Тогда это было редкостью, точно не вторым домом, в часе езды от Лондона, на северо-запад. Это была ферма, название на воротах по-прежнему называлось «Ферма Лоуэр-Брук», белые буквы растворялись в посеревшем дереве, поросшем мхом. Бог! Тогда он был застенчив. Группа деревенских девушек рисует мелом на стене возле местного магазина, свисающего с концов открытых ворот. "Чарли! Иди сюда, Чарли! На этот раз, когда он шел по переулку в одиночестве, а его друг ушел куда-то по делам, одна девушка пошла ему навстречу. Пат. Патрисия. Она была выше его, выглядела старше, но это не значило, что так оно и было. — Ты знаешь, ты еще можешь это сделать? Он еще помнил, как у него горели уши, как он хотел убежать. Сидя на оборванных белых перилах вокруг моста, она наклонилась к нему лицом и поцеловала его; отдохнул, так скупо, что он все еще задавался вопросом, было ли это правдой, ее рука между его ног. — Ну же, Чарли, — насмешливо рассмеялась она. «Полкроны за изгородь!»


«Извините, что заставил вас ждать», — сказал молодой человек за прилавком.


"Это нормально."


Резник передал банкноту в пять фунтов и стал ждать сдачи. С коричневой сумкой в руке он вышел из гастронома и свернул налево, миновав ряд каминов, снятых с городских домов и собиравшихся переоборудовать в дома со вкусом состоятельных людей. Дождавшись, когда на главной дороге погаснет сигнал светофора, он увидел Скелтона, элегантного в спортивном костюме, с сине-белыми «Рибоками» на ногах, который сбегает по ступенькам станции и начинает свой бег прочь от города, шаг уже начинает удлиняться.


В вестибюле он сразу узнал лицо Маккензи, хотя ему потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, откуда оно. Что там делал продюсер Гарольда Роя? Давай к тому, кто дал ему толстую губу?


«Вам, наверное, лучше пойти на центральный вокзал», — говорил офицер в форме на ресепшене.


«У меня нет на это времени. Это ближайший к студии. Вот где я. Хорошо?"


"Все в порядке?" — спросил Резник, наклоняясь к армированному стеклу.


— Этот джентльмен желает подать жалобу, сэр. Атаковать."


— Тебя ограбили? — сказал Резник Маккензи.


Продюсер нахмурился. «Больше похоже на спор на его рабочем месте, сэр», — сказал офицер.


— Не Гарольд Рой? — сказал Резник.


Маккензи приняла выражение лица человека, которого ударили во второй раз, на этот раз сзади. — Ты знаешь этого ублюдка?


"Так сказать."


«Он взорвал свои шарики. Крайне. Ударил меня по лицу посреди совершенно нормального разговора, ни малейшей провокации, а потом ушел из студии посреди сцены. Говорю вам, этому человеку нужна психиатрическая помощь; что мужчине нужна госпитализация; этого человека нужно запереть».


— Продолжайте, — сказал Резник офицеру. — Вы могли бы показать мне копию, когда закончите.


Не успел он достать бутерброд из белой вощеной бумаги, как Миллингтон постучал в его дверь. — Не позволяйте мне прерывать вас, сэр.


У Резника не было такого намерения. Миллингтон наблюдал, как инспектор засунул несколько ломтиков огурца между салатом и нарезанной печенью, прежде чем откусить первый кусочек.


— Грэм?


«Эта Олдс, сэр, никогда не думала, что я буду благодарен за ее присутствие». Резник знал это чувство. «Не знаю, как она это сделала, но каким-то образом Чао и его парень пожимают друг другу руки, много кланяются и улыбаются, извините, все стало немного накаляться, так что извините. Как в конце фильма Чарли Чана, сэр.


Довольно часто, когда Миллингтон был на ранней смене, он садился с одним или другим из своих детей, ел чипсы, пока они пили чай и смотрели вечерний фильм по телевизору. Чарли Чан в Городе тьмы, Круиз Чарли Чана на убийство (они видели его как минимум дважды), Чарли Чен в Музее восковых фигур. Всего их было двадцать семь; его сын нашел ее в библиотеке на Энджел Роу.


— Никаких обвинений, Грэм?


«Только эта шайка йобо. Потасовка, нападение при отягчающих обстоятельствах, умышленное ношение опасного оружия. Он, должно быть, много заплатил им, потому что они не отходят от своей истории.


— Разочаровывает, — предположил Резник.


— Не совсем так, сэр, — покачал головой Миллингтон. — Рад видеть их спину.


Резник снова откусил свой бутерброд, и кусок серо-коричневой куриной печени приземлился ему на промокашку. Если бы я так ел, подумал Миллингтон, жена заставила бы меня сидеть в гараже.


— Этот Грайс, — сказал Резник.


— Тот, что из ресторана? Друг Грабянски.


— Он не участвовал в драке, не так ли?


— Даже пальто не держал.


— Тогда осторожно?


— Более того, сэр, теперь вы упомянули об этом. Я бы сказал, более осторожно.


Резник сожалел, что не принес кусочек пирога с патокой. Повышение уровня сахара может быть искусственным, но когда вы все еще ели свой обед и было время чая, все, что помогало, было бонусом.


— Ты не забыл Фосси, Грэм?


«Завтра, сэр. Теперь это другое дело улажено. Резник пренебрежительно кивнул; Миллингтон повернулся, чтобы уйти. «Попробуем вытащить Линн из торгового центра, хорошо? Помимо того, что это, вероятно, делает с ее разумом, она околачивается там намного дольше, и ее заметят такой, какая она есть».


"Хорошо, сэр."


Едва дверь закрылась, как зазвонил телефон. Подняв трубку, Резник подумал: черт, это же Джефф Харрисон, почему я не угостил его этим напитком? Но акцент был с другой стороны света.


— Боюсь, это не совсем хорошие новости, — сказала Клэр Миллиндер.


Резник скривился и прислушался.


— Я почти, очень почти был близок к распродаже сегодня утром. Та семья, о которой я тебе говорил. Понравились размеры комнат, сад, все.»


— Что им не понравилось?


«Это было не на той стороне города».


«Господи, зачем автобусы? Разве у них нет машины?


«Школы, вот в чем дело. Один ребенок в средней школе, другой в последнем классе начальной школы, маленькая девочка вот-вот закончит детскую школу в сентябре. Не то чтобы она имела что-то против этнических меньшинств, сказала мать, но если ее возлюбленная превосходит числом азиатов восемь к одному, то какое начало она получит?


«Надеюсь, вы сказали ей об этом», — сказал Резник с явным раздражением.


«Я улыбнулась своей красивой профессиональной улыбкой и сказала ей, если они передумают, обязательно позвоните мне».


— Но она не будет.


Пауза. "Нет."


Резник взглянул на часы. "Хорошо. Спасибо, что держите меня в курсе».


"Без проблем. Слушай… может быть, это ничего, я имею в виду, тебе это может не понравиться, но у меня есть идея.


«О доме».


"Конечно."


"Вперед, продолжать."


— Видишь ли, я лучше поговорю с тобой об этом, знаешь, с глазу на глаз, так сказать.


Резник ничего не сказал.


— Вы не сегодня вечером, я полагаю?


Чарли. О, Чарли! — Да, — сказал он, — позже.


— Около девяти?


"Отлично."


"Здорово. Красный или белый? Я принесу бутылку.


«Я думал, что это…»


«Некоторые предложения лучше делать, когда ты не совсем трезв».


"Смотреть …"


"Шутить. Шутить. Эй, я пошутил, ясно? "Да. Конечно."


— Но я принесу вино. Хорошо расслабиться после долгого дня, не так ли?»


Когда Линн Келлог наконец вернулась в участок и написала свой отчет об еще одном потраченном впустую дне, ее желудок начал посылать предупреждающие сигналы, которые, должно быть, были слышны на расстоянии двадцати ярдов.


Она была на полпути к очереди в столовую, когда заметила Кевина Нейлора. Он сидел за угловым столиком, вплотную к дальней стене. Он сильно ссутулился, одна рука свесилась к полу; его лицо было в хлебе с маслом, а прядь волос вилась в суп.


Двадцать один


Квартира Линн Келлогг находилась в старом районе Лейс-Маркет города: изящные викторианские фабрики, построенные предпринимателями-филантропами, которые предусмотрительно устроили часовни на территории. Небольшой подъем для души перед шестнадцатичасовым рабочим днем. Большинство этих высоких кирпичных зданий все еще существовало и постепенно восстанавливалось, по крайней мере, до состояния лучшего ремонта. Было также несколько автостоянок и, между тремя из них, жилой комплекс, где жила Линн.


Она провела Нейлора через внутренний двор и вверх по лестнице на первый этаж. Почта внутри двери была обычным набором нежелательных просьб, глянцевых предложений одолжить ей денег; обычное письмо от матери, почтовая марка Тетфорда, по вторникам и четвергам, в дни, когда она ходила по магазинам.


— Сними пальто, Кевин. Я поставлю чайник.


Гостиная была маленькой, не тесной, настоящим пристанищем для горшечных растений и книг в мягкой обложке, оставленных лицевой стороной вниз и открытыми, форменная рубашка и полотенце, висевшие на батарее.


"Чай или кофе?"


«Как проще всего».


«Кевин».


"Чай."


«Кофе может помочь тебе лучше уснуть».


"Тогда ладно. Кофе."


К тому времени, когда она вынесла кружки из кухни, он спал в кресле с высокой спинкой, которое она купила на аукционе в Снейнтон Маркет.


Лучшая часть оставшегося часа Гарольд Рой забрел в винный бар в Хокли. Все, что он знал, это то, что ему хотелось посидеть где-нибудь в тишине, выпить еще пару рюмок, может быть, что-нибудь поесть; все обдумать. Что он собирался сказать.


Это было не то место.


Освещение было правильным, достаточно приглушенным, чтобы придать столовым свечам актуальность; и не было многолюдно. Но музыка была усилена до такой степени, что разговор стал трудным, а медитация невозможной. Он сделал вид, что ищет кого-то, кого там не было, и ушел. В чем? — он взглянул на часы — через пятьдесят минут он будет лицом к лицу с Аланом Стаффордом.


«Послушай, Алан, Алан, как я это вижу…»


Он зашел в угловой паб, заказал большую порцию водки с тоником, да, спасибо, лед и лимон (просить свежего лайма, похоже, не имело смысла) и сел на длинную скамью к огню. Там было немного других пьющих, несколько детей, которые выглядели так, будто они были студентами, мужчина в коричневом костюме-тройке, серьезно разговаривающий с чьей-то женой, собака, бродившая от стола к столу в поисках чипсов. Ретривер, лабрадор, он никогда не мог отличить.


Его первая реакция на измену Марии была ожидаемой и необдуманной: гнев, разочарование, шок, ярость. Спустя несколько часов он начал видеть это в другом свете. В конце концов, если кто-то еще хотел, чтобы его весельчаки трахались с этим усталым старым телом, что ему оставалось, кроме как сорваться с этого конкретного крючка? И что такого замечательного в том, что у них было, что стоило держать вместе, даже сожалеть? Путь, свет в конце того, что казалось бесконечно малым туннелем, позволь ему вырвать ее из своих рук, посмотреть, как просыпаться с прижатой к тебе спиной каждое утро делает для романтики. Позволь ему. Этот парень. Это Грабянски.


Чрезвычайный.


Необыкновенный товарищ.


Как и его предположение о том, что, как теперь понял Гарольд, было общей проблемой. Знание этого каким-то образом заставило Гарольда почувствовать себя сильнее; давало ему чувство, почти солидарности. Он беспокоился о встрече со Стаффордом, боялся, что вся ситуация может обернуться против него, стать противной. Как бы то ни было, Гарольд не забыл нож, который был в руке Стаффорда. Но, как заметил Грабянски, когда дело дошло до дела, Алан Стаффорд был бизнесменом. И это был бизнес. Ничего личного. Бизнес.


Он взглянул на свой стакан и с удивлением обнаружил, что он пуст.


На обратном пути к бару он нагнулся и погладил собаку. Он ни разу не погладил кошку с тех пор, как не знал, когда. Он чувствовал себя хорошо: освободился. Он купил еще большую порцию водки и пачку чипсов с сыром и луком, чтобы поделиться со своим новообретенным другом.


Линн больше не могла откладывать. Кевин еще спал, а она уже погладила рубашку, разобрала белье, выстиранное на следующий день, почистила газовую плиту, вытерла пыль — что она делала? — места на кухонных полках. Дорогая Линни, это начнется, последнее, что я хочу сделать, это стонать, это не значит, что у тебя недостаточно еды на собственной тарелке, я понимаю, что…


Но …


Но с тех пор как ее тетя переехала в Дисс, у нее не было никого близкого, с кем она могла бы поговорить; с тех пор, как она в последний раз была у доктора, ничто из того, что она делала или принимала, казалось, не избавляло ее от тех болей в макушке, которые приходили и уходили, некоторые из них, любовь Линни, были похожи на раскаленную кочергу, вдавливающуюся в мой череп изнутри. , вы не поверите, и она ничего не могла сделать, кроме как пойти и сидеть в темноте, пока они не закончатся.


Линн использовала ручку ложки, чтобы разорвать верхнюю часть конверта, нечетко написанный ее матерью, синий Bic Biro на бумаге Woolworth.


Дорогая Линни…


Она бросила взгляд на Кевина Нейлора, возможно, это был самый долгий безмятежный сон за последние недели. Она поняла, что это был первый раз, когда мужчина был в ее квартире с тех пор, как тот, с кем она жила, встал и уехал. Где-то в глубине ящика лежала проколотая экипировка, которую он оставил в спешке и которую она собиралась выкинуть вместе с мусором, но как-то не удосужилась.


Линни, это твой отец. С тех пор, как ему пришлось зарезать всех этих птиц, все двенадцать сотен…


Она могла представить его, хрупкого человека в пластиковом плаще и резиновых сапогах, который ходит туда-сюда между курятниками, толкая землю палкой.


Господи, Кевин! она думала, проснись!


Гарольд Рой чувствовал себя так хорошо, что опоздал на встречу. Договариваясь о пути к месту встречи, как описал Алан Стаффорд, в голове у него кружились мысли об освобождении. К черту бизнес! К черту Марию! (Ну, нет, пусть этим занимается Грабянски — он и так хорош в этом.) Он вложит свои деньги во что-нибудь солидное, купит коттедж в Форест-оф-Дин, может быть, напишет книгу; заведи собаку.


— Где, черт возьми, ты был?


"Привет!" Гарольд замахал руками, демонстрируя несдержанное хорошее настроение. «Что такое немного времени между друзьями?»


"Ты пьян?" Стаффорд нахмурился.


«Веселый». Гарольд пододвинул стул ближе. Еще один паб, достаточно устаревший, чтобы рекламировать общественный бар. Музыка была, но она была тише, старше. Гарольду показалось, что он узнал Нила Седаку. Радио было настроено на Gem-AM. — Вот кто я, весельчак.


— Ты чертовски пьян.


"Нет нет. Нисколько." Он ткнул пальцем в стакан Стаффорда. — Что это будет?


Стаффорд с выпрямленными руками отошел от стола. Они были одни в баре. Ему пришлось сдержаться, чтобы не ударить нелепое ухмыляющееся лицо перед ним.


— Лагер? — спросил Гарольд, поднимая стакан Стаффорда.


"Забудь это."


Гарольд поднялся на ноги. — Я выпью водки.


«Черт побери!» Стаффорд потащил его обратно вниз, его лицо прижалось к лицу Гарольда, ощущая горький запах тонких, как бумага, сигарет, которые он скручивал. Трубочный табак.


— У тебя должно быть, что мне рассказать. Нам нужно разобраться с делами.


— Верно, — просиял Гарольд. "Просто позволь мне …"


Стаффорд потащил его обратно во второй раз. «Ты снова двигаешься к тому бару…»


"Хорошо хорошо. Ты так сильно хочешь их заполучить, давай. Большой водочный тоник. Лед и лимон».


Это было похоже на то, как если бы вы вошли в лондонскую темницу и обнаружили, что находитесь в Диснейленде. Стаффорд встал и позвал бармена из гостиной: водка и пинта лагера. Иисус! Лучше бы это было хорошо.


"В том, что …?" Гарольд начал неуверенно.


"Что?"


"В том, что…"


— Это что?


«Это Конни Фрэнсис или Бренда Ли?»


В конце концов, ей пришлось слегка подтолкнуть его, подождать, пока он потянется и зевнет, а затем, смущенно, потянуться еще немного. Двадцать-что? Пять вместо семнадцати? Она вложила ему в руки кружку, и он удивился, что она еще теплая.


— Я думал, что сплю дольше.


"Ты имел. Я вылил первую партию и сделал новую».


"Сколько …?" Он посмотрел на время и резко сел. — Дебби, она…


"Все нормально." Ее рука на его руке, успокаивая его. "Я назвал ее."


Нейлор испуганно оглядел маленькую комнату. О чем, черт возьми, думала Дебби? Если он когда-нибудь собирался опоздать со смены, он всегда старался дать ей знать. И это была только работа, долг; тогда как это…


«Не волнуйтесь. Она не думает, что у нас роман. Сказал это, не думая, что она будет или должна; одна из тех фраз, которые непрошено срываются с языка, клише из мыльной оперыé. Соседи. Жители Ист-Энда. Что дети смотрели за чаем, когда десять-пятнадцать лет назад из пакетов кукурузных хлопьев делали бы модель Титаника в натуральную величину , как усыновили дерево в пустыне Калахари Нейлор стоял на ногах, с кружкой в обеих руках, его глаза по-прежнему беспокойны.


«Кевин». Она взяла у него кружку, мягкую внешнюю сторону ее руки, там, под мизинцем, касаясь его костяшек. Имела ли она это в виду, да и вообще, какое отношение к этому имело намерение? — Кевин, я сказал ей, что ты заснул в своем томатном супе. Я бы не стал звонить, чтобы сказать, что ты снова заснул здесь, если бы она могла что-нибудь заподозрить.


За исключением того, что вы могли бы, подумала Линн; если бы вы были достаточно умны, если бы что-то случилось, это могло бы почти покрыть это.


— Я лучше позвоню ей, — сказал он, поворачиваясь к телефону.


Ее рука снова останавливает его; второй раз. Он потерял свой цвет лица. — Ты не хочешь поговорить? она сказала.


Нейлор протянул руку. — Да, — сказал он. "В другой раз."


— Позвольте мне прояснить это, Гарольд. Что он делал? Час здесь, наблюдая за этим медийным типом в щегольской одежде, запивая водкой, как будто это выходит из моды; слушал его, относился к нему серьезно, ради бога, и теперь называл его Гарольдом. Как будто они были друзьями или что-то в этом роде. Партнеры. Что, по его мнению, он делал? Он знал что делает. Ждет, чтобы найти лучший способ вернуть себе килограмм кокаина. Настоящая вещь. Подайте ему должное за то, что он с самого начала думал глупо. Послушай, Гарольд, нет, тогда он его так не называл; он был просто еще одним старожилом яппи, который начал, потому что это было умно, потому что, если это было так дорого, что ж, это должно было быть хорошо. Слишком часто опускал нос слишком далеко и попадался на крючок. Послушай, сказал Стаффорд, у меня есть проблема, почему бы тебе не заработать себе премию, помочь мне, обеспечить бесперебойное снабжение? Свободная рыночная экономика, вот за что мы все выступаем, не так ли? Гребень волны, на которой мы все едем домой.


И он вручил Гарольду сверток и сказал, чтобы он хранил его.


Теперь на него оказывалось сильное давление со стороны людей, чтобы они доставили, давление, чтобы получить больше наличных, сохранить свою часть нескольких сделок, рябь, которая была замечена еще в конце линии.


Ты не оставайся там, Алан, много других парней ждут перерыва. Не только они. Ему уже пришлось переместить свою заначку, сменить место работы. Три раза за столько же недель. На два шага впереди отдела по борьбе с наркотиками, одного было недостаточно.


«Гарольд…»


— Хм?


«Ты говоришь вот что. Пакет, который я оставил вам на хранение, был сорван, и теперь парень, который сорвал его, хочет встретиться со мной и продать его обратно».


«Со скидкой».


— Вы не говорите!


«Две трети того, что он стоит».


«Две трети, дерьмо!»


— Сколько тогда?


"Десять тысяч."


Гарольд рассмеялся Стаффорду в лицо; на самом деле, это было больше похоже на смех. На заднем плане Дион пел о том, что он одинокий влюбленный подросток. Это было с Бельмонтами или без них? Гарольд никогда не мог вспомнить.


"Двенадцать."


— Я знаю из надежных источников, — напыщенно сказал Гарольд, — этот товар стоит ровно вдвое больше.


"Говорите тише."


"Прости." Тихо: «Удвоить».


«Может быть, это то, чего я стою. Может быть. Для тебя и этого придурка это ничего не стоит, кроме серьезного заключения за решетку.


— Ага, — сказал Гарольд, — ты пытаешься меня напугать.


«Я хотел бы вывести тебя на улицу и выбить из тебя все дерьмо», — подумал Стаффорд. — Четырнадцать тысяч, — сказал он. "Вот и все. Начало и конец».


"Пятнадцать."


Алан Стаффорд захлопнул жестянку из-под табака, затянулся сигаретой. — Пока, Гарольд, — сказал он, собираясь уйти.


"Хорошо."


— Хорошо что? Возвращаясь назад, но не спеша об этом.


"Что ты сказал. Четырнадцать."


Стаффорд снова сел. "Пару дней. Мне это нужно, чтобы собрать деньги. Я позвоню тебе.


— Нет, — поспешно сказал Гарольд.


«Что вы ожидаете, что я сделаю? Рекламировать?»


«Просто это…»


"Что?"


У Гарольда была смутная мысль, что он может не задержаться так долго. Черт, он должен был быть. Сидеть внизу и ждать, пока зазвонит телефон, а Мария и ее грабитель-поляк трахались наверху.


— Позвони мне, — сказал он.


— Вот что я сказал, что сделаю.


"Два дня?"


— Где-то там.


— Хочешь еще выпить?


— Нет, — из-за двери, — я не хочу еще выпить, Гарольд.


Ладно, кого это волнует? Купи себе выпить. Водка. Это вещи. Он хотел бы, чтобы часть этого килограмма осталась в спальне, но этого уже не было. Он посмеялся. Украденный. Что было потеряно, теперь найдено: радуйтесь! «Эй, — обратился он к буфетчику, — знаешь притчу о блудном килограмме?»


"Водка?" — спросил бармен.


Гарольд кивнул и подсунул еще одну пятифунтовую банкноту. «Отличная музыка, — сказал он.


«Доходит до моих сисек», — сказал бармен.


Гарольд пожал плечами и стоял у стойки, прислонившись к ней, в одиночестве и думая о том, какую собаку он мог бы выбрать. Это была Патти Пейдж или Лита Роза? Он никогда не мог решить.


Двадцать два


Ленни Лоуренс родился в церкви Святой Анны. До того, как педерасты все это снесли и модернизировали потроха с места. Резник никогда до конца не понимал, что плохого в том, чтобы делать народные ванные комнаты туалетами в помещении; кроме того, покупка особняка в Воллатоне не попахивала стремлением к старым добрым временам спина к спине.


— Тогда какой у тебя интерес к этому нападению, Чарли? Не отчаянно пытаетесь проникнуть в СМИ, не так ли? Телевизионный эксперт?


— Гарольд Рой, — сказал Резник. «Я хотел бы иметь шанс еще раз потрепаться над ним. Что-то подозрительное насчет кражи со взломом у него дома. Заявление жены, оно не склеилось».


— Они хотят получить страховку, не так ли?


Резник пожал плечами. Это была одна из нескольких возможностей, хотя она и не объясняла вопиющую неверную идентификацию Марии Рой.


— Удачи им, а, Чарли?


— Возможно, сэр.


— Боже, ты осторожный педераст! Не обращайте внимания на то, что у вас есть репутация человека, прокладывающего неверный путь по улицам с односторонним движением, вы не любите ставить себя ближе к ветру, чем остальные из нас. Не в том, что касается правил; правила, правильные и неправильные. Чертов пуританин, это ты, Чарли Резник.


— Возможно, сэр.


— Возможно, сэр. Ленни Лоуренс подражал ему. — Ты тоже не из тех, кто много раздает, не так ли?


«Ну, значит, все в порядке с этой жалобой? Можем ли мы справиться с этим? Держите своих парней в поле зрения».


— Тебе лучше, Чарли.


"Да сэр."


Резник был у дверей главного инспектора, когда Лоуренс перезвонил ему. "Старик …"


— Скелтон?


— Есть идеи, что связывает его яйца?


Резник покачал головой. "Нет, сэр."


«Вышел из себя на днях утром. Ничего особенного. Только что пошел. Совсем не похож на него. Скорее всего самец - как это называется? — менопауза. Приливы. Хорошо, Чарли. Держи меня в курсе."


"Сэр."


Резник прошел мимо двери кабинета Джека Скелтона, наполовину раздумывая, не постучать ли ему и спросить суперинтенданта, в чем дело. Конечно, он этого не сделал; было бы слишком похоже на то, чтобы подойти к королеве на одной из ее вечеринок в саду и вежливо расспросить о состоянии ее кишечника.


Микроавтобус «Мидлендс» был припаркован через дорогу, между двумя установленными законом платанами, которые медленно поднимались вверх по холму, поворачивая вправо. Альф Левин увидел приближение Резника в боковое зеркало, потушил сигарету и бросил ее в сточную канаву.


— В мае была известная худшая погода, — сказал он, подходя по диагонали к воротам.


Диззи расхаживал задницей вверх и вниз по каменной стене, издавая властные звуки.


— Значит, распродаешь? Альф Левин указал на вывеску.


"Пытающийся."


«Разговаривал с этим парнем в студии. Пришли из Элстри, когда его закрыли. Как и многие из них, он купил этот дом в Линкольншире. Маленькая деревня, вроде. В то время не мог поверить, насколько это было дешево. На юге не было бы конуры. В любом случае, его прямо взбесило то, что он там живет. Местный паб не делает приличной капли биттера, а когда дует восточный ветер, между ним и Сибирью мало места. Старушка и электрическое одеяло, тебе все еще холодно по ночам. Даже в такую погоду.


— Есть ли в этом смысл, Алфи?


— Только то, что он продает его восемнадцать месяцев. Не могу сдвинуться с места, ни любовь, ни деньги».


"Спасибо. Вы сделали хороший день намного лучше». Левин закурил еще одну сигарету, машинально сжав ее в руке после первой затяжки. — Это может быть, мистер Резник.


Резник провел кончиком указательного пальца сквозь короткую шерсть за ухом Диззи и стал ждать.


— Не то чтобы я передумал, травяной. Не то чтобы я знал что-то, что вам нужно, взломы. Любой, кто может быть на работе, я знаю об этом меньше, чем вы.


— Что же тогда, Алфи?


— Тот парень, который тебя интересовал, тот, что околачивается поблизости.


«Тонкий сверху. Тебе было наплевать на его обувь.


— Меня зовут Стаффорд. Наркотики, это его отличительная черта. И не только забавные сигареты».


"Ты уверен?"


«Бог мне свидетель».


«Вы бы не хотели…»


— Нет, мистер Резник. Я никогда ничего не говорил, никогда не видел тебя. Вытащите меня в суд, и я буду играть в шалопай. Но такого рода вещи, мысли о нем, Господь знает, к чему это приводит, иглы, все эти дела с ВИЧ. Запираться, вот чего он хочет.


Диззи нетерпеливо спрыгнул и направился к входной двери.


— Я должен тебе, Алфи.


Левин покачал головой.


— Хотя бы чашку чая.


Альф Левин посмотрел в сторону дома. — Как-нибудь в другой раз, мистер Резник. Студийная столовая. Не здесь." Он отодвинулся, сгорбившись. — Не возражаете, если я спрошу, вы женаты?


"Уже нет."


— Только ты, а. Он снова взглянул на дом. — Должен греметь там, как горошина в барабане.


— Спасибо, Алфи.


«Ничего подобного».


Резник уже думал о Нормане Манне, сержанте, которого он знал, из местного отдела по борьбе с наркотиками: интересно, есть ли у него номер Манна, нет ли его в списке или он будет в книге?


Не обращайте внимания на то, что я спрашиваю…


На несколько мгновений, не дольше, чем ему понадобилось, чтобы положить три ломтика копченой ветчины на поджаренный хлеб, горчицу, ломтики сыра Ярлсберг, Резник пожалел, что разорвал письмо жены, письмо бывшей жены, он все еще предполагал, что это были ее до прочтения.


… ты женился?


Если бы он уехал отсюда, куда бы он пошел? Где-то ее письма не найдут его. Не то чтобы их было много. Первый, этот, за несколько лет. До этого их было три, близко друг к другу. Один угрожал подать на него в суд, чтобы потребовать больше денег; другое извинение, заявляющее о нервном припадке, унынии, о вырванной из-под нее работе - прости, Чарли, больше я тебя не побеспокою. Прошло три месяца, прежде чем она прислала странным образом отдаленное описание дома, который она делила со своим мужем-агентом по недвижимости, и виды на Сноудон из окна спальни наверху. Как будто она писала троюродной сестре, когда-то удаленной. Резник понятия не имел, почему она послала это, о чем она думала. То, что они могут быть, быть может, отсутствующими друзьями, кивками и взглядами через сотню и более миль любезно предоставлены почтовыми службами. Каковы бы ни были ее причины, они не были выполнены. Между письмами прошло много лет, даже для отсутствующих друзей.


Уже нет.


Резник научился узнавать два признака своего настроения: один, когда он не мог пить кофе, другой, когда его пальцы бегали взад и вперед по корешкам его коллекции пластинок, ничего не вытягивая.


Человек, который устал от джаза, устал от жизни. Кто-то сказал это? И если бы они были, сделало бы это более или менее правдой? Чарли, сказал он себе, ты мне не очень нравишься, когда ты такой.


Он нашел номер Нормана Манна и оставил сообщение с просьбой перезвонить детективу. Все равно смололи немного кофе, темного по-колумбийски, и сидели, пока он капал в машину, а Майлз и Бад свернулись калачиком у него на коленях, доедая последнюю половину сэндвича. Когда в дверь позвонили, он почти забыл о Клэр Миллиндер, о ее собственном приглашении позвонить.


«Я рискнул на красном». Она стояла чуть поодаль от двери, улыбка осветила ее лицо и длинное шерстяное пальто, темно-синее, распахнутое поверх короткой черной юбки, широкие полосатые колготки. Топ был бежевого цвета, свободно облегавший ее плечи; вот только она не выглядела такой, она могла бы связать ее сама. «Я пытался найти какую-нибудь Новую Зеландию, — проходя мимо него в широкий коридор, — но мне пришлось довольствоваться этим. Долина Мюррей. Австралийский Шираз». Она повернулась к нему лицом. «Это не чепуха. Хорошая вещь." Теперь она протягивала ему бутылку. «Я держал его в тепле в пути».


Резник принял это от нее; у двери, ведущей на кухню, он посторонился, чтобы пропустить ее. На ее щеках был сильный румянец, в глазах явный блеск; ее плечо задело его, когда она проходила мимо.


"Добрый день?" Клэр присела на корточки близко к полу, поглаживая миниатюрного Бада. Резнику было трудно не заглянуть ей под юбку.


"Так себе."


— Устал, держу пари?


Резник не ответил. Он откупорил бутылку и поставил ее; существовал определенный этикет в отношении ожидания дыхания, но он никогда не был уверен, как долго и почему.


— Ты не любитель вина, не так ли?


— У меня есть штопор.


«У меня есть теннисная ракетка, но я не собираюсь участвовать в Уимблдоне». Бад отскакивал от ее ног, когда она двигалась. «Я имел в виду, — взглянув на его талию, — я вижу, что ты больше пьешь пива».


— Хочешь оставить это на время?


Клэр улыбнулась, ее рот расширился от удовольствия: «Теперь все будет в порядке».


Он сел и взял стакан между пальцами, наблюдая за ней, пока она медленно ходила по комнате. Записи, его книги; бессистемная стопка местных газет, ожидающих выбрасывания; отсутствие чего-либо висящего на его стенах.


— У тебя нет ее фотографий, не так ли?


"ВОЗ?"


— С кем бы ты ни купил этот дом. Твоя жена."


— Вы сказали что-то о предложении.


— Это может означать, — продолжила она, решив проигнорировать его прерывание, — вспоминать все еще больно. Либо так, либо ты стер ее из своей памяти. Всего». Она посмотрела на него, сидящего в кресле, смущенного, теперь сомневающегося, зачем она пришла, мудрого часа, проведенного сначала в винном баре, зная, что дерзость никогда не привлекала его, не заводила. Но когда было безрассудство, что вы делали, чтобы успокоить его?


— Как насчет музыки? Она села напротив него, взгромоздившись на подлокотник дивана, пробуя вино.


"Что тебе нравится?"


"Твой выбор."


Когда он в последний раз был в такой ситуации с Рейчел, это было легко; он знал то, что ей казалось важным услышать, хотел произвести на нее впечатление песнями, которые посылали бы свои маленькие послания, как молоточки по венам.


Клэр нерешительно смотрела, как он наклоняется вперед; на мгновение представила, как встаю и встаю рядом с ним, крепко прижимая руки к его плечам, слабое царапание дневной щетины, когда его лицо скользит по ее лицу.


Игла остановилась на Эллингтоне, «Медведь Джек» 1940 года. Вырезанные фразы из приглушенных духовых инструментов с их высокими язычковыми откликами. Бас Джимми Блэнтона переносит мелодию в первые качающие ноты фортепиано.


— Чарли, — сказала Клэр. — Так тебя называют?


"Некоторые из них."


— Это старомодное имя, тебе не кажется?


"Может быть это."


"Мне это нравится. Вроде как делает тебя доступным.


Резник отхлебнул немного вина, стараясь не проглотить его, как чешский «Будвайзер» или «Гиннесс» в пабе. Казалось, прошли часы с тех пор, как он съел этот бутерброд. Вот она, эта привлекательная молодая женщина, прямо напротив него, которой надоели ее повседневные дела, люди, мужчины, которых она обычно встречала. Ваши британские полицейские, они замечательны. Нет: вы больше этого не слышали, только в повторах старых фильмов, между снукером и медленными дневными гонками. Тем не менее, что-то было в том, что он делал; путь, может быть, слился с незаконным, незаконным, где-то на шаг за чертой.


Она была хорошенькой, Клэр Миллиндер, привлекательной, и знание того, что это ее не испортило. У вас есть ощущение, что она одевалась, чтобы доставить удовольствие себе, и если это не подходило, очень плохо. Она была уверена в себе, ее дерзость почти неохотно восхищала Резника. Почему всего этого не может быть достаточно?


Она говорила что-то о взрослении на ферме на Северном острове, о пляжах, о поссумах. Вино лилось по бокалу слишком быстро, ударяя Резнику в голову. Но когда она подошла к нему с бутылкой, он позволил ей налить еще.


«Мне очень жаль, что я не смог найти покупателя на ваш дом».


"Это нормально." Она сидела на краю его стула, бутылка вина стояла у ее ног. — Я уверен, что ты старался изо всех сил.


"У меня есть."


Ее пальцы легли на изгиб его плеча, близко к шее. Когда он наклонил свое лицо к ней, кончики ее ногтей коснулись его щеки.


— Ты знаешь, почему ты такой привлекательный мужчина, Чарли? Потому что я этого не делаю».


— Тогда, может быть, я не такой.


Она ухмыльнулась. «Я думаю, что это все. Вы не."


Ее язык скользнул в любую сторону по его зубам, прежде чем исследовать его рот, теплый и никогда не останавливающийся. Внутренности ее губ были мягкими, и, конечно же, она чувствовала вкус вина. Что это было? Черная смородина? Его рука случайно нашла ее грудь и отпрыгнула, словно потрясенная.


«Чарли, я не могу целовать тебя и смеяться одновременно».


«Что бы вы предпочли сделать?»


Джонни Ходжес пробирался через «Теплую долину» Эллингтона. Когда они соскользнули на пол, Клэр удалось сбросить туфли и поймать балансирующие останки Шираза примерно в то же время. Кто бы ни нежно щекотал ее пальцы ног, вероятно, это был один из котов. Резник качнулся на бок, не желая придавить ее своим весом. «Ко-Ко», а духовые и саксофоны вернулись к своим репликам, зов и ответ, приходят и уходят. Пальцы Клэр расстегнули его рубашку. «Как ваш агент по недвижимости, — сказала она, — я считаю, что осмотреть главную спальню очень важно».


Резник откатился.


— Не надо, — сказала Клэр.


"Что?"


"Вздох. Ты собирался сдаться с этим громким, тяжелым вздохом, а потом закрыл глаза, немного покачал головой. Знаешь? В этом нет необходимости. Ничего страшного." Она была на ногах, разглаживая юбку, расправляя полоски на колготках. «Это случалось раньше». Она ухмыльнулась. — Просто не так часто.


Резник чувствовал себя глупо, сидя на полу в собственной гостиной со скрещенными ногами.


Она протянула руку и помогла ему встать на ноги. — Что это должно быть с тобой, Чарли? Искренняя любовь?"


Смущенный, он отвел взгляд: «Наверное».


— О, Чарли! Она сжала его руку, ткнула его в живот, быстро поцеловала в шею. — Пошли, — сказала она, таща его обратно на кухню. — Я проголодался, и тебе придется что-нибудь придумать, хотя бы рисовые хлопья. Кроме того, если мы выпьем эту бутылку натощак, мы будем засыпать в компании друг друга, а это ни к чему».


— Это все, что ты когда-либо ел? — сказала Клэр, глядя на свою тарелку. — Бутерброды?


"Чаще всего."


— Но сейчас у тебя его нет?


"Я уже поела."


"Один из них?"


"Что-то типа."


«Тогда я могу понять, почему ты не хочешь другого».


— Тебе это не нравится?


"О, это здорово. Я просто не хочу есть еще неделю, вот и все.


«Мы так и не пришли к вашему предложению, — сказал Резник. — По крайней мере, я так не думаю.


Клэр рассмеялась и подождала, пока она прожевала свой путь к речи. «То, что мы делаем, недвижимость, которая сильно застряла — не то чтобы я говорю, что это положение здесь, нет еще, далеко не так — но то, что мы обсуждали с владельцами, — это возможность краткосрочной аренды. Три месяца, максимум шесть. Это означает, что есть некоторый доход, частью сделки является то, что мы все еще можем показать клиентам раунд. Если люди уже нашли, куда двигаться дальше, иногда им приходится это делать из-за работы, что угодно, это устраивает всех».


— Я думаю, что смогу продержаться здесь.


— Как я уже сказал, я сейчас не разговариваю. Вот думаю, если никого не погрызла весна…»


«А если я найду холостяцкую квартиру своей мечты…»


"Точно."


"Я не знаю."


— Были бы гарантии.


«Не знаю, был бы я рад незнакомцам…»


«Чарли, кому ты собирался продать это место? Друзья?"


«Продажа и сдача в аренду — это не одно и то же. Предположим, он просто не продавался…»


"Никогда не?"


"Никогда не."


«Рано или поздно можно продать все».


«Но если я съехал, а потом по каким-то причинам должен был переехать обратно…»


"Чарли." Подходит к нему, близко, но уже ничего сексуального; физическое, да, но другое, эта страсть испарилась. — Ты не хочешь двигаться, не так ли? Это твой дом; ты здесь как дома».


Его глаза были сфокусированы за ее головой, видя другие вещи. «Возможно, проблема в этом».


Она ловко поцеловала его в щеку и отступила назад. — Мы друзья, Чарли Резник?


Теперь он улыбался. "Может быть."


«Чарли, — сказала она с притворной строгостью, — мы не говорим о больших обязательствах».


«Послушайте, — сказал Резник, — теперь, когда вина нет, у меня в холодильнике есть пара бутылок пива».


Вернувшись в главную комнату, он играл ее Моуза Эллисона, Бена Уэбстера с Артом Татумом; ранний, беззаботный Лестер Янг. Она рассказала ему о том, как работала официанткой во время учебы в университете, летом собирала киви до того, как этот урожай стал дешевле выращивать в других местах. Резник слушал, кивал, тут и там задавал вопросы; все время клевал в глубине его сознания что-то, что она сказала раньше.


«Клэр».


"Да?" Она посмотрела на него, прижимая нижнюю губу к кончику языка. Высокий пивной стакан балансировал между пальцами обеих рук. Это был момент, когда он мог подойти к ней, поцеловать ее в губы.


«Аренда, о которой вы говорили раньше, — сказал Резник, — вы бы не устроили ее для кого-то по имени Грабянски?»


"Мужчина или женщина?"


"Мужской."


Она покачала головой. «Это не такое обычное имя. Я бы запомнил.


Резник подумал, что если бы Грабянски съехал из отеля, у него было бы достаточно причин использовать псевдоним. Вместо этого он попытался описать его Клэр.


— Он очень похож на тебя, — сказала Клэр.


— Вы его не видели?


Улыбаясь, она склонила голову набок. — Я бы запомнила, — сказала она.


Когда пластинка подошла к концу, она допила пиво и встала. — Мне пора идти, — сказала она.


У двери она остановилась, гул машин на Мэнсфилд-роуд нарастал слева от нее. «Некоторые мужчины, — сказала она, — видят в женщинах только то, что нужно покровительствовать или трахать. У большинства из них это происходит в течение одних и тех же пяти минут. Десять, если повезет. Ты не такой».


Резник хотел сказать спасибо, но не стал; он не был уверен, что это так просто.


— Спокойной ночи, Чарли.


"'Ночь."


Бьюсь об заклад, думал Резник, направляясь на кухню, мы по-прежнему проверяем только агентства, специализирующиеся на аренде недвижимости; такие фирмы, как Клэр, я сомневаюсь, что мы даже звонили им.


В начале рабочего дня на следующее утро это было исправлено. Арендная плата, которая интересовала Резника, представляла собой квартиру на верхнем этаже, которая слишком долго не продавалась и на этом рынке не могла быть продана с приличной прибылью. Человек, подписавший договор об аренде, заплатил наличными, сразу же въехал, коротко сдал именно то, что хотел, на срок, достаточный для того, чтобы закончить свой бизнес, не более того.


Конечно, не Грабянски позаботился о том, чтобы найти им альтернативное жилье. Это был Грайс, Тревор Грайс, чей служебный адрес находился в Милтон-Кинсе.


Двадцать три


Ллойд Фосси вырос в маленьком шахтерском городке к северу от города, на улице, где четыре семьи из пяти были известны службе пробации и получали социальное обеспечение или и то, и другое. Он бросил школу в шестнадцать, избегал неприятностей, влюбился в девушку, которая уговорила его поступить на дальнейшее образование. Девушка вскоре ушла, но квалификация осталась; Фосси удивил всех, получив работу и удерживая ее. Он обнаружил, что этот парень, который никогда не разговаривал в доме из-за страха, что его отец заткнет его, и который всю школу говорил мало, чтобы его не осмеяли, что у него есть умение обращаться со словами. Ничего слишком яркого, никогда не казавшегося — тогда — слишком самодовольным, Ллойд Фосси обнаружил, что люди могут быть им поражены; они доверяли ему. Большинство из них: при первой встрече.


Именно во время работы в своей первой охранной фирме Фосси позволил своему правдоподобию ускользнуть вместе с ним. Небольшие дополнения, которые предлагались неофициально, частные договоренности об установке инсталляций в его свободное время. Все это были предложения изо рта, деньги с тыльной стороны ладони. Его работодатели подозревали его не только в ковбойской деятельности с боковой сигнализацией, проводкой, целыми системами, которые каким-то образом исчезли, а затем снова оказались на открытом рынке, в домах людей.


Фосси был уволен, и в дело вмешалась полиция. Грэм Миллингтон брал у него интервью четыре раза, и каждый раз он находил Фосси более неуловимым, чем раньше. Он знал все ответы, предвидел половину вопросов; носил свою лучшую одежду и курил старые маленькие сигары. Нос у него был слишком длинный, а на щеках было то впалое выражение, которое иногда приходит с бедностью и никогда полностью не уходит.


Миллингтон был бы счастлив сделать его: для чего угодно. Больше, чем воровство у его работодателя, он хотел связать его с этой серией краж со взломом. Если кто-то и мог лучше передать информацию и рассчитывал извлечь из этого выгоду, то сержант не знал, кто это был. Но Фосси продолжал сидеть в своем дорогом плохо сидящем платье, закуривая одну за другой эти отвратительные сигары. Если большинство подозреваемых навлекли на себя неприятности, то Фосси ввел следователей в ступор.


Когда Миллингтон сказал ему, что он может уйти, наконец, выйти на свободу, Фосси пожал ему руку и предложил бесплатно установить в его доме охранную сигнализацию со скидкой в 40 процентов.


Теперь он был здесь, в таком месте, о котором Миллингтон и его жена могли бы только мечтать после субботней вечерней бутылки кьянти и объятий перед телевизором.


— Ллойд Фосси?


"Да."


"Запомните меня?"


Одна вещь, которую Фосси усвоил из тех книг в мягкой обложке, которые он читал об успехах в бизнесе, никогда не забывать лица. Он протянул руку и приветливо улыбнулся. "Инспектор."


"Сержант."


— Извини, я думал, тебя уже повысили.


Ублюдок, подумал Миллингтон.


— Тебе повезло, что ты меня поймал, — сказал Фосси, — только вчера вечером вернулся…


«Из вашего медового месяца. Да, я знаю."


Левый глаз Фосси дернулся. Что здесь происходило?


— Сейчас я еду к клиенту. Он взглянул на часы, отодвинув рукав темно-синего блейзера. «Поздно, как есть».


"Телефон."


"Прости?"


— Позвони и скажи, что будешь еще позже.


— Я не могу этого сделать, я…


«Скажи им, что рейс задержали из-за смены часовых поясов, скажи им что-нибудь».


— Что такое, Ллойд? Новая миссис Фосси все еще протирала сонные глаза, а вместе с ними и остатки вчерашних теней. На ней было то, что определенно было халатом Фосси, поверх, вероятно, одной из его рубашек. Миллингтон подумал, не купит ли он ей когда-нибудь собственной одежды. Наверное, когда она подросла. С этим щенячьим жиром, все еще цепляющимся за нее, Миллингтон оценил ее ненамного старше восемнадцати; она заставила Фосси, которому было всего двадцать пять лет, выглядеть тронутым возрастом.


— Сделай нам кофе, дорогая. Мы с этим джентльменом должны поговорить.


«Это должно быть мгновенно, я не могу работать с этой машиной».


«Для этого точно не нужна степень по физике».


-- Если вам так легко, -- сказал Миллингтон, -- я лучше выпью чаю.


Она благодарно улыбнулась ему, застегнула халат и пошла на кухню. Она научится, думал Миллингтон, научится или бросит его, и, скорее всего, второе.


Фосси оставил сержанта в комнате с белым кожаным костюмом с заклепками, столами из черного ясеня и стекла и достаточным количеством прожекторов, чтобы устроить турнир по скрэбблу. В одном углу стоял бар, вдоль которого Миллингтон насчитал пять сортов солода и три бренди, в то время как Фосси в коридоре делал быстрый извиняющийся телефонный звонок.


Миллингтон подождал, пока он вернется в комнату, и сел напротив него. Пиджак выглядел так же дорого, как и прежде, но теперь он подходил; на бледно-серых брюках были складки только в нужных местах, а туфли выглядели так, будто их только что достали из коробки. Для Миллингтона он все еще был лаской; теперь он был хорошо одет.


— Да ладно тебе, — заметил он, вторя своему начальнику.


— О чем это, не так ли?


— Что ты имеешь в виду?


"Эта страна."


"Это?"


— Все благодаря ей, не так ли?


Миллингтон не думал, что Фосси имел в виду свою молодую жену, вошедшую сейчас в гостиную с чайным подносом. У нее явно была собственная одежда — розово-голубой хлопковый топ и узкие белые джинсы, — но это не мешало ей выглядеть неуместно в собственном доме.


"Благодаря любви."


На подносе стояли три чашки, но по тону Фосси было ясно, что ее увольняют. Когда она не успела закрыть за собой дверь, он вскочил и потянул ее к себе.


Миллингтон начал наливать и остановился; требовалось время, чтобы настояться.


— Значит, частное предпринимательство действительно работает? — сказал Миллингтон.


«Конечно, есть. Как иначе я получил бы все это? Как еще?" Фосси откинулся на спинку кожаного кресла. «Амбиции — это все, что нужно; амбиции, немного ноу-хау, много драйва. Послушай, любой человек, — повторил он, отбивая двумя пальцами на ладони ключевые слова, — любой человек, который хочет добиться успеха в этой стране, может это сделать. И не тратьте время зря, рассказывая мне о безработице и высоких процентных ставках, о закрытии предприятий, потому что я не хочу знать. Я, посмотри на меня. Десять-что? — пятнадцать лет назад я бы бросил школу и скатился в яму, как уиппет. (Как ласка, подумал Миллингтон.) «Теперь они закрывают эти места, потому что не платят, бросают атомные электростанции, вкладывают деньги туда, где они работают, где они приносят больше денег. Послушайте, любой, кто хочет начать бизнес, может это сделать. Схемы стартапов, банковские кредиты, пособие на предпринимательство, траст принца, они чертовски швыряют в вас деньги, и беда всех этих нытиков в том, что они скорее будут сидеть и жалко собирать свое пособие, чем делать что-то для себя. Это факт». Он качнулся вперед, локти на коленях. "Правильно?"


— Риз Стэнли, — сказал Миллингтон, решив не смотреть прямо на Фосси, наливая себе чай, который уже достаточно долго стоял. «Гарольд Рой». Нет смысла отступать с тобой в сторону, солнышко. Что-нибудь, что подойдет к чашке чая, острее, чем сахар. Если повезет, переведи дух, заткни его на несколько мгновений. Миллингтон поймал себя на том, что ему хочется, чтобы Фосси все еще курил сигары.


К тому времени, как Миллингтон откинулся на спинку кресла, балансируя в одной руке блюдцем, а в другой чашкой, Фосси все еще не придумал правильного ответа.


Попался, гад!


— Вы консультировали их по вопросам безопасности, охранной сигнализации и тому подобному.


Впервые с тех пор, как сержант постучал в дверь, Фосси перестал смотреть ему в глаза.


— Не слишком беспокойтесь, — сказал Миллингтон с улыбкой в голосе.


— Неудивительно, что ты не помнишь. Все дела, которые ты должен перевернуть. Неожиданно».


— Нет, — вздохнул Фосси, хватаясь за соломинку. — Нет, я полагаю, что нет.


— В конце концов, именно поэтому вы ведете записи.


Ллойд Фосси поставил чай и встал у камина перед газовой плитой с имитацией угля и факелом варифлейм. В тот момент он горел слабо.


— Я думаю, тебе лучше выйти с тем, что ты хочешь.


"Я говорил тебе."


— Все, что ты сказал, что-то о…


— Рис Стэнли, верно. Гарольд Рой».


— Это мне ни о чем не говорит.


"Правильно. Это ты должен был мне рассказать.


Фосси покачал головой и пошел дальше, на этот раз к окнам с двойным остеклением. На нисходящем склоне сада росли три вишневых дерева, которые вот-вот расцветут. Еще январь: это было абсурдно.


— Конфиденциально, — сказал Фосси.


Миллингтон рассмеялся.


«Клиенты приглашают меня к себе домой, они ожидают конфиденциальности…»


Миллингтон мотал головой из стороны в сторону, все еще улыбаясь. Когда он встал и пошел к Фосси, он понял, что физически может его запугать. Меньше шести футов, но с квадратными плечами и крупной грудью, Миллингтону нужно было только не сбиться с пути, и, если он не прыгнет, Фосси исчезнет на лужайке.


В этом случае сержант остановился на шесть дюймов меньше. Он надеялся, что лосьон после бритья Фосси не был таким дорогим, как все остальное, потому что если бы это было так, то его обманули. А может быть, это был всего лишь знакомый запах поднимающегося пота.


— Записи, — ровно сказал Миллингтон. — Мы говорили о рекордах.


"Офис…"


«У вас нет офиса; вы работаете из дома».


"В городе. Я открываю офис в городе».


«Это не сейчас, не так ли? Еще нет."


«Все, все файлы, они в пути».


«В свиное ухо!»


— Смотрите… — Он поднял руки, увидел выражение лица Миллингтона, снова опустил их.


"Да?"


«Почему ты не позволяешь мне вернуться к тебе? До конца дня. Это, эм, Стэнли. Другой пацан. Я проверю их. Телефон. Ты получил мое слово.


"Твое слово?"


"Да."


По лицу Миллингтона было ясно, что он, как только Фосси предложил ему заразную болезнь. Он отступил достаточно далеко, чтобы дать Фосси возможность двигаться.


— Большая часть ваших дел, — сказал Миллингтон, когда Фосси возвращался в безопасное место в своем кресле, — откуда, по-вашему, они исходят?


"Реклама; Желтые страницы. Удивительная реакция от выстрелов от двери к двери». Он подумал, что безопасно вернуться к чаю. «Большинство из них — сарафанное радио, личная рекомендация».


«Кроме тех, кого перевернули».


"Прости?"


— Но тогда вряд ли они будут теми, кто вас наймет.


— Я не понимаю, к чему ты клонишь.


— Конечно, нет.


"Смотреть…"


— Ты говорил это раньше.


"Так?"


«То, на что я хочу посмотреть, ты мне не покажешь».


"Я объяснил. Я не могу».


"Конечно нет. В процессе перевозки. Временно."


— Дело не только в этом.


«Вот и весь вопрос конфиденциальности».


«Хорошо, что вы шутите…»


"Я не. Нет. Профессиональный человек, профессиональная помощь, как вы говорите, уединение в собственном доме. Ставит вас в особое положение».


"Верно."


«Нежный».


Руки Фосси были как мотыльки на спинках стула, фарфор его чашки, острая складка на штанах.


— Полагаю, это делает тебя похожим на доктора. Диагностика. Конфессиональный. Почти священник. Все их маленькие сокровища; где они их охраняют».


Из-за двери донесся голос жены Фосси, спрашивавшей, все ли в порядке, не нужно ли еще воды для котелка? Никто не ответил.


«Давайте вернемся к рекомендациям, — сказал Миллингтон. — Это ваши коллеги-профессионалы. Единомышленники. С безопасностью сообщества в сердце. Должны быть какие-то полезные контакты, ты мою ладонь смажь, я твою.


«Закона нет…»


— Против этого нет, нет, — сказал Миллингтон, как бы крепко скрестив пальцы за спиной.


-- Конечно, -- сказал Фосси уже осторожно, -- время от времени такое случается.


— Конечно, — согласился Миллингтон. И затем, через несколько мгновений молчания: «Но ничего обычного? Никаких регулярных мероприятий такого рода?


Руки Фосси скользнули друг по другу; если бы он сейчас поднял чашку с блюдца, она, скорее всего, ускользнула бы обратно сквозь его пальцы. «Вы доходите до того, что видите, как кто-то делает хорошую работу, если у вас есть такая возможность, вы рассказываете об этом людям. Надеюсь, они сделают то же самое для вас».


Миллингтон кивнул; ждал.


«VG Security — я довольно много с ними сделал. Очевидно, они не раз замолвили за меня словечко. Не могу придумать… о, да, дура, вот этот маклер. Страхование."


"Имя?"


"Дикий."


— Он много дел на твоем пути, не так ли?


— Довольно много, да.


— Заплатить ему за это?


"Прости?"


— Ты тоже продолжаешь так говорить.


— Я не понял.


"Да вы сделали. Чем вы ему платите? Все эти рекомендации».


— Я не… это зависит от обстоятельств. Вы знаете, дойдет ли дело до чего-нибудь. Иногда люди просто хотят узнать, как сделать свое место более безопасным, а потом сами разберутся. Либо так, либо, как только они узнают, сколько это может стоить, они не захотят знать.


— Риз Стэнли был одним из них, не так ли?


— Я же сказал тебе, я не…


«Хотел увеличить свою страховку, пошел к своему брокеру за советом, брокер делает предложения, все требуют повышения безопасности. Все, что у него есть, скажем, коробка на стене, на которой написано «Тревога», но она ни к чему не подключается. Вы идете, разбираетесь, начинаете говорить об электронных лучах, видеокамерах, обо всем этом. Стэнли нужно думать о зимних каникулах, резко отступает, он так долго рисковал, почему бы не еще немного? Значит, охранная сигнализация у него не работает, но таких много, кто знает?


— Хорошо, — сказал Фосси, вставая на ноги. "Вне."


— Не делай этого, Фосси, — сказал Миллингтон, поднимаясь.


«Я больше не трачу свое время и не отвечаю на еще один вопрос».


— Ты имеешь в виду без своего адвоката.


— Я имею в виду, что не буду отвечать на еще один чертов вопрос. Он резко распахнул дверь гостиной и отошел от нее.


— О боже, — сказал Миллингтон, улыбаясь. — О боже, о боже.


«Ты не войдешь в мой дом с ехидными инсинуациями…»


Миллингтон проходил достаточно близко, чтобы выстрелить в руку и схватить Фосси там, где его блейзер был застегнут. — Прошел долгий путь после Саттон-ин-Эшфилда, а, Ллойд? Большой дом: громкие слова. Вы правы, хотя; больше никаких инсинуаций. В следующий раз по-настоящему». Он ослабил хватку и ловко щелкнул кончик носа Фосси. «Сделайте эти файлы доступными, сделайте себе одолжение. Не заставляйте нас проходить через все этапы получения ордера. Только делает нас вспыльчивыми.


Миссис Фосси что-то вытирала в холле. Миллингтону казалось нелепым называть ее миссис Что угодно. Она была еще ребенком, ребенком, играющим во взрослые игры, играющим в дом. Не намного старше своего. Он задавался вопросом, был ли там проход, если ее отец провел ее по нему, опираясь на его руку.


— Спасибо за чай, дорогая, — сказал Миллингтон, открывая входную дверь.


— О, все в порядке. Ее глаза на мгновение заблестели, затем потускнели, когда они отвернулись от Ллойда Фосси, стоявшего у входа в гостиную.


— Пока, — сказал сержант и закрыл за собой дверь, желая сесть в мотор и уйти. Чувствуя, что он вернется.


24


Марк Дивайн оторвал край предложения бесплатного отдыха, которое было сложено в его утренней газете, и зажал его между зубами, высоко с правой стороны. Проблема с чертовыми мюсли заключалась в том, что до обеда вы вытаскивали кусочки изо рта и выплевывали их в окно. Когда появились «Четыре вершины», он сделал громкость автомобильного радио на ступеньку выше, и после стольких лет они все еще были на высоте. Делать те же танцы, тоже. Он видел их на Top of the Pops: четверо дородных мужчин средних лет щелкали пальцами и крутились кругами. Что он будет делать, когда ему будет далеко за сорок? Может быть, жить где-нибудь в таком месте. Христос, нет! Вся эта аристократичность, все эти газонокосилки и собаки с немецкими клеймами. Лучше вообще другой город. Саймон Мэйо, он был ди-джеем на местном радио, а теперь вел утреннее шоу из Лондона. «Радио 1» болтали с теми, кто читал новости, и с той девушкой, очень сексуальным голосом, которая делала прогноз погоды. Как ее звали? Роско? Нет, это был Император, еще когда он учился в начальной школе. Не Роско. Руско. Вот оно. Сибил. Иногда по утрам Дивайну хотелось, чтобы это было телевидение, чтобы он мог точно видеть, что происходит в студии; что заставило ее так хихикнуть.


Машина завелась, и он снова убавил громкость, но волноваться было не о чем.


Может быть, через пять лет, подумала Дивайн, все еще тыча ему в рот мокрой бумагой, у меня будут нашивки, и я буду в дыму. Мет. летающий отряд. Вот в чем дело. Он и Саймон Мэйо, оба. Высокие летчики.


Еще одна машина и на этот раз это был Citro’n. Пальцы Дивайна щелкнули ключом в замке зажигания, и он тронулся с тротуара с такой скоростью, что на асфальте остались следы ожогов.


Гарольд Рой не успел расчистить дорогу, как полицейская машина без опознавательных знаков выехала перед ним и резко затормозила, заблокировав выезд. Если бы Гарольд не отказался от старой за всю жизнь привычки и не пристегнул конец ремня безопасности перед тем, как свернуть на дорогу, его голова ни за что бы не разбилась о ветровое стекло.


Дивайн вскочил со своего места и обогнул «ситроун» прежде, чем Гарольд Рой перестал трястись. Стоя там в своем светло-сером костюме, бледно-голубой рубашке, галстуке из искусственного шелка, показывая пальцами знак - закрой окно.


"Какого черта …?"


Дивайн раскрыл свой бумажник на глазах у режиссера, кто-то проделывал карточный фокус. «Божественный округ Колумбия, сэр. Всего несколько вопросов».


"Вопросы? Это какой-нибудь…?»


— Не могли бы вы выйти из машины, сэр?


«Я не вижу…»


— Из машины, сэр.


— Я уйду, когда ты мне скажешь…


Дивайн протянул руку и щелкнул замком, быстро распахнув дверь. "Вне!"


Присядьте немного посильнее, сказал босс; нечасто он подбадривал Дивайн такой свободой действий. Лучше извлеките из этого максимум пользы. Взгляните на этого сейчас, не знает, злиться ему или смиряться. Опухшие глаза, недосыпание; не займет много времени, чтобы оставить его в слезах, не удивительно.


— Да, офицер, — сказал Гарольд, прижавшись спиной к борту своей машины, внутренности кувыркались, как набор без вертикального удержания.


Вот так, солнышко, улыбнулась Дивина про себя, поприседай немного. — Вы знаете, что на вас подали жалобу, сэр? Атаковать."


Мария подбежала к окну, как только услышала двойной рывок тормозов. А вот и Гарольд, хлопающий в ладоши и разговаривающий на девятнадцать к дюжине с каким-то полицейским-роботом. Она не знала, почему они носят штатское. По крайней мере, последняя, которую ей прислали, была другой, азиатской, с манерами, как костяной фарфор. Хорошая кожа, она это помнила. Удивительно тонкие пальцы. Почти слишком застенчив, чтобы выдержать ее взгляд. Чуть больше, чем мальчик, правда.


Не то, что Грабянски.


Каким он был, когда к ним ворвался Гарольд, как будто они говорили о том, чтобы установить двойное остекление вместо того, чтобы вместе принимать ванну посреди дня.


Нам есть о чем поговорить.


Он не имел в виду себя и Марию, прелюбодеяние, температуру воды в ванне: он имел в виду дело. Мария надеялась, что то, что сейчас происходит в начале пути, не имеет к этому никакого отношения. Она затянула пояс своего халата и поплелась обратно на кухню; один взгляд на часы, и она уже гадала, когда Грабянский, как он обещал, позвонит.


В чем привлекательность, думала Линн Келлог, и не в первый, и даже не в первый десяток раз покупать толстовку с рекламой чего-то, где вы не будете ни использовать, ни видеть? Стальные трубы Дорфманна, лучшие на Среднем Западе. Университет Мичигана. Персиковые пироги Ма Бейкер, испеченные ее собственными голодными руками. Небольшого логотипа с надписью Levis, Pepe, Wrangler было достаточно. Это было нормально. Однако лично она подвела черту в Hard Core. Замечания, которые последовали за ней вверх по эскалатору в лагере Кэмп; А, это не стоило хлопот.


Она взяла полосатую рубашку без воротника и подумала, что же такого в ней такого, что стоило 29,99 фунтов. Мельком увидела себя в зеркале, щеки почти всегда были краснее, чем ей хотелось бы. Девушка со встроенными румянами. Если этот молодой помощник не уберет ухмылку с его лица, она может подойти и дать ему пищу для размышлений. Ребенок! Девятнадцать, если он был днем. Гель на волосах, Пако Рабанн, последний из дьюти-фри прошлого лета, прилипший к шее и подмышкам, и перхоть на плечах.


Привет!


Снова была та девушка, быстро двигавшаяся слева направо рядом с перилами на дальней стороне балкона, направляясь мимо мисс Селфридж в Бутс.


Ассистент двигалась между двумя стендами, частично преграждая ей путь. — Я могу что-нибудь сделать? — сказал он с сарказмом.


— Да, — сказала Линн, проходя мимо.


— Тогда продолжай.


"Расти."


Пателю надоело считать «Порше» и «Феррари», припаркованные вдоль двух дорог, уходящих под прямым углом от того места, где он стоял. Он прошел пару сотен ярдов в любом направлении, ловко поворачиваясь, чтобы вернуться, никогда не выпуская из виду главную дверь здания достаточно долго, чтобы кто-нибудь мог выйти незамеченным. Держитесь подальше, сказал инспектор, не попадитесь на глаза. На данный момент достаточно, чтобы установить, что они в помещении; хорошее описание одного, схематично другого.


Он не был уверен, как играть, если они выйдут вместе, даже по отдельности. Если у них есть сумки, чемоданы, если они выглядят так, будто совсем вытаскиваются, сказал ему Резник, вызывайте подкрепление и не теряйте их. В противном случае… играйте на слух, используйте эту свою инициативу.


Если бы было больше естественного укрытия, было бы проще. Когда он не был в движении, Патель прятался за группой высоких зеленых мусорных баков, близко к стене, отделяющей многоквартирный дом от еще одного беспорядочного старого дома с башенками и глубокими эркерами.


Здесь много бегунов, подумал Патель, когда еще один с трудом прошел мимо него, спортивные штаны свисали на бедрах, очки удерживались на месте широкой белой резинкой. Верный стереотипу, он сам играл в сквош и был в этом хорош. Дивайн однажды увидел его с его снаряжением и бросил ему вызов; после двадцати минут проигрыша 9–0, 9–2, 9–1 Дивайн симулировал растяжение икроножной мышцы и похромал в раздевалку. — Чего ты ожидаешь? на следующий день он слышал разъяснения Дивайна в комнате уголовного розыска. «Игра для чертовых педиков!»


Вот оно, флакон духов, на мгновение спрятанный под слишком длинным рукавом ее пальто, а затем потерянный в этом вместительном кармане. Держитесь подальше от глаз, подальше. Вот и все, проявите интерес к карандашу для бровей пятнадцати оттенков фиолетового. А теперь двигайся, двигайся!


Девушка обогнула прилавок, и сначала Линн не подумала, что она что-то взяла, но когда она снова посмотрела, Линн была готова поспорить, что шелковых шарфов было больше, чем выставлено.


Где сейчас? Выйдя за пределы магазина, опасность заключалась в том, что она сбежала, и это был последний раз, когда Линн увидит ее до следующего раза. Но если ее подозрения были верны, девушка не удовлетворилась бы такой маленькой добычей. Линн попятилась, изображая внезапный энтузиазм по поводу вишневого берета. Надень это ей на голову и выйди на улицу, люди примут ее за борщ на ножках.


Не колеблясь, девушка поднялась по неглубоким ступеням обратно в центр, только на этот раз Линн не отставала от нее.


"Г-жа. Рой?"


"Что теперь?"


— Я только что разговаривал с вашим мужем…


«Поздравляю».


— Вы знаете, на него подали жалобу…


— За то, что ударил Маккензи по лицу. Не раньше времени. Не могу представить, что на него нашло, но это лучшее, что Гарольд сделал за последние годы».


— Но я хотел с тобой поговорить о другом.


"У меня назначена встреча. Я должен подготовиться».


— Думаешь, я не мог бы войти внутрь?


"Нет."


— Может быть, это проще.


— Я же сказал тебе, у меня есть дела.


"Соседи …"


— Думаешь, я забочусь о соседях?


Дивайн так не думала. Ему было интересно, на что это должно быть похоже, быть женатым на толстой женщине с голосом, похожим на ручную пилу, и соответствующим характером.


Мария Рой взглянула на отверстие в верхней части своей мантии, но ничего не предприняла. «Ну, — сказала она, — ты собираешься стоять и пялиться на мои сиськи все утро, или мы можем покончить с этим?»


Дивайн мог перенять такой язык у девушек, которые носились и хихикали из паба в паб, из бара в бар каждую пятницу вечером, но когда женщина стала достаточно взрослой, чтобы быть ему матерью, у него возникли проблемы.


"Что ж?" — повторила Мария, делая вид, что захлопывает дверь перед лицом констебля.


«Это заявление, которое вы сделали по поводу кражи со взломом», — сказала Дивайн. — У нас есть основания полагать, что вы опознали не тех людей.


Иногда, когда ему было скучно, Патель пробирался по графствам Англии с их уездными городами, штатам Американского союза, столицам стран Восточного блока, победителям чемпионата мира по сквошу с 1965 года, когда он родился. В других случаях он изо всех сил пытался очистить свой разум от всех этих эфемер, фактов и цифр, освободить его от всего, кроме ритма собственного дыхания и окружающих его звуков. Здесь, недалеко от центра города, поразительно, как много разных природных звуков. Например, крики птиц.


"Молодой человек."


Патель невольно подпрыгнул. Повернувшись, он оказался лицом к лицу с сморщенной женщиной с туго завитыми седыми волосами. На ней было толстое пальто, которое когда-то могло ей подойти, но теперь было на несколько размеров больше, из плотной коричневой шерсти с каракулевым воротником. На ногах были кеды, мутно-белые.


— Вы из полиции?


Она говорила как школьная учительница старомодного типа; Патель читал о них в книгах, пахнущих камфорой и с грушевым дыханием; когда они просили тишины, можно было, конечно, услышать падение имперской булавки. Что касается его самого, то в Брэдфорде большинство его учителей носили джинсы и плохо сидящие свитера, скрепляя их значками за борьбу с апартеидом и запрет бомбы.


— Потому что вы либо из полиции, либо из отдела здравоохранения. Вы ведь пришли не из-за той крысы, о которой я докладывал?


Патель улыбнулся и покачал головой; показал ей свой ордерный билет.


— Хорошо, — решительно сказала она. — Значит, вы пришли по поводу этого ужасного человека.


— Кто это?


"Тот человек. Тот, кто живет там наверху. Она смотрела мимо Пателя на дом, за которым ему было приказано следить. «Этот извращенец. Этот ужасный подглядывающий Том!


— Извините, — сказала Линн, держа пальцы на рукаве девушки, — у меня есть основания полагать…


Девушка быстро извернулась, сильно ударив пяткой по голени Линн, а затем ударив коленом в пах. Она размахивала руками и кричала в испуганное лицо Линн.


«Леммего! Леммего! Леммего!


Линн цеплялась, когда когти впились ей в лицо.


«Вы только посмотрите», — сказал прохожий ее подруге, оба несли коробки с кремовыми пирожными от Берда, аккуратно завязанными бантиком наверху.


— Хорошо, — сказала Линн, отражая удары. — Это тебя никуда не приведет.


Девушка низко пригнулась и резко развернулась, а в следующее мгновение Линн стояла с пальто в руках, и девушка тащила его так быстро, как только могла, по верхнему проходу.


Линн крепко сунула левую руку за воротник пальто и бросилась в погоню. Внезапно проход между оградой и витринами магазинов оказался заполнен пожилыми покупателями, которые медленно двигались, волоча тележки или толкая перед собой плетеные тележки.


«Извините, полиция!» — позвала Линн. «Отойди, полиция!»


Девушка была впереди нее ярдах в тридцати, петляя туда-сюда, расшвыривая краденое туда-сюда; Удивленные покупатели, должно быть, думали, что находятся в середине рекламного ролика, еще одного эпизода Hard Cases.


«Остановите эту девушку!» — кричала Линн. — Останови ее!


Девушка оттолкнулась от одной из колонн, резко качнувшись влево, словно собираясь спуститься по лестнице, снова сорвавшись вправо, побежала по свободному участку противоположного прохода в том направлении, которое должно было привести ее к автобусной остановке, выйти на улицу. улица.


Линн, в пальто, развевающемся за ней, как серый флаг, копалась в своих резервах и продвигалась вперед. Кучка молодежи, прислонившись к витрине музыкального магазина, саркастически аплодировала и аплодировала. Впереди девушка снова сменила направление, направляясь к эскалаторам. Она пробиралась мимо людей, стоящих на движущейся лестнице, а Линн перепрыгнула мимо изумленной женщины и ребенка и спрыгнула вниз по эскалатору. Прыгая вперед, крики звенели вокруг нее, достаточно близко, чтобы протянуть руку и схватить джемпер девушки, но джемпер порвал ей шею, и они оба бежали неподвижно, почти на дне.


"Привет! Смотри, куда идешь!»


Линн нырнула под разгневанную руку мужчины и нырнула за ноги девушки. Они ударились о твердый полированный пол и начали скользить. Нога ударила Линн по голове, отчего у нее онемело ухо. Она дернула за пояс юбки девушки, не обращая внимания на удары по собственной голове и шум вокруг.


«Леммего, ты, сука, ты, чертова корова!»


Линн схватила девушку за волосы и дернула их назад, потянув ее на колени. Золотой браслет выпал откуда-то из-под одежды девушки и медленно покатился по дуге, прежде чем остановиться.


— Вы арестованы, — сказала Линн.


Девушка плюнула ей в лицо.


Двадцать пять


Кто бы ни начал ремонтировать комнату, у него закончилась краска или энтузиазм на трети пути вниз по торцевой стене. В других местах на древесностружечной бумаге было нанесено более одного оттенка синего, и на полу и потолке остались выцветшие синие отпечатки пальцев. Три секции непревзойденного ковра были переплетены на полу. Один мужчина, толстеющий на целых пятнадцать фунтов, откинулся на спинку дивана и смотрел программу о математике для детей от одиннадцати до четырнадцати лет. Другой, скрестив ноги на полу у окна, читал Леона Уриса. Норман Манн стоял рядом с опущенными жалюзи с биноклем в руке.


Резник коротко кивнул двум другим офицерам, входя в комнату.


— Не слишком ли рано для тебя, Чарли? — любезно спросил Норман Манн.


Резник покачал головой. Он не спал с 4.25, Диззи рыскал под окном его спальни; вернулся в постель, но знал, что это пустая трата времени, и, наконец, встал около половины пятого, ожидая, пока небо прояснится, а водянистое солнце взойдет.


Он подошел к окну, и Норман Манн оказал ему услугу, опустив одну из жалюзи. Резник обнаружил, что смотрит на другой низкий многоквартирный дом, похожий на тот, в котором он находился сейчас. Изогнутая дорожка, когда-то белые деревянные стены которой были усеяны граффити, вела к мощеной площадке, заваленной собачьим дерьмом и коробками с едой из пабов на Алфретон-роуд.


Манн взял у Резника очки и указал на одну конкретную дверь. «Не совсем Crack City, но это наш небольшой вклад». Следы его эдинбургского акцента все еще цеплялись за его голос, как тени на рентгеновском снимке.


"Фабрика?" — спросил Резник.


Манн покачал головой. «Сомнительно. Больше ваших надомников. Старые кустарные промыслы возвращаются, чтобы преследовать нас. Измельчите кокаин с разрыхлителем, смешайте с небольшим количеством воды, поставьте в духовку и дайте высохнуть. Легко, как испечь пирог. За исключением того, что вы получаете камень крэка, который переходит из рук в руки за двадцать пять, тридцать, сорок фунтов.


— Ты не входишь?


— Нет, пока у нас не будет лучшего представления о том, кто внутри. Нет." Отойдя от окна, он протянул очки офицеру, смотрящему телевизор. «Ты знаешь, каково это в этом шутнике, Чарли, ужасно много ждать, заполнять время. Тем не менее… — он кивнул в сторону других офицеров, — … получается более культурный класс парней.


Двое мужчин рассмеялись; один занял место своего сержанта у окна, другой листал страницу своей книги, потом опять возвращался, не мог вспомнить, читал ли он эту страницу или нет.


Норман Манн провел Резника в крошечную продолговатую кухню. Газовая плита выглядела так, будто ее оторвали от стены, а потом оставили, загородив доступ к раковине. Что-то тлело в углу, завернутое в сырую газету. Лучше не спрашивай.


— Здесь кто-то живет? — спросил Резник.


"Уже нет. Это были скваттеры последними. Здесь лучше, чем на улицах. Тем не менее, кто-то выгнал их неделю или около того назад. Униформа, наверное, помогает совету. Хотя для нас полезно». Он вытряхнул пачку сигарет и, когда Резник отказался, закурил одну зажигалкой из заднего кармана джинсов. — Итак, Чарли, что-то срочное.


«Алан Стаффорд».


Норман Манн медленно откинул голову назад, дым ослабил уголки его рта. “Немного выше классом, чем этот.”


"Как высоко?"


«Связи повсюду. Ньюкасл, Саутгемптон, Дувр, Ливерпуль. В основном посредники, самая большая прибыль при наименьшем риске. По моим подсчетам, он держит некоторых клиентов для себя, вероятно, любит держать в ногах ощущение улицы. К тому же, дает ему шанс сломаться и встряхнуться с толпой. ”


— Телевидение, — услужливо сказал Резник.


«Эти придурки!» фыркнул Манн. — Все, что им нужно, — это несколько банок «Красной полоски», чтобы задницы кувыркаться друг другу в Филофаксы. Я говорю о деньгах, Чарли, о настоящих деньгах. Власть и влияние. Кокаин не зря называют твоим наркотиком для шампанского.


— Значит, у тебя есть на нем часы?


Норман Манн лукаво посмотрел на него. «Сейчас и снова».


«Если он так важен…»


«Он как будто получил немного защиты, весь засоленный на случай неизбежного дождливого дня. О, мы бы хотели его, верно. Я бы полюбил ублюдка. Но эта толпа продает двухминутные наркотики школьникам, которые спешат за ними в Лесу, давай посмотрим правде в глаза, Чарли, у нас больше шансов нарваться на одного из них, больше шансов получить результат.


— Что не значит, что тебе это неинтересно?


"Это не."


Резник кивнул, отмахнулся от дыма, который собирался под низким потолком серо-голубым облаком. «Он крутится вокруг чего-то довольно странного. Несколько вещей, которые не будут оставаться неподвижными достаточно долго, чтобы их можно было связать, посмотрите, как они все подходят. Но он где-то там. Я сделаю ставку на это.


— Босс, — позвал один из офицеров из другой комнаты, — что-то движется.


Норман Манн сжал руку в кулак и уперся ею в плечо Резника, нанося удары. — Все, что мы можем сделать, Чарли.


"Правильно. Я буду держать тебя в курсе».


Манн снова стоял у окна, выглядывая наружу. "Сделай это. О, и Чарли… посоветуйтесь с ним в NDIU, Стаффорд, у них он в курсе.


Резник поднял руку. "Спасибо."


«Будьте осторожны, когда будете уходить», — предупредил Норман Манн. «Никто не примет тебя за обычного скваттера». Ухмыляясь. — Во всяком случае, не со второго взгляда.


Вернувшись в свою машину, Резник связался со станцией, ничто не мешало ему двигаться дальше. Он уже говорил с DCI тем утром, запрос информации от Национального отдела по борьбе с наркотиками будет в пути.


«И еще одно, — сказал Том Паркер. «Джефф Харрисон, я думал, у вас есть совместная история?»


«Не слишком», — ответил Резник.


«Только что-то его пугает, и он, кажется, думает, что ты в этом виноват». Резник ничего не сказал и ждал. — Говорит, что пытался поговорить с тобой, но ты не отвечаешь на его звонки. Говорит, у вас там была парочка ваших парней, которые опирались на его людей, шныряли у него за спиной.


— Я пришел к вам первым, сэр, — напомнил ему Резник.


— Может быть, мне было непонятно, к чему ты клонишь.


"Как я сказал. Пытаемся связать это ограбление с другими нашими расследованиями. Ничего больше.


— Если бы это было не более того, вы действительно думаете, что Харрисон прыгал бы, как синезадая муха?


— Может быть, нет, сэр.


— Твое любимое слово, не так ли, Чарли? Может быть."


Сказав, может быть, про себя, Резник улыбнулся.


«Он был немного непослушным, это то, на что ты ловишь рыбу, а? Это ваше подозрение. И не надо, не говори может быть. Ничего не говори. Нет, пока ты не будешь на эту сторону готов. А потом я хочу этого, Чарли. Все это. Тогда это будет не в твоих руках. Ты знаешь это, не так ли?


Резник кивнул. — Да, сэр, — сказал он.


Это было первым делом до его встречи с Норманом Манном. Теперь Резник замедлил шаг, чтобы пройти мимо ворот «Мидлендс ТВ», представиться дежурному охраннику.


Сюзанна Олдс выводила свою бежевую «хонду» из гостевой парковки. Увидев Резника, она остановилась.


— Ваш клиент, — сказал Резник, тормозя и наклоняясь к ней. — Вы оказали нам услугу.


«Купи мне ужин».


«Все, кроме китайского».


— Тогда польский. Разве в городе не должен быть хороший польский ресторан?»


Они наряжались в традиционные костюмы, и каждый прием пищи начинался с полной рюмки водки. "Да, есть."


— Я буду держать тебя в курсе.


"Что ты здесь делаешь?" — спросил Резник. — Еще один клиент?


Сюзанна Олдс на мгновение сняла очки с линзами, чувствительными к изменению уровня освещенности. «Маккензи нетерпеливый человек. Он беспокоился, что вы не воспринимаете его предполагаемое нападение всерьез. Теперь, когда ты здесь, я вижу, что его опасения были беспочвенными.


«Я удивлен, что компания позволяет ему продолжать. Я думал, что они предпочли бы, чтобы все это замяли.


Сюзанна Олдс задумалась, прежде чем заговорить, постучала одним концом оправы очков по впадине верхней губы. «Я этого не говорил, но я не думаю, что удар по носу…»


"Рот."


"Где бы. Я не думаю, что это забота. Думаю, они его используют».


"Зачем?"


«Опираться на Гарольда Роя. Оказывать давление? Я только предполагаю.


«Похоже, он должен быть вашим клиентом, а не Маккензи».


Она надела очки на место, машина включила передачу. — Не забудь, — сказала она, — Гобтаки, не так ли?


— Готабки, — поправил Резник, голубцы в чесночно-томатном соусе, но она уже проезжала мимо ворот и сигналила направо.


Мистер Маккензи находился в монтажной вместе с мистером Фрименом Дэвисом и оставил четкое сообщение, что его нельзя беспокоить. Насколько знала секретарша, мистера Роя в здании не было. Мисс Вульф? Он мог бы попробовать столовую.


Дайан Вульф, похоже, там не было, но Резник узнал кого-то, кто был. Роберт Делеваль сидел в одиночестве в углу, глядя в окно и наблюдая, как растет трава.


Возможно, подумал Резник, он искал вдохновения. Разве не так поступали писатели?


— Не возражаете, если я присоединюсь к вам?


Делеваль неопределенно махнула рукой в сторону пустых стульев. Он выглядел как человек, который только что написал «Великого Гэтсби » и обнаружил, что его единственная копия рукописи затерялась на почте.


— Видел лучшие времена?


Делеваль отрезал один угол у солидной на вид части чизкейка; потом еще и еще. «Не играй со своей едой», — сказала ему мать Резника. Это не игрушка, с которой вы должны играть.


— Знаешь, что они говорили, — начал Делеваль, все еще расчленяя чизкейк, — что-нибудь отдаленно гинекологическое, что-нибудь ниже женского пояса. Женские проблемы. Что не так с тетей Софи? Женские проблемы. Ладно, вот что со мной».


Резник посмотрел на него с новым интересом. «Женские проблемы?»


«Проблемы писателей».


— Они одинаковые?


«Нет, просто столь же необъяснимо для любого, кто не страдает от тех же вещей».


Резник понял, что это будет один из тех менее увлекательных разговоров. Почему он всегда считал, что с писателями должно быть интересно общаться?


— Так вы пришли арестовать его?


— Арестовать кого? — сказал Резник. В глубине души его что-то не давало покоя — разве это не должно было арестовать кого? Что это было, вы сидели с писателем в течение пяти минут, жалкий педераст или нет, и этого было достаточно, чтобы подвергнуть сомнению собственную грамматику.


В любом случае Делеваль, похоже, ничего не заметил. — Наш уважаемый директор, конечно.


— За то, что замахнулся на Маккензи?


«Нажми на кнопку. Разорви ему широко открытый рот. Делеваль как будто повеселел. «Швы-бабочки, обезболивающие, все работает». Выражение его лица снова помрачнело. «Единственное, он должен был ударить его сильнее. Более. Чего не хватало в этом маленьком сценарии, так это пары хороших ударов ниже пояса».


«В последний раз, когда мы разговаривали, — напомнил ему Резник, — вы угрожали смертью Гарольду Рою, а не Маккензи».


«Это было до того, как Гарольд стал героем неофициальной конфедерации сценаристов».


— Он портил твой сценарий.


Делеваль сделала последний надрез чизкейка. «Лучше, чем воровать». Он уронил нож на край тарелки. «Пару лет назад я обратился к Маккензи с этой идеей, сериал про обычную семью, которая выигрывает много денег, азартные игры, лотереи, футбольные пулы, не важно. Маккензи заинтересована, даже взволнована. Мы прокладываем себе путь через всю гамму обедов, завтраков, вечеров в кожаных креслах, которые становятся первым из нескольких напитков перед возвращением на такси домой. Идеи записаны на салфетках и в меню, на обороте сигаретных пачек. Дай мне набросок. Маккензи говорит, мы обсудим это. Еще месяц, и я работаю над грубым лечением. Четвертый канал заинтересован, Маккензи и я создаем собственную компанию, финансирование обещано. Сделай так, говорит он, мы сохраним контроль. Вы, говорит он, вырабатываете это лечение так, как вы его видите. Ваш ребенок."


Делеваль огляделся, внезапно осознав, что уровень его голоса повысился и что другие начинают обращать на него внимание.


«Почти год подряд, — продолжил он, более сдержанно, — 4-й канал вылетел из окна, Бибы заинтересованы, действительно заинтересованы. Если бы я мог каким-то образом перестроить лечение, чтобы его можно было показать Фелисити Кендал, они бы прямо слюни потекли. Так хорошо. Денег по-прежнему нет, аванса ничего, но я все равно это делаю. В конце концов, как сказал мужчина, это мой ребенок, и вы не даете своему ребенку голодать из-за отсутствия усилий, верно? В этот момент весь отдел сериалов и сериалов BBC засасывается одним концом корпоративного пылесоса и выдувается с другого. Кажется, никто не знает, на голове они или на пятках. Этого лечения больше нет, Фелисити Кендал больше нет, Маккензи везет нашего заветного, теперь немного стареющего младенца в самое сердце независимой телевизионной драмы. Внезапно моя идея стала чем-то другим, чьей-то идеей. Идеи. Теперь это какая-то многоголовая гидра, пытающаяся бежать сразу в полудюжине направлений, отчаянно стремящаяся быть всем для всех и почти ничем из того, что я имел в виду с самого начала».


«Но, — сказал Резник, — это была ваша идея».


Робер Делеваль запрокинул голову и рассмеялся. «Подписано, запечатано и доставлено, продано по пунктирной линии тому, кто предложит самую высокую цену. Эй, даже писателям нужно есть. Ваш ребенок? Вот документы об усыновлении. Конечно, мы его правильно воспитаем. О, нам, возможно, придется немного потрепать его, привести в порядок. Немного грубое обращение, но кому это когда-либо причиняло боль?»


Резник осматривал столовую в поисках признаков Дайан Вульф. То, что начиналось как интересное, выродилось в смесь злости и жалости к себе.


«Знаете, что нужно писателю, чтобы преуспеть в этом бизнесе?» — спросил Делеваль.


Резник покачал головой; пришло время извиниться и уйти.


"Знаешь?"


Делеваль уже почти ревел, а сидящие за соседними столиками потеряли равнодушие и открыто пялились.


— Что ему нужно, — Делеваль вскочил на ноги, повернувшись внутрь столовой, — кроме шкуры носорога и постоянно кивающей головы, так это удлиненный язык, который не потемнеет по краям. ”


Он схватил тарелку со стола и поднес ее к лицу. «То, что должен уметь уважающий себя писатель…» — он засовывал ладонь в кусочки чизкейка и засовывал их в рот, крича сквозь вытекающие брызги, — «…есть дерьмо и смотреть, как будто он наслаждается этим». ».


После этого Резник вообще почти не замечал Дайан Вульф. Она хлопнула его по плечу, когда он пятился мимо нее, стоя в начале очереди, балансируя тарелкой с салатом, нежирным банановым йогуртом и черным кофе.


— Может, возьмем это куда-нибудь еще?


"Пожалуйста."


Он последовал за ней через двери и по широкому коридору, вверх по лестнице и в маленькую комнату, выходившую на часть автостоянки. Там было несколько единиц монтажного оборудования, два телевизионных монитора и двойная стопка видеокассет, которые Резник отодвинул вдоль стола, чтобы Диана могла поставить свой обед. Он предположил, что это обед.


— Вот, — сказала она, пододвигая к нему кофе. "Оно черное. Все в порядке?


"Это ваше."


Она покачала своей великолепной головой с рыжими волосами. «Я слишком много пью. Просто проще купить и вылить, чем пройти мимо кофейни. Кроме того, если ты выпьешь его, мне не придется продолжать убивать комнатные растения, которые компания так заботливо поставляет.


Резник смотрел на нее.


«Ну, чего они не предоставляют, так это емкостей для ненужного кофе».


Он не поэтому смотрел на нее. Она это знала. Аккуратно между указательным и большим пальцами она поднесла несколько ростков люцерны ко рту. Одна из ее длинных ног была скрещена поверх другой, белый комбинезон, который был на ней, был свободен на бедрах, в меньшей степени там, где нагрудник был застегнут поверх атласной блузки ярко-синего цвета.


— Я так понимаю, у Роберта был очередной припадок.


— Это случалось раньше?


"Как часы. У Роберта предменструальное состояние больше, чем у меня и любой дюжины моих друзей вместе взятых. Он просто не истекает кровью, вот и все.


— Не то что Маккензи.


«Ах, так это не просто светский звонок».


Желая, чтобы это было так, Резник покачал головой. «Вы видели, что произошло? Понятно, я имею в виду.


«Место у ринга».


— А провокация была?


«Когда ветер в правильном направлении, Мак может спровоцировать Будду на десять раундов».


«Какой был ветер в этот раз?»


«Северо-северо-запад».


— Девять?


«Все конусы подняты».


— Значит, он попросил об этом?


— Разве он не всегда?


— Вы сделаете заявление по этому поводу? Если уж на то пошло.


Диана сделала маленькое мычание ртом. «Есть моя зарплата, о которой нужно думать. И одержимость дорогой обувью для поддержки». Сегодня это были белые Nike с желтой полосой; возможно, остальное она держала под стеклом, замком и ключом.


— Вероятно, до этого не дойдет.


— Вы не предъявите ему обвинение?


«Пока рано говорить, но…»


— Дело не в этом, ты же знаешь.


Резник поднял кофейную кружку, но пить не стал. "Что?"


— Мак хочет, чтобы он ушел.


— О работе?


«Работа, здание, все».


— Разве он не нанял его?


«Наймите их и уволите, вот в чем суть игры. Гарольд занимается этим достаточно долго, чтобы понимать риски. Они заплатят ему столько, сколько он должен, подсунут ему несколько обещаний, чтобы он оставался милым. Его имя останется в титрах, он не потеряет свои остатки».


— Его что?


«О, повторяю, продажи за границу. Им это понравится в Австралии».


Резник, по его мнению, любил ее рот, нижняя губа, которая выглядела так, будто слегка припухла.


Она съела кусочек сельдерея, не торопясь. — Ты всегда глазеешь на свидетелей?


Резник чуть не повелся на то, что сказал что-то липкое и остроумное, только когда они похожи на тебя. К счастью, он этого не сделал. Вместо этого он имел честь немного покраснеть.


— Хочешь немного этого? — спросила она, пододвигая к нему тарелку.


Резник покачал головой.


"Вам следует." Она улыбнулась. «Тебе действительно стоит подумать об углеводах».


Прежде чем Резник успел втянуть живот и выпрямить спину, их прервал громкий крик снаружи.


В конце короткого коридора Гарольд Рой прижал Маккензи спиной к двери и угрожал оглушить его обвинениями. Наиболее частые из них, казалось, касались того, что происходит по ту сторону двери.


«Если я ошибся, — завопил Гарольд, — убирайся с моей дороги и дай мне посмотреть, что там происходит».


— Что там делается, не твое дело, Гарольд.


«Черт возьми, это не так!»


«Гарольд…»


«С дороги, куриное дерьмо…»


«Гарольд…»


Гарольд поймал Маккензи за предплечье и сумел отбросить его достаточно далеко в сторону, чтобы можно было схватиться за дверную ручку. Он сдвинулся, но не более чем на дюйм.


"Закрыто."


«Конечно, он заперт. Чего ты ожидаешь, когда ты в бешенстве? Тебя даже не должно быть в здании.


«Вы не должны производить слот для Бога для пятилетних детей».


— Гарольд, теперь ты ведешь себя мелочно и мстительно.


«Когда дело доходит до мстительности…»


«Я знаю, я знаю, — сказала Маккензи, показывая все признаки того, что ей скучно, — я написала книгу».


— Нет, Мак, — сказал Гарольд Рой, — ты украл книгу.


— Подними свой, Гарольд!


Это могло бы прекратиться там, просто еще один халявный матч между примадоннами средних лет, которым нечем заняться в обеденный перерыв, если бы Фриман Дэвис не выбрал этот момент, чтобы открыть дверь изнутри и высунуть голову, чтобы увидеть из-за чего была вся эта суматоха.


Гарольд пронесся мимо молодого человека, как будто его там не было. Всего через несколько секунд он снова оказался в коридоре и навалился на продюсера.


— Не мог дождаться, не так ли, Мак? Не мог дождаться, когда этот напыщенный ублюдок начнет перемонтировать мои кадры. Разрезать эту чертову штуку на куски!»


Если бы Резник не вмешался быстро, кулак Гарольда Роя мог бы на этот раз нанести больше урона, чем в прошлый раз. Все эти ранние годы, когда он руководил рассерженными молодыми людьми, возвращались домой, чтобы насестить.


— Э-э, Гарольд, — сказал Резник, сжимая пальцами правой руки запястье режиссера, а левой сжимая лучший удар Гарольда, — плохая идея в данных обстоятельствах. На этот раз провокацию будет труднее доказать».


— Отпусти его, — сказала Маккензи, но без особой убежденности. «Он не поймает меня дважды и не сойдет с рук».


Резник смотрел в лицо Гарольду Рою, пока тот не отвернулся и напряжение не спало с его руки. «Нам нужно поговорить, Гарольд и я, — сказал Резник Маккензи. «Если бы вы могли сделать где-нибудь доступным».


— Конечно, — сказала Маккензи, отступая. "Конечно. Вы хотите что-нибудь? Что-нибудь еще?"


Резник покачал головой. Внизу по коридору Диана стояла, прислонившись к стене, и доедала салат пальцами. В ее глазах была улыбка, осветившая уголки рта. Как она могла стоять там, одетая как маляр, подумал Резник, и быть такой сексуальной?


Сама Дайан Вулф все еще думала о том, как быстро для крупного человека двигался Резник, как быстро. Может, в нем все-таки что-то было; нечто большее, чем эти глаза, которые не хотели ее отпускать.


Двадцать шесть


Гарольд Рой сжал кулаки и уставился на костяшки пальцев, пока они не побелели. Если и был какой-то шанс спасти свое будущее в этой конкретной компании, то последние полчаса его упустили. Как только поползли слухи, обычная мстительность, более чем обычное преувеличение — не смог закончить сериал, не уложился в график, напился на съемках, замахнулся на продюсера — ему повезет, если он получит работа режиссером шестидесятисекундных рекламных роликов для спутникового телевидения. Некоторым мужчинам в его положении может быть где-нибудь в тепле и утешении, где можно было бы ползти; кому-то держать их за руки и наливать им водку, зализывать раны. У него была сварливая жена, которая заново открывала для себя свою сексуальность в компании профессионального преступника с полупостоянным стояком. То, что у него было, было торговцем наркотиками с клинком, который радостно разрезал бы его пополам при первом намеке на предательство.


Гарольду Рою было сорок девять лет, и жизнь могла бы быть лучше. Он порылся в карманах, найдя использованную салфетку и спирали из зелено-серебристой бумаги.


"Черт!"


"Как дела?" — спросил Резник.


— У меня закончились мятные конфеты.


— Давай поговорим об этом, — сказал Резник, наклоняясь вперед, упираясь локтями в стол и свободно скрестив руки.


Гарольд потянул за галстук, намереваясь развязать узел, но вместо этого он просто затянул его. Он выглядел более нуждающимся в паре валиума, чем в сверхкрепкой мятной мяте.


Господи, подумал Гарольд, вот и все. Почему бы мне не сделать это? Почему бы мне не сказать, что я иду в туалет, запереть дверь кабинки и повеситься? Почему не я?


— Как насчет этого? — сказал Резник.


"Что?"


— Расскажи мне, что ты знаешь.


Плечи Гарольда поникли, из его открытого рта вырвалось громкое дыхание. В этом человеке, сидевшем напротив него, было что-то отталкивающе окончательное; то, как он сидел там, привлекая его взглядом, крупный мужчина, солидный, что-то в нем говорило, все в порядке, Гарольд. Я все знаю, все знаю. Все, что я хочу, это чтобы ты рассказал мне это в ответ. Признаваться. Подумайте, насколько лучше вы почувствуете себя, когда это закончится, как если бы вы сказали, что это сняло этот груз с вашей спины.


На мгновение Гарольд Рой ощутил сладость благовоний, увидел качание кадила. Заштрихованный профиль по другую сторону исповедальни, никогда четко не сфокусированный.


Резник не шевелился, не двигался; достаточно смотреть и ждать.


— Обо всем этом, — начал Гарольд, выбивая слова. «Там только что, тот и другой день, все эти вещи с Маккензи, когда я, когда я ударил его, вот и все, это то, о чем вы хотите, чтобы я говорил. Все в порядке? Это …"


Резник осторожно откинулся на спинку стула. Приглушенное сообщение прозвучало над Tannoy. Пот, совсем немного, стекал по лбу Гарольда Роя, вокруг его бровей и на нос. Гарольд подобрал со стола скомканную салфетку и вытер ее. Было бы больше.


"Это не то?"


Резник покачал головой.


— Не то, о чем ты хочешь поговорить?


— Нет, Гарольд.


«О, Христос». Его голова опустилась на руки, как будто это был последний способ спастись. Натяните одеяло на голову, и все пугающие вещи исчезнут. Пульс на его запястье был таким быстрым, что он чувствовал его по всей руке.


— Кража со взломом, — ровным голосом сказал Резник. «Почему бы вам не начать отсюда? Потом, в свободное время, ты сможешь добраться до остальных».


— Хорошо, — сказал Гарольд почти с благодарностью. — Хорошо, я начну отсюда.


Когда телефон впервые зазвонил, Мария была в душе и не слышала его, пока тон не стал почти запоздалым; во второй раз она растянулась на диване в середине статьи в Good Housekeeping о том, как следить за своим весом, но при этом иметь возможность предаваться этим маленьким причмокивающим секретам. Она должна сказать! К тому времени, когда она закончила фразу, засунув ноги в тапочки, она прекратилась. Десять звонков: кто, черт возьми, повесил трубку после десяти звонков? Уж точно не Грабянски. У него было немного больше выносливости, чем это.


Отвратительно, все эти бутылки лежат там и ждут, чтобы их открыли. Ее рука тряслась в самый неподходящий момент, и джин стекал по краю стакана на перед халата, на руку, на пол.


«Боже, Мария! Ты становишься неряшливым пьяницей.


Она знала, что ей следует вызвать такси и поехать в город, посмотреть кино. Должно быть что-то приличное, что-то с привкусом старого доброго прелюбодеяния; Кирк Дуглас оставил свои архитектурные планы на столе, чтобы пойти за Ким Новак, навсегда оставив своего ребенка на школьной автобусной остановке в красном платье с открытой спиной и без лифчика. Как назывался тот фильм?


Гарольд должен знать. Она должна не забыть спросить Гарольда. В одном он был хорош, в любом фильме между 32-м или 33-м годом и концом шестидесятых. Гарольд мог сказать вам, кто снимался, был режиссером, названием студии, датой, иногда даже оператором. Единственное, что ему не понравилось, так это писатель. Даже так, довольно впечатляюще. Тип ума , для которого была создана Trivial Pursuit . Ровно до тех пор, пока все не остановилось с Беспечным ездоком. Период до бэби-бума.


Довольно тривиально, это был Гарольд. Она окунула кончик языка в стакан. Так она сможет продержаться час, а то и больше. Нет, она была несправедлива к ублюдку. То, как он справился, ворвавшись внутрь и обнаружив их двоих в ванне. Хорошо как. Джерри выпрыгивает, стоит там, протягивает… на самом деле протягивает руку. Давай выйдем на улицу, нам нужно о многом поговорить. Оставив ее там одну, стараясь не мочиться в ванну.


Когда телефон снова зазвонил, она наполовину споткнулась, чуть не потеряла равновесие. «Где ты был? Вот я сижу целый день, волнуюсь, жду твоего звонка. Что с тобой происходит?


«Я звонил, — сказал Грабянски. "Дважды."


"Это был ты?"


"Вы были там? Почему ты не ответил?


"Я пытался."


— Кто-нибудь был там с вами?


"Никто. Я весь день схожу с ума».


— Ты выпил.


— Так ты собираешься сказать мне, что мне теперь нельзя пить?


"Я ничего не говорю."


— Ты пил, вот что ты сказал.


— Я только сказал это, вот и все. Не: смотри, не делай этого; оставайся трезвым. Просто факт, вот и все, ты был…


— Я знаю, знаю, я пил. Что ты ожидаешь от меня? Тусуюсь здесь с утра. Ты сказал мне, что собираешься позвонить.


"Я сделал."


— Это было сегодня днем.


"Мне жаль. Я был занят."


— Планируете еще одно ограбление?


Грабянски не ответил.


— Это то, что ты делал, готовясь… Джерри, послушай, не надо, ты не можешь. Я беспокоюсь за тебя."


"Это мило."


«Это нехорошо. Меня не заставляли сидеть дома и беспокоиться».


— Тогда не надо.


— Ничего не могу поделать.


Снова тишина. Мария попыталась представить его, представить, что он делает. Был ли он в телефонной будке или нет. В наши дни, современные телефоны, вы не можете заметить разницу.


«Здесь была полиция, — сказала она.


— Чего они хотели? Пытается говорить спокойно, на одном уровне, но не совсем получается.


«Они знают, что я солгал».


— Как они могут?


— Они знают, вот и все.


— Они никак не могут знать.


«Он стоял там и сказал мне: заявление, которое вы сделали, мы знаем, что вы лгали».


— Это он сказал? Я имею в виду, точно?


«У нас есть основания полагать, что вы сфальсифицировали свое заявление о чем бы то ни было, в частности, что касается опознания двух мужчин».


"Что вы сказали?"


"Ничего такого."


"Ничего такого?"


«Я спросил его, откуда, по его мнению, он это знает».


"И?"


— Он как бы косо посмотрел на меня.


"Иисус!"


"Точно."


— Он не сказал, что вы должны пойти в участок, сделать новое заявление?


"Еще нет."


"Еще нет?"


«Не сейчас».


"Он сказал, что? Соединение?


— Это мог быть перекресток.


— Вы не согласились с этим? Я имею в виду, вы не согласились изменить то, что сказали?


«Неееет».


— Что значит?


«Я сказал, что это возможно, оглядываясь назад, я мог ошибиться».


Грабянски выругался.


— Джерри, я только сказал, может.


«Да, да. Этот полицейский в штатском? Детектив?"


«Детектив констебль».


— С какой станции?


"Как я должен знать? Мы не стояли и не обменивались адресами».


— Он был не тем, кого вы видели раньше?


«Раньше там был инспектор и два констебля. Он не был ни одним из них.


— И вы говорите, что он не просил вас делать новое заявление?


— Он как бы пригласил меня.


— Вы отказались?


— Разве я тебе не говорил?


— Но вы же сказали, что могли ошибаться?


"Да. да. Да."


«Что он на это сказал? Я имею в виду, в конце. Как он оставил его?


«Он сказал, что если эти умные педерасты были черными, то я дядя бабуина».


Не сразу Мария поняла, что связь прервалась. Как только она это сделала, снова зазвонил телефон.


— Ты повесил трубку?


— Это был не Гарольд, не так ли?


— Ты только что повесил трубку?


— Это был не Гарольд?


— Чем не был Гарольд?


«Сказал им об этом? Обойди и обопрись на мою жену. Я думаю, она лжет?


— Он говорил с Гарольдом, да.


— Он что?


— Но это было снаружи, раньше. Прямо перед тем, как он пришел в дом.


— Тогда Гарольд рассказал ему.


«Зачем ему это делать?»


«То, что он нашел нас двоих…»


— Гарольду плевать на нас, что бы мы ни делали.


— Я бы хотел, чтобы ты так не говорил.


"Что?"


«Подбрось».


"Мне жаль. Не женственный. Я и забыл, что ты милая, старомодная. Любил только женщин, которые сначала говорили «пожалуйста», а потом «спасибо» и отказывались расстегивать блузки при включенном свете».


— Ты знаешь, что это неправда.


"Я знаю."


— Что не меняет того факта, что Гарольд…


— Гарольд заключил сделку, чтобы свести тебя со своим торговцем наркотиками. Это не отрывается, он будет ходить без своих яиц. Последнее, чего он хочет, это чтобы полиция добралась до тебя.


Тишина. Грабянски задумался.


"Джерри?"


"Да?"


— Все будет хорошо, не так ли?


"Да, конечно."


— Я имею в виду, что у них нет другого способа добраться до тебя, не так ли?


— Пока нет. Не то что нюхать.


Мария вздохнула. "Я рад."


— Я позвоню тебе, — сказал Грабянски. "Завтра."


— Ты не придешь? "Это очень поздно."


— Значит, завтра.


"Я не знаю. Я посмотрю."


— Ты же не срываешься на мне, не так ли?


"Нет." Он сказал это достаточно быстро, чтобы Мария ему поверила.


"Джерри…"


«Эм?»


— Будьте осторожны, не так ли?


Он издал звук поцелуя в трубку и снова повесил трубку, и на этот раз он не перезвонил. Мария не знала, выпить ли ей еще джина или полежать в ванне. В конце концов она нашла Джеки Коллинз с собачьими ушами, которую читала раньше, и решила сделать и то, и другое.


К тому времени, когда Гарольд Рой перестал разговаривать с Резником, он почувствовал себя на двадцать фунтов легче, а голова у него не болела, а стала намного чище. Когда мы вышли из студии, свет на крышах стал багровым. Единственное, чего Резник не сделал, это поручил ему совершить совершенный акт раскаяния, произнести пять «Отче наш» и десять «Радуйся, Мария» и услышать последние слова отпущения грехов.


Те пришли бы.


Двадцать семь


— Лагер, пожалуйста, — сказал Патель.


«Напиток или бутылка?»


— Э-э, сквозняк.


— Пинта или половина?


"Половина."


— Не думал, что твоя компания пьет.


— О да, некоторые из нас это делают.


«Против вашей религии или чего-то подобного, алкоголя».


Оглянувшись через плечо, Патель увидел человека, за которым он следовал, Грайса, бросающего монеты в игровой автомат, который мигал огнями и издавал электронные звуки. — Спасибо, — сказал он, собирая сдачу и поднимая стакан со стойки.


Не совсем в соответствии с инструкциями, но, мягкое для этого времени года или нет, стояние вокруг холодило его спину и плечи. Трижды к нему возвращалась пожилая женщина в каракулевом воротничке, когда же он собирался идти и арестовывать человека, который то и дело заглядывал в ее спальню в бинокль? Она не чувствовала себя в безопасности, принимая ванну, раздеваясь.


Когда Грайс вышел, постояв несколько минут у одной из припаркованных машин, решая, ехать ли ей или идти пешком, Патель принял решение. Цель двинулась вправо, а Патель остался позади фаланги зеленых контейнеров, звоня на станцию, прежде чем последовать за ней.


Грайс шел быстро, засунув руки в карманы пальто, и не сбавлял шага, пока не дошел до светофора в начале Касл-бульвара. Позади них сам замок, перестроенная версия семнадцатого века, возвышался на обветренной скале. Патель последовал за ним и почти сразу же прошел направо, мимо Ирландского центра, где воскресным утром продавали дублинские газеты, а субботним вечером выстроились в очередь студенты, в основном англичане, жаждущие танцевать и пить до утра.


Сам паб находился на берегу канала, места снаружи, откуда в конце года можно было наблюдать, как баржи медленно проходят через шлюз. Патель выбрал стол между игровыми автоматами и главной дверью, третьей точкой треугольника. Экземпляр вчерашней « Пост » был смят рядом с сиденьем, и он открыл его, сложив спортивные страницы, чтобы прочитать о крикете, в который играют в Новой Зеландии. Ричард Хэдли, теперь появился конкурент: Пателю посчастливилось получить место на верхней палубе «Трент Бридж» несколько раз за последние пару сезонов, и он наблюдал за боулингом Хэдли из-за руки. Патчи, когда мяч двигался в обе стороны, закапывались, практически неиграбельны.


Его человек прошел мимо него, и Патель приготовился допить свой лагер, встать и уйти, но все, что нужно было сделать, это пойти в бар и заказать еще напиток. Сев обратно, он взглянул на часы, не раз и не два. Ладно, подумал Патель, он кого-то ждет. Хорошо. Отчет о крикете закончился, и он обратился к объявлениям. Теперь, когда цены на жилье стабилизировались, возможно, ему следует более серьезно подумать о том, чтобы съехать из своей пары комнат и купить собственное жилье, один из тех домов с террасами к востоку от Дерби-роуд, достаточно близко, чтобы он мог каждое утро ходить на работу пешком. .


Патель мог видеть понимающую улыбку, которая появится на лице его матери, задумчивое одобрение на лице отца: он остепенился, уже не мальчик, женитьба, ему нужна хорошая женщина, которая присматривала бы за ним, дети.


Патель почувствовал, как его кровь забилась быстрее, как только пришелец вошел в дверь. Среднего роста, худощавого телосложения, глаза слегка нервничали, когда они выбирали человека, которого искали. Слабоалкогольный лагер отнесли за Пателем в угол. Быстрое рукопожатие.


Палец Пателя двинулся вниз по странице. Еще можно было найти что-нибудь вполне приличное меньше чем за сорок тысяч, а если ипотека растянется чуть больше…


Новый мужчина был одет в темный двубортный костюм, бледно-желтую рубашку и полосатый галстук. Патель оценил его в тридцать три или четыре. Он бы предположил, что где-то в диапазоне от продавца автомобилей до страховщика; агент по недвижимости, даже. Но он не думал, что приглушенный разговор имел какое-либо отношение к опросам или обыскам, как и к тому, что они передавали друг другу — стеганый конверт, такого размера, чтобы поместиться во внутренний карман, лист бумаги, сложенный втрое… не имел ничего общего с земельными документами, опционами на покупку.


Грайс резко встал, двигаясь к мужчинам. Патель ждал, наблюдая за мужчиной в костюме, с маленькими темными усиками, натянутыми на его лице, как по ошибке. Внезапно голова мужчины повернулась, и он посмотрел прямо на Пателя, глаза расширились от интереса; нет, он смотрел мимо него, женщина, вошедшая с улицы, лет сорока, в короткой юбке и на хороших ногах. Грайс чуть не столкнулся с ней на обратном пути.


Двое мужчин, теперь уже стоявшие на ногах, обменялись еще несколькими фразами, прежде чем цель Пателя повернулась к двери, а его друг снова сел.


Варианты промелькнули в голове Пателя, и он остался на месте, отпустив Грайса. Инициатива или глупость, покажет время. Он вернулся к страницам собственности — Арнольд, Нью-Бэсфорд, Булвелл. Мужчина в костюме теперь был более расслаблен; он сделал второй поход в бар и что-то сказал женщине в короткой юбке, которая рассмеялась. Снова сев, он закурил сигарету и легко откинулся назад, и Пател подумал, что его ждет долгое ожидание. На этот раз он попросит имбирный эль. Но нет. Сигарета была прижата к стеклянной пепельнице, наполовину выкуренная, стакан осушен, когда мужчина поднялся на ноги. Он вышел за дверь и оказался на тротуаре прежде, чем Патель кивнул бармену и прошел на пол.


Пора увидеть, как он садится в черный «Форд-Эскорт», стабилизатор сзади, автомобильный телефон, люк на крыше, едва ли пятно грязи на колесах. Не в силах уследить, Патель достал свой блокнот и записал число.


Резник вернулся в свой кабинет как раз к звонку Пателя. Неизвестно, вернулся ли Грайс в квартиру или Грабянски тем временем ушел. Были и другие дела, смена приоритетов, и заставлять Пателя следить за потенциально пустым набором комнат было расточительно. Вернитесь и соберитесь с Нейлором над дисплеем.


«Кофе», — позвал Резник в комнату уголовного розыска. «Черный и сейчас».


Адреналин зашкаливал, и он знал, что они уже близко; просто еще не уверен, к чему именно они были близки, насколько велики.


— Джефф, — сказал он в трубку. «Чарли Резник».


— Думал, ты меня избегаешь, — язвительно, но осторожно сказал Харрисон.


"Заваленный."


— Ты и я оба.


«Все еще играешь за этот напиток?»


«Семерка тебе подходит? Семь тридцать?"


"Трудный. Ты не можешь успеть около девяти?


— Вы все еще ходите в «Партридж»?


«С тех пор, как я был там с Рэйчел», — подумал Резник. "Да. Итак, девять часов.


Харрисон хмыкнул и прервал связь. У Резника в голове был подчеркнут список: Скелтон, Ленни Лоуренс, Том Паркер, Норман Манн и Грэм Миллингтон, иначе он будет чувствовать себя обделенным, переступив порог. Он набирал первый номер, когда увидел сквозь стекло в верхней части двери Линн Келлог, выражение ее лица.


— Я не знал, сэр.


— Конечно, нет. Как ты мог?"


«Понятия не имел».


"Я знаю." Она сидела, прижав локти к коленям, опустив голову и подперев лицо ладонью. Что необычно для Линн, она не хотела смотреть на него. «Даже если бы у тебя…»


Она покачала головой.


"Ее отец…"


— Не здесь, сэр. Не в здании. Я не знаю …"


"Нет."


Резник вскочил на ноги, двигаясь вокруг стола. Нейлор появился в дверях со своим кофе, и Резник махнул ему рукой. «Мне кажется, что вы хорошо потрудились…»


"Нет!"


— Для чего ты там был.


«Но это было не так, не так ли? Организованные банды, вот что я искал, зря трачу время. Ни одного ребенка».


«Линн».


"Да." Она посмотрела на него, ее щеки покраснели даже больше, чем обычно. "Да сэр?"


— Она внизу?


Линн кивнула. «Я не знал, посылать ли за ее матерью или нет. Смотритель…”


— Я спущусь. Резник открыл дверь кабинета. "Ты в порядке?"


"Спасибо, сэр. Все будет хорошо."


— Ты напишешь свой отчет?


— Сейчас, сэр.


«У Нейлора есть кофе, выпейте его с моими комплиментами».


Он вышел и оставил ее сидеть в своем кабинете, по-видимому, глядя на тщательно продуманный график дежурств, прикрепленный к стене за его столом. Прежде чем выйти из комнаты уголовного розыска, он подал сигнал Нейлору, чтобы тот принес кофе.


Он не видел Кейт лично с тех пор, как ей исполнилось тринадцать лет. Только вымытое лицо на столе суперинтенданта, пустое и улыбающееся. Сегодня он ожидал кого-нибудь постарше, повзрослее, но лицо, взметнувшееся к нему из-под белой рубашки сержанта надзирателя, было таким же юным, каким он его помнил. Однако разные. Глаза натерты, щеки распухли от слез.


— Привет, Кейт.


Она моргнула, глядя на него, еще на одного полицейского.


— Ты, наверное, меня не помнишь…


"Нет."


— Пойдем наверх. Пожав плечами, она встала. — Это нормально? — сказал он сержанту.


"Угощайтесь."


— Ты ведешь меня к моему отцу? Кейт спросила на лестнице.


— Пока нет, — сказал Резник. — Когда он вернется.


— Он еще не знает?


— Нет, я так не думаю.


— Он убьет меня, не так ли?


Резник нашел улыбку в его глазах. "Сомневаюсь." На площадке он сказал: «Хочешь чашку чая, кофе?»


Она покачала головой.


— Тогда иди и посмотри на меня. Я только что отдал свою». Они сидели в столовой. Кейт уступила и выпила чай, насыпав в него столько сахара, что она не могла размешать его без того, чтобы жидкость не переливалась через край и не стекала на края ее джемпера, но она, казалось, не заботилась и даже не замечала.


— У тебя нет сигареты?


Резник покачал головой. Одобрял ли ее отец ее курение, подумал он, прежде чем сообразить, что это за идиотизм.


После двадцати или около того минут тяжелого молчания и бессвязных разговоров, большую часть которых вел Резник, Линн Келлог помахала ему с порога. Джек Скелтон вернулся.


Линн ждала снаружи с Кейт, пока Резник постучал и вошел. Скелтон повесил свой пиджак на вешалку за дверью и еще не добрался до своего стола.


"Чарли. Что я могу сделать для вас?"


В беспокойстве, отражавшемся на лице Резника, уже было предупреждение, отсутствие готового ответа. Скелтон отодвинул стул и остался стоять.


— Не ходите вокруг да около, Чарли.


— Это ваша дочь, сэр, Кейт. Она…”


— С ней все в порядке?


— Она снаружи.


Скелтон направился к двери, остановился рядом с Резником. Двое мужчин посмотрели друг на друга, и Резник отвернулся.


— Значит, она в беде?


"Да сэр. Она… Д.С. Келлогг, она дежурила в центре. Катя …"


— Господи, — выдохнул Скелтон. — Ее поймали на краже в магазине.


Резник кивнул. "Да."


"Она здесь? Здесь сейчас?"


"За пределами."


— Боже, Чарли. Пальцы Скелтона легли на руку Резника, когда жизнь, казалось, ушла из его глаз. Когда он снова повернулся к своему столу, его походка перестала быть пружинистой, его плечи, всегда прямые, поникли вперед.


— Нет вопросов?


«Она признала правонарушение. На пути внутрь.


"Я понимаю."


«Другие тоже. Кажется… кажется, прошло какое-то короткое время. В тех случаях, когда его заставляли это делать, родители, не подозревая об этом, звонили в дверь, принимая его за Свидетеля Иеговы, какого-то ковбоя, желающего положить шифер на крышу; их мысли все еще плавали от того, что они смотрели по телевизору. Медленно доходит до ума: я убью маленького ублюдка, чем он сейчас занимается? Воинственность. Злость. Слезы. Мой Терри, он не в молодежном клубе, это я точно знаю. Моя Трейси… Моя Кейт.


Скелтон ничего не сказал, он сидел, стараясь не смотреть на семейные фотографии, четкие и подробные на его столе.


— Вы захотите ее увидеть, сэр. До того, как она даст интервью. Делает заявление».


— Хорошо, Чарли. Он выглядел ошарашенным. — Дай мне пару минут, хорошо? Затем попросите констебля Келлога провести ее.


Резник кивнул и пошел к двери. Путь казался странно долгим, и он все время ждал, что смотритель перезвонит ему, скажет что-нибудь еще, хотя не знал, что именно. Но дальше ничего не было. Резник открыл дверь кабинета и снова закрыл ее за собой.


— Пару минут, — сказал он Линн.


— Верно, сэр.


Когда он посмотрел на Кейт, она отвернулась.


Двадцать восемь


Грэм Миллингтон чувствовал себя довольно бодро. Его жена согласилась отпроситься с вечерних занятий, один из соседей пообещал присматривать за детьми, у них были места в Королевском центре, третий ряд в центре. Петула Кларк. Что касается Миллингтона, то вы можете взять всех своих Элейн Пейдж и Барбару Диксон, даже Ширли Бэсси, свалить их всех вместе, и они все равно не будут соперничать с Петулой. Боже, она уходила с тех пор, как он мог вспомнить, и это должно было о чем-то говорить для нее. И не только ее голос был в отличной форме. Конечно, она не была третьей страницей, никогда ею не была и не поблагодарит вас за это, но, по крайней мере, все, что там было, принадлежало ей. Никакого щипания и подворачивания там нет. Ни одна из твоих гормональных трансплантаций. Пятьдесят, кем бы она ни была, и выглядела вот так. Невероятный!


Миллингтон в счастливой задумчивости бродил по комнате уголовного розыска, насвистывая «Центр города».


— Что с тобой, Грэм? — спросил Резник.


"Простите, сэр?"


«В прошлом году все, что я мог сделать, это удержать вас от убийства «Лунной серенады»».


Миллингтон посмотрел себе под ноги, и на одно ужасное мгновение Резнику показалось, что сержант вот-вот начнет шаркать в мягкой обуви. — Твоя мать не боялась черно-белых менестрелей, когда носила тебя, не так ли?


Миллингтон однажды был в доме Резника; он видел коллекцию записей инспектора. Те, что он слушал, половина из них понюхала, воткнув себе в руки иголки, еще до того, как им исполнилось тридцать.


— Слышал о ребенке начальника, — сказал Миллингтон, меняя тему. — Как он это переносит?


— Как ты думаешь? — резко сказал Резник. У Миллингтона было ясное видение одного из своих собственных, когда он обнаружил, что тот сидит за своей кроватью и слишком интересуется тюбиком клея Airfix.


"Что-то новое?" — спросил Резник. — Фосси, например.


Сержант вспомнил и другую причину, по которой он радостно насвистывал. — Патель, сэр. Парень, которого Грайс встретил в пабе, отправил номер через Суонси. Лицензия на машину принадлежит Эндрю Джону Сэвиджу.


«Друг Фосси».


«И помощник. Низкоуровневый страховой брокер. Самые низкие расценки, немедленное и индивидуальное обслуживание гарантированы».


Настала очередь Резника улыбаться. — Я полагаю, Фосси не связался со своими записями?


Миллингтон покачал головой. — Может быть, сейчас достаточно, чтобы получить ордер.


«Давайте подождем этого. Давите слишком сильно, и у него может возникнуть соблазн заняться бегом. Они оба могут. Завтра первым делом устроим небольшую встречу, убедимся, что стратегия правильная. Хорошо. Грэм?


— Да, сэр, — кивнул Миллингтон. Но он не отодвинулся и не переставал улыбаться.


"Есть больше?" — спросил Резник. Он надеялся, что это не будет «Не спать в метро», даже, боже упаси, «Винчестерский собор». «Матрос!»


«Тревор Грайс. Мы никогда не проверяли его до сих пор.


Резник ждал кульминации.


— Два года за кражу со взломом в 76-м.


— Чисто с тех пор?


«По данным компьютера».


— Вот только мы лучше знаем, а, Грэм?


"Да сэр."


"Отличная работа. Хорошая работа. Скажи Пателю, если еще не сказал. А Грэм…


Миллингтон выжидающе посмотрел на него.


«Устройте себе раннюю ночь. Следующие пару дней, я бы сказал, мы будем очень заняты».


Скелтон и его дочь сидели по обе стороны стола суперинтенданта, избегая смотреть друг другу в глаза и не разговаривая. Кейт плакала. Слезы, как она думала, уже вытекли. Отец предложил ей носовой платок, и она отодвинула голову, предпочитая горсть салфеток, розовых, мокрых и рваных.


— Садись, Кейт.


Она сидела, зная вопросы, которые он, должно быть, хотел задать, ответы, которых он быстро научился бояться. Через некоторое время стало почти спокойно, почти приятно. Гул звука из других комнат, шаги, приближающиеся, проходящие и удаляющиеся. Их дыхание. Телефоны. Переключение передач перед светофором, кольцевая развязка. Ее мать — где-то ее мать складывала школьную блузку после глажки и клала ее в ящик в комнате Кейт. Перемещаясь на кухню, возможно, взгляд на таймер на духовке, запеканку, которую нужно попробовать, соль и черный перец, перемолотые и перемешанные. «Это дитя, — услышала Кейт однажды мрачным вечером, — ты слишком легко ей поддаешься. Вещи, которые ей сходят с рук. В этом доме и снаружи. То, как вы относитесь к молодежи на своей работе, жаль, что это немного не стирается здесь. Она может быть не такой дикой, как сейчас. Мог бы проявить к нам обоим немного больше уважения.


"Катя …"


"Что?"


"Ты хочешь …?"


"Нет."


"Ты хочешь пойти домой?"


Прямо через дорогу от того места, где шел Резник, когда-то была железнодорожная станция. Теперь оригинальные часы стояли на башне перед одним из двух городских торговых центров, на этот раз с высотными фиатами, возвышающимися изнутри, как сталагмиты из бетона. Здесь, слева, «Мулен Руж»: одного и девяти стоило Резнику посмотреть свой первый иностранный фильм, пестрые субтитры и имитации похоти; едва помнил мелькающие груди Бриджит Бардо где-то, возможно, в Сен-Тропе. Исчез, как и большинство других блох, где он смотрел Джерри Льюиса, Дорис Дэй.


Резник толкнул дверь «Партриджа» и вошел в левую комнату. Джефф Харрисон потягивал виски в конце бара и едва поднял глаза, когда вошел Резник, но ясно знал, что он здесь. Большинство скамеек было занято; за одним из круглых столов четверо молодых людей, еще одетых в длинные пальто, курили ромашки и играли в домино. Резник протиснулся рядом с Джеффом Харрисоном и заказал «Гиннесс» и пакет простых чипсов.


— Немного поздно, Джефф. Прости."


"Через некоторое время?"


Резник покачал головой. «Кормление кошек».


— Дай им всем титьку, а, Чарли?


Еще одно встряхивание головой. «Вискас, как правило».


Харрисон посмотрел на пару свободных мест в дальнем углу. — Хочешь сесть?


"Одевают."


Очевидно, Харрисона устраивало оставаться таким, какой он есть. Время от времени они болтали, Резник мерил шагами свой стакан, задаваясь вопросом, сколько времени потребуется Харрисону, чтобы добраться до сути.


— Если бы меня спросили, Чарли, я бы сказал, что мы друзья.


Резник посмотрел на него через плечо. — Не совсем так.


— Но не враги.


— Нет, не враги.


— Тогда зачем все это?


«Да ладно, Джефф, это еще не все».


— Вендетта, я бы так это назвал.


Резник не ответил. Он знал, что это будет трудно, и это была одна из причин, по которой он так долго откладывал это. Может быть, ему следовало оставить его еще на сорок восемь часов, или он был должен Харрисону больше, приятель или нет?


«У вас были люди, которые ходили за моей спиной…»


"Нет."


"Я не тупой. Не дурак.


— Никто ничего не делал за твоей спиной.


«Как хулиганство!»


— Джефф, ты знаешь…


"Да?"


«Были причины настаивать на расследовании Роя. Вам сказали, что это такое.


«Это зашло дальше, чем это».


«Все через DCI».


«Друзья, вместе, что ли, Чарли? Почеши мои яйца, я почешу твои. Или это закатанная до колена штанина, смешное рукопожатие?»


«Ведение расследования, вот что это такое».


"Да?" Харрисон уставился на него. — В эту кражу со взломом или в меня?


Женщина за барной стойкой так старалась слушать, что у нее сложился серьезный список в сторону.


— Не здесь, Джефф.


"Нет? Почему, черт возьми, не здесь? Или вы предпочли бы подождать до комнаты для допросов в участке?


Гиннесс Резника оказался острее, чем обычно. — К этому все идет?


"Правильно. Вы спрашиваете меня. Как будто я знаю, что происходит. Я последний, кто знает, что происходит. Просто не обращай внимания на этого ублюдка, вальсируй вокруг него, заставь его закружиться. Ничего ему не говори.


"Джефф…"


«У вас был этот паки, который подталкивал моих парней за моей спиной, наблюдая, не будут ли они кашлять из-за какого-то проступка или чего-то еще, признайтесь, насколько сильно я связал им руки за спиной. Сомневаюсь в моих доказательствах, в моих процедурах. Возвращаясь к моим свидетелям…»


"Я попросил …"


«Однажды, однажды вы подошли ко мне лицом к лицу и спросили. Это нечто большее, это другое». Он схватил Резника за предплечье и сильно прижал его к краю стойки. «Чарли, есть парни в полиции, которые встают, занимаясь подобным дерьмом. Валы свои. Это не ты. Не без особой причины.


Резник посмотрел на Харрисона, взглянул на хватку, которую тот держал на его руке. Харрисон отпустил его и резко отвернулся. Он мог уйти, и Резник был бы рад его видеть, но все, что произошло, это то, что он ушел к мужчинам и вернулся.


— Повышение по службе, Чарли, это все? Харрисон дал знак принести еще виски, и Резник положил руку на свой стакан, не желая больше. — Надоел простой инспектор?


Резник не ответил. Он мог придумать множество мест, где ему рано или поздно пришлось бы оказаться; не тот, который, прямо сейчас, мог бы быть хуже.


— С тобой все будет в порядке, Чарли. О, ты можешь быть странным дерьмом, не совсем по правилам, но, я тебе скажу, ты получишь результаты. Больше, чем ваша справедливая доля, я не должен быть удивлен. Но тогда вы все еще в действии. Никто не отбрасывал вас в сторону, потому что ваше лицо не подходило; вы не совершили ошибку, проговорив несколько домашних истин не в тех костюмах, не в тех лицах. Харрисон залпом осушил виски, задумчиво вытер рот тыльной стороной ладони. «В жизни есть нечто большее, чем просто сидеть за столом и ждать пенсии. Откройте где-нибудь магазинчик, переезжайте в Мейблторп и начните с ночлега и завтрака. Ты знаешь, как идут дела, Чарли. Правоохранительные органы. Частная охрана. В Лондоне есть жилые комплексы, которые оплачивают круглосуточное патрулирование. Какой-то тип в форме, сторожевая собака и фонарик. Им все равно, кто это, лишь бы вечером выглянуть из окна и увидеть там кого-нибудь. Чем меньше мы это делаем, тем больше они этого хотят; тем больше они будут платить. Я не хочу ждать, пока не станет слишком поздно, пока я не уйду на пенсию».


— Значит, у вас есть связи? — спросил Резник.


«Не обращай внимания на то, что у меня есть, просто отойди от меня. Это понятно?


Резник поднес стакан ко рту, и Харрисон снова схватил его, на этот раз за локоть, прижав край к нижней части губы.


— Понял, Чарли?


Шум паба продолжался вокруг них. Они оба знали, что Резник вряд ли что-то предпримет прямо сейчас.


— Ты ничего не знаешь, Чарли, — сказал Харрисон, снова поворачиваясь к бару. — Если бы ты это сделал, тебя бы сейчас здесь не было.


«Спокойной ночи, Джефф. Доедай чипсы, если хочешь.


Резник протиснулся между покупателями и несколько минут стоял снаружи на улице. Мимо медленно проехал городской автобус, одна женщина сидела одна на верхней палубе и смотрела наружу. Он сам не был уверен, куда он хочет пойти, что он хочет делать, за исключением того, что редко для него, он не хотел, чтобы это было в одиночестве.


Разумеется, справочника в телефонной будке не было, а молодой человек, отправивший запрос, сообщил ему, что Дайаны Вулф в списке нет. Резник положил трубку на место, почти сразу поднял ее и снова набрал номер. Другой голос, на этот раз женский, назвал ему номер Клэр Миллиндер. Резник посмотрел на это, написанное биро на тыльной стороне ладони.


Чарли, мы не говорим о крупных обязательствах.


Он вышел из будки и направился к тому месту, где была припаркована его машина, стирая ее номер ровными движениями большого пальца.


Двадцать девять


— Должны быть другие пути, — сказал Грабянски с легкой тоской.


— Чтобы попасть внутрь?


«Чтобы зарабатывать на жизнь».


Грайс недоверчиво посмотрел на заднее стекло. Пока он ясно не увидел лицо Грабянски, невозможно было сказать, говорит ли он серьезно или просто заводит его.


— Забавно, — сказал Грайс. — Не видно ее руки, но она должна быть там.


"Где? Какая рука? О чем ты?


"Ей. Тот, кто держит тебя за яйца».


«Никто не взял меня за яйца».


Внимание Грайса снова было приковано к окну. «Чего она добивается? Кругосветный круиз, что ли? Потом полжизни счастья в Саффрон Уолден?


— Ей ничего не нужно. Она не имеет к этому никакого отношения».


— Значит, просто твои обычные холодные ноги?


Грабянски покачал головой: «Рассматривая варианты, это все».


Улова хватило, чтобы Грайс смог сделать настоящую покупку. «Мы сделали это давным-давно, мы вдвоем».


«Нет причин, по которым мы не можем думать снова».


Грайс улыбнулся. — Когда у нас все так хорошо? Окно медленно поднялось, только створка слегка поскрипывала.


«Мы не можем вечно наряжаться и переворачивать чужие места».


Грайс взобрался на подоконник. В комнате он мог разглядеть очертания тяжелой мебели, недавно купленной на распродажах; услышать монотонный стук напольных часов. Небольшое состояние ушло, пытаясь заново изобрести прошлое наверху и внизу. Глупые ублюдки!


Он крепко сжал руку Грабянски и помог ему открыть окно, опустив его за собой. — Ты прав, — сказал он.


"О чем?"


«Мы не можем продолжаться вечно».


Зная, что Грайс шутит, Грабянски ждал, что последует дальше.


«Каждая дополнительная сотня, которую мы платим в эти пенсионные схемы, теперь становится примерно тысячей в шестьдесят пять лет. Это привлекательно или что?»


— С кем ты разговаривал?


Грайс ухмыльнулся. "Ты знаешь очень хорошо. Какой смысл иметь собственного ручного брокера, если вы не пользуетесь профессиональным советом?»


Грабянски украдкой двигался между двумя стульями с высокими спинками и подлокотниками. — Я собираюсь проверить другие комнаты, прежде чем мы начнем.


— Не волнуйся, — сказал Грайс, еще более счастливый, когда они оказались внутри. «Тебе не повезет дважды».


Высоко на затылке у Грабянски разболелась голова. Он заходил в каждую комнату, ожидая найти кого-нибудь спящим, сидящим, страдающим бессонницей, с сырным печеньем и книгой. Если бы он нашел кого-нибудь, ему, возможно, стало бы почти легче. Это объяснило бы это чувство, которое он испытывал, а не только то, что начало пульсировать в его голове.


— радостно прошептал Грайс из ванной. В пластиковом пакете, спрятанном под связкой полотенец, около 1300 в двадцатках и десятках. Безумные деньги? Деньги на оплату декоратору, наличные в руки и забудьте про НДС? В любом случае, это не имело значения: теперь это были их деньги, его и Грабянски. В украшенной сигарной коробке на туалетном столике главной спальни они уже нашли еврочеки, дорожные чеки в фунтах стерлингов, испанскую, американскую и немецкую валюту. Золотые кольца, завернутые в розовую ткань и засунутые в колготки. Грайс ценил заботливых людей — это значительно облегчало их задачу.


— Что здесь за история? — спросил Грабянски.


"Сказка?"


"Владельцы."


«Переезд из Кента. Дом, который у них был, собирались оставить стоять, но фруктовый сад и четыре акра вспахивали под железнодорожную ветку тоннеля под Ла-Маншем. У них есть квартира в Барбакане, а теперь еще и это. Когда он не за границей, парень большую часть времени проводит в Лондоне. Жена и дети переедут сюда, когда разберутся с подготовительными школами. А до тех пор здесь никого, кроме редких выходных. Довольный?"


Грабянски не ответил.


"Расслабляться."


"Я спокоен."


– Ты не успокоишься, пока мы не вернемся в нашу уютную маленькую квартирку, и ты не будешь глотать свои «Хорлики».


— Думаешь, эта картина чего-нибудь стоит? — спросил Грабянски, кивнув в сторону темного портрета на стене, бледной женщины со сложенными на коленях руками и глазами, которые, казалось, смотрели совсем с другой картины.


— Обыщите меня, — сказал Грайс. «Ты тот, у кого есть культура».


— Вы говорите, что это неизлечимая болезнь.


Грайс рассмеялся, скорее шипящим, чем настоящим смехом, и, прежде чем звук стих, они услышали, как ключ повернулся в замке нижнего этажа. Словно по волшебству пульсация в голове Грабянского прекратилась, сменившись острой, ножевой болью. Входная дверь открылась и закрылась; загорелся один свет, потом другой.


Ни Грайс, ни Грабянски не шевелились, даже мускулами.


Радио было включено и настроено между станциями, голоса, какая-то низкокачественная поп-музыка, снова голоса, обрывок Гайдна, снова тишина. В полумраке верхней площадки Грайс знал, что Грабянски смотрит на него. Знал, что он думал о чем-то другом, никак нельзя было назвать это случайными выходными.


Что если, подумал Грайс, это очередное ограбление? Кто-то со скопированным набором ключей, скелетом? Но затем мужчина — по весу его шагов можно было предположить, что да, это был мужчина — вошел туда, где, как они знали, находилась кухня, и они услышали слабый щелчок закрывающегося шкафа.


Грабянски сделал знак Грайсу: пока вошедший делал что-то на кухне, у них было время спуститься по лестнице, выйти тем же путем, которым они вошли.


Теперь уже Грайс был в нерешительности, но рука на его плече подтолкнула его вперед и вниз. Они были в трех подъемах от подножия лестницы, когда Хьюго Ферлонг, его самолет перенаправился в аэропорт Ист-Мидлендс и находился в пределах легкой досягаемости от дружеской кровати на ночь, вышел из кухни. Он ел ложкой малиновое варенье из банки, едва ли не единственное съедобное, что ему удалось придумать и найти.


Все трое уставились друг на друга.


Хьюго Ферлонг уставился на двух незваных гостей, которые, пристально и вопросительно переглянувшись друг с другом, уставились на него.


— Не… — начал было Грабянски.


Банка скользнула между пальцами Ферлонга и разбилась о паркет, превратившись в малиновый сок и осколки стекла. На несколько секунд ложка торчала изо рта Ферлонга; что-нибудь меньшее, чем серебро, он прокусил бы его насквозь.


Грайс двинулся к нему, и Хьюго Ферлонг быстро повернулся и сильно ударился головой о поднятую деревянную колонну. Он вскрикнул и закачался на пятках, цепляясь за столб, когда скользнул к земле.


"Переехать!" — закричал Грайс, хватая Грабянски за руку.


Но Грабянски склонялся к Хьюго Ферлонгу, привлеченный приглушенными звуками, исходящими из скрюченного тела.


"В настоящее время!"


Грабянски пожал плечами. Опустившись на одно колено рядом с Ферлонгом, стараясь не упасть на колени в малиновое варенье, он схватил его за руки и перевернул. Кровь свободно текла из пореза рядом с правой бровью, но это была не кровь, которая беспокоила Грабянски. Большее беспокойство вызывала внезапная бледность его лица, потеря сознания.


"Вышли!" по имени Грайс. «На данный момент».


Грабянски боролся с узлом галстука Хьюго Ферлонга, пальцы были слишком быстрыми и неуклюжими, и заставил себя замедлиться, засунув ноготь под шелк.


— Во что, черт возьми, ты думаешь, что играешь?


«Ему нужна помощь, — сказал Грабянски. Хотя его руки были менее чем тверды, его голос был странно спокоен.


"Помощь? Мы будем теми, кому нужна помощь».


«Кажется, у него что-то вроде сердечного приступа». Грайс обнял Грабянски сзади и поднял его на ноги, что было нелегко для такого крупного мужчины. — Послушайте, — сказал Грайс, как бы объясняя непокорному ребенку, — мы убираемся отсюда сию же минуту. Мы не хотим рисковать больше, чем это необходимо. Не по нашей вине, у нас и так достаточно проблем. Правильно?"


Грабянски, казалось, кивнул.


"Хорошо. Собирались."


"Что насчет него?" Грабянски оглянулся через плечо.


— Он не наша забота.


«Я думаю, что он перестал дышать», — сказал Грабянски.


В то утро, четвертое утро подряд, Хьюго сел за то, что в некоторых ресторанах до сих пор называют традиционным английским завтраком. Вплоть до жареного хлеба включительно. Предыдущие два дня и почти все вечера он провел на конференции по продажам в Глазго. Все рассуждения, которые диктовали апельсиновый сок, отрубные хлопья, самое большее пару ломтиков цельнозерновых тостов, испарились, как только он уловил знакомый запах хрустящего по краям бекона, слюну и плеск жареных яиц. Кроме того, разве это не то, что было у всех остальных?


То, что у Хьюго Ферлонга было прямо сейчас, на полированном деревянном полу его еще не полностью заселенного нового дома, было сердечным приступом.


— Пойдем, — сказал Грайс.


Грабянски продолжал расстегивать рубашку мужчины, боль в его голове теперь прошла, исчезла, когда он изо всех сил пытался вспомнить, что он читал одним сырым днем, журнал, который он листал, ожидая, когда ему вставят новую выхлопную трубу. гараж в Уолсолле.


"Оставить его."


Одежда расстегнулась, Грабянски стал нащупывать пульс; изо всех сил прижал большой палец к внутренней стороне запястья, и ничего не произошло. Он изменил свое положение и ощупал шею. Нет пульса. Даже не шепотом.


Грабянски встал и начал двигаться вокруг тела, выпрямляя ноги и отводя руки в стороны.


«Вызовите скорую», — сказал он.


"Ты шутишь!"


Грабянски указал вниз. — Это похоже на шутку?


"Конечно. Мне это кажется ебаной шуткой. Это именно то, на что это похоже».


«Скорую помощь вызывать не будешь, — сказал Грабянски, снова вставая на колени, — тогда иди сюда и помоги».


Грайс смотрел, как Грабянски взялся за голову человека — так осторожно, как будто это была какая-то ваза, которая могла треснуть, не говоря уже о скопившейся там крови, пачкающей его руку, — взялся за голову и откинул ее назад.


«Подушка!» — пропел Грабянски.


"Что насчет этого?"


— Дай мне подушку. Он не был уверен, правильно ли это, но взял тот, который почти неохотно протянул ему Грайс, и сжал его за лопатками Хьюго Ферлонга, на затылке.


— Что ты делаешь сейчас? сказал Грайс со странным видом очарования. Грабянски открывал мужчине рот, как будто он был дантистом.


«Очищение дыхательных путей».


Для Грайса это звучало как что-то связанное с пиратским радио.


"Дерьмо!" — воскликнул Грабянски.


"Как дела?"


«У него вставные зубы».


«Его возраст, что еще вы ожидаете? Сорок пять, пятьдесят, как вы ожидаете. У меня есть верхний набор, ни один из них не мой. Не так ли?»


В голове у Грабянски было много пломб, но каждый зуб был свой. Щетка с солью, как сказала ему бабушка, соль и теплая вода, каждый день. Эти нижние зубные протезы расшатались при падении Хьюго и оказались на боку у него во рту, упираясь в нёбо. Палец и палец Грабянски вытащил их и немного встряхнул, прежде чем отложить в сторону.


"Иисус!" — пожаловался Грайс. "Это отвратительно."


— Вы бы предпочли, чтобы он умер?


«Конечно, я бы предпочел, чтобы он умер. Он видел нас, не так ли? Он не тот, кого можно уговорить назвать нас парочкой негров. Он собирается выкрутиться, помочь какому-то полицейскому художнику с фотофитом, там мы на всю страну засветились на Crimewatch. Он умирает, пусть умирает».


Грабянски не слушал.


Все еще стоя на коленях, он выпрямил остальную часть тела, поднял обе руки на уровень лица, левая сомкнулась на запястье правой, сжатой в кулак.


"Какого черта …?" - начал Грайс. Ему было интересно, не было ли то, что он смотрел, какой-то примитивной польской молитвой.


Грабянски со всей силой, на которую был способен, ударил кулаком по центру груди Хьюго, нанеся удар в паре дюймов левее крестца.


"Иисус!" — снова закричал Грайс. — Я не хотел его убивать.


Тело Хьюго, его верхняя половина, приподнялось вперед от удара, из легких вырвался поток воздуха. Но когда Грабянски проверил пульс, ничего не было. Он придвинулся ближе к голове, крепко зажал нос и опустил губы на рот Хьюго.


«Меня сейчас стошнит», — сказал Грайс не только себе, но и им обоим. В любом случае, тот, что был у него на спине, плохо слышал.


«Накачайте его грудь», — настойчиво сказал Грабянски.


"Что?"


«Накачайте его грудь».


«Эй, вы здесь доктор Килдэр, а не я».


— Хорошо, — Грабянски повернулся на коленях, поднялся на ноги, одной рукой погрузившись в этот проклятый джем и подобрав за свои хлопоты осколок стекла. — Поди-ка сюда, дай ему рот в рот.


"Ни за что!"


Руки Грабянского были сцеплены одна над другой, руки выпрямлены; он наклонился вперед и начал сильно качать сердце мужчины. Раз, два, три, четыре… Поглядывая на Грайса, грозя ему взглядом. Пять, шесть, семь… Позволив себе передышку. Там восемь, девять, десять и один на удачу. Грайс все еще парил, сдерживая себя. — Ты собираешься это сделать или нет?


— Дать себе глоток того, что он глотал весь день? Забудь это!"


— Тогда дать ему рот к носу?


Грайс выглядел с отвращением. На мгновение он искренне подумал, что его сейчас стошнит. Грабянски толкнул его локтем в сторону и дважды повторил рот в рот, не забывая опустить грудь.


Двигайся быстрее, больше ударов в сердце. Он мог только так долго продолжать, а без посторонней помощи какой в этом смысл? Он потеряет его.


Грайс думал о том же. «Послушайте, — сказал он, — Джерри, я знаю, что вы пытаетесь сделать. Другие обстоятельства, знаете ли, это правильный поступок. Но здесь… мы должны оставить его.


Грабянски подпрыгнул от еще пары столкновений изо рта в рот и ударил Грайса по лицу, скорее пощечиной, чем ударом, не слишком сильно, но достаточно сильно. — Тебе плевать, что с ним происходит, хорошо. Только подумай, какое обвинение они нам дадут, если узнают. А? Подумайте об этом и подойдите к телефону. Позвони в скорую, скажи им, что у них есть около пяти минут. Он оглянулся на Хьюго Ферлонга. "Меньше."


У него не было времени следить за тем, чтобы Грайс делал то, что ему было сказано. Грабянски снова проверил пульс. Дерьмо! Его руки уже начали слабеть, мышцы болели; его собственное дыхание становилось прерывистым. Он подумал, что, возможно, Грайс ушел из дома, не позвонив, и оставил их обоих там, где они были. Но затем он услышал, как трубку заменили. Больница, станция скорой помощи были менее чем в миле отсюда.


«Давай, — закричал Грабянски на тело под ним, — кем бы ты ни был, черт возьми. Не умирай от меня сейчас».


Пока он качал, его разум продолжал гоняться. Откуда-то вытащил тот факт, что мозг мог продержаться три минуты после того, как из него перестала течь кровь. Он надеялся, что это правда, факт, а не вымысел. Ему и в голову не пришло, что он все еще будет там, когда ворвется бригада скорой помощи, обученная технике высоких технологий, вооруженная до зубов электрическими лопастями, их… как бы это назвать? — дефибриллятор.


Менее чем через две минуты он услышал сирену.


Он в последний раз закрыл рот Хьюго Ферлонга своим. Выдох. Смотрел, как поднимается и опускается грудь. — Удачи, — крикнул он, направляясь не к заднему окну, а к входной двери, сдвинув защелку на замке так, чтобы он никак не мог захлопнуться. Сирена, казалось, была только на соседней улице, и, когда он бежал, он увидел, отражаясь от зданий, водоворот голубого света.


Тридцать


Джек Скелтон почти не спал, а когда спал, беспокойно ворочался, неровно переворачиваясь с одного бока на другой. Тем не менее, первой проснулась его жена, встревоженная осторожным открыванием двери.


— Джек, — сказала она тихим голосом, ее рука упиралась ему в спину. — Джек, проснись.


С тихим стоном Скелтон перекатился к центру кровати, приняв сидячее положение. Кейт стояла в тени прямо в дверном проеме, глядя на них. Когда Скелтон произнес ее имя, она повернулась и вышла из комнаты, дверь позади нее открылась.


Встав, Скелтон снова застегнул пижаму и надел халат. "Вернулся спать." Он высоко поцеловал жену в щеку. Было чуть больше трех часов ночи.


Кейт сидела на одном из кухонных табуретов, капая медом с лезвия ножа на ломтик хлеба, который она уже смазала арахисовым маслом. Ее кожа была покрыта желтоватыми пятнами, маленькими и белыми, без головок, сгруппированными выше и ниже уголков ее глаз и близко к ее линии роста волос. Вернувшись накануне днем из полицейского участка, она сразу же пошла в свою комнату и заперла дверь. Если не считать визитов в ванную, она до сих пор не появлялась. Бутерброды и чай, оставленные на подносе снаружи, остались нетронутыми. Она не сказала ни слова своим родителям, ни одному из них.


Скелтон смотрел, как тонкая милая линия падает с руки его дочери. Не прошло и трех часов, как на станции состоялось совещание, оценка последней информации, принятие окончательных решений, проведение брифингов. Все это должно было случиться, несмотря ни на что.


— Меня посадят в тюрьму, да?


"Нет."


«Конечно, будут».


«Я не думаю, что дело дойдет даже до суда».


"Почему нет?"


— Потому что не будет.


— Из-за того, кто я, ты имеешь в виду?


— Нет, я не это имею в виду.


"Да, это. Потому что я твоя дочь».


— Это не будет иметь к этому никакого отношения.


"Ага!" Кейт резко рассмеялась, резко отвернувшись. — Не так уж и много.


— Вы так говорите, будто хотите, чтобы вас осудили.


«Они отправили бедную двадцатилетнюю девушку с ребенком в Холлоуэй за то, что она не заплатила за телевизионную лицензию, почему не меня?»


Скелтон заерзал на стуле и вздохнул. — Из-за вашего возраста, отсутствия судимости, всяких причин.


«Как моя семья».


Скелтон посмотрел на нее.


«Правильно, не так ли? Это то, что скажет адвокат или кто-то еще. Хороший дом, заботливые родители. Хорошая семья. Они так скажут, не так ли?


"Наверное."


Он некоторое время смотрел на нее, а потом спросил. «Неужели это так далеко от истины?»


Кейт повернула нож, затем зажала кончик лезвия губами, облизав его дочиста. «Не то, что скажут газеты, не так ли? Если они до него доберутся».


Скелтон хотел сделать еще чашку чая; он хотел пойти в ванную и пописать. Он наблюдал, как Кейт начала размазывать мед тут и там по арахисовому маслу, словно рисуя мастихином. Он слишком хорошо знал, что об этом сочтут газеты, если об этом станет известно.


"Катя …"


Он остановился, но не раньше, чем она последовала туда, куда указывали его глаза. Часть меда начала растекаться по поверхности стола. «Все, — сказала она, — ваша дочь осуждена за кражу в магазине, и все, о чем вы беспокоитесь, это устроить беспорядок на кухне».


— Мне очень жаль, — сказал Скелтон.


Она вскочила и оторвала несколько кусков кухонной салфетки. — Вот, — сунув их ему в руки, — вытри. Чистота и порядок, прежде чем она спустится.


"Катя …"


«Вот, продолжай. Все до последней мелочи…»


Скелтон швырнул газету ей в лицо, рванулся вперед и смел все со стола. Нож со звоном ударился о переднюю панель микроволновки, хлеб упал лицом вниз, банка с медом разбилась и застряла там, где упала. Впервые с тех пор, как она была совсем маленькой, Катя посмотрела в гневное лицо отца и испугалась.


"Джек?" — раздался голос с лестницы. "Что случилось?"


"Ничего такого. Все нормально. Возвращайся в постель.


«Я услышал грохот».


"Все нормально."


Тапочки шаги и закрытие двери спальни. Кейт открыла шкаф под раковиной, чтобы достать совок и щетку.


— Оставь это, — сказал Скелтон.


— Это не займет ни минуты.


"Катя. Катя. Пожалуйста. Оставь это. Он потянулся, чтобы взять совок из ее рук, и она вздрогнула, как будто он собирался ее ударить. Скелтон отступил назад, его плечи поникли. Когда она посмотрела на него, ее лицо все еще было отвернуто.


— Хорошо, — сказала она.


"Что?"


Она открыла кран, подняла из буфета стакан, выпила немного воды и поставила стакан на сушилку лицом вниз. «Теперь это случилось, — сказала она ему спиной, не глядя на него, — ты не можешь не узнать остальное».


— Это ребенок? — спросил Кевин Нейлор, борясь со сном.


Но, конечно же, Дебби уже проснулась.


«Мне показалось, что я услышала ребенка».


Она сидела более или менее прямо, ее подушки были откинуты назад, передняя часть ночной рубашки застегнута до шеи. Книга в мягкой обложке, путеводитель по Греции, стране, которую Дебби никогда не посещала и не выражала желания посетить, лежала раскрытой на ночном столике. Он был там четыре ночи, пять, точно в том же положении.


— Я просто пойду и проверю, — Кевин перекинул ноги под одеялом.


— Оставайся там, я пойду.


"Все нормально …"


— Вернись в постель. Он был на ногах, но Дебби уже стояла у двери. Лицо у нее было маленькое и строгое; ее губы были слегка приоткрыты, и был виден неправильный прикус передних зубов. "Идти спать."


На этот раз более отчетливо, полустон-полуплач из соседней комнаты.


— Может быть, она спала, — сказал Кевин.


Дебби рассмеялась.


«Вероятно, она перевернется, снова пойдет».


«Нет, Кевин. Это ты. Это то, чем ты занимаешься, помнишь?


"Это не справедливо."


"Это так."


— Это все равно несправедливо.


"Итак, ты говоришь." Она смотрела на него, складки ее хлопчатобумажной ночной рубашки были прижаты к талии. Плач становился все настойчивее, выше. Кевин направился к двери спальни, но она встала у него на пути.


— Пошли, Дебби.


"Нет."


"Ну давай же."


"Нет!"


Кевин отступил назад, посмотрел на ковер, на то, как пальцы Дебби впились в его ворс. Шум был пронзительным и гневным.


— Ты все еще думаешь, что это всего лишь сон?


"Нет. Я не знаю. Кошмар, наверное. Я не знаю."


— Нет. Вы не знаете. Вы не можете. Теперь она била его внутренней стороной сжатых кулаков, медленно отталкивая его назад через комнату. «Ты не можешь! Вы не можете! Вы не можете!


Иногда он хватал ее за запястья, руки и держал до тех пор, пока не чувствовал, что все это растворяется внутри нее, в других случаях он отступал к стене и позволял ей бить себя снова и снова, пока ее сила не иссякла и не выступили слезы. на своем месте. Сегодня вечером шум из койки был слишком назойливым для них обоих.


Кевин обошел ее стороной, так что она ударила в воздух. Она резко схватила его, но легко уклонилась.


— Кевин, вернись сюда!


Он прошел через спальню к детской, не оборачиваясь.


«Кевин! Не смей! Не смей!»


Малышка закрутилась в кроватке, белые кружевные покрывала сбились в угол, наконец, одна ножка застряла в прутьях. Кевин осторожно потянулся вниз и освободил ее, подняв в свои объятия. Лицо у нее было пухлое и красное от слез; он прижимал ее к своей груди, ее голова лежала у него на плече, мягко поглаживая ее по спине, говоря: «Шшш, шшш».


Но она не замолчала: пока нет.


Он стал ходить с ней по комнате, вокруг койки. Иногда это срабатывало, но не сегодня. Однажды он подумал, что это случилось; шум внезапно оборвался, но это была не более чем пунктуация, дыхание перехватило в горле и задержалось. На этот раз, когда он шел, он столкнулся лицом к лицу с Дебби, стоящей в дверях. Она тоже плакала, была бледнее прежнего, волосы у нее были какого-то особенного свойства, как будто не имели ни цвета, ни формы, были просто волосами.


Когда Дебби протянула ей руки, Кевин положил в них ребенка, и к тому времени, когда он снова лег в постель, она перестала плакать.


«О, Боже, Джек! У нее может быть СПИД, что угодно!»


— Не так, она не могла.


"Да. Все эти подростки, живущие грубо. Вы видели эту программу. Вот так и ловят».


Скелтон провел ладонью по внутренней стороне руки жены; ее глаза расширились и испугались, как будто пойманные внезапным светом. «Не без инъекций».


Она оглянулась на него, не понимая.


«Вы должны сделать инъекцию».


— Но ты сказал наркотики. Вы сказали, Кейт…


«Вирус ВИЧ, вы подхватываете его от иглы, грязной иглы. Это не сам наркотик».


— Что ты говоришь? Она только что курила травку, каннабис?


Скелтон покачал головой. "ЛСД. Иногда амфетамины. В основном ЛСД».


— И ты веришь, что это все? Ты ей веришь?


Скелтон все еще мог видеть лицо своей дочери и понимал, что поговорить с ним внизу, рассказать ему все, что у нее есть на этой аккуратной и идеальной кухне, было для нее самой трудной задачей в мире. Должно быть, были времена, подумал он, когда ей хотелось бросить все это мне в лицо, как кулак. Но это был не один из тех случаев.


— Я ей верю, — сказал он.


«Что-то я не понимаю, откуда у нее эти препараты? Звучит так, как будто ей достаточно зайти куда-нибудь с улицы, и вот оно. ЛСД. Как бы ты ни сказал, это называлось.


«Экстази».


"Что?"


— Конкретный препарат, который принимает Кейт. Покупал. Экстази называется. Судя по всему, группа, с которой она ходит, довольно распространена. Готовое дело.


"Но где …?"


«Где нет? В клубы она ходит, некоторые из них. Тренеры уезжают в Шеффилд, Манчестер. Что-то, чтобы держать их в движении, не давать им уснуть».


— И поэтому она воровала?


Скелтон кивнул. — Едва ли она могла прийти и попросить у нас прибавки к карманным деньгам, не так ли?


"Джек."


"Я знаю."


Им было тяжело смотреть друг на друга; Скелтон снова коснулся руки жены; держал, чуть больше, чем на мгновение, ее руку.


— Тебе холодно, — сказал он.


"Что случится?" она сказала.


Скелтон не знал. Он не мог быть уверен, что произойдет с воровством, и в любом случае это было самое малое. О чем он не знал, так это о зависимости, о том, насколько возможно или трудно для нее будет остановиться, всегда предполагая, что это то, чего она хочет. И другие вещи. Что бы он ни говорил своей жене, Скелтон не мог стереть из памяти СПИД. Ладно, вряд ли она заразилась грязной иглой. Но это не исключало других путей. Как бы он ни старался закрыть свой разум от них, это пока было невозможно.


Катя.


— Они распнут тебя, не так ли? — сказала его жена, стоя рядом с ним, сидящим на краю их кровати. «Не только местные. Все они. Им это понравится».


Скелтон прислонился головой к ее бедру. — Это не имеет значения, — сказал он. «Неважно, что обо мне говорят». Желая иметь это в виду: зная, что это неправда.


Тридцать один


К тому времени, когда из больницы просочились подробности, Резник вышел из дома и направился в участок. Миллингтон встретил его у входа в комнату уголовного розыска с озабоченным лицом и чаем с крепким чаем. Потребовалось меньше пяти минут, чтобы передать все, что было известно.


— Он выкарабкается, Ферлонг? — спросил Резник.


— Похоже на то, сэр. У них не было бы особых шансов, если бы они только что спали, это точно.


— Без идентификации?


Миллингтон перенес свой вес на другую ногу. «Слишком рано для этого. Тем не менее, я не думаю, что могут быть большие сомнения, не так ли? Все учтено».


Резник кивнул, соглашаясь. Брифинг должен был начаться через четверть часа. Джек Скелтон не собирался слишком радоваться тому, что снял Пателя с вахты, а не заменил его, разве что попросил одну из ночных патрульных машин сообщить о присутствии машины Грайса. Тогда это было не все, что суперинтендант будет недовольна. Бедный ублюдок! Резник подумал, не попробовать ли ему отвести его в сторону, сказать что-нибудь; тогда, что вы сказали, такие ситуации?


"Сэр." Это был Нейлор с лицом, похожим на выбеленную простыню, которую нужно погладить. Он размахивал компьютерной распечаткой у носа Резника. «Не знаю, почему это не показывалось раньше, возможно, были заданы неправильные вопросы; Простите, сэр."


"Тогда пошли."


Констебль перестал размахивать бумагой и прижал ее к груди, как щит. «Я просто проверял кражи со взломом, вот что это было, я полагаю. Взломы, охрана, вот в чем смысл. я…”


«Кевин».


"Да сэр?"


— Прекрати дурачиться.


Нейлор закашлялся и чуть не покраснел. Он мог слышать, как Дивайн смеется в дальнем конце комнаты УУР. «Что я пропустил, так это то, что у Фосси были проблемы четыре года назад. До того, как сержант Миллингтон взял у него интервью. Моторная авария. Кто-то врезался ему в спину на кольцевой развязке. Выяснилось, что Фосси ехал без страховки. Ему сказали явиться на следующий день, но никаких обвинений не было предъявлено. Все сдулось».


«А теперь, — сказал Резник, увидев улыбку, появившуюся в глубине глаз Нейлора, — вы перейдете к самой интересной части».


— Это был инспектор Харрисон, сэр. Это Фосси видел.


«Четыре года назад, — сказал Резник. «Интересно, это было, когда он встретил Эндрю Джона Сэвиджа? Страховой брокер этого прихода.


Этим утром Джек Скелтон выглядел так, словно его удерживала сила духа и мыло для бритья. Его ранний взгляд, казалось, говорил Резнику: «Хорошо, Чарли, я знаю, о чем ты думаешь, понял, но держись подальше». Резник сел между Норманом Манном и Биллом Прентиссом из отдела по расследованию серьезных преступлений. Том Паркер был там, обмениваясь любезностями о DIY с Ленни Лоуренсом. Грэм Миллингтон то открывал, то снова закрывал свою записную книжку, как будто собирался дать показания.


— Джентльмены, — сказал Скелтон. Его голос был на октаву ниже, и Резник подумал, что за одну ночь он постарел на десять лет. «Я думаю, вы все знаете Билла Прентисса. Билл здесь из-за некоего более широкого интереса к нашим двум второстепенным торговцам. Счет?"


Прентисс был девонцем, которого повысили в должности за пределами его родного участка, и он держал в голове календарь, в котором отмечал годы, когда он мог выйти на пенсию там. Небольшое место с видом на море недалеко от Линмута: в ясный день можно было увидеть нефтеперерабатывающие заводы на другой стороне Бристольского пролива.


— У нас много нераскрытых краж со взломом, — сказал Прентисс, — таких же, как у ваших парней, и насчитывающих шесть, семь или даже больше лет. В основном Мидлендс, но продвигаясь на северо-запад. Ничего севернее Манчестера.


— Я всегда это подозревал, — рассмеялся Том Паркер. «Кровавое зрелище больше, чем к югу от Уотфорда», — сказал Ленни Лоуренс.


«Никогда не подходил к ним слишком близко, — продолжал Прентисс, — никогда не был уверен, было ли это связано с их удачей или с тем, что у них самих был хороший источник».


— Вы не предполагаете, — перебил Скелтон, — что эта пара каким-то образом заставила людей через полстраны продавать им информацию?


Прентисс покачал головой, закурил сигарету. «Что кажется закономерностью, так это то, что они переезжают в район, заводят связи, доят их в течение года или двух — не слишком жадных, никогда не бывает достаточно, чтобы дать нам хорошую линию на них, — а затем пробуют где-нибудь еще».


«Последние пару лет, — сказал Резник, — нам повезло».


-- Как блохи, -- сказал Прентисс, -- приходят и уходят.


— Сезонно, — сказал Том Паркер.


«И у нас достаточно, чтобы связать их с Фосси и Сэвиджем?» — спросил Скелтон.


— Достаточно привести их и опереться на них, сэр, — сказал Миллингтон. «Я думаю, как только один из них уйдет, остальные довольно быстро сдадутся».


«Что меня до сих пор не устраивает, — сказал Том Паркер, — так это попытки вписать в это дело Джеффа Харрисона».


Резник передал собранию выводы Нейлора, подозрения Пателя, выводы, которые он сделал сам в результате встречи между ними.


— Чего я не понимаю, — Ленни Лоуренс наклонился вперед, расставив ноги, — так это того, что, по расчетам Джеффа, он получал от этого, всегда предполагая, что Чарли прав.


Они повернулись и посмотрели на Резника. «Звучит банально, но я думаю, что он разочарован. Думает, что любое дальнейшее продвижение заблокировано; считает, что его отодвинули в сторону по любой причине, хорошей или плохой. Он искал выход».


«Значит, он связывается с этим нарядом из-за нескольких конвертов, набитых листовками, это то, о чем ты говоришь?» Ленни Лоуренс недоверчиво покачал головой.


«Я вообще не думаю, что дело в этом, — ответил Резник. — Я сомневаюсь, что у него были какие-либо контакты с Грайсом или Грабьянски. Надеюсь, он никогда не брал у них денег. Нет, я думаю, что его интересовал Фосси. Кем бы ни был Фосси, он хороший собеседник. Глаз очень на главный шанс. Если бы он увидел, как обстоят дела в охранном бизнесе три года назад, распространение частной полиции среди широкой публики, он мог бы взволновать Джеффа Харрисона настолько, что захотел бы сохранить его милым».


— Что он надеялся получить от Фосси? — спросил Том Паркер.


«Контакты. Имена. Достаточно актуальной информации, чтобы, когда он заходил поговорить с людьми, вся она была у него под рукой. Все годы службы в полиции плюс хорошее знание современных методов наблюдения.


- В обмен на это, - сказал Прентисс, - этот Фосси хотел время от времени оказывать услуги.


«Слепой глаз».


«Расследование, которое застопорилось еще до того, как вышло из-под контроля».


— Как ограбление Роя.


"Точно."


«Джефф делал все, что мог, не снимая кожи с носа, все время ожидая подходящего момента, чтобы покинуть корабль».


Скелтон стоял на ногах и шел, негнущаяся спина. — Здесь очень много предположений, джентльмены.


— В любом случае, мы пока не думаем трогать Харрисона, я полагаю, — сказал Том Паркер.


Резник покачал головой. — Нет, пока мы не поднимем Фосси и Сэвиджа.


Грэм Миллингтон позволил себе короткий смешок. «Посмотрите, что произойдет, если мы встряхнем их дерево».


— А Грайс и Грабянски? Если они узнают, что мы напали на их информаторов, они исчезнут.


— Грайс, мы возьмем момент, когда он покинет свою квартиру, — сказал Резник.


"Другой? Грабянски».


«Ах, — сказал Норман Манн, впервые заговорив, — ваш инспектор и я, у нас есть планы насчет мистера Грабиански».


Машина без опознавательных знаков остановилась в пятидесяти ярдах от дома Фосси, на противоположной стороне улицы. Миллингтон оперся локтями на передние сиденья и включил радиосвязь.


"На позиции?"


"Готов идти."


— Спина прикрыта?


«Три мундира».


Миллингтон посмотрел на часы, двадцать минут до семи часов. Никаких указаний на то, что Фосси когда-либо выходил из дома до восьми. Утренняя газета была еще наполовину в почтовом ящике, наполовину вынута. Две пинты молока на ступеньке. Одно из преимуществ жизни здесь, подумал Миллингтон; мы получаем наши в коробках и никогда раньше одиннадцати.


Миллингтон поднял трубку, чтобы связаться с Дивайн, дежурившей возле дома Сэвиджа. — Ты уверен, что Сэвидж внутри?


Дивайн локтем смахнул конденсат с окна машины. «Насколько нам известно».


«Как далеко это?»


— Его машина здесь.


— В доме горит свет?


"Ничего такого."


— Господи, — сказал Миллингтон. «То, что нам не нужно — одно без другого». Он снова посмотрел на часы. — Если он не попытается уйти, дайте ему пару минут.


«Хорошо, сэр», — сказала Дивайн и отключилась.


У Сэвиджа был мезонет в фешенебельном конце канала; молодые руководители с мощными моторами и небольшими лодками, пришвартованными в гавани. Дивайн предположил, что узкие кирпичные здания можно описать как индивидуально спроектированные, архитектурно просвещенные. Недостаточно места внутри, чтобы поднять парус. Имейте в виду, они не повредят, когда вы пытаетесь вытащить птицу. Вальсируйте ее прямо из счастливого часа на Балтиморской бирже и на водяной кровати.


— Что ты думаешь? — спросила Линн Келлог, сидящая рядом с ним.


«Не знаю, смогу ли я привыкнуть ко всему этому хлюпанью».


— А?


«Водяные кровати».


— Сэвидж, ты думаешь, он там?


Divine убрал еще немного конденсата; шестьдесят секунд, и они узнают.


Грэм Миллингтон резко похлопал Нейлора по плечу, кивнув в сторону дома.


"Сэр?"


"Идти."


Нейлор повернул машину на другую сторону дороги и остановил ее в конце открытой дорожки, ведущей к входной двери. Как только ручной тормоз был поставлен, он и Миллингтон ловко вышли из машины и двинулись в путь. Не прошло и пяти ярдов, как дверь открылась, и там стояла жена Фосси в халате поверх мешковатой шелковой пижамы, пытаясь вытащить бумагу из почтового ящика. Она узнала Миллингтона со второго взгляда и вбежала внутрь, выкрикивая имя мужа.


Нейлор был быстрее своего сержанта и застрял ногой в двери, в то время как миссис Фосси все еще пыталась ее закрыть.


«Ллойд, Ллойд! Это полиция!»


Изнутри доносился звук по меньшей мере двух радиоприемников, настроенных на разные станции; стук дверей и тяжелые ноги на лестнице.


Нейлор сунул ордерное удостоверение за край двери. — Я детектив-констебль Нейлор, — сказал он, — а это сержант Миллингтон. У нас есть ордер…»


«Смотри!» — закричал Миллингтон и ударил левым плечом посередине двери, так что та отскочила внутрь, отбросив молодую жену Фосси к подножию лестницы.


"Дерьмо!" — закричал Миллингтон.


Фосси выходил через французские окна, все еще застегивая молнию на брюках. Под мышкой у него был портфель, в руке ключи от машины, а на ногах не было обуви.


— Ллойд Фосси, — начал Миллингтон, но Фосси не слушал. Тем лучше. Сержант был не так быстр, как пять лет назад, но на протяжении вашего пригородного сада выше среднего он был достаточно быстр. Один кулак схватил Фосси за воротник и резко дернул назад. Чемодан и ключи упали на зимнюю лужайку, а другая рука Миллингтона сжалась в головном замке.


Кевин Нейлор закончил помогать жене Фосси подняться на ноги и подвести ее к коробке с разноцветными салфетками; когда он спустился в сад, наручники уже были у него в руке.


— Как ты думаешь? — спросила Дивайн в третий раз с угрюмым лицом.


Линн Келлог пожала плечами и посмотрела на окна верхнего этажа.


Дивайн резко ударил молотком по дереву кулаком. Задняя дверь тоже ничего не дала.


«Он не мог проспал все это время», — сердито сказала Дивайн.


«Это не значит, что его там нет, — сказала Линн, — надеясь, что мы просто уйдем».


"Отличный шанс!"


Он серьезно думал о том, чтобы выбить дверь, когда черно-белая машина остановилась прямо перед машиной уголовного розыска, и из нее вышел Эндрю Сэвидж.


«Посмотрите, кто вернулся после ночи, проведенной на плитке», — мягко сказала Дивайн, улыбка вернулась на его лицо.


Сэвидж отошел на несколько шагов от бордюра, прежде чем понял, что происходит. Такси начало отъезжать, и Сэвидж прыгнул на нее, размахивая рукой и крича. Он нанес один удар по крыше, когда водитель показал ему палец и ускорился.


Сэвидж бросился бежать к мосту, перекинутому через канал. Автомобильные фары рисовали золотые и серебряные линии вдоль бульвара за ними. Два рыбака уже сгорбились под зеленым брезентом у воды. Дивину все это нравилось. Снова был субботний полдень, и Сэвидж был форвардом противоположного фланга, отчаянно пытаясь сделать попытку победить. Рот Дивайна был открыт в реве во всю глотку, когда он нырнул, ударив Сэвиджа боком о перила моста. Как только они оказались на тротуаре, Дивайн снова вскарабкался наверх, упершись коленом в пах Сэвиджа, ступней на его предплечье, пальцами, тыкающими прямо ему в лицо, — все это хорошие спортивные штучки.


Сэвидж вскрикнул и попытался размахивать руками, сигнализируя достаточно.


Дивайн подняла его и развернула, швырнув на верхние перила, согнув над ними, крепко прижимая одну руку к основанию шеи, пока он выкручивал руки за спину.


— Что тебя удерживало? он усмехнулся Линн Келлогг через плечо.


Линн посмотрела на него и покачала головой. Лицо Дивайна сияло. Как только они вернутся на станцию, он съест два бутерброда с яичной колбасой и беконом, и все это будет звучать как Твикенхэм или Кардифф Армс Парк. Или Южная Африка.


К десяти Грайсу стало скучно. По телевидению все мужчины в вельветовых куртках серьезно говорили об амебах или о повторах документальных фильмов о пони из Нью-Фореста. Даже Playschool или что-то в этом роде, с молодыми женщинами в коротких юбках, которые достаточно сгибали колени и болтали с детьми. Прогулка по городу очистила бы его голову, и он мог бы зайти в видеомагазин и взять 9 1/2 Weeks или что-то другое, где она уходит от эстрады в этой белой юбке, и она широко распахивается до ее штанов, тот, где она заставляет своего любовника убить ее мужа. Он узнал бы его по коробке.


Если бы ему все еще хотелось, он мог бы даже зайти обратно к агенту по недвижимости и посмотреть, была ли там та женщина, та, с австралийским акцентом и на красных каблуках. Грайс задавалась вопросом, сколько будет стоить заставить ее заехать на дом? Он мог бы предоставить массажный лосьон и полотенца. Все, что ей нужно было принести…


— Тревор Грайс?


Грайс подпрыгнул, не увидев приближающегося человека. Быстро поворачиваясь, он смотрел в это тонкое лицо. Азиат, почти извиняющийся. Высокий для своего вида, скорее всего жилистый. Грайс прикидывал свои шансы, когда он направился к машине без опознавательных знаков напротив и увидел офицера в форме, зависшего в дальнем конце улицы.


— Да, — сказал Грайс. "Как дела?"


— Я бы хотел, чтобы вы пошли со мной в участок, — сказал Патель.


— Хорошо, — сказал Грайс, направляясь вместе с ним к машине, — почему бы и нет?


Когда они отъехали, Грайс оглянулся в заднее стекло и увидел старуху в кроссовках, которая стояла посреди дороги и кудахтала головой. Тупая корова!


Тридцать два


— Ты уверен, что с тобой все в порядке?


"Отлично. Все хорошо."


«Только если что-то не так…»


— Джерри, я тебе говорю.


"Хорошо хорошо. Просто ты выглядишь немного… — Он позволил кончикам пальцев скользнуть по покрытой ямочками плоти внутри ее плеча. «Это не имеет значения».


— Немного чего?


— Напряженно, наверное.


— Потому что я не пришел?


— Нет, не это.


"Нет?" Мария рассмеялась.


— Ну, — Грабянски продвинулся локтем ниже и поцеловал ее между грудей, ниже. — Возможно, это как-то связано с этим.


-- Слушай, -- сказала она, выдергивая густые волосы у него на затылке, -- ей нравились они на ощупь, сильные, почти как проволока, -- если бы ты знала, сколько времени прошло... с тех пор, как я пришла с мужчиной, любой но я, тогда вы, вы бы так не волновались.


"Я не беспокоюсь."


— Или так быстро замечаешь.


«Мария…»


— Хм?


– Ничего напряженного там нет. Его лицо было прижато к ее животу, он ощущал остатки пота внизу, соленую кожу там, где эти тонкие темные волосы вздымались, как полураскрытый веер.


Мария не могла видеть, но догадывалась, что глаза его закрыты, и думала, что сейчас он может вздремнуть. Этим утром Гарольд вышел из дома, как человек, которому приснилось, что он сидит на скамье подсудимых и наблюдает, как судья тянется к черной кепке, а потом проснулся и обнаружил, что вовсе не спит. В то время как она взяла свою вторую чашку кофе в ванную и наслаждалась хорошим отмоканием, пока Саймон Бейтс работал над «Нашей мелодией». Готовимся к Джерри Грабиански: лежим, балуемся пузырьками, духами и теплой водой; там она могла представить, что это будет продолжаться вечно. Даже позволяя себе, поощряла это. Фантазии тоже, но не с наручниками и кожей, а с реальными докторами и медсестрами Миллса и Буна; художник без гроша в кармане, который оказывается сыном богатого лорда и владеет замком на Западных островах. В ее возрасте. Ее фантазия, и она не хотела терять ее слишком рано: в твоем возрасте, Мария, многого стоящего не достанешь, так что, когда доберешься...


Грабянски пошевелился и успокоился.


Мария улыбнулась и взглянула на часы. Если он поспит еще полчаса, она встанет и спустится вниз, приготовит им обоим горячий шоколад, какое-нибудь из тех вкусных бисквитов, которые она купила у Маркса, может быть, она сможет уговорить его принять еще одну ванну. С тех пор, как это началось, она выпивала два или три раза в день; Мария начала хихикать, но не хотела его будить — что сказал бы психиатр обо всем этом внезапном желании очиститься, у нее и у леди Макбет.


Грабянски не спал. Он продолжал видеть лицо того бедного толстого парня, который умирал прямо перед ним. Достаточно близко. Прежде чем вызвать сюда такси, он обманным путем пробрался в палату и, хотя его не пустили в дверь, поговорил с медсестрой. Его состояние было стабильным, все, что можно было ожидать, ему повезло - он изменил свой образ жизни, он может дожить до старости. Ну и постарше.


— Ради бога, ради чего ты это сделал? Грайс выстрелил в него еще в их съемной квартире.


Как вы ответили на такой вопрос?


— Ты мог бы навлечь на нас всевозможные неприятности. Вы могли затащить нас внутрь, с пяти до десяти, это то, чего вы хотите?


«Он умирал, — сказал Грабянски.


«Я знаю, что он чертовски умирал. Чья это была вина? Он вообще не должен был быть там».


В конце концов, спорить не стоило, Грабянски оставил Грайса пить с закрытыми глазами, смотря какой-то ночной телефильм с Энджи Дикинсон и Телли Савалас, и пролистал старые номера RSPB. журнал, который он наткнулся в магазине секонд-хенда на Мэнсфилд-роуд. Хотя в одном Грайс был прав, думал он, этот человек никогда не должен был быть там, его собственность или нет. Что-то в их удаче, в качестве информации, которую они покупали, что-то менялось.


Затем — пошевелившись, прикоснувшись внутренней стороной губ к податливой коже Марии — все, что ему повезло, было неплохим.


Ни один из них не слышал машину, но не мог избежать властного стука в переднюю дверь, сильно прижимая палец к звонку. Первой мыслью Марии снова был Гарольд, но, как они знали, Гарольд, скорее всего, воспользуется своим ключом. Предположения Грабянского были иного характера.


— Нам лучше одеться, — сказал он, вставая с кровати.


— Подожди здесь, — сказала Мария, — кто бы это ни был, они уйдут.


Грабянски, потянувшись к брюкам, наклонился и нежно поцеловал ее в губы. — Я так не думаю, — сказал он.


Резник стоял один на пороге. Никаких других офицеров при исполнении служебных обязанностей; даже машина была оставлена вне поля зрения на улице, а не намеренно блокировала проезд. Мария Рой отступила, чтобы впустить его, заставив Резника задуматься, что бы она носила, если бы не были изобретены домашние халаты.


Грабянски был на кухне, стоял между раковиной и столом, пиджак уже был надет и готов к работе, если так оно и будет.


"Инспектор."


Резник кивнул, подавив желание пожать мужчине руку.


«Разве мы не имеем права, по крайней мере, на какое-то объяснение этому?» – начала Мария, обойдя стол и подойдя к Грабянски.


— Все в порядке, Мария, — сказал Грабянски, поглаживая ее руку.


«Черт возьми. Это мой дом. я…”


— Мария, тише.


— Вы не хотите сделать нам кофе, — сказал Резник.


Грабянски поймал себя на том, что хочет улыбнуться — значит, так оно и будет. — Вы не возражаете? — сказал он Марии, которая пристально посмотрела на них двоих, но все же двинулась к кофеварке.


"Присаживайся?" Грабянский сказал, для всего мира, как будто это был его собственный дом.


Резник сбросил пальто и сложил его на спинке одного стула, прежде чем сесть на другой. «Ваш напарник, — сказал он Грабянски, взглянув на часы, — Грайс, он находится под стражей в полиции уже почти час».


Очень мало было сказано до того, как кофе был заварен и в их присутствии. Это было недостаточно сильно для вкуса Резника, но лучше, чем он мог ожидать.


— Не знаю, — сказал Грабянски. — Ответы, которые вам нужны, я их не знаю. Имена или лица, связи. Это было частью сделки. Чем меньше мы оба были вовлечены, тем лучше». Он ухмыльнулся Резнику над своей чашкой. — На случай подобных событий.


Но Резник уже качал головой. «Это не то, чего мы хотим от вас. Не то, что нам нужно знать. Он выпил немного кофе. «Большинство из них у нас уже есть, просто вопрос подтверждения». Он взглянул на Марию, которая нахмурилась и отвернулась. «Просить нескольких человек пересмотреть заявления, которые они, возможно, сделали, это было опрометчиво».


Грабянски откинулся на спинку стула, упершись одной ногой в ножку стола; его чашка была зажата обеими руками. Инспектор мог его надуть, хотя он почему-то так не думал. Который оставил его именно там, где?


— Значит, это наркотики, не так ли?


— Какие наркотики? — воскликнула Мария, глядя на Грабянского. зная, еще до того, как слова сорвались с ее губ, слишком хорошо зная, о каких наркотиках идет речь.


«На баттоне», — сказал Резник.


— Это имя вам нужно. Парень, который занимается торговлей.


Настала очередь Резника улыбаться. — Слишком поздно, Джерри. Мы это тоже знаем».


По лицу Грабянски было видно, что он впечатлен. «Тогда я не вижу, — отодвинул стул, — что я могу сделать, чтобы помочь».


Все еще улыбаясь и получая удовольствие, Резник не торопился. «Подумай об этом еще немного. Пока мы наслаждаемся кофе, подумай об этом.


Комната казалась безвоздушной, ни окон, ни вентиляции. Не желая рисковать и столкнуться с Грайсом, они отвезли Грабянски в центральный полицейский участок. Резник и Норман Манн сидели на обычных безымянных стульях, Грабянски, опираясь локтями на обычный стол со шрамами. По мере того как день шел, его удовольствие от него становилось все меньше.


— Он тебя за это посадил, Грайс. Норман Манн стряхнул пепел с окурка на пол без ковра. «Действительно заставляю вас за это. Раз он закончил с вами, все, что ему нужно, это штамп авиапочты, и вы можете отправить его прямо в какую-нибудь студию. Что-то вроде того, что они любят — жеребца, который был криминальным гением. Залез в свой лучший костюм, чтобы взломать несколько сейфов; из них снова трахнуть несколько женщин. Сталлоне. Как его зовут? Шварценеггер. Сражайтесь за это».


Грабянски не очень понравилась идея Шварценеггера. В том фильме, где он играл русского полицейского, он мог представить, как тот пытается изобразить какой-то польский акцент и промахивается на милю. Нет, как он всегда думал, жаль, что Кэри Грант слишком рано состарился.


— Ты слышишь, что я тебе говорю? — спросил Норман Манн.


"Да."


— Ты не реагируешь.


"Скажи мне как."


"Я не знаю. Немного гнева, что ты думаешь, Чарли? Если бы мой напарник обижал меня, я бы немного разозлился, а?»


Резник думал о Джеффе Харрисоне, не то чтобы они когда-либо были партнерами или кем-то в этом роде, но, тем не менее, он не мог не задаться вопросом, как много Харрисон слышал из слухов, выказывал ли он хоть немного искреннего гнева.


— Ты голоден, Джерри? — спросил Норман Манн. — Хотите что-нибудь поесть?


Грабянски пожал плечами. Все, что могло бы нарушить безжалостность допроса, вполне его устраивало. — Да, — сказал он. "Я буду."


"Позже."


Забавно, подумал Грабянски. Очень смешно.


— Во-первых, я хочу знать, злишься ли ты на то, что твой друг зашивает тебя настолько, насколько это возможно. Еще немного, и он поймет, что все, что он делал, это вел машину для побега и караулил. И это неправда, верно?»


— Ты знаешь, что это неправда.


— Так что ты собираешься с этим делать?


"Что я могу сделать?"


«Может быть, вы нам не верите? Что Грайс говорит о вас?


Грабянски верил в это: Грайс сварил бы свою бабушку на суп, если бы считал, что соотношение времени и прибыли благоприятно.


«Что вы можете сделать, — сказал Манн, — так это убедиться, что мы поместим его внутрь на долгое время. Око за око, верно?»


— Да, — сказал Грабянски. "Конечно. Правильно. Око за око.


"Хорошо!" Норман Манн отодвинул стул и захлопал в ладоши. — Ты говоришь это не для того, чтобы засунуть свои чопперы в мясной пирог и пюре? Три блюда, а потом передумали?


Грабянски покачал головой.


«Все, что идет не так, — сказал Грайс, — чертовски плохо, каждый сам за себя, ты это помнишь». Грабянски вспоминал.


— Все, что вам нужно, — сказал Грабянски. «Если я знаю ответы… если я могу помочь, хорошо».


"Это хорошо. Замечательно. А, Чарли? Потому что теперь мы можем идти кормить наши лица, зная, что мы продвинулись так далеко». Он положил руку на плечо Грабянски, близко к шее, и сжал. — Тогда мы можем поговорить об остальном. Он сжал сильнее. «Должен быть честным, когда я впервые услышал это, когда Чарли опробовал его на мне, я никогда не думал, что ты решишься на это. Честный. Не то, чтобы это не было хорошей сделкой; для тебя, я имею в виду. Это. Что это было, я не думал, что у тебя будет бутылка. Кто-то, кто получает удовольствие, переворачивая духовку, как будто он одет для масонского ужина. Но нет, — он приблизил свое лицо к лицу Грабянски, — бутылка у вас, все в порядке. Он выпрямился и отошел. «Чушь, как истекающий кровью носорог».


Тридцать три


Серебряный браслет благосостояния горняков Лоско. Нижний край плаката, желтый с черным шрифтом, теперь загибается, подхваченный пронзительным ветром. Последний концерт прошедшего лета. Солнце выглянуло, январский теплый для этого времени года не обязательно означает теплый, не тогда, когда вы сидели на скамейке напротив пустынной эстрады, ожидая кого-то, кто мог никогда не появиться.


На то, чтобы организовать встречу, ушло сорок восемь часов, и не было ни одной из них, на которых Грабянски не почувствовал бы, как его мнение изменилось, и не пожалел бы о том, на что согласился.


Ношение провода, разве это не так называлось?


Он вспомнил телевизионную программу, документальный фильм, два детектива, опирающиеся на заключенного, чтобы дать ему информацию, ни один из них не знал о спрятанном магнитофоне, улики против них, невидимые. Еще фильм, не один, снова телевизор, Кэгни и Лейси, «Блюз Хилл-Стрит», полицейский, притворяющийся плохим парнем, входит с микрофоном, приклеенным к груди. Иногда их обнаруживали, иногда это сходило с рук. А.45 Магнум в морду по отзыву от комиссара, медаль - как дело пошло, зависело от статуса, кто на этот раз тебя разыгрывал. Были ли вы нужны для следующего эпизода или нет. Кем именно вы были в этой истории: героем или злодеем.


Позднее утро, и людей было не так много. Пожилой мужчина в плаще сидит, руки в карманах, на другой стороне круга, смотрит в никуда. Две девушки из одного из близлежащих офисов принимают ранний обед запеченной картошкой, нарезанной вилкой из бледных пластиковых коробок. Оборванный крокодил первоклассников пробирался по крутой наклонной дорожке к замку; листки бумаги вылетали из рук, дублируя вопросы о Мортимеровой дыре, место, чтобы сделать набросок плана рва и замкового двора. Учитель медлил, отговаривая одного из мальчиков выкапывать ногой ранние крокусы.


Посмотрите на это с другой стороны, сказал Резник, люди вроде Стаффорда, вы не хотите, чтобы они оказались на улице больше, чем мы.


«Посмотрите на это так…» Резник стоял за креслом, руки в карманах, ожидая, пока Грабянски сделает именно это, хотя бы взглянет на него. «Такие люди, как Стаффорд, настолько близки к паразитам, насколько это вообще возможно; вы не больше, чем мы, хотите, чтобы они вышли на улицу».


— Кто спорит? — сказал Грабинский. Та же тусклая комната, та же клаустрофобия. Серый дым клубами собирался под низким потолком: теперь Норман Манн курил без перерыва, зажигая один от кончика другого. "Ты прав. То, что вы мне сказали, его надо убрать…


— Он кусок дерьма, — вставил Норман Манн.


— Арестуйте его, — сказал Грабянски. — Запри его.


"Нам нужна твоя помощь." Резник поднял одну ногу, поставил ступню на сиденье стула, глядя на Грабянски. Грабянски знал, что он пытался сделать, этот польский полицейский с оттенком восточно-мидлендского акцента; пытался заставить его чувствовать себя виноватым, вот что он делал, желая вовлечь его. Что должно было быть? Солидарность? Антиподы?


«У вас есть кокаин, — сказал Грабянски. — Гарольд Рой, Мария, они подтвердят, что Стаффорд продавал то, что он им снабжал. Он переводил взгляд с одного детектива на другого. — Я не вижу твоей проблемы.


«Проблема в том, — сказал Норман Манн, — что если мы пойдем таким путем, единственное, что может устоять, — это дать этому Гарольду несколько граммов тут и там, а может быть, если нам повезет, завладеть килограммом».


"Так?"


«Так что же у нас есть, чтобы сидеть на Стаффорде и сжимать его? Почти ничего. Он попадается строго малым сроком, признает вину и ждет своего условно-досрочного освобождения. Чему мы учимся?»


Детектив из отдела по борьбе с наркотиками большим и средним пальцами поставил решительный ноль. Он затушил сигарету ботинком и направился к двери. — Я иду поссать, — сказал он.


«Странно, как один человек, говоря это, — подумал Грабянски, — вызывает желание пойти самому.


«Кокаин, который поступает в страну, — сказал Резник, — партии, которые имеют значение, от двух до трехсот килограммов за раз, они разбираются и развозятся из города в город, снова разбираются. Кто-то вроде Стаффорда, в этом процессе он не главный, но мы думаем, что он достаточно большой, чтобы знать имена, контакты, процедуры. Посадить его на несколько лет недостаточно. Никого, кто имеет значение, не тронут. Насколько им известно, в каждом повороте есть сотня Стаффордов; они принесут его в жертву, как только плюнут на улицу. Они могут быть уверены, что он не заговорит, и пока у нас больше ничего на него нет, они правы.


Грабиански не понравилось, как Резник смотрел на него, ожидая какой-то реакции; его это не устраивало. Он отводил взгляд, но всякий раз, когда его голова снова откидывалась назад, Резник смотрел и ждал.


«Я не вижу этого, — сказал Грабянски. Его руки должны были быть вспотевшими, но они были сухими, на ладонях были сухие круги, начинающие чесаться. «Даже если бы я хотел, я не вижу, что я могу сделать».


— Если бы мы могли помочь вам с этим…?


"Помощь?"


«Найди способ, которым ты мог бы помочь».


"Нет."


"Нет?"


"Забудь это."


Резник подошел ближе, и Грабянски поднялся на ноги: двое мужчин, большие мужчины, высокие. Расстояние меньше, чем на расстоянии вытянутой руки. «Все, что нам нужно, это доказательство того, что Стаффорд является частью чего-то большого. Не по незнанию, сознательно. Это все."


"Доказательство?"


«Лента».


"Нет."


Резник коснулся руки Грабиански. — Джерри, ты сказал, что не хочешь, чтобы он выходил на улицу, не больше, чем мы. паразиты Худший."


— В следующий раз ты скажешь мне, что это мой долг.


«Не так ли?»


— Как честный гражданин, — рассмеялся Грабянски.


"Почему нет?"


Грабянски чувствовал дыхание Резника на своем лице, ощущал руку инспектора на своем плече, усиливая давление. «Вы уже помогаете нам с большим количеством ранее нераскрытых преступлений; если бы вы сыграли важную роль в крупном аресте наркотиков…»


«Мне бы выстригли лицо еще до того, как я пробуду в доме час».


«Тогда мы должны сделать все возможное, чтобы этого не произошло».


— Раз я там, ты ничего не сможешь сделать.


— Я имел в виду, чтобы убедиться, что время — это не то, чем ты занимаешься.


Грабянски затаил дыхание, медленно отвернулся и выдохнул. Откуда-то в ушах глухо гудело, мешало думать.


"Ты серьезный?"


Резнику не нужно было отвечать.


Тем не менее Грабянски покачал головой. "Я не уверен."


«Дело не только в Стаффорде. За ним стоят люди, зарабатывающие миллионы. У тебя на них не больше времени, чем у меня. Вы бы чувствовали себя хорошо, зная, что они заперты».


«Перестань обвинять меня в нравственности».


«Зачем еще бросаться под топор за женщину, которую ты никогда раньше не видел? Зачем рисковать тюрьмой, делая искусственное дыхание совершенно незнакомому человеку?»


— Потому что я не думал об этом. Я был там, в ситуации. Я сделал то, что сделал. То, о чем вы спрашиваете, это другое». Грабянски посмотрел мимо Резника на дверь. — Мне нужен туалет, — сказал он.


"Правильно." Резник открыл дверь и кивнул стоявшему там молодому констеблю. Он увел Грабянски с глаз долой, когда вернулся Манн.


— Он собирается это сделать?


«Он еще не сказал этого, не совсем точно, но да, я думаю, что он это сделает».


«Конечно, он будет. Он делает ставку на то, что его осудят не меньше чем за государственную награду. Он сейчас там, внизу, медленно мочится, держу пари, что судья влюбится в его совесть.


На что Грабянски надеялся, так это на то, что Стаффорд не заставит его долго ждать и вообще поднимет его. О чем он молился, так это о том, чтобы все дело было сделано без промедления, без каких-либо проблем, чтобы никто не пострадал.


— Какой-нибудь знак? — спросил Резник.


Норман Манн покачал головой. "Ничего такого."


Офицеры в темно-синих комбинезонах растянулись на крыше Народного колледжа напротив; другие были размещены за башнями Восточной террасы Замка. По обе стороны от эстрады, где сидел Грабянски, они смотрели вниз через мощные бинокли, фотокамеры на штативах, готовые заснять все и вся в сотые доли секунды.


Резник и Норман Манн сидели, сгорбившись, во временной хижине рабочего под мостом в центре территории замка. Хотя они находились менее чем в сотне метров, они видели сцену через видеокамеру, которая также находилась на террасе и отображалась на двенадцатидюймовом черно-белом мониторе. Все, что улавливал микрофон под рубашкой Грабянски, передавалось им через единственный динамик: до сих пор слышался шорох, сильное дыхание.


— У парня сердце быка, — заметил Норман Манн.


— А яйца носорога?


«Женщина, очевидно, так и думала. Мэри?"


"Мария."


«Не мог насытиться».


«Ты собираешься предъявить ему обвинение? Гарольд?"


— Ты идешь за ней? Препятствовать отправлению правосудия?


Резник покачал головой. «Нет, если это сработает. Грайс, у нас уже все в порядке. Сэвидж сбавляет обороты так быстро, что нам придется проверить его на стероиды».


— А как насчет этого Фосси?


«Все еще заявляю о регулярной консультационной работе. Признается, что он, возможно, оговорился один или два раза в неделю за выпивкой. Клянется, что никаких откатов не было».


— Ты можешь сломать его?


"Трудный. По крайней мере, в двух из последних случаев он был в медовом месяце. Сэвидж — это тот, кто встретился с Грайсом, передал то, что было передано».


Норман Манн пожал плечами. «В любом случае, ты выйдешь оттуда, пахнущий розами. В файле много краж со взломом». Он хрустнул костяшками пальцев, криво усмехнулся. «Возьми и это, ты вкус месяца, не ошибись».


«Давайте подождем и посмотрим, что произойдет».


— Он покажет.


Резник хотел бы быть в такой же уверенности. Глядя на монитор, Норман Манн поджал губы в медленном присвисте.


"Чарли?"


"Да?"


"Видеть, что?"


"Ага."


— Я был бы не прочь отведать. Как насчет тебя?"


Молодая чернокожая женщина афро-карибского происхождения, одетая в элегантный темный костюм, белую блузку и черные туфли на каблуках, шла перед Грабянски, и камера панорамировала ее, останавливаясь, когда она садилась на одну из скамеек. Наблюдая, Норман Манн снова присвистнул, когда она скрестила ноги; улыбаясь, он подул на экран, словно чтобы охладить его.


— Нет, Чарли? Ожидаешь, что я поверю в это?


"Нет."


— Ты меня удивляешь, Чарли. Раньше я никогда не казался мне предвзятым».


Резник выпрямился и выгнул спину; они были заперты внутри слишком долго.


— Дерьмо, — пробормотал Манн. «Почему он не может держать камеру неподвижно?»


— Веская причина, — сказал Резник, снова наклоняясь вперед. "Смотреть."


Не торопясь, ни о чем не заботясь, Алан Стаффорд прогуливался по аллее деревьев к застекленной эстраде, засунув руки в карманы синего автомобильного пальто.


Тридцать четыре


Грабянски тоже видел, как он приближался, узнал его по описанию, которое ему дали, почувствовал твердость дерева на его спине, когда он прижался к скамейке, с синей сумкой British Airways на земле между его ногами. Стаффорд продолжал не торопиться, прогуливаясь, интересуясь деревьями, распускающимися цветами, тем, как солнце освещало купол нового Кружевного зала за Уикдей-кросс. Конечно, он не смотрел ни на что из этого; он проверял, была ли это подстава, следят ли за ним.


Сначала казалось, что его что-то могло напугать, как будто он мог пройти мимо Грабянского и остановиться только у стены, может быть, остановиться там, чтобы насладиться видом. Два футбольных поля с прожекторами, торчащими по обеим сторонам Трента; забитые камнями окна пустого здания British Waterways, бледно-зеленая краска дверей которого шелушится и тускнеет; низкие крыши фабрики Ганна и Мура через бульвар. Вот здесь, совсем рядом, стояли Альберт Финни и Рэйчел Робертс на съемках «Субботним вечером» и «Воскресное утро». Неужели это было больше двадцати лет назад?


Стаффорд сделал паузу в последний момент, сделал паузу и сел.


— Вы Грабянски? он спросил.


— Стаффорд?


Стаффорд кивнул, теперь пристально глядя на сумку.


«Я только начал…»


"Это там?" Стаффорд прервал его.


“…”


"Закрой его!"


Грабянски почувствовал, что напрягся, заставил мышцы расслабиться. — Все в порядке, — сказал он. — Там все, кокаин.


«Почему бы тебе не помахать им вокруг? Транслировать? Что-то дикое мелькнуло перед глазами Стаффорда. До того момента, как он сел, он казался совершенно небрежным, но теперь, рядом с Грабянски, рядом с килограммом кокаина, его словно что-то взбесило. Как будто он выпил одну за другой пять крепких чашек кофе континентальной обжарки; то или что-то другое.


— Рядом никого нет, — сказал Грабянски, оглядываясь направо и налево. «Никто не слышит».


— Ты уверен, что все там? Стаффорд прислонился к краю скамьи, вытянув одну руку вдоль нее и быстро постукивая пальцами по деревянному краю. Его глаза, когда они вообще остановились, остановились на ручной клади.


«Конечно», — сказал Грабянски и потянулся, чтобы расстегнуть молнию.


«Если его перепутали, порежьте чем-нибудь, чем угодно…»


"Ничего такого. Смотри, так оно и было. Кроме того, что он положил его в сумку, к нему никто не прикасался».


— Кроме того, что взял его из сейфа Гарольда Роя.


— Да, — согласился Грабянски. "Помимо этого."


«Этот ублюдок!» — прошипел Стаффорд. — Этот глупый ублюдок!


«Это была не его вина, — сказал Грабянски. "Неудача."


«К черту невезение!» сказал Стаффорд с чувством.


Грабянски не мог удержаться от взгляда вверх, в сторону Замка, зная, что не должен.


"Что это?" — резко сказал Стаффорд.


"Что?"


— Что, черт возьми, ты смотришь?


"Ничего такого. Я ничего не смотрел».


— Ты вдруг огляделся.


— Замок, я полагаю. Я не знаю. Почему это имеет значение?"


— Если ты меня трахаешь, знаешь, что это значит? Для тебя? Есть идеи?


Грабянски кивнул.


"Вы уверены?"


"Я так думаю."


Рука Стаффорда была быстрой, пальцы глубоко впились в ногу, по обе стороны от колена Грабянски. «Нужно делать больше, чем думать».


— Хорошо, я знаю.


"Знаешь что?"


— Что бы ты сделал.


— Если бы ты меня дразнил.


"Правильно."


— Что я сделал?


Грабянски не ответил. У него болела нога, казалось, нерв защемлен; ему хотелось откинуться назад, а затем ударить кулаком по голове Стаффорда и покончить с этим.


— Я скажу вам, что бы я, блядь, сделал, — сказал Стаффорд. — Я бы тебя, блядь, убил.


«Да, — сказал Грабянски, — я это знаю».


"Хорошо." Стаффорд убрал руку, оставив Грабянски больше всего на свете желать потереть ему ногу, но не позволял себе этого, не доставляя Стаффорду большего удовлетворения, чем он мог помочь. Резник был прав, Стаффорд был паразитом: его нужно было запереть надолго, навсегда.


Грабянски поднял сумку и поставил ее на сиденье между ними.


— Зачем ты это делаешь?


— Мы собираемся обменять его, не так ли?


Теперь Стаффорд нервно оглядывался, когда пара мужчин в приглушенных серых костюмах ходила по кругу, женщина болтала с детьми в коляску, двое детей бегали по траве, а учительница кричала им, чтобы они возвращались на свои места.


— Это все, что у тебя там есть? Пакет?"


"Что еще?"


Стаффорд нервно усмехнулся. «Как насчет микрофона? Магнитофон? У тебя там есть один из них? Небольшая страховка на стороне?


«Ищите сами», — сказал Грабянски, снова открывая сумку. — Обещаю вам, там нет записывающего устройства. Никаких микрофонов».


Стаффорд надавил рукой на верхнюю часть сумки, не закрывая молнию. — Ты знаешь, что я здесь делаю, не так ли? Платить тебе за то, что уже принадлежит мне».


«Мы были в этом».


"Да. Правильно." Он полез внутрь пальто, чтобы найти внутренний карман, и Грабянски напрягся, наблюдая. Это был белый конверт, пять на семь, примерно такого размера. Не очень жирный; достаточно жирный.


«Вы не хотите считать это», сказал Стаффорд.


"Да."


«Какого хрена ты делаешь!»


"Верно."


Стаффорд швырнул конверт в протянутую руку Грабянски и смотрел, как клапан оторван в сторону, а заметки все еще скрыты от посторонних глаз.


— Хорошо, — сказал Грабянски, кладя конверт во внутренний карман своего пиджака. "Здесь." Он пододвинул сумку British Airways дальше по скамейке к Стаффорду, который взял обе ручки в левую руку.


Грабянски протянул Стаффорду правую руку для пожатия.


Игнорируя это, Стаффорд быстро встал, один короткий кивок, и он встал, отвернувшись.


"Дерьмо!" — прошептал Норман Манн монитору.


«Подождите», — сказал Резник, продолжая смотреть и слушать.


"Привет!" Звонил Грабянски. И когда голова Стаффорда повернулась к нему, «куда торопиться?»


— Что ты думаешь…?


"У меня есть идея."


Алан Стаффорд колебался, в нескольких секундах от того, чтобы уйти, и уйти.


«Предложение».


Стаффорд со словами на губах, говоря этому наглому воришке, куда он может запихнуть свое предложение.


«Сколько килограммов ты можешь мне дать, регуляр?» Он был у Грабянски, думал, что у него был, достаточно близко, чтобы попытаться улыбнуться: его обаятельная улыбка. «Все, что близко к пяти, шести, у нас может быть большой бизнес». Стаффорд направляется к нему, снова садясь на скамейку. "Много денег."


«Я уже зарабатываю много денег».


"Да. Но всегда есть место для большего».


«Ты грабитель. Грабитель, ради всего святого!


«Гитлер был маляром, это не значит, что он всю жизнь занимался одним и тем же».


«Какое, черт возьми, Гитлер имеет к этому отношение?»


"Ничего такого."


Стаффорд смотрел на него; нерв рядом с правым глазом кувыркался.


«Перемещая вещи, — объяснил Грабянски, — я встречаю много людей. Я знаю, что они на рынке для других вещей. Ваша вещь. Но регулярный. Это должно быть регулярно. Ты понимаешь?"


— Думаешь, я чертовски глуп?


«Я имею в виду, если это…» указывая на сумку, «… если это всего лишь разовая вещь, мы можем забыть об этом».


— Не беспокойся об этом.


— Я имею в виду, я мог бы пойти куда-нибудь еще…


"Я говорил тебе. Сколько хочешь. Я могу получить."


"Кокаин?"


«Конечно, кокаин. Вы думаете, что я говорю…»


Внезапно Стаффорд перестал говорить. Солнце выскользнуло из-под облака, и отражение прыгнуло с крыши колледжа прямо в глаза Алану Стаффорду. Бинокль, телеобъектив, это не имело значения. Что бы это ни было, этого не должно было быть.


"Ждать …"


Но Стаффорд был на ногах, выгнувшись дугой от Грабянски, повернулся и, передумав, повернулся назад; его рука высунулась из кармана автомобильной куртки, и что-то еще ярко мелькнуло на солнце. Грабянски увидел и быстро нырнул назад, но недостаточно быстро. Острие лезвия разорвало кожу на запястье под рукой: разорвало и прорезало подушечку большого пальца, ладонь, сквозь натянутую перепонку между средними пальцами. Грабянски вскрикнул и отдернул руку, вздрогнув, когда нож вылетел дугой, прежде чем снова вонзиться ему в лицо.


Резник уже работал. Норман Манн позади него, выкрикивая приказы в микрофон.


Что-то брызнуло в глаза Грабянски, и он моргнул; когда он коснулся его пальцами, то понял, что это кровь.


Алан Стаффорд бежал во всю прыть к эстраде; сворачивая налево между немецкими посетителями с путеводителями, чуть не столкнувшись с пожилым мужчиной, который остановился, чтобы заменить свою обувь. Резник изменил направление на склоне, сворачивая к выходу, держа его между собой и Стаффордом. Стаффорд бросается на него с сумкой в одной руке и ножом в другой.


С опозданием кто-то вдоль аллеи скамеек указал рукой и начал предупреждающе кричать.


Резник с острой болью в боку, тяжело дыша, стоял на своем. Нож, сказал он себе, что бы там ни было, следи за ножом. Это был мешок, который ударил его, низко и слева от его живота, согнув его вперед. Резник почувствовал, как у него подогнулись колени, мимо пронеслось размытое движение, пронзительное проклятие; он бросился в сторону, когда упал, и схватился за все, что мог.


Нога Стаффорда.


Тонкий материал брюк скользнул сквозь его руки, и пальцы Резника зацепились за лодыжку и пятку. Стаффорд ругался и кричал, когда он ударил по дорожке и злобно пнул другой ногой тело Резника. Первый удар пришелся по ключице, и он онемел. Второй попал в челюсть ниже уха, а третий так и не приземлился, потому что Грабянски держал Стаффорда за волосы и воротник и тащил его назад, царапая его лицо по поверхности до крови.


— Верно, — сказал Норман Манн громко, чтобы быть уверенным, что его услышат. — Ты можешь отпустить его.


Грабянски, кровь текла из четырехдюймового пореза на его собственном лбу, ослабил хватку и отступил назад. Стоя на коленях лицом к земле, Стаффорд позволил держать руки за спиной, пока на нем были наручники.


"Ты в порядке?" Грабянски наблюдал, как Резник, все еще неровно дыша, поднялся на ноги.


— Лучше, чем ты, — сказал Резник, глядя не только на рану на голове Грабянски, но и на свободу, с которой тот истекал кровью из пореза на руке.


Вокруг них повсюду были сотрудники милиции: в форме, комбинезоне, штатском. Им нужны были медсестры, хирурги, скорая помощь.


— Ты все это записал на пленку? — спросил Грабянски.


Резник кивнул. — Да, — сказал он. "Каждое слово." Он хотел подойти и пожать руку Грабянски, но не был уверен, что если он это сделает, то один из них не упадет. — Спасибо, — вместо этого сказал Резник. "Спасибо."


Истекая кровью, Грабянски усмехнулся.


Тридцать пять


Они сидели в кабинете Маккензи на верхнем этаже Midlands Television. Компания, нанятая для обслуживания каучуковых заводов, была ликвидирована, а образец за столом производителя опасно свисал и начинал коричневеть по краям. Маккензи был в самом деловом настроении, сложив пальцы вместе над стопкой факсов и последним номером « Бидеотрансляции». Незаметно сидевший в стороне Фриман Дэвис потягивал Perrier из пластикового стаканчика и выглядел круто.


— Что ты должен понимать, Гарольд, — сказала Маккензи, — мы бы не занимались этим, если бы не считали это правильным. Для сериала. В конце концов, это то, о чем мы все беспокоимся. Сериал. Дивиденды. ”


Гарольд Рой ничего не сказал. После того, что произошло, он оцепенел; в уме онемела. Полиция намекнула, что ему могут не предъявить обвинения, по крайней мере, в чем-то серьезном, но обещаний пока не давала. Нет, пока он не дал им все, в чем они нуждались: по пунктирной линии. «Держи нос в чистоте», — сказал детектив отдела по борьбе с наркотиками, постукивая по одной ноздре. "Мы будем на связи." Мария упаковывала и распаковывала свои чемоданы полдюжины раз, то ли на праздник, то ли на развод, было неизвестно.


— Гарольд, — сказала Маккензи.


«Эм?»


— Ты слышал, что я сказал?


«Гм».


— Вы знаете, я разговаривал с вашим агентом.


Гарольд кивнул.


«Твое имя остается, пока ты этого хочешь. Под Фрименом.


— Будь… — Гарольд сглотнул. Фримен Дэвис выглядел более самодовольным, чем обычно, если это было возможно. Когда вы сидели в кошачьем кресле, единственное, что можно было сделать, это растолстеть и улыбнуться.


— …так что проблем с остатками не будет, — говорила Маккензи. Возможно, он сказал больше, но если это так, то Гарольд пропустил это. В то утро пришло письмо от страховой компании: поскольку они поняли, что обновленные меры безопасности, за которые они выступали, не были проведены, уровень покрытия вызывал сомнения. Гарольд дернул свои брюки чуть выше колен. Маккензи смотрела на него; Фриман Дэвис на каучуковом заводе. Он пропустил что-то еще?


Как руководитель, Маккензи обошла стол и сняла пальто Гарольда с черной пепельно-хромированной вешалки. Он протянул ее и подождал, пока Гарольд встанет и войдет в нее.


— Пока, Гарольд, — сказал Маккензи, толкая дверь за собой. «Вы можете найти свой собственный выход».


Ухмыляясь, Фриман Дэвис сложил два безымянных пальца и большой палец в пистолет, приставил его к виску и нажал на курок.


Резник постучал в дверь Скелтона и стал ждать. Суперинтендант позвал его, выглядя более нарядным, чем когда-либо за последние несколько дней. Когда он вошел на станцию тем утром, большая часть снимка была ему по плечу.


— Как синяки, Чарли?


— Темно-фиолетовый, сэр.


«На фото в Post создается впечатление, что вы провели три раунда с Майком Тайсоном».


ПОЛИЦИЯ РАЗРУШАЕТ ГОРОДСКОЙ НАРКОТИКИ, гласил заголовок. Инспектор совершает драматический арест в тени Робин Гуда. Там был абзац о полицейском информаторе, достаточно расплывчатый; Грабянски не был назван. В колонке на второй странице цитируется Норман Манн из отдела по борьбе с наркотиками, который заявил, что арест произошел в результате многомесячной работы под прикрытием и скоординированного расследования.


— Скорее я, чем вы, сэр, — сказал Резник. Нигде ни в прессе, ни по местному радио, ни по телевидению не было упоминания об аресте дочери Скелтона. DCI согласился с тем, что ввиду отсутствия у нее каких-либо предыдущих записей обвинения не будут предъявлены. Заинтересованным фирмам были принесены реституция и извинения, а также обещано, что будут поддерживаться дополнительные меры безопасности.


— Том Паркер ранее звонил по телефону, — сказал Скелтон, — начальник полиции получил заявление об отставке Джеффа Харрисона. Очевидно, он собирается возглавить новое агентство безопасности на юге Лондона; специализируются на работе по борьбе со взломом, патрулировании кварталов в форме, бывшем военном персонале».


Скелтон предложил Резнику стул. — Грайсу предъявили обвинение?


«Тридцать семь краж со взломом. Грабянски дал нам список длиной в полметра. Фотографическая память."


— Фосси?


Резник скривился. «Он пойдет в суд, крича о своей невиновности».


— Ты думаешь, он предстанет перед судом?


— Я хотел бы быть уверен.


Суперинтендант покопался в бумагах на своем столе. «Нам нужно найти что-то посильнее этого».


«Мы продолжим попытки».


Скелтон кивнул. — Я знаю, о чем хотел тебя спросить, Чарли? Как продвигается продажа дома?


«Похоже, кто-то сделал предложение. На самом деле, сегодня вечером я пойду смотреть новое место, на всякий случай.


— Другой дом?


Резник покачал головой. "Плоский."


— Лучше, Чарли. Более разумно. Зачем тебе целый дом?


Кошки? Резник задумался. Он этого не сказал.


Комната уголовного розыска была похожа на Гатвик в разгар тревоги безопасности. Сквозь движение тел и спираль голосов Резник услышал крик Пателя и увидел, как он указывает на один из телефонов. Он протиснулся и взял трубку из кучи розовых бланков, где она лежала.


«Резник».


— Инспектор Резник?


"Да. Это кто?"


«Дайан Вульф».


«Диана…»


— Не говори мне, что ты уже забыл меня?


"Нет." Он мог слышать улыбку в ее голосе и видеть оттенки красного, когда она двигала головой. — Я просто был удивлен.


«Знаешь, ты теперь звезда».


«Понятно», сказал Резник, а затем, когда она не ответила, «Пятиминутное чудо».


— Что ж, я впечатлен.


«Спасибо, но вы не должны быть».


«Скромно с этим».


Зачем она звонила, хотел знать Резник. Что это было? Звук все еще бушевал вокруг него, и ему приходилось крепко прижимать наушник к голове, чтобы отчетливо ее слышать.


— В любом случае, поздравляю.


"Спасибо."


Ради всего святого, подумал Резник, попроси ее встретиться с тобой, чтобы выпить. Что не так с ужином?


«Может быть, мы еще столкнемся друг с другом», — сказала Дайан Вулф. "'Пока."


Резник несколько секунд смотрел на телефон, прежде чем положить его обратно.


«Будет намного лучше, когда будет мебель», — говорила Клэр Миллиндер.


Стены были не совсем белыми, как туалетная бумага. Проходя через кухню, она включила вытяжку, чтобы убедиться, что она работает; бросила бумагу в раковину и открыла кран, чтобы проверить утилизацию отходов.


«Две розетки в каждой комнате», — сказала она.


Если бы Резник встал на цыпочки, он мог бы оставить следы пальцев на потолке.


"Так что ты думаешь?" — спросила Клэр.


Они стояли у стеклопакета в раме из нержавеющего алюминия. Резник не мог быть уверен, было ли то, что он видел, отражением этой квартиры в стекле или другой противоположной, другой, но точно такой же.


«Думаю, через месяц я сойду с ума, — сказал он.


— Пойдем выпьем, — сказала Клэр Миллиндер. «Потратьте часть моей комиссии».


«Потратьте то, что вы получаете от меня, нам повезет пить воду».


«То, что я получаю от тебя, — Клэр усмехается своей сломанной ухмылкой, — я могла бы быть в пустыне».


"Спасибо."


— Напрасно, Чарли. Давай, мы найдем хорошего новозеландского вина, а утром я первым делом позвоню этим людям и скажу, что нам очень жаль, но сделка расторгнута. Она заперла за ними дверь квартиры и по дороге к своей машине просунула руку под руку Резника. — Продавец передумал.


— Ты ведь знаешь, что я не останусь здесь навсегда?


Кейт посмотрела на своих родителей через ширину гостиной. Венди Крейг что-то делала в оранжерее, но никто не смотрел.


— Мы это знаем, Кейт, — сказал Скелтон.


Жена встала и вышла из комнаты.


«Я не могу сидеть здесь, как овощ».


— Никто не предлагает тебе это делать.


«Да», — сказала Кейт, кивнув на звук посуды из кухни.


"Это не правда."


«Не так ли?»


«Кейт, когда ты выйдешь, мы захотим знать, куда».


— Я бы сказал тебе раньше, если бы ты спросил.


— Сказал нам правду?


Мгновение она смотрела на телевизор, где под студийный смех создавались счастливые семьи. "Возможно нет."


"И сейчас?"


"Да. Хорошо, я постараюсь».


"Больше чем это."


"Хорошо. Я скажу тебе, куда я иду. Полный маршрут. Довольный?"


Скелтон внимательно посмотрел на нее. "И остальные?"


Она спустила ноги из-под себя и направилась к лестнице обратно в свою комнату. — Тебе придется доверять мне, не так ли?


Клэр остановила машину возле дома Резника, но не выключила двигатель. — Было приятно, спасибо.


«Да, это так, — согласился Резник.


«Видите, как хорошо вы можете провести время, когда расслабитесь?»


Он взялся за защелку и открыл дверь. Диззи уже бежал вдоль стены, чтобы поприветствовать его, его хвост был знаком тем старым знакомым изгибом.


«Вот», сказала Клэр, роясь в своей сумке. — Лучше возьми вот это. Она бросила ему в руку ключи с все еще прикрепленной биркой агентства. «Я позову кого-нибудь завтра, снимите доску».


"Спасибо."


Он с тревогой стоял на тротуаре, глядя вниз.


«Спокойной ночи», сказала Клэр, поднимая руку. Она перегнулась через переднее сиденье и смотрела, как он идет к двери, а кошка рыщет между его ног.


«Я позвоню тебе как-нибудь», — позвала Клэр.


"Сделай это." Резник помахал в ответ, отпер дверь и впустил Диззи в дом. Незадолго до того, как она уехала, Клэр увидела, как он наклонился к мату и поднял что-то, конверт. Судя по тому, как он на это посмотрел, она надеялась, что это не неприятные новости. Она развернула машину и поехала обратно к главной дороге, к городу, и к тому времени дверь Резника закрылась, и он вернулся в свой дом.